ENGLISH PHARISEES

AND

FRENCH CROCODILES.

АНГЛИЙСКИЕ ФАРИСЕИ, ФРАНЦУЗСКИЕ КРОКОДИЛЫ И ДРУГИЕ ТИПИЧНЫЕ АНГЛО-ФРАНЦУЗСКИЕ ПЕРСОНАЖИ

АВТОР:

МАКС О'РЕЛЛЬ

АВТОР КНИГ «ФРАНЦУЗ В АМЕРИКЕ», «ДЖОНАТАН И ЕГО КОНТИНЕНТ», «ДЖОН БУЛЛЬ-МЛАДШИЙ», «ЖАК БОНХОМ», «ДЖОН БУЛЛЬ И ЕГО ОСТРОВ» И ДР.

НЬЮ-ЙОРК, CASSELL PUBLISHING COMPANY, 104 & 106 Четвертая авеню

Авторское право, 1892 г., CASSELL PUBLISHING COMPANY. Все права защищены. ТИПОГРАФИЯ MERSHON COMPANY, РАУЭЙ, НЬЮ-ДЖЕРСИ.

Джонатану.

Вы были достаточно любезны, чтобы благосклонно принять два тома непритязательных впечатлений о вашей великой и весьма гостеприимной стране, опубликованных в 1889 и 1891 годах.

Вы — дорогой друг и восхитительный малый. Вы на пути, который надежно приведет вас к открытию всего, что может обеспечить процветание земли, которой вы так справедливо гордитесь.

И все же Старый Свет может кое-чему вас научить; не тому, как работать, а тому, как жить.

Я набросал для вас несколько зарисовок. Возможно, они покажут вам, что люди могут быть счастливы, не купаясь в роскоши и не живя в пекле.

Возьмите эту маленькую книжку, закурите сигару, прилягте спокойно на траву и почитайте ее в тени дерева.

СОДЕРЖАНИЕ.

CHAPTER PAGE
I.Foreigners1
II.John Bull up to Date9
III.Jacques Bonhomme, the Landed Peasant-Proprietor of France17
IV.Jacqueline, the Fortune of France27
V.Joseph Prudhomme, the Jog-Trot Middle-Class Frenchman33
VI.Entertaining Neighbors47
VII.French Impulsiveness and British Sangfroid Illustrated by Two Reminiscences53
VIII.English Pharisees and French Crocodiles57
IX.French and English Social Failures69
X.High-Life Anglo-French Gibberish as Used in France and England79
XI.Humor, Wit, and Hibernianism87
XII.The Mal de Mer95
XIII.British Philosophy and French Sensitiveness107
XIV.The French Snob123
XV.A Success as an Anglophobist. (The Late Marquis de Boissy)127
XVI.Woman Worship131
XVII.Faith and Reason139
XVIII.The Worship of the Golden Calf153
XIX.Why the French were Beaten in 1870173
XX.England Works for Herself. The World Owes Her Nothing177
XXI.The Spirit of Destruction and the Spirit Of Conservatism183
XXII.Order and Liberty191
XXIII.The Humors of Politics209
XXIV.Lords and Senators225
XXV.What France Has Done to Merit the Respect Of the World231

АНГЛИЙСКИЕ ФАРИСЕИ И ФРАНЦУЗСКИЕ КРОКОДИЛЫ.

ГЛАВА I.

ИНОСТРАНЦЫ.

Люди очень часто дурно отзываются о своих соседях не из злобы, а просто из лени; это гораздо проще, чем изучать их достоинства и все обстоятельства, которые могли бы заставить вас изменить свое мнение.

Например, лет пятьдесят назад великий английский остроумец Сидней Смит сказал, что требуется хирургическая операция, чтобы шотландец понял шутку.

Что ж, вероятно, он имел в виду английскую шутку.

Впрочем, сатира была выражена изящно. Когда англичане находят хорошую шутку и понимают ее, она служит им долго.

Шотландцы в сто раз остроумнее и веселее англичан, но Джон Булль продолжает утверждать, что «требуется хирургическая операция, чтобы шотландец понял шутку».

⁂

Если такое недопонимание может существовать между англичанами и шотландцами, только представьте, какие чувства могут вызывать у иностранцев уроженцы той или иной страны.

О! Это слово — иностранец!

Для некоторых ушей оно звучит как «ублюдок». В сознании некоторых людей это синоним слова «плохой». Английский зеленщик, например, делит свою спаржу на крупные и мелкие головки. Хорошие крупные он связывает вместе и продает по высоким ценам под названием «английская спаржа». Пучки ниточек по одному шиллингу красуются в витрине его магазина как «иностранные».

В Англии прилагательное «английский» является синонимом слова «превосходный». Во Франции у нас тоже есть прилагательное, означающее «превосходный», и это прилагательное «французский». Стоит вам сделать замечание французскому лавочнику по поводу цены на его товар, как он тут же ответит: «У меня есть товар подешевле, но он, естественно, гораздо худшего качества. Не желает ли месье посмотреть мой английский ассортимент?» Во французской торговле «английский» — синоним слова «никчемный».

⁂

Итак, кто такой иностранец?

Никто не рождается иностранцем.

Однажды американец сказал мне на борту парохода, плывущего из Ливерпуля в Нью-Йорк: «Вы, полагаю, иностранец».

«Что ж, — ответил я, — пока еще нет. Я стану им, когда прибуду в вашу страну».

⁂

Кто такой иностранец?

Как правило, иностранец — это хороший малый, воспитанный достойными родителями и принадлежащий к стране, которая ничуть не хуже вашей.

⁂

Нации могут управляться хорошо или плохо. Они могут обладать жарким или холодным климатом, посредственными или прекрасными пейзажами. Нравы и обычаи их жителей могут быть совершенно разными. Но самое глупое утверждение, которое только можно сделать, — это то, что одни нации лучше или хуже других.

⁂

Мы, французы, не должны быть «закрытой книгой» для иностранца, ибо небо знает, что мы не пытаемся скрывать свои недостатки, и я мог бы даже добавить, что если бы мы старались их скрыть, вместо того чтобы ими хвастаться, мы могли бы выглядеть столь же достойно и морально, как самый благопристойный житель Британских островов или штата Мэн.

Мы настолько беззастенчиво отдаем себя на суд критики, признавая свои недостатки с такой откровенностью и непринужденностью, что нашим соседям не пристало нас упрекать. Действительно, мы — нация, которая с веселой искренностью признается в своих грехах, что должно обезоруживать недобрую критику.

Да, иностранец должен быть способен прочесть, как в открытой книге, ту добрую, сердечную Францию, на которую он едва смотрит. Для него Франция — это Париж; Париж, который поставляет ему удовольствия на две недели и который он презирает, когда пресыщается. О настоящей Франции, мирной и трудолюбивой, он не знает ничего, кроме того, что видел из окон вагона.

Вернувшись домой, он пишет друзьям:

«Я только что вернулся из Франции. Что это за страна! Ах! Я видел красивые зрелища, уверяю вас! Я расскажу вам обо всем приватно, когда мы встретимся. Все, что я могу сказать сейчас, это то, что я благодарю Бога за то, что родился англичанином».

Вот хороший малый, который, несомненно, посетил не те места.

Француз ничем не лучше. Он приезжает в Лондон на неделю по делам. (Я говорю «по делам», потому что никто не подумает приехать в Лондон ради удовольствия) и пользуется случаем, чтобы сходить на выставку мадам Тюссо. Затем он возвращается домой и восклицает, пародируя знаменитые строки Виктора Гюго: «Как горд человек, называющий себя французом, когда он посмотрел на Англию».

Он посмотрел на Англию, это правда, но он ее не увидел.

Смотреть — это действие тела. Видеть — это действие ума.

⁂

Когда люди путешествуют по чужим странам, они часто совершают ошибки двух видов.

Во-первых, они склонны посещать не те места, как тот англичанин, который вернулся домой, «благодаря Бога за то, что родился англичанином».

Во-вторых, они делают выводы слишком поспешно.

Давайте проиллюстрируем это.

Когда англичане выходят во французском отеле и не находят мыла на умывальнике, верите ли вы, что они делают из этого вывод, что французы возят свое мыло в чемоданах, когда путешествуют? Как бы не так. Они делают вывод, что французы не моются, или что, если и моются, то совершают омовения с помощью уголка носового платка, смоченного в воде.

Марк Твен, принц американских юмористов, восклицает, входя в спальню французского отеля: «Что, официант, нет мыла! Разве вы не знаете, что мыло необходимо англичанину или американцу и что только француз может обойтись без него?»

Правда, вы найдете мыло на умывальниках в английских или американских отелях; но англичане и их американские кузены, возможно, удивятся, узнав, что истинный француз испытывал бы такое же отвращение к использованию отельного мыла, как они — к использованию зубной щетки, которую могли бы найти на умывальнике в меблированных комнатах. Некоторым людям нравится мыло, бывшее в употреблении, некоторым — нет. Мы даже осмелимся сообщить им, что очень многие французские дамы настолько щепетильны, что возят с собой запас банных полотенец, когда путешествуют.

ГЛАВА II.

ДЖОН БУЛЛЬ В СОВРЕМЕННОМ ВИДЕ.

Хотите знать, кто такой англичанин — будь то сын герцога, офицер на службе Ее Величества, студент, школьник, клерк, приказчик, джентльмен или уличный хулиган?

Что ж, англичанин — это крепкий малый, бесстрашный, выносливый и сильный, с железными мускулами и ослиным упрямством, который, вместо того чтобы выпустить мяч, который крепко держит в руках, совершит подвиги доблести; который, чтобы пронести этот мяч между двумя воротами, будет ползать в пыли, не заботясь об исцарапанных плечах, сломанном ребре или челюсти, и умрет на одре страданий с улыбкой на устах, если только сможет услышать перед тем, как закрыть глаза, что его команда выиграла игру.

Умножьте этого англичанина на количество звезд на небосводе, и вы получите довольно верное представление о боевой, если не военной, силе Англии.

Англичанин ничего не делает наполовину. Его любимое прилагательное — «тщательный». Чем больше трудностей ему приходится преодолевать, тем больше он в своей стихии; он — любопытная смесь льва, мула и осьминога. Превосходя Милона Кротонского, он сумел бы вытащить запястье из расщелины дуба.

Мистер Гладстон однажды (много лет назад) сказал: «Когда я работаю, я работаю так усердно, как могу; когда я бегу, я бегу так быстро, как могу; когда я прыгаю, я прыгаю так далеко, как могу». Сейчас он мог бы добавить: «Когда я попадаю в переделку, я погружаюсь в нее с головой».

⁂

Трем качествам я приписываю успех Джона Булля: его упорству, хладнокровию и толстокожести.

Возьмите англичанина осматривать руины какого-нибудь старого замка: он не успокоится, пока не сунет свой нос в каждый уголок и щель этого места и не заберется на самые разрушающиеся стены, рискуя сломать себе шею снова и снова. Он ничего не видел, если не видел всего. Вы можете считать себя счастливчиком, если он не воспользовался тем, что вы на мгновение отвернулись, чтобы пойти и водрузить «Юнион Джек» на вершине самой высокой башни. Это маленькая слабость, которая делает его иногда слегка неудобным, должен сказать; но, видите ли, нельзя преуспеть в этом мире без определенной способности чувствовать себя как дома.

Он завоевывает мир ради блага мира. Когда он отправляется на поиски новых пастбищ, он берет с собой Библию. Пройдет немного времени, и у туземцев будет Библия, а у него — их земля. Прибыв на новое место действия, миссионер вкладывает Библию в руки туземцев и обращается к ним так: «Мои дорогие братья, поднимите глаза к небу и молитесь. Поднимите глаза — выше — выше — еще выше — вот так. Теперь закройте их и не открывайте, пока я не скажу — вот так — молитесь — вот — теперь откройте глаза, вы спасены».

Когда достойные туземцы открывают глаза, их территории уже нет.

Поистине, странное существо, но интересный объект для изучения — этот самый англичанин. Способный сочетать в себе тысячу разных личностей, играть тысячу разных ролей, поступать в Риме (по его собственным словам) так, как поступают римляне; крайний в каждом своем поступке, представляющий самые поразительные контрасты, но всегда ведомый своим разумом. Пламенный патриот, но спокойно переносящий величайшие унижения в ожидании благоприятного момента, чтобы взять реванш. В храме — мытарь, взывающий: «О Господи, я лишь жалкий грешник!» За его дверью — фарисей, выдающий себя за чудо добродетели. Поклонник Маммоны и Иеговы, человек, наиболее озабоченный интересами того света и наиболее поглощенный делами этого.

В единственном числе — человек, на слово которого можно положиться, как на верный меч; во множественном — народ, который слишком часто заслуживал эпитет «вероломный». Дома — проповедующий трезвость, вплоть до отказа от всех напитков, кроме воды; за границей — не только поощряющий, но и навязывающий торговлю опиумом. Дома — преследующий в судебном порядке того, кто плохо обращается с животным, если, конечно, это животное не жена; за границей — назначающий цену за голову непокорного врага. Дома — наказывающий тюремным заключением людей, которые препятствуют шумным процессиям шарлатанов из Армии спасения; в Индии — отправляющий в тюрьму тех же шарлатанов, которые в своем рвении могут создать религиозные трудности среди народа, который он покорил.

Оппортунист par excellence, он никогда не просит «все или ничего». Он принимает малое как нечто лучшее, чем ничего; и именно так, мало-помалу, без потрясений и насилия, без революций, он совершенствует механизм своей конституции.

Все, что делает Джон Булль, совершенно. Когда что-то идет не так, он знает, на кого свалить вину: он держит шотландцев, ирландцев и валлийцев удобно под рукой для этой цели.

Во время молитвы — человек, выглядящий несколько неловко. Когда он молится, он гримасничает или прячет лицо в шляпу, и это напоминает слова Генриха Гейне: «что богохульствующий француз должен быть более приятным объектом в глазах Бога, чем молящийся англичанин».

Также наблюдайте за Джоном Буллем, когда идет сбор пожертвований. Слушайте, как он поет во весь голос:

Будь все царство природы моим, Это было бы подношением слишком малым. Любовь столь удивительная, столь божественная Требует мою жизнь, мою душу, все мое.

И все это время смотрите, как тщательно он ощупывает свои карманы, чтобы быть совершенно уверенным, что это трехпенсовик, который он держит в руках.

⁂

А какой он дипломат! Попросите его о реформе, и он посмотрит на вас с изумлением, уверяя, что все к лучшему в лучшем из миров. Но потрясите перед ним кулаком и покажите ему, что вы намерены добиться этой реформы, и он улыбнется и скажет: «О, все в порядке, прошу прощения, я не знал, что вы серьезны».

⁂

Подводя итог:

Поклоняясь своей старой монархии, преданный своим старым институтам, но алчущий справедливости и свободы, он был бы готов сегодня снова разрушить и монархию, и конституцию, как он сделал это в семнадцатом веке, если бы его свободе грозила хоть малейшая опасность. В политике, обладая добродетелями, которые необходимы для процветания нации — уважением к закону и уважением к власти, четко проявленным — он всегда склоняется перед решением большинства. Отказываясь подчиняться деспотизму в любом виде и форме, он сам держит в порядке и дисциплине всех своих наемных проводников и правителей: свою королеву, своих принцев, своих министров, своих генералов, своих судей, своих священников.

Мудрый, трудолюбивый и настойчивый, никогда не сомневающийся в своей силе, прежде всего занимающийся своим делом и навязывающий всем и каждому их атрибуции и обязанности, от своего суверена до самого скромного гражданина, он выбрал своим девизом:

Fais bien ce que fais.

ГЛАВА III.

ЖАК БОНХОМ, ЗЕМЛЕДЕЛЕЦ-СОБСТВЕННИК ВО ФРАНЦИИ.

Жак Бонхом — мелкий землевладелец, любящий свою страну, свой коттедж, свои поля, свою корову и свои гроши. Его главная цель — быть независимым от мира, и ради этого он бережет свои пенни и ему не нужен никакой французский Джон Брайт, чтобы сказать ему, что если он будет так делать, фунты позаботятся о себе сами; это чувство врожденное в нем. Если вы хотите сделать его счастливым, когда он привозит вам воз дров или бочонок сидра, платите ему серебряными пятифранковыми монетами — его любимой монетой. Он возьмет золото без отвращения, но будет косо смотреть на банкноту. Если бы вы предложили ему чек, шансы десять к одному, что он немедленно побежал бы за полицейским.

Он не стремится подражать городскому жителю ни в привычках, ни в речи, ни в одежде. Все, что у него на спине, стоит не больше четырех или пяти франков, но его блуза новая, когда он ее покупает, и она принадлежит ему, как мой черный сюртук принадлежит мне. Его еда обходится ему самое большее в четыре или пять пенсов в день, но она здоровая и обильная. Он рано ложится спать и экономит свечи, он ведет здоровый образ жизни и экономит на счетах врачей. Когда он ложится умирать, это происходит в его собственной постели, и его приходу не приходится платить за его похороны.

В каждой французской деревне есть свои бедняки, но нищета неизвестна, ибо Жак Бонхом милосерден, и он всегда находит способ послать миску супа соседу, о котором знает, что тот нуждается. Только к бездельнику он не питает жалости; когда он называет ближнего «fainéant» (бездельник), он использует самое сильное ругательство в своем словаре.

В политике он принимает очень мало участия, если вообще принимает. Все правительства приемлемы для него, за исключением, пожалуй, того, которое находится у власти, когда выдается плохая погода для урожая. Как иначе объяснить тот факт, что смена правительства всегда происходила в Париже без его санкции или даже без того, чтобы его спрашивали о мнении; и что семь миллионов пятьсот тысяч человек, которые голосуют за Республику сегодня, — это те самые семь миллионов пятьсот тысяч, которые, когда их спрашивал Император в год плебисцита, хотят ли они его оставить или нет, ответили почти единогласно: «Да».

Жак Бонхом едва ли знал, что такое плебисцит; но он пошел к своему приходскому священнику, который сказал ему:

«Вы женаты, Жак?»

«Да, месье кюре».

«Ну, и что вас заставили сказать в день вашей свадьбы?»

«Ma foi, месье кюре, меня заставили сказать: «Да».

«Ну, мой добрый малый, это все, что Император просит вас сказать; это и есть голосование».

После чего Жак пошел и бросил свое «oui» в избирательную урну.

Однако есть одна форма правления, возвращения которой он бы опасался: правление кюре. Он не забыл десятину и барщину, ни те дни, когда монахи приходили с визитами к его жене и в его кладовую, чтобы благословить его детей и избавить его от лишнего масла и яиц.

Он не большой ходок в церковь; однако, когда он встречает своего приходского священника, он касается своей кепки, но почти так, как он коснулся бы ее перед равным.

Он начинает учиться держать ручку, но редко пользуется ею, кроме как для того, чтобы складывать свои маленькие счета. Что касается написания писем, он не видит смысла во фривольном времяпрепровождении, которое стоило бы ему три су.

Он был помещен природой на плодородную почву, которая дает ему все, что нужно, и если бы вы заговорили с ним об эмиграции, он бы уставился на вас и спросил, какое преступление он совершил, чтобы заслужить ссылку. Нет более привязанного к дому существа на лице земли.

Вы можете сказать ему, что собираетесь в кругосветное путешествие. Он позволит вам уехать. Он не ревнив.

На стене деревенской школы он видел карту мира, но хотя он готов поверить, что она справедливо представляет землю, на которой мы живем, он хотел бы видеть на ней название своей дорогой деревни. Он не сомневается, что земля круглая, раз его кюре и школьный учитель так говорят; но единственное доказательство этого, которое у него есть, — это вид линии горизонта, которая приветствует его глаза, когда он поднимается на вершину холма.

Я знаю двух или трех таких честных французских рабочих, которых уговорили поехать в Париж в 1878 году, чтобы увидеть Всемирную выставку. Таково было их подозрение к веселой столице, что перед отъездом они зашили свои золотые луидоры в подкладку своих курток и составили завещания у нотариуса.

⁂

Французский крестьянин миролюбив, трезв и трудолюбив. Он обладает в замечательной степени тем бесценным качеством, выше которого нет интеллекта для решения великой проблемы существования, которая состоит в терпеливом принятии своей судьбы, какой бы тяжелой она ни была, и извлечении из нее лучшего. Его идеал жизни — независимость, которая является плодом труда, и он довольствуется очень малым в дни своей силы, потому что перспектива есть свой хлеб, когда силы иссякнут, делает его счастливым. Он бережлив и самоотвержен, но не лишен ни одного из благородных чувств. Он помогает своим бедным родственникам, он может быть гостеприимным и милосердным, а также патриотом, когда того требует случай, как доказала история. Но он не воинственен, не жаждет социального возрождения через крещение кровью, не мечтает о новых мирах для завоевания или возрождении угасающих распрей в ужасных войнах. Бушующие страсти столицы, порожденные и вскормленные пороком и непредусмотрительностью, ужасны для него. Он хочет, чтобы мир был в покое, чтобы его оставили в покое и позволили растить свои стада и выращивать кукурузу и вино в мире.

Именно когда он совершает покупку на ярмарке или на рынке, Жака можно увидеть в его стихии.

Посмотрите на него, когда он делает предварительный круг или два вокруг маленького шаткого прилавка. Он долго колеблется, прежде чем принять решение; он знает, что если покажется, что ему приглянулся какой-то конкретный товар, с него, вероятно, запросят хорошую цену. Поэтому только осторожно и с выражением безразличия на лице он наконец приближается. Затем, взяв желанный предмет самыми вялыми пальцами, он издает несколько маленьких ворчащих звуков неодобрения. Он вертит его туда-сюда, хорошо осматривает со всех сторон, качает головой и неизменно заканчивает тем, что кладет его обратно на место.

Затем он поворачивается и делает вид, что хочет уйти, но, сделав несколько шагов, останавливается, возвращается и, указывая на объект своих маневров презрительным пальцем, говорит продавцу:

«Сколько вы хотите за это?»

И вы должны видеть лицо, которое он делает, когда говорит «это».

Он едва услышал ответ, как восклицает: «Вы, полагаю, шутите».

Понаблюдайте за ним чуть позже, когда он уходит, торжествующе неся свою покупку, и вы ясно увидите, что он совершил выгодную сделку.

Если бы Соломон знал Жака Бонхома, мы могли бы склониться к мысли, что именно его имел в виду еврейский царь, когда писал: «Дрянь, дрянь, говорит покупатель; но когда он уходит, тогда хвалится».

Манера Жака не менее примечательна, когда ему приходится расставаться с деньгами.

Он редко носит деньги в кармане брюк или жилета. Он доверяет их глубине длинного кошелька, из которого их можно извлечь только с трудом, и этот кошелек спрятан внутри его блузы и тщательно прикреплен к ней прочной кожаной веревочкой.

Когда нужно совершить операцию оплаты, Жак осторожно приподнимает блузу и, делая довольно кислое лицо, вытаскивает кошелек из своего тайника. В момент развязывания кожаной веревочки он выглядит таким несчастным существом, какого вы вряд ли увидите. Он редко смотрит в лицо врагу в таких случаях. Он поворачивается к вам спиной и делает вид, что испытывает большие трудности с извлечением денег из своего строптивого кошелька. Возможно, он надеется, что вы устанете ждать и скажете ему: «Ничего, Жак, можешь заплатить мне в другой раз».

Когда наконец деньги у него в руке, он поворачивается к вам, протягивает их, отдергивает, но в конце концов решается на потерю этой небольшой части своего достояния.

Затем он начинает задаваться вопросом, не обманули ли его; но, поскольку уже слишком поздно отступать, он решает, что в следующий раз он вам отомстит.

ГЛАВА IV.

ЖАКЛИН, СОСТОЯНИЕ ФРАНЦИИ.

Жена Жака Бонхома — это состояние Франции. Трудолюбивая, бережливая, трезвая, вы всегда увидите ее занятой: либо работающей в поле, либо продающей свои товары на рынке ближайшего города, либо занятой своим маленьким хозяйством. Она — олицетворение трудолюбия, и когда наступает зима жизни, вы найдете ее у камина или у двери коттеджа, присматривающей за малышами, пока она вяжет или прядет; именно со спицами или прялкой в руках она мирно уходит из жизни. Ни одного часа в жизни доброй Жаклин не было потрачено в праздности.

Это она прячет пятифранковые монеты в углу своего бельевого шкафа, чтобы достать их только тогда, когда появится возможность округлить маленькое семейное владение. Акции, облигации и все подобные лотерейные билеты она оставляет для мелкого буржуа из города, который любит ждать своей очереди у дверей казначейства в день государственного займа. Никаких бумаг для нее; что она любит, так это поле или корову, что-то, что она наверняка найдет на месте утром, когда проснется.

Именно в рыночный день вы должны ее видеть! Она легко переносит десяти-двенадцатимильную прогулку до главного города своего округа, неся по корзине, нагруженной фруктами или овощами, на каждой руке. Вечером вы можете встретить ее с пустыми корзинами, но полными карманами, плетущейся обратно к своему мирному коттеджу — центру всех ее привязанностей. Пройдите за ней немного по дороге, и вы увидите, что по пути она умудряется занять свои пальцы вязанием пары чулок для малышей.

Ее дочь не носит челку на лбу, перья на шляпе, пятидесятицентовые бриллианты в ушах или оборки на юбке из секонд-хенда; но, хотя она одета в простое грубое саржевое платье и простую белоснежную чепчик, ее круглые розовые щеки говорят вам, что она здорова, а пара глаз, которые смотрят на вас, как маргаритки на поле ее отца, говорят вам, что она чиста.

Когда она идет в услужение — что часто случается — каждый месяц, получая жалованье, она тихо наносит небольшой визит в сберегательную кассу города.

Когда английская служанка получает свое месячное жалованье, она тут же идет покупать новую шляпу и фотографироваться в ней.

Я воздержусь от разговоров о герцогинях, которые снисходят до того, чтобы быть «помощницами» американской публики.

⁂

А ее патриотизм! Ах, позвольте мне здесь воздать мою скромную дань восхищения и благодарности, на которую она имеет такое большое право! Кто из нас, французов, не сохранил, выгравированным в своей памяти, воспоминание о преданных крестьянках Нормандии, Пикардии, Эльзаса и Лотарингии, и обо всем, что они сделали для нас в тот ужасный год, который увидел бы смерть Франции, если бы Франция могла умереть? Кто из нас не восхищался и не благословлял их? С грустной улыбкой на лице, как по-доброму бедная Жаклин приветствовала уставшего солдата, измученного усталостью и голодом! И, пока богатый буржуа слишком часто встречал нас хмурым взглядом, бормоча: «Снова солдаты!», ее приветствие всегда было добрым. «Заходите, мои бедные ребята, — кричала она, — вы устали и голодны. У нас здесь не много чего можно предложить, но у вас будет постель сегодня ночью, пусть даже это постель из соломы, хороший суп и кусок бекона, или что там есть в кладовой. Это пойдет вам на пользу. Мой собственный бедный парень сражается где-то; уже много недель прошло с тех пор, как я получала от него известия, но я надеюсь, что какая-то добрая душа делает для него сегодня ночью то, что я делаю для вас». И добрая женщина готовила свои овощи, ставила суп на огонь, устраивала нам постели вокруг очага и давала нам старые мягкие туфли для наших бедных натертых ног. И когда утром мы покидали ее гостеприимный кров, мы говорили: «Allons, maman, adieu et merci. Да благословит вас Бог за все, что вы для нас сделали». И когда мы уходили, она, стоя на пороге своего дома, махала платком и смотрела вслед полку, пока он не скрылся из виду. Затем она поворачивалась, и вечер заставал ее готовой сделать то же самое для следующей группы уставших людей, которые останавливались у ее двери.

О! Мои добрые крестьяне Франции, вы — состояние своей страны, и вы также, со своей деревенской простотой, являетесь ее щедрым сердцем. Именно среди вас уставшая человеческая натура пьет глубокими глотками чистый живительный воздух и забывает о борьбе города, его шумных удовольствиях, его эфемерных радостях, его ревности и жгучей ненависти; именно в вашей среде душа настраивается в гармонию с человечеством, и человек чувствует себя в мире со всем миром, глядя на яркие весенние цветы, вдыхая пьянящий аромат влажного леса и созерцая природу, когда она выходит из своей ванны из росы, чтобы облачиться в одеяние из света.

ГЛАВА V.

ЖОЗЕФ ПРЮДОМ, ФРАНЦУЗ-ОБЫВАТЕЛЬ СРЕДНЕГО КЛАССА.

Жозеф Прюдом, которого англосаксонские народы любят изображать как боевого петуха, постоянно вздыхающего о славе и завоеваниях, — это скромный собственник, мирный, любящий дом, уравновешенный, которого мать называет «petit», а жена водит за нос.

Слава и завоевания! С него хватит всего этого: именно мира он просит во весь голос. Как и его социальный низший, Жак Бонхом, единственное завоевание, к которому он стремится, — это завоевание той независимости, которая обеспечена безопасным вложением под три или три с половиной процента.

Жозеф не богат, но он состоятелен, богат, как большинство из нас, не тем, чем он владеет, а тем, без чего он умеет обходиться. Он богат, потому что то немногое, что у него есть, всегда безопасно и стабильно.

Именно стабильность состояний и правильное распределение богатства по нации составляют настоящее богатство, и именно поэтому Франция, у которой сейчас более шести миллионов довольных землевладельцев, вероятно, в истинном смысле этого слова, самая богатая нация в мире.

Жозеф отнюдь не великий спекулянт. Экономный и трудолюбивый, он быстро идет своим трезвым путем, пока не накопит ту уютную маленькую сумму, которая позволит ему жить в свое удовольствие.

Иметь от одной до двух тысяч долларов в год — такова его цель. Как только он достигает ее, он прекращает работу и живет легко, посвящая свое время жене и семье.

Экономия — это сам гений Франции. Крестьянин покупает кусочек земли; рабочий класс кладет что-то в сберегательную кассу, у которой в настоящий момент более 450 000 000 долларов в казне. Средний класс покупает государственные ценные бумаги. Очень немногие люди спекулируют.

Во Франции все гоняются за комфортом, но немногие гоняются за богатством. Когда у американца есть миллион, он должен иметь два, а затем десять. Он забывает, что может обладать одним миллионом, но не может обладать десятью, не теряя душевного спокойствия и счастья. Француз хочет комфорта; он хочет достаточно, чтобы устроить своих детей, дать образование своим мальчикам, обеспечить дочерей и провести свои старые дни в тишине. Он не хочет большего. Во Франции у нас нет Джеев Гулдов. Если Суэцкий канал был построен, он обязан своим существованием не нескольким капиталистам, а сотням и тысячам рабочих, которые принесли свои сбережения.

⁂

Когда Жозеф отошел от дел, он начинает мечтать о почестях. Слова «городской советник», «окружной советник» и «мэр» приятны его слуху, поскольку эти почетные должности позволяют их обладателям носить форму. А у Жозефа есть явная слабость к униформе и золотому шитью. Особенно к шпаге; шпага добавляет дюйм или два к его росту.

Он любит произносить звучные фразы, а его подпись — шедевр неподражаемой каллиграфии.

Его любимая игра — домино. Когда он играет в лото, он никогда не забывает добавить после объявления номера семь: «la pipe à Thomas».

Когда он посылает двадцать франков своему сыну, он скрупулезно запечатывает конверт в пяти местах и смотрит с недоверием, если вы скажете ему, что англичане часто запихивают пачку банкнот в свои письма и не утруждают себя их регистрацией.

У него репутация республиканца. Я готов поверить, что он один из них, так как он теперь голосует за Республику; но это скорее не из глубокого убеждения, а из страха услышать, что в Париже возводят баррикады, что он голосует за правительство дня. «Beati possidentes!» — кричит он, нет ничего лучше спокойствия.

Его администрируют до глубины души.

Он принадлежит к маленькому городку, управляемому мэром, двумя заместителями мэра и муниципальным советом; его маленький городок является частью округа, управляемого супрефектом и окружным советом; его округ является частью департамента, управляемого префектом, советом префектуры и генеральным советом; его департамент является частью Франции, управляемой Президентом Республики, министерским советом, государственным советом, Сенатом и Палатой депутатов. Добавьте к этому генеральный совет сельского хозяйства, генеральный совет торговли, совет мануфактур, совет шахт, совет дорог и мостов, генеральный совет тюрем, военный совет, финансовый совет, совет военно-морского флота, совет prud'hommes, совет здравоохранения и сотни других, и вы увидите, что если Жозеф платит налоги, он имеет удовлетворение знать, что его консультируют в изобилии.

⁂

Его счета ведутся администрацией, которой «завидует вся Европа», и доведены до четвертого десятичного знака, роскошь, которая стоит ему доброй четверти его дохода в виде персонала и бюрократии, но которая, с другой стороны, экономит Казначейству по крайней мере один доллар в год. Точность колонки сантимов гарантируется каждым французским клерком; это должно утешить Жозефа за маленькие ошибки, которые могут существовать в колонке миллионов. В министерском офисе ошибка в сантим приводит в движение весь персонал, от первого этажа до крыши, и если бы клерк предложил возместить сантим из своего собственного кармана и тем самым исправить дело, на него посмотрели бы как на опасного человека, и его карьера была бы разрушена, если, конечно, дело не наделало бы шума, и в этом случае он мог бы увидеть себя обеспеченным местом в Палате депутатов.

⁂

В делах честность Жозефа почти пословична, а его пунктуальность доведена до смешного. В квартальный день он платит аренду ровно в полдень. В Англии домовладелец может потребовать аренду только через двадцать один день после срока, а счета предъявляются только после трех дней льготного периода. Его торговле мешает преувеличенное внимание к мелочам, но когда он продает вам пару ботинок, вы можете надеть их и ходить в них.

Он ревнив к своей репутации, и комплимент, сделанный качеству его товара, доставляет ему столько же удовольствия, сколько прибыль, которую он из него извлекает.

Я не колеблясь утверждаю, что не только мелкий французский буржуа не жаждет богатства, но что он почти боится его. Я мог бы назвать многих старых провинциальных родителей, которые писали длинные письма своим сыновьям, начиная с поздравлений по поводу литературных, художественных или иных успехов, которых они достигли в Париже, и заканчивая сетованиями по поводу финансовых, которые из этого вытекали. Эти добрые люди были полны страха, что деньги могут воздвигнуть барьер между ними и их дорогим сыном и тем самым омрачить счастье семьи.

⁂

Жозеф редко отказывается от своей холостяцкой жизни до тридцати лет.

Когда он женится, женщина не совсем загадка для него; но думаете ли вы, что он от этого худший муж? Как бы не так. Чистота его жены становится объектом поклонения для него; он признает в ней моральное существо, настолько превосходящее его самого, что вскоре отрекается от всех своих прерогатив в ее пользу; и он утешает себя за власть, которую редко умеет поддерживать в своем доме, мыслью, что управление его делами находится в надежных руках. Принимая жизнь безмятежно, он становится круглым и румяным; о нем хорошо заботятся, его лелеют, балуют; он живет в шоколаде. Его жена — его друг, его доверенное лицо. Если по той или иной причине семейный доход уменьшается, она узнает об этом так же быстро, как и ее муж; своей экономией и хорошим управлением она встречает опасность; своей энергией она отводит разорение от своего порога. В важных делах, как и в самых мелких, она имеет как совещательный, так и решающий голос. Довольная своим верховенством в кругу семьи, она не просит других прав; политика — не ее профиль. И все же французской женщине далеко до отсутствия патриотизма. Те самые робкие девушки и нежные матери, которые не могли вынести нас из своего поля зрения, — это женщины, которые сказали нам не так давно: «Не думайте о нас; ваша страна требует вас, выполняйте свой долг».

⁂

Провинциальная жизнь во Франции узка, ограничена в высшей степени, должен признать; но какое богатство любви и счастья хранят эти маленькие кокетливые белые домики! Это так много гнезд!

Величайшее очарование наших провинциалов, которые постоянно становятся мишенью для парижских острот, заключается в том, что они не меняются.

Когда вы живете этой лихорадочной парижской жизнью, которая поглощает вас, перенапрягая ваши интеллектуальные способности, какое удовольствие поехать и увидеть стариков, в старом доме, который стоит там точно таким, каким вы помните его в своем детстве! Каждая комната, каждый предмет мебели связаны в вашей памяти с каким-то событием минувших дней. Как вы оживаете в этом старом месте!

В самой густой темноте вы могли бы найти все. Ваша дорогая старая мать там, в своем кресле у окна, на своем любимом месте, которое не изменилось ни на дюйм. Старая служанка, которая танцевала вас на коленях, наблюдает у двери за первым проблеском кареты, которая привозит вас. И крики радости, и хлопанье в ладоши! Какое приветствие ждет вас! Все говорят одновременно, вас берут штурмом, никто не думает сдерживать свой восторг (во Франции радости позволен свободный выход). Вы поднимаетесь в комнату, которая была вашей, чтобы стряхнуть пыль путешествия. Ничего не изменено, все там, точно там, где оно всегда было в старые дни; вы чувствуете себя так, как будто стали на двадцать лет моложе. Вы спускаетесь вниз, и в столовой вы видите большой камин, который не подвергся глупой модернизации. Забудете ли вы когда-нибудь леденящие кровь истории о привидениях, которые вы слушали так затаив дыхание в сумерках, пока жарили каштаны в углях? Какие дрожи ужаса пробегали по вам, когда вы прижимались к этому углу камина! И так все прошлое оживает снова: апрельские прогулки в поисках росистых первоцветов, беготня по усыпанным маргаритками полям в великолепном летнем солнечном свете; тайные набеги на грушевые деревья и выговоры от матери, которая обязательно читала историю второй половины дня на кротких лицах и порванной одежде.

Француз из провинции замыкается в кругу своей семьи, почти полностью отгораживаясь от внешнего мира. На улице он приветствует знакомых глубоким поклоном; в день Нового года наносит им визиты вежливости, предлагая дамам пакетик глазированных каштанов или пару апельсинов; но его гостеприимный стол открыт только для его детей, которые, пока он жив, чувствуют себя в доме как у себя. Лишь один или два близких друга допускаются в этот тесный круг; время убивается, причем убивается по крупицам. Сад, куры, утки, субботний пот-о-фё — вот и все его честолюбивые стремления. Всю эту роскошь можно обеспечить примерно за сто долларов в месяц. Когда его трехпроцентная рента гарантирует ему эту сумму, он отходит от дел и дает дорогу молодым.

Поскольку его семья обычно невелика, все его близкие находятся рядом с ним, под одной крышей.

Он боготворит детей и является самым очаровательным отцом в мире.

Дать хорошее образование сыновьям и хорошее приданое дочерям, увидеть их счастливо женатыми и выданными замуж, оставить их рядом с собой после свадьбы, растить внуков, направлять их первые нетвердые шаги, стать для них товарищем, дать им путевку в жизнь и увидеть их всех собравшимися у своего смертного одра — такова жизнь доброго Жозефа Прюдома.

ГЛАВА VI.

РАЗВЛЕКАЮЩИЕСЯ СОСЕДИ.

Беспристрастному наблюдателю, который идет своим путем, философствуя и внимательно следя за тем, что происходит по обе стороны Ла-Манша, поистине забавно видеть, как обе страны, кажется, поставили себе целью делать все с точностью до наоборот по сравнению с другой.

Хотите несколько довольно забавных примеров, взятых наугад?

Когда мы в затруднении, мы несем свои часы к «тетке» (в ломбард); англичане несут свои к «дядюшке».

Во Франции кюре имеет в своем подчинении определенное число викариев; в Англии именно кюрат является подчиненным викария. В этом вопросе мы, несомненно, правы, поскольку кюрат — это священник, рукоположенный для исполнения обязанностей кюре (ответственная забота о душах), тогда как викарий (vicarius) — это священник, который замещает другого.

Так что, видите, очко в нашу пользу!

Во Франции кучера держатся правой стороны; в Англии они держатся левой. Кучера наемных кэбов сидят далеко от своих лошадей и вынуждены использовать очень длинные кнуты; но, поскольку они держатся левой стороны, взмах кнута приходится на середину дороги, и таким образом мирные пешеходы на тротуаре избавлены от многих неприятных ударов.

Молодец, Джон, на этот раз очко в твою пользу!

Французский язык обладает двумя словами: éditer и publier; английский язык имеет to edit и to publish. Но следует хорошо понимать, что именно to publish означает éditer, а to edit означает publier. Эти китайские головоломки, которые встречаются постоянно, однако, не бесполезны; они — радость для французских экзаменаторов в Англии и, конечно, отчаяние для кандидатов, что легко понять, если учесть, насколько легче быть экзаменатором, чем экзаменуемым.

В Англии вы «промокаете до кожи», во Франции мы «промокаем до костей», и вы знаете, что когда англичане доходят до позвоночника, французы, чтобы не отстать, доходят до костного мозга.

В Англии люди остроумны «до кончиков пальцев»; во Франции — «до кончиков ногтей».

Указатель в английских книгах помещается в начале, а во французских — в конце.

И во французском, и в английском языках есть придыхательная «h», но если в английском вульгарно ее пропускать, то во французском вульгарно ее произносить.

Во Франции считается очень дурным тоном называть людей по имени сразу после знакомства. Мы просто обращаемся к ним «месье», «мадам», «мадмуазель». В Англии только лавочники обращаются к дамам «мадам» или «мисс». Когда вас представили, вы должны добавлять фамилию человека к титулу — мистер, миссис или мисс — при обращении к ним.

В Англии уходят «по-французски» (take French leave); но во Франции мы уходим «по-английски» (take English leave), и мы в расчете.

Фунт стерлингов содержит двадцать шиллингов, шиллинг — двенадцать пенсов, пенни — четыре фартинга; и если вы захотите узнать, например, сколько принесла сумма в 356 фунтов, 18 шиллингов и 9 с три четверти пенсов при сложных процентах за четыре года, пять месяцев и восемь дней по ставке 3 7/19 процента, я бы посоветовал вам запастись стопкой бумаги и приняться за работу. Когда вы проберетесь через этот расчет, вы удивитесь, как это англичане, при всей их практичности, не приняли десятичную систему. Но ведь, видите ли, они приняли ее во Франции.

Даже в манере держать вилку или зонтик две нации словно говорят друг другу: «Ты делаешь это так? Ну что ж, тогда я буду делать это этак».

Составляя опись контрастов между двумя нациями, трудно сказать, кто чаще бывает прав. Баланс, вероятно, довольно ровный.

Последнее, что я упомяну, — это разница в способе соблюдения Страстной пятницы, и здесь, я думаю, хороший балл должен быть за нами.

Страстная пятница, будучи годовщиной смерти нашего Спасителя, французами проводится в посте и молитве. В следующее воскресенье, день Его Воскресения, они радуются. Пасхальное воскресенье застает английский народ погруженным в торжественную тишину; но в Страстную пятницу они устраивают себе выходной, и низшие слои населения празднуют смерть своего Искупителя, сбивая кокосовые орехи.

ГЛАВА VII.

ФРАНЦУЗСКАЯ ИМПУЛЬСИВНОСТЬ И БРИТАНСКОЕ ХЛАДНОКРОВИЕ, ПРОИЛЛЮСТРИРОВАННЫЕ ДВУМЯ ВОСПОМИНАНИЯМИ.

Два случая, произошедшие недавно в Париже и Лондоне соответственно, могут послужить иллюстрацией французской импульсивности и английского хладнокровия.

На днях в Гранд-Опера давали «Гугенотов». Певец, исполнявший партию Марселя, был не в духе и пел фальшиво. Пожилой джентльмен, сидевший в партере, заметно нервничал и проявлял беспокойство во время представления. В конце последнего акта Марсель проходит мимо церкви как раз в тот момент, когда герцог Неверский и его сторонники выходят из нее.

— Кто идет? — кричит герцог.

— Гугенот, — отвечает Марсель, и падает, застреленный приспешниками герцога.

Едва эта часть оперы была сыграна, как пожилой джентльмен, который теперь выглядел сияющим, встал со своего места, надел шляпу и, грозя кулаком мертвому герою, к великому удовольствию публики, закричал во весь голос:

— Осел ты этакий, так тебе и надо, весь вечер фальшивил!

И с негодованием покинул театр.

⁂

В прекрасно обставленном английском доме послеобеденный чай, поданный в дорогом фарфоре, только что принесли в гостиную, когда хозяйка дома нечаянно опрокинула чайный столик. Без малейшего проявления досады, без «о!» или «а!», леди Р. спокойно нажала на звонок и, когда появился слуга, просто сказала:

— Убери это и принеси еще чаю.

— Дорогая, — прошептала леди П. подруге, — она не подберет такой фарфор и за 500 долларов.

⁂

Еще одна иллюстрация последнего:

Произошла страшная железнодорожная катастрофа. Первый вагон с пассажирами превратился в щепки.

Англичанин, находившийся в одном из вагонов первого класса в хвосте поезда, осматривает обломки.

— О! — говорит он служащему, указывая на кусок плоти, завернутый в твидовую ткань. — Подберите это, это кусок моего дворецкого, у которого ключи от моих сундуков.

ГЛАВА VIII.

АНГЛИЙСКИЕ ФАРИСЕИ И ФРАНЦУЗСКИЕ КРОКОДИЛЫ.

У французов и англичан есть общая характерная черта: они могут вынести любое количество лести; вы можете сжечь все ароматы Аравии у них под носом, не доставив им ни малейшего неудобства.

Однако с разницей в крайностях.

Французский хвастун шумен и разговорчив. С лихо закрученными вверх усами, шляпой набекрень, он будет кричать вам во весь голос, что «Франция, месье, всегда будет Францией, французы всегда будут французами». Слушая его, вы почти готовы поверить вместе с Теккереем, «что у бедняги в глубине души затаилось сомнение, что он вовсе не такое чудо, каким себя выставляет».

Но позвольте мне сказать, что британский экземпляр куда более раздражает. Он так уверен, что все его гуси — лебеди; так глубоко убежден в своем превосходстве над остальной частью человечества; в его глазах это такой бесспорный и неоспоримый факт, что он не считает нужным повышать голос, утверждая это, и именно это делает его таким ужасно раздражающим, «вы понимаете»? Он ни на минуту не сомневается, что весь мир был создан для него; не только этот, но и следующий. Тем временем — ибо он не спешит облачаться в ангельское оперение, которое его ждет, — он поздравляет себя со своим положением здесь, внизу. Все делается для того, чтобы добавить ему комфорта и счастья: итальянцы дают ему концерты, французы роют для него Суэцкий канал, немцы подметают его офисы и бегают по его поручениям в лондонском Сити за 200 долларов в год, греки выращивают главный ингредиент для его пудинга. Американцы снабжают его аристократию богатыми наследницами, чтобы те могли выкупить свои фамильные гербы из ломбарда. Его лицо сияет благодарностью и самодовольством, когда он тихо потирает руки и спокойно благодарит Небеса за то, что он не такой, как другие люди. И это сущая правда; он не такой.

«Дорогой читатель-брат, — говорит Теккерей, — ответь как человек чести. Считаешь ли ты француза себе равным? Не считаешь, ты, галантный британский сноб, ты знаешь, что не считаешь... О, моя страна! Если бы я был французом, как бы я тебя ненавидел!»

⁂

Есть одно большое различие между нашими двумя хвастунами: англичанин будет стремиться во всех случаях казаться чуточку лучше, чем он есть на самом деле — он никогда не принижает себя; если у него есть пара недостатков, он позволит вам самим их обнаружить; но француз, напротив, хвастается пороками. Слушая, как он шутит о браке, например, вы приняли бы его за распутника. Слушая некоторые пьесы, которым он аплодирует, видя карикатуры, которые его забавляют, вы могли бы прийти к выводу, что в его глазах брак — не священный союз. Но не делайте выводов слишком поспешно. Эти шутки, которые его восхищают, часто весьма сомнительного вкуса, признаю; но это шутки и ничего более, и если бы вы приняли пьесы и карикатуры за реальные картины французской жизни, вы совершили бы величайшую ошибку, какую только можно совершить.

Теперь, француз, назначивший свидание своей жене, был бы склонен принять немного загадочный вид, поспешно уходя от друга на улице со словами: «Извини за спешку, должен оставить тебя; у меня свидание». И если бы вы услышали ответ: «Ах! негодник, я расскажу твоей жене», сопровождаемый многозначительным покачиванием головы, вы могли бы опрометчиво принять эту пару за двух распутников. Но опять же вы были бы неправы. Такие безобидные мелочи — ибо их следует называть мелочами — позволяют себе люди, которые являются честью и радостью своих домов.

Позвольте сказать вам вот что: когда бы вы ни услышали, что француз говорит о себе плохо, не верьте ему, он просто хвастается. Будьте уверены, что ничего более правдивого нет. Я никогда не скажу ничего более правдивого, пока буду жить.

Мы, французы, скрываем свои добродетели и не любим, когда нас в них упрекают. На эту тему я мог бы рассказать анекдот, который, хоть и стар, не менее забавен.

«Атенеум», газета, которую пишет элита литературного, научного и художественного мира, не так давно была в недоумении, почему почти все герои французских романов — инженеры. Причина в том, что французские инженеры — все бывшие ученики Политехнической школы. Я имею в виду инженеров путей сообщения, мостов и дорог. Эти молодые люди, проведя юность в учебе, чтобы подготовиться к самому сложному экзамену, который у нас есть, естественно, имеют репутацию серьезных людей. Анекдот таков: Эдмон Абу однажды написал: «Добродетелен, как политехник». Фраза не понравилась молодым математикам, и они немедленно призвали автора к ответу.

Я забыл точные слова их ответа, но он гласил, насколько я помню:

«Дорогой сэр: Пожалуйста, говорите о том, в чем вы хоть что-то понимаете. Мы не более добродетельны, чем вы».

И я могу поручиться за правдивость этого маленького анекдота: я был одним из тех, кто подписал это письмо.

Назовите француза «хорошим отцом» или «хорошим гражданином», он улыбнется и, вероятно, ответит: «Сам ты обманщик!» И все же он хороший отец и хороший гражданин, и он был хорошим национальным гвардейцем, несмотря на свое нежелание, чтобы ему об этом говорили. Он доказал это во время осады Парижа, хотя его жена никогда не могла смотреть на него в форме без смеха.

Теперь, если англичанин, который украшает свою петлицу кусочком синей ленты, не прикалывает еще две, чтобы провозгласить urbi et orbi, что он хороший отец и хороший гражданин, то это потому, что такая мысль никогда не приходила ему в голову — ибо никто не сомневается, что, как и его сосед, он тоже хороший отец и хороший гражданин.

Ах! Повторю еще раз, если бы мы только умели скрывать свои недостатки так, как умеем скрывать свои добродетели, какую респектабельную фигуру мы могли бы представлять рядом с нашими соседями!

Английский лицемер — это лицемер добродетели и религии. Английские романисты разоблачали его, но не преуспели в его искоренении; Чадбанды, Стиггинсы, Подснэпы, Пекснифы, все эти святоши британские Тартюфы процветают, как и прежде.

Мольер мог в свое время вывести на сцену такого человека, как Тартюф; в наши дни этот тип вымер; религиозный лицемер не прошел бы во Франции; персонаж изжил себя.

Пексниф, одно из самых мощных творений Диккенса, фотография с натуры, назвал своих двух дочерей Милосердием и Благотворительностью. Во Франции этот достойный отец и мисс Милосердие и Благотворительность обнаружили бы, что перед ними закрыта каждая дверь. Такое призвание привело бы прямиком в работный дом.

Однако это не значит, что у нас нет лицемеров. Мы сохранили этот товар, но он другого образца.

Французский лицемер — это лицемер чувств, крокодил.

Вполне естественно, что это так.

Лицемер лишь усиливает характерную черту своей расы. Англичане религиозны (я имею в виду посещение церкви), французы сентиментальны; поэтому английский лицемер — это лицемер религии, а французский лицемер — это лицемер чувств.

Первый начнет разговор с вами, выразив надежду, что вы не слишком заботитесь о делах этого мира. Чадбанд является в дом друга с приветствием: «Мир этому дому». Затем, видя стол, уставленный яствами, он восклицает: «Друзья мои, зачем нам есть? Чтобы жить. А зачем нам жить? Чтобы делать добро. Значит, правильно, что мы должны есть. Поэтому давайте вкусим те блага, которые перед нами поставлены». После этого он объедается, чтобы лучше поддерживать жизнь и делать больше добра. Ни один французский романист не осмелился бы изобразить такого персонажа в своих книгах.

Французский лицемер действует иначе. Он расточает вам заверения в дружбе, обнимает вас, проникается вашими бедами с трогательными проявлениями чувств; когда случай кажется подходящим, он может пролить несколько слез, его слезная железа неисчерпаема. Уходя, он «надеется, что скоро все наладится», и предлагает вам сигару.

Особенно назидателен он на похоронах доброго дядюшки, оставившего наследство. Он следует шатающейся походкой за останками любимого покойника; его буквально поддерживают до могилы два друга, на руки которых он опирается. Слезы текут по его щекам, он бледен и изможден. Его платок с широкой черной каймой, но пахнет мускусом. Он говорит вам со всхлипами, что дядя был ему отцом, и просит извинить его, если он не в силах сдержать свое горе.

Придя домой, он пишет своему обойщику, чтобы заказать новую мебель.

Два вида лицемерия, один отвратительнее другого, ясно проявляются даже у преступников обеих стран.

Английский заключенный на скамье подсудимых не подвергается допросу, и таким образом публика избавлена от его исповеданий веры; но письма, которые он пишет своим друзьям и которым газеты обычно придают огласку, показывают его в истинном свете. «Он верит в Бога; он знает, что Небеса не преминут сокрушить адские козни негодяев, которые его обвиняют».

Французский преступник на скамье подсудимых расточает сентиментальные признания.

Я извлекаю следующие строки из процесса над гнусными убийцами г-жи Баллериш:

«В. Вы слонялись вокруг дома и спрашивали г-жу Баллериш о вымышленном лице, чтобы осмотреть помещение, не так ли?»

«О. Я не отрицаю, что намеревался совершить кражу, но преступление было далеко от моих мыслей. Преступление — это уже слишком; я не обесчестил бы свою семью; клянусь в этом своей матерью».

«В. Вы нанесли роковой удар, убивший жертву. Когда вы уходили, она была еще жива?»

«О. Я не смотрел, мертва ли г-жа Баллериш. Достаточно плохо быть вообще замешанным в делах такого рода! Меня тошнило при виде крови. Я страдал внутренне; я был поражен раскаянием и покаянием, и я думал о своей матери. (Здесь заключенный разрыдался)».

Английский убийца, всходя на эшафот, обычно назначает друзьям свидание в лучшем мире и молит о прощении своего Создателя. Французский убийца молит о прощении свою мать.

В этот торжественный момент оба они, вероятно, перестают быть лицемерами.

ГЛАВА IX.

ФРАНЦУЗСКИЕ И АНГЛИЙСКИЕ СОЦИАЛЬНЫЕ НЕУДАЧНИКИ.

Французский социальный неудачник — обычно радикал. Если бы он захотел делать то, что делают многие другие (и, видя вас процветающим, он сопровождает это выразительным взглядом), если бы он захотел интриговать и заискивать, он тоже мог бы занять видное положение в мире. Но, к несчастью для себя, он не умеет скрывать свои взгляды; он, согласно формуле, беден, но честен.

Именно гордость заставляет его избегать счастливчиков этого мира; у него нет желания прослыть интриганом. Если он потерял все остальное, честь все еще осталась, и это свое единственное оставшееся сокровище он намерен сохранить в неприкосновенности.

Он презирает деньги, и если он не возвращает тот маленький долг, который занял у вас, то это потому, что он полагает, что ваше презрение к грязному металлу равно его собственному.

И все же вид золота смягчает его, и на его лице проскальзывает улыбка удовлетворения, смешанная, однако, с оттенком грусти при мысли о том, что его поймали на капитуляции перед врагом. Но чтобы убедить себя, что он не потерял ничего из своей независимости характера, он идет прямо и говорит о вас гадости, чтобы никто не смог сказать о нем, что он был подкуплен займом жалких монет.

Вы обычно обнаружите, что он был банкротом один или два раза; но поскольку это не сделало его богачом, вы делаете вывод, что если у него и нет большой любви к деньгам, то нет и большого таланта к бизнесу.

Он сваливает свою бедность на кого угодно, только не на себя. Общество его не понимает. Он сойдет в могилу, так и не имея шанса раскрыться миру. Тем временем он открывает генеральное агентство. Не преуспев в собственных делах, он надеется, что ему больше повезет с чужими.

Как правило, вы обнаружите, что он женился на служанке или прачке, «чтобы отдать долг, который он был должен Обществу», как он выражается. Но Общество, которое является лишь неблагодарной девкой, поворачивается спиной к нему и его жене. Ничего страшного, он выполнил свой долг. В этом вопросе он не находит в себе ничего, в чем можно было бы себя упрекнуть. Некоторые люди женятся ради денег; слава Богу, он не из таких.

Пусть что-нибудь, что вы предпримете, увенчается успехом, и вы услышите, как он скажет, что думал об этом давным-давно; это была лишь его идея, украденная у него. Но вот в чем загвоздка; какая польза от идей, когда нет капитала?

И вместо того, чтобы приняться за работу, чтобы получить капитал, он пишет анонимные письма.

Он иногда говорит о самоубийстве, о том, чтобы броситься в море; но эта его идея была украдена столько раз, что он отказывается от нее с отвращением.

Когда он все-таки умрет, то от злости.

Вы переживете его потерю без труда.

Его присутствие — как волос в супе, как крошка в постели.

Французский социальный неудачник нередко философ и даже сохраняет искру шутливости во всех своих несчастьях.

Лет десять назад я как-то разговаривал с французом, который некоторое время жил в Англии. Жил! Я тоже становлюсь шутливым, видите ли.

Я ошибочно утверждал ему, что в Англии до сих пор существует тюремное заключение за долги.

— Вы ошибаетесь, уверяю вас, — сказал он.

— Не думаю, — ответил я.

— Тюремное заключение за долги было отменено два года назад.

— Вы совершенно уверены? — сказал я, видя его таким уверенным.

— Parbleu! Я должен знать лучше вас, — сказал он. — Я был последним, кто вышел.

Английский социальный неудачник гораздо более смиренен, чем его аналог во Франции, по той простой причине, что во Франции бедность — не преступление, тогда как в Англии, как и в Америке, это преступление. Помимо этого, два типа не сильно отличаются.

В коммерческом мире английский социальный неудачник — какой-нибудь агент; обычно по вину или углю. В исполнении своего призвания он не требует капитала, даже погреба. Он нередко величает себя Генеральным агентом: это когда крах уже близок. Таковы соломинки, за которые он хватается; если они ломаются, он тонет, и о нем больше не слышно, если только его жена не приходит на помощь, открывая пансион или школу-интернат для юных леди. Там, снова в спокойных водах, он орудует ваксой, знакомится с ножеточкой или закупает провизию. Позволяя себя содержать жене, он чувствует, что теряет некоторое достоинство, но если она проявляет хоть какие-то признаки превосходства над ним, он всегда может привести ее к чувству долга, избив ее.

В республиках искусства и литературы вы обычно обнаружите, что он играет роль критика, утешая себя в своих неудачах тем, что оскорбляет художников, которые продают свои картины, или авторов, которые продают свои книги. К ним он не знает жалости. Он тем легче может оскорблять своих дорогих собратьев по перу или кисти, что ему не нужно подписывать свои инвективы; его проза анонимна. Раз в неделю, на столбцах какой-нибудь грошовой газетенки, он может с полной безнаказанностью облегчить свое сердце от яда, который оно содержит.

Грязь, которую он разбрасывает, имеет одно хорошее качество — она не оставляет пятен; один щелчок... и ее нет.

Вот образец такого рода продукции. Я извлекаю его из газеты, столь же претенциозной, сколь и малочитаемой:

«Удачливый писатель проснулся однажды утром знаменитым, а его книга — на волне популярности, которая за один год провела ее через пятьдесят изданий. Грандиозный успех такого рода порождает честолюбие повторить его... Его новая книга повсюду несет явные свидетельства того, что она была написана наспех и собрана кое-как, чтобы снова привлечь внимание и деньги публики».

Теперь Карлейль, который был очень чувствителен к неблагоприятной критике, имел обыкновение называть этих мстительных неудачников в литературе «грязными щенками», и было любезно с его стороны обращать на них хоть какое-то внимание.

Но если бы я был автором, о котором идет речь, ответ примерно в следующем стиле поднялся бы к моему перу:

«Дорогой сэр: Я восхищаюсь вашей независимостью и вашим презрением к деньгам и благосклонности публики. Но один вопрос я хотел бы задать вам: почему вы посылаете свои инвективы не по адресу? Если я знаменит, как вам угодно говорить, не веря в это больше, чем я сам, не возлагайте вину на меня, мой дорогой сэр; возложите ее лучше на ту

Горечь критики мистера Томми Хока образует любопытный контраст со справедливостью и добродушием серьезного английского критика.

Последний обладает большим запасом здравого смысла, хорошего вкуса, эрудиции и независимости. Он может сочетать совет и поощрение, и у него есть совесть; то есть, одинаковое отвращение как к принижению, так и к лести. Того же автора, которого он хвалил вчера, потому что его работа была достойна похвалы, он винит сегодня, потому что его работа заслуживает порицания; он не лицеприятен.

К критике следует относиться с благодарностью и почтением, если она справедлива и добра; с почтением и без благодарности, если она справедлива, но недоброжелательна; с молчанием и презрением, если она оскорбительна и несправедлива.

Так говорит Д'Аламбер.

⁂

Могу ли я теперь позволить себе немного перейти на личности?

Мистер Джордж Огастес Сала, самый остроумный и добродушный из английских журналистов, в одном из своих интересных «Эхо недели» не так давно обвинил мою собственную книгу, после того как сделал ей один или два комплимента, в том, что она полна ошибок, как яйцо полно мяса.

Ну, мог ли мистер Джордж Огастес Сала, со своим знанием лондонских молочных продуктов, сделать моей книге более остроумный и изящный комплимент?

ГЛАВА X.

АНГЛО-ФРАНЦУЗСКАЯ АБРАКАДАБРА ВЫСШЕГО СВЕТА, ИСПОЛЬЗУЕМАЯ ВО ФРАНЦИИ И В АНГЛИИ.

Языки имеют это общее со многими смертными: когда они заимствуют, они не возвращают. Это, пожалуй, к счастью, ибо когда заимствованные слова возвращаются, Боже мой! в каком состоянии они приходят домой!

Мы думали, что делаем хорошее дело, беря слова ticket, jockey, budget, tunnel, fashion из английского. Однако это лишь изуродованные французские слова, и нет особого повода гордиться их повторным приобретением. Англичане заимствовали у нас étiqueter, jacquet (маленький Жак), bougette (королевский кошелек), façon. Лучше бы они их сохранили. До девятнадцатого века именно по причине войн и завоеваний как завоеватели, так и завоеванные видели свои словари захваченными иностранными словами; но не странно ли, что в девятнадцатом веке, веке так называемой цивилизации, мир между Англией и Францией должен привести к такому катастрофическому результату?

Раньше мы déjeuner-вали.

Nous avons changé tout cela; в наши дни nous lunchons. Nous lunchons! Какой варварский кусок, не так ли?

Слово déjeuner, означающее «прекратить пост», или, как говорят англичане, «завтракать», неправильно используется при упоминании второй трапезы. Déjeuner, следовательно, иррационально; но является ли это оправданием для того, чтобы делать из себя посмешище?

Но, мои дорогие соотечественники, мы отомщены. Я читаю в лондонском «Стандарте»:

«Принц Альберт Виктор был вчера принят в почетные граждане лондонского Сити... Королевская свита и большая компания приглашенных гостей были впоследствии угощены déjeuner в Гилдхолле под председательством лорд-мэра».

Теперь, когда французы lunch, англичане, конечно, будут déjeuner еще больше, чем когда-либо.

⁂

Парижское высшее общество больше не пьет чай, оно «five o'clocks»; и буржуа начинает ставить внизу своих пригласительных билетов:

«On five o'clockera à neuf heures».

⁂

Когда англичане хотят, чтобы песня или музыкальное произведение были повторены артистом, они кричат: Encore! И на следующий день газеты в своих отчетах о представлении объявляют, что мадемуазель такая-то была encored.

Пока я на эту тему, позвольте дать вам небольшой образец современного английского; он докажет вам, что Александр Дюма был прав, когда назвал английский лишь плохо произнесенным французским, и я бы добавил, плохо написанным:

«Концерт был brilliant, и ensemble отличный. Мисс Н. была encored, но мистер Д., который сделал свой début, получил лишь succès d'estime».

Идите на Трафальгарскую площадь. Встаньте у подножия той длинной римской свечи, на вершине которой можно разглядеть статую Нельсона... в ясный день. Повернитесь к Вестминстерскому дворцу, и вы увидите слева Grand Hôtel и Avenue Theatre, справа Hôtel Métropole. Позади вы найдете National Gallery. Поскольку все эти здания находятся в ста ярдах от станции Чаринг-Кросс, конечного пункта, на который вы прибываете из Франции, ваше первое впечатление будет таким, что вам не потребуется много времени, чтобы научиться говорить по-английски. Ах! дорогие соотечественники, не обманывайтесь; вы даже не догадываетесь о страшном коварстве этого языка. Эти провоцирующие британцы, кажется, нашли злое удовольствие в изобретении коллекции неслыханных звуков, произношения, которое наполнит ваши сердца отчаянием и которое ставит их совершенно вне досягаемости имитации.

Ты можешь одеваться как англичанин, дорогой соотечественник, есть ростбиф как англичанин, но никогда, никогда ты не будешь говорить по-английски как англичанин. Ты всегда будешь коверкать его язык; пусть это утешит тебя, когда ты услышишь, как он коверкает твой.

В «Спектейторе» от 8 сентября 1711 года Аддисон писал:

«Я часто желал, чтобы, как в нашей Конституции есть несколько лиц, чья обязанность — следить за нашими законами, нашими свободами и торговлей, некоторые люди могли бы быть назначены смотрителями нашего языка, чтобы препятствовать прохождению любых слов иностранной чеканки среди нас; и, в частности, запретить любым французским фразам становиться ходовыми в этом королевстве, когда наши собственные столь же ценны. Нынешняя война так испортила наш язык странными словами, что невозможно было бы одному из наших дедов узнать, что делало его потомство, если бы он прочитал об их подвигах в современной газете».

О, Аддисон, закрой свои уши и закрой лицо!

М. Ипполит Кошерис, ученый французский филолог, цитирует в одном из своих сочинений кусок прозы из аристократического пера, который появился в № 116 «Нью Мансли». Он гласит следующее:

«Я была chez moi, вдыхая odeur musquée моего надушенного boudoir, когда вошел принц З. Он застал меня в моей demi-toilette, blasée sur tout, и задумчиво занятую одиночным спряжением глагола s'ennuyer, и хотя он никогда не был одним из моих habitués или, во всяком случае, des nôtres, я не была склонна в этот момент délassement скользить с ним в crocchio restretto фамильярной болтовни».

Чтобы просветить своих читателей и заставить их оценить этот маленький шедевр гибридного стиля по достоинству, М. Кошерис переводит этот кусок на французский, тщательно заменяя все слова курсивом на английские, таким образом:

J'étais at home, aspirant la musky smell de mon private room, lorsque le Prince de Z—— entra. Il me trouva en simple dress, fatigued with everything, tristement occupé à conjuguer le verbe to be weary, et quoique je ne l'eusse jamais compté au nombre de mes intimates, et qu'il ne fût, en aucune façon of our set, j'étais assez disposée à entrer avec lui dans le crocchio restretto d'une causerie familière.

М. Х. Кошерис утверждает, что французский автор никогда не осмелился бы прибегнуть к такой литературной процедуре. Чепуха! Читайте наши романы, читайте наши газеты. На каждой странице вы найдете упоминание о fashionables в knickerbockers, которые, одетые в ulsters, направляются на turf в dogcart с groom и bulldog. Они заходят в bar и съедают кусочек pudding или sandwich, запивая bowl of punch или cocktail. Эти джентльмены имеют spleen, несмотря на comfortable жизнь, которую они ведут. Вечером они идут аплодировать humor клоуна и называют snobs тех, кто предпочитает Comédie Française.

Если эта картина положения дел действительно верна, Французской академии, которая была основана для присмотра за родным языком Мольера, лучше опустить шторы и зажечь свечи.

ГЛАВА XI.

ЮМОР, ОСТРОУМИЕ И ГИБЕРНИАНИЗМ.

Юмор — это тонкая, остроумная, философская и в высшей степени сатирическая форма веселья, результат простоты характера, которая встречается главным образом среди англоговорящих людей.

Юмор не имеет блеска, живости французского остроумия, но он более изящен, легче и, прежде всего, более философичен. Саркастический элемент почти всегда присутствует в нем, и нередко — нотка грусти. В юморе есть что-то восхитительно тихое и размеренное, что находится в полной гармонии с английским характером; и мы были правы, приняв английское название для этой вещи, видя, что вещь эта по сути английская.

Германия произвела юмористов, среди которых Гофман и Генрих Гейне ярко выделяются; но такого рода игривая насмешливость не встречается во французской литературе, за исключением, пожалуй, «Писем к провинциалу» Паскаля.

Во Франции ирония представлена в более живой форме. Свифт и Стерн — признанные мастера британского юмора, как Рабле и Вольтер — олицетворение французского остроумия.

Британский юмор не испаряется так быстро, как французское остроумие; вы чувствуете его влияние дольше. Последнее берет вас штурмом, но юмор слегка щекочет вас под ребрами и тихо овладевает вами постепенно; яркая идея, вместо того чтобы быть обнаженной, тонко скрыта; только после того, как вы снимете слой сарказма, лежащий на поверхности, вы доберетесь до веселья внутри.

⁂

Я полагаю, парижское остроумие можно было бы правильно описать как внезапное восприятие и выражение сходства в несходном. Вот пример этого; английский:

Сидней Смит, самый парижский остроумец, которого произвела Англия, однажды попросил Корпорацию лондонского Сити вымостить церковный двор собора Святого Павла деревом. Корпорация ответила, что такая вещь совершенно невыполнима.

— Вовсе нет, джентльмены, уверяю вас, — воскликнул Сидней Смит; — вам нужно только сложить все ваши головы вместе, и дело сделано.

Это образец французского остроумия на английском.

Сарказм — один из самых важных и частых ингредиентов французского остроумия.

Вольтер — олицетворение этого вида остроумия; но другие страны произвели людей, чье остроумие он должен был иметь скромность назвать «таким же хорошим, как французское». Англия — первая среди этих стран. Дуглас Джерролд, Сидней Смит, Шеридан, лорд Элдон, если бы они родились во Франции, были бы названы французскими остроумцами.

Два анекдота об этих людях, чтобы проиллюстрировать этот момент.

Сын Шеридана однажды пришел к отцу и объявил, что будет кандидатом в Парламент.

— В самом деле, — сказал Шеридан, — и каковы твои цвета?

— У меня их нет, — сказал сын, — я независим и не принадлежу ни к какой партии. Я приклею на лоб: «Сдается в аренду».

— Хорошо, — сказал Шеридан, — а под этим припиши: «Без мебели».

Лорд Элдон сильно страдал от подагры. Сочувствующая подруга сделала ему прекрасную пару очень больших тапочек, чтобы носить их, когда его враг беспокоил его.

Однажды его слуга пришел к нему и объявил, что прекрасные тапочки исчезли и были украдены.

— Ну, — сказал лорд Элдон, — надеюсь, они придутся впору негодяю.

⁂

Тот вид остроумия, свойственный ирландцам и обычно называемый гибернианизмом, — это кажущееся соответствие в вещах, по сути несоответствующих. Фактически, он выражает то, что кажется рациональным, но в действительности совершенно иррационально.

Так, когда ирландцу сказали, что одна из запатентованных печей доктора Арнота позволит сэкономить половину обычного расхода топлива, он воскликнул, обращаясь к жене: «Ах! Тогда я куплю две и сэкономлю всё, радость моя».

Во французском остроумии нет ничего, что можно было бы по-настоящему сравнить с «гибернианизмом», разве что иногда с «гасконадой», но в гасконаде нет юмора, её суть — в преувеличении.

«Ты часто забываешь закрывать ставни на окнах первого этажа на ночь, — сказал бы ирландец своему слуге, — однажды прекрасным утром я проснусь убитым в своей постели». Не знаю, совершал ли когда-нибудь подобное мой друг Пэдди, но он вполне на это способен.

⁂

Во время знаменитого расследования в Мичелстауне допрашивали Пэта Кейси. Он видел стычку, спрятавшись за стеной.

«Было ли храбро прятаться за стеной?» — спросил адвокат.

«Ну, сэр, — ответил Пэт, — лучше быть трусом пять минут, чем мертвецом всю оставшуюся жизнь».

⁂

Гибернианизм — это одна из форм лености ума, но вовсе не доказательство глупости. Напротив, все те шутки, которые англичане любят приписывать ирландцам, являются лишь доказательством некоего избытка интеллекта, когда две идеи одновременно вырываются из мозга и путаются в одну. Препарируйте гибернианизм, и вы, как правило, обнаружите две идеи, вполне разумные, но не согласующиеся друг с другом.

Я встречал столько же дураков в Англии, сколько и в других местах. Но среди всех ирландцев, с которыми мне доводилось сталкиваться, хотя некоторые были ленивы, а многие — неумехами, я еще не встречал ни одного, кто не был бы умным, любезным и остроумным.

Пользуясь случаем, я мог бы напомнить англичанам замечание, сделанное однажды их знаменитым критиком Джоном Рёскином в Оксфорде: «Английские шутки часто пресны, но в основе ирландского быка всегда лежит остроумие».

И мы могли бы добавить:

Бёрк, величайший английский оратор из всех, что когда-либо жили, был ирландцем. Прошу прощения за этот мой гибернианизм.

Лорд Дафферин, этот посол, и лорд Вулзли, тот единственный генерал, которого Англия последние несколько лет подает поджаренным, печеным и вареным как своим друзьям, так и врагам, — два спасителя, к которым она неизменно обращается, когда что-то идет не так... или когда нужно, чтобы что-то пошло не так, — сыны Эрина.

Голдсмит, бессмертный автор «Вексельского священника», был ирландцем.

Шеридан, автор «Школы злословия», которую англичане могли бы почти назвать своей единственной комедией, был ирландцем.

Джонатан Свифт и Ричард Стил были ирландцами.

Имена великих людей Ирландии составили бы длинный список.

Можно было бы почти сказать, что все самое тонкое и остроумное в английской литературе имеет ирландское происхождение.

Когда мы добавим, что герцог Веллингтон был ирландцем, возможно, нам удастся показать, что Англия еще очень далека от того, чтобы выплатить свой небольшой долг благодарности Ирландии.

ГЛАВА XII.

МОРСКАЯ БОЛЕЗНЬ.

Подумать только, что эти достойные французы и англичане, живущие всего в двадцати одной миле друг от друга, не могут обменяться визитами, не познакомившись предварительно с морской болезнью! Подумать только, что это должно быть последним впечатлением, которое каждый увозит с собой домой!

Морская болезнь! Это неинтересное недомогание, которое не вызывает жалости в человеческой груди!

⁂

Небо безмятежно, легкий бриз нежно ласкает щеку, вода в гавани гладкая, как зеркало. Вы робко задаете первому встречному матросу пару вопросов о погоде и перспективах перехода — не для собственного успокоения, ведь вы довольно неплохо переносите качку, а... для друга или... для дамы, которая путешествует с вами и ужасно страдает от морской болезни. Хитрец видит вашу маленькую уловку и отвечает с серио-комическим видом: «Море, сэр! Как озеро, сэр; как озеро».

Вы чувствуете себя успокоенным. Вы говорите себе: «Ну, в этот раз, во всяком случае, у нас будет хороший переход»; и бодро расхаживаете по палубе, с легким сердцем и твердой поступью, убежденные, что если кому и будет плохо, то не вам.

Иллюзия — вещь приятная, но недолговечная.

Раздается свисток, судно приходит в движение и мягко, плавно скользит к выходу из гавани.

Все, кажется, в лучшем расположении духа, люди болтают группами, а друзьям, пришедшим на пристань проводить вас, машут платками.

Конец пирса пройден. Вот и всё — началось. Вы едва миновали выступ, который был бы для вас маленьким Мысом Доброй Надежды, если бы вы только прибывали, а не отбывали, как ужасная конструкция тяжело накреняется вперед, а затем, кажется, уходит из-под ваших ног, заставляя вас чувствовать, будто она вот-вот оставит вас в воздухе, и вам придется полагаться на свой интеллект, чтобы удержаться. Вы хотели бы немедленно сбежать; но все здесь, поэтому вы держитесь и оглядываетесь. Мало-помалу лица становятся серьезными; они начинают бледнеть и заметно вытягиваться; группы тают и постепенно рассеиваются. Каждый находит предлог, чтобы спуститься вниз и скрыть свой позор.

«Обычно меня не укачивает на воде, — замечаете вы соседу, — но сегодня, не знаю почему, я чувствую себя не совсем в своей тарелке; должно быть, съел что-то за обедом, что мне не пошло на пользу... О! Конечно, это тот злосчастный салат из омаров! Меня ведь предупреждали, чтобы я к нему не прикасался. О! La gourmandise! Уверенный, что убедили своего попутчика в том, что вы довольно сносный мореплаватель, вы тоже исчезаете внизу... а он, не огорченный вашим уходом, не заставляет себя долго ждать и следует вашему примеру.

Вы спускаетесь в каюту. Увы! Это последний штрих. Душная, тяжелая, нездоровая атмосфера, пропитанная смешанным запахом дегтя, загадочной стряпни и расстроенных желудков, подкатывает ваш пищеварительный аппарат к горлу. Вы чувствуете, что задыхаетесь. Все жизненные силы приливают к голове, и ноги не в силах вас поддерживать. Вы бросаетесь на койку, как бревно, и инстинктивно закрываете глаза, чтобы не видеть того человека вон там, который вот-вот начнет «бал», или другого, который смотрит на вас со смесью веселья и жалости, спокойно поедая свою отбивную. Это существо — самое раздражающее из всех ваших попутчиков. Его сострадание к вам оскорбительно. Вы ненавидите его здоровое лицо, его спокойствие, даже его хороший аппетит; и ваше возмущение достигает апогея, когда вы видите, как он хладнокровно набивает трубку и готовится выйти на палубу покурить. Не в силах больше выносить атмосферу салона, вы делаете огромное усилие и возвращаетесь в верхние пределы. Первое, что предстает вашим глазам, — это снова тот человек, теперь расточающий самые заботливые знаки внимания вашей жене; он сходил принести ей бренди с водой или чашку чая. Вы бы поблагодарили его, но вам не хочется, чтобы жена видела вас в вашем жалком состоянии. Этот тип невыносим, подавляющ. Это единственное размышление, вызванное его добротой к вашей жене; и вы устремляетесь прочь, описывая полукруг, или, скорее, два-три, на пути к пустой скамье, где вы снова принимаете горизонтальное положение.

Друг приходит сказать вам, что ваша жена испускает дух где-то на корме корабля, но вы делаете вид, что не слышите, и только бормочете сквозь зубы: «Я тоже; что я могу для нее сделать?»

Вы просите стюарда прислать вам чаю, и он приносит его в фаянсовой миске толщиной в дюйм. Вы подносите ее к губам. Ужасно! Из чего только может быть сделано это тошнотворное варево? Запах этой пресной, неприятной жидкости вызывает у вас еще большую тошноту, чем прежде; лекарство хуже болезни.

⁂

Точно так же, как в Монако вы никогда не упустите случая встретить игрока, у которого есть своя система, вы редко совершаете морское путешествие, не встретив добрую душу, у которой есть безошибочное средство от морской болезни. «Это помогает девяти людям из десяти», — говорит она вам. В следующий раз, когда вы переправляетесь, вы пробуете его, но только для того, чтобы обнаружить, что вы, очевидно, тот самый десятый. Однако не одна или две неудачи могут поколебать слепую уверенность, которую она питает к своему средству, должен отдать ей должное.

⁂

Хотя от этой странной болезни не существует лекарства, я все же думаю, что, проявив немного самообладания, можно отсрочить катастрофу. По крайней мере, таков мой опыт.

Однажды мы были между Гернси и Саутгемптоном, как раз недалеко от Каскетс, где Ла-Манш доставляет вам массу неприятностей, если дует хоть малейший ветер. Я свернулся калачиком в углу на корме лодки и готовился почувствовать себя очень печально. Подошли две французские дамы, которые, по-видимому, как и я, забрели сюда в поисках уединения.

«Saperlotte, — подумал я, — здесь женщины смотрят на тебя, парень; будь мужчиной».

Я устремил взгляд на точку горизонта и, несомненно, казался моим соседям погруженным в глубокое созерцание.

Дамы расположились недалеко от меня и начали испускать очень тяжелые вздохи. Я посмотрел на них. Они были зелеными.

«Ах, месье! — сказала мне одна из них, — как вам повезло, что вас не тошнит!»

Я был спасен, по крайней мере, на данный момент. Это придало мне новых сил. Выдавив улыбку и собравшись с духом, я имел наглость утверждать, что чувствую себя довольно хорошо. Усилие воли было способно сдержать зло.

В тот момент я понял, как можно сделать героя из испуганного солдата, сказав ему, что храбрость написана в его глазах.

⁂

Человек, который пересекает Ла-Манш несколько раз в год, наверняка имеет в уголке своей памяти одну или две маленькие анекдотичные истории о морской болезни и ее последствиях.

Вот одна, выбранная наугад:

Это было между Булонью и Фолкстоном, на mare contrarium.

Сидя спокойно на палубе, я как раз дремал над книгой, автора которой я не назову, поскольку его том действовал на мои чувства меньше, чем качка лодки. Вскоре я пришел в сознание от тяжести головы, положенной мне на плечо. Я открыл глаза, посмотрел краем глаза; голова была очень хорошенькая, честное слово.

Что мне было делать?

Остаться — значило бы скомпрометировать себя; внезапно уйти — было бы не по-рыцарски и, возможно, не без опасности, ибо бедная маленькая головка могла упасть на фальшборт лодки. Я снова закрыл глаза и сделал вид, что ничего не заметил. Вдруг я услышал сладкий голос у себя в ухе:

«О Артур! Что мне делать? Если бы ты только знал, как мне плохо. О! Я должна положить голову тебе на плечо; ты не против, правда?»

Ситуация становилась тревожной. Я держал глаза закрытыми, чтобы не спугнуть бедное создание, которое, очевидно, было в море во всех смыслах этого слова. Я лежал тихо, закутавшись в пледы и дорожную фуражку, и, не поворачивая головы, лишь пробормотал: «Мне очень жаль, мадам, но я не Артур».

Это было достаточно поразительно, по совести говоря. Я ожидал небольшого взрыва; извинений, маленьких вскриков, обморока, возможно. К счастью, однако, на борту корабля достоинство откладывается в сторону. Конечно, на суше эта дама не могла бы сделать ничего меньшего, чем упасть в обморок, хотя бы ради приличия. Но à la mer, comme à la mer.

Так что никакой суеты или обмороков не было; к тому же у моей бедной попутчицы не было сил пошевелиться. Я встал, помог ей принять более удобное положение, положил подушку под голову и укрыл ее своим пледом. Затем, позвав стюарда и поручив мадам Артур его заботам, мне не оставалось ничего другого, как улизнуть и оставить неблагодарную роль сиделки при чужой жене.

Когда мы вошли в гавань Фолкстона, Артур внезапно появился откуда-то из нижних пределов. Он был моим точным двойником — тот же рост, та же одежда... Я понял, в чем заключалось недоразумение.

Садясь в лондонский поезд, я оказался в одном купе с молодой парой. Артур знал всё, как говорят в сенсационных романах, и мы от души посмеялись над этим делом. Артур был весел, как жаворонок. Я приписал его веселье тому, что он оставил море позади и снова оказался на terra firma со своей возлюбленной. В ходе разговора я узнал, что они поженились только накануне, и счастливая пара приехала, чтобы скрыть свое блаженство в туманах. Они собирались провести медовый месяц в Лондоне. Это было бы святотатством. Я отговорил их от этого проекта и убедил отправиться в Шотландию, чтобы увидеть ее озера и горы, и папоротник, освещенный осенним золотом.

ГЛАВА XIII.

БРИТАНСКАЯ ФИЛОСОФИЯ И ФРАНЦУЗСКАЯ ЧУТКОСТЬ.

Британская философия!

Почему не английская философия?

Разница огромна. Если бы я опубликовал трактат об английских философах — Бэконе, Локке, Стюарте Милле, Герберте Спенсере, Фредерике Харрисоне и т. д., — я бы назвал свою работу «Исследование английской философии». Но если бы я сказал вам, что англичане, не сумев вернуть Хартум, довольствовались тем, что вернули себе дорогу в Англию, я бы добавил: это британская философия.

Вы не сказали бы «История британской литературы», вы говорите «История английской литературы».

В слове «британский» есть что-то серио-комическое или шовинистическое. Вы были бы правы, говоря «британская армия, британские солдаты». Дама, которая каждый сезон наполняет газеты своими криками против нескольких обнаженных тел, выставленных в Академии, известна только под именем «Британская матрона».

Англичанин называет своих соотечественников «британцами» только тогда, когда наполовину посмеивается над ними. Когда он говорит «мы, британцы», он не совсем серьезен; напротив, когда он говорит «мы, англичане», его лицо отражает чувство уважения, которое внушает ему звучание этого имени.

«Английская публика» — это светское общество; «британская» публика означает обычных смертных в Соединенном Королевстве.

Британская философия! Та философия, которая заставляет нас любить то, что мы имеем, когда мы не можем иметь то, что любим; та философия, которой учит эта добрая мать и несравненный учитель, чье имя — Необходимость.

Увы, мы, французы, не обладаем такой философией. Хотелось бы, чтобы обладали. На самом деле, мы — самые абсурдно чувствительные, тонкокожие люди на земле. Мы не умеем принимать пинок, не говоря уже о том, чтобы извлечь из него пользу. Я имею в виду пинок в переносном смысле; тот, который не оставляет следов и не мешает нам сидеть с комфортом.

Но если англичанин умеет его принять, верите ли вы, что он чувствует его от этого меньше? Не обманывайтесь на этот счет. Он владеет собой. Он не отвечает тем же на месте, а копит это, потирает ушибленное место, прикладывает немного холодного крема, если нужно, и ждет момента, когда сможет вернуть его с процентами. Такова разница между этими двумя людьми. На мой взгляд, англичанин — более умный из них двоих.

Успех кружит нам голову во Франции, неудачи обескураживают и деморализуют нас; мы не умеем ни пользоваться победой, ни мириться с поражением. В победе мы видим только славу; в поражении — только позор.

Таким образом, мы ведем войны ради династических интересов; мы отправляемся в Крым ради англичан, которые не едут в Германию ради нас; мы ставим итальянскую нацию на ноги, и сегодня посмотрите на нее: в своей глубокой благодарности она предпочитает Германию нам.

⁂

Критика нас раздражает, вместо того чтобы приносить пользу и даже иногда развлекать. Мы ненавидим своих врагов, вместо того чтобы быть благодарными им за то добро, которое они нам делают; ибо если мы обязаны частью своего успеха друзьям, то еще большей частью мы обязаны своим врагам.

Есть два способа заставить животное двигаться — будь то художник, писатель или премьер-министр: во-первых, добрыми поощрениями... спереди; во-вторых, чем-то менее приятным... с другой стороны.

Я твердо верю, что второй процесс более эффективен.

Убивает только равнодушие; в религии, в любви, в политике, в литературе, во всем.

Христианство вышло из римских арен, английский протестантизм — из костров Смитфилда; и многие демагоги обязаны своим успехом при Второй империи нескольким месяцам заключения в Сент-Пелажи, к которым их по глупости приговорили империалистические судьи.

Враги? Да ведь это наше состояние. Когда я слышу, как о человеке после его смерти говорят, что у него никогда не было врагов, как христианин, я восхищаюсь им, но также прихожу к выводу, что этот милый человек, должно быть, был очень незначительным членом общества.

Если вы делаете что-то новое, вы наживаете врагов среди всех бюрократов; если вы делаете что-то умное, вы наживаете врагов среди всех дураков; если вы успешны, вы наживаете врагов среди всей армии неудачников, непонятых, брюзгливых и завистливых; но эти маленькие вспышки ненависти, одна забавнее другой, на самом деле являются свидетельствами в вашу пользу.

Если вы подаете заявление на какую-то вакантную должность и вам удается ее получить, можете быть уверены, что найдется лишь один кандидат, который сочтет, что выбор был сделан по заслугам — вы сами. Остальные хором закричат, что ваша удача просто удивительна. Удача! Каким рабочим скотом делают это бедное слово! Лишения, на которые вы пошли, и долгие ночи, которые вы посвятили работе, — это удача. Удача, как выразился один великий английский моралист, означает вставать в шесть утра; удача означает тратить десять пенсов, когда зарабатываешь шиллинг; удача означает заниматься своим делом и не вмешиваться в дела других.

Англичанин знает, что каждому суждено быть раскритикованным, и он решает терпеть это. Он даже испытывает некоторое восхищение теми, кто критикует и подшучивает над ним, если операция выполняется с некоторой ловкостью. Жестокая критика — единственная, которую он презирает. «Парень теряет самообладание, — говорит он, — он дурак, который доказывает, что его дело плохое», — и продолжает свой путь, не беспокоясь. Поэтому, в то время как в Париже республиканец и бонапартист, встретившись на бульварах, будут смотреть друг на друга волком, либерал и консерватор, встретившись на Пэлл-Мэлл, пожмут друг другу руки и пойдут вместе обедать. Они оба знают, что все это — обман. После обеда они направляются в Палату общин; один занимает место слева, другой — справа от спикера, которого следовало бы скорее называть «тем, к кому обращаются», поскольку все адресуют свои замечания ему, но он очень редко открывает рот.

Никаких оскорблений в этом парламенте. Вы никогда не услышите такой фразы, как «достопочтенный член солгал», но скорее: «достопочтенный член только что сделал замечание, которое едва ли соответствует строгой истине». Эти эвфемизмы — душа английского языка, результат хладнокровного британского темперамента. Грубая речь нисколько не способна вызвать гнев англичанина — она скорее вызывает его жалость. В английском клубе два члена, назвавшие друг друга «лжецами», были бы немедленно исключены из списков, и на этом дело бы закончилось. Во Франции они бы стрелялись на дуэли.

Следующий анекдот показывает, насколько англичане готовы признавать свои маленькие недостатки.

Однажды на лекции я говорил об английском духе колонизации, и в ходе своих замечаний по этому поводу я позволил себе сказать, не без легкого оттенка сатиры:

«Когда Джон Булль создает колонии, это делается на благо туземцев».

«Ради их товаров!» — крикнул веселый британец с галерки.

Он явно счел меня слишком снисходительным. По тому, как аплодировали моему перебившему меня слушателю, я понял, что он правильно уловил и выразил общее настроение аудитории.

⁂

Именно в невзгодах англичанином следует восхищаться. Если он побежден, он делает хорошую мину при плохой игре; он принимает свое поражение и извлекает из него максимум пользы. «Я доказал, что могу сражаться, — говорит он, — зачем мне вести безнадежную битву?» Если дверь должна уступить грабителям, он не ждет, пока они ее взломают, он открывает ее сам; если он не может спасти свою мебель, он спасает свою дверь; это уже кое-что.

⁂

Благодаря этой практической философии на следующий день после выборов вы видите, как все газеты выражают удовлетворение результатом. Победившая сторона всегда одержала более блестящую, более решительную победу, чем когда-либо, несмотря на огромные трудности, которые пришлось преодолеть. Проигравшая сторона неизменно одерживает моральную победу, и это доказывается формулой a + b.

Когда после поражения при Маджуба-Хилл Англия отказалась от завоевания Трансвааля — подвига, который был бы для нее детской игрой, но который, вероятно, вызвал бы некоторое возмущение в Европе, — мистер Гладстон объявил, что, в конце концов, буры боролись лишь за свою независимость, и великодушной Англии не подобает силой аннексировать страну, которая желала быть свободной и проявила такую доблесть.

Маленький шедевр в своем роде, эта речь!

⁂

Какое странное, неблагодарное животное — человек! Какое уважение он питает к своим завоевателям! Какое презрение к тем, кого он может покорить! Когда он говорит о льве, который пожирает его, или об орле, который терзает его плоть, он готов снять перед ними шляпу; когда он говорит об осле, который оказывает ему большую услугу, или о гусе, который обеспечивает ему хороший обед, перо для письма и постель, чтобы лежать, он не может выразить своего презрения достаточно сильно.

Помните ли вы, дорогие американские друзья, как около четырех лет назад некоему лорду Сэквиллу, британскому министру в Вашингтоне, дали двадцать четыре часа на то, чтобы покинуть страну? Никогда прежде Джону Буллю не давали лучшего пинка. Начал ли он войну с Америкой? О нет. Премьер-министр Англии заявил, что нельзя ожидать «джентльменских манер от американских политиков», и Джон Булль был удовлетворен, и принялся запугивать маленькую Португалию из-за какого-то южноафриканского клочка территории.

⁂

Когда англичанин встречает своего превосходящего, он готов это признать. Если он завидует ему, он не будет выставлять себя на посмешище, показывая это. Он не избегает процветающего человека, он культивирует знакомство с ним. Он не обязательно интриган ради этого; где нет подлости, там нет и интриг. Он признает все аристократии: аристократию рождения, аристократию денег и аристократию таланта; и я виню его только в одном: в том, что он испытывает гораздо меньше восхищения к третьей из них, чем к двум другим. На официальном обеде в Англии вы можете увидеть на почетных местах, по обе стороны от председателя, одного или двух лордов, затем богатых гостей... затем, но гораздо дальше, литераторов, художников и прочую мелкую сошку.

У нас, французов, шишка почитания развита не очень сильно, это правда; но у нас есть восхищение, граничащее с почитанием, к таланту и науке, и тот же француз, который не обращает внимания на герцога, обернется, чтобы еще раз взглянуть на великого литератора или ученого. Обычный англичанин, который унижается перед деревенским сквайром или крупным банкиром, берет реванш, когда встречает школьного учителя, который во Франции был бы professeur, но который в Англии, будь он даже дважды первым выпускником Оксфорда, бывшим стипендиатом Баллиол-колледжа, идет по жизни под именем schoolmaster; прополощите рот поскорее.

В Англии социальное неравенство не вызывает зависти. Напротив, знать и богатые популярны.

Во Франции мы перестали признавать превосходство с тех пор, как наши стены были украшены объявлением о том, что все французы — братья, свободные люди и равные. Эта ярость равенства вырождается в зависть ко всякому превосходству. На самом деле, французы все равны своим начальникам, а большинство из них превосходят своих равных. Как только превосходство четко проявляется — в политической жизни, в литературе, в изобразительном искусстве, где угодно, — оно подвергается остракизму.

⁂

Однажды я разговаривал с французом, который до сих пор коверкает английский язык, хотя прожил в этой стране более двадцати лет. В ходе разговора я назвал нашего соотечественника. «Вот это человек, — сказал я, — который говорит по-английски восхитительно».

«Восхитительно? — воскликнул он, — ну да, он говорит... как и все мы».

Это поистине французская реторта.

⁂

Зависть — самый распространенный и самый характерный недостаток французов.

У нас зависть — это не только клеймо посредственности, как везде; это болезнь, которой были заражены наши величайшие люди. Едкая и презренная полемика, в которую вступили Боссюэ и Фенелон, непримиримая ненависть Вольтера к Руссо — лишь два примера этого; история французской литературы изобилует другими. Наши парижские газеты ежедневно заполнены полемикой и личными нападками.

В Англии каждый занимается своим делом и не беспокоит себя тем, что говорит или делает его сосед.

⁂

Позвольте мне сделать здесь еще одно сравнение?

Если англичанин менее завистлив, чем француз, к успеху своего ближнего, то это потому, что он часто не приписывает его тем же причинам.

Англичанин утверждает, правильно или ошибочно, что человек обязан своими успехами гораздо больше своему характеру, чем своему таланту. Если я не ошибаюсь, именно Томас Карлейль сформулировал это правило британской философии.

Это философское утверждение очень утешительно для непонятых; намекнуть человеку, что он менее талантлив, чем другой, — значит рассердить его; напротив, сказать ему, что у него меньше проницательности, — это почти сделать ему комплимент.

ГЛАВА XIV.

ФРАНЦУЗСКИЙ СНОБ.

Было бы неосмотрительно, если не сказать дерзко, затрагивать тему английских снобов. Есть темы, которые кажутся помеченными «Опасная зона». Если французы хотят знать все об английских снобах, они должны обратиться к Теккерею, который полностью исчерпал эту тему.

⁂

Сноб — это человек, совершенно лишенный благородства. Я хотел бы объяснить это слово этимологически так: Snob от S. Nob. (Sine Nobilitate — без благородства).

⁂

Сноб — это человек, который стыдится своего происхождения и желает занимать в обществе более высокое место, чем то, на которое имеет право; который нанимает пару лакеев на вечер, чтобы заставить людей поверить, что он содержит большой штат; или который опускает шторы с середины июля до середины сентября, чтобы казалось, что он уехал из города, en villégiature, на морское побережье или в свое поместье в деревне.

⁂

Король французских снобов называет себя М. дю Буа, М. дю Валь, М. дю Мон — или, что еще лучше, М. де ла Рош-Пишенетт. Его отец, честный человек и полезный член общества, сколотил грош к грошу солидное состояние; его фамилия была Дюмон, Дюваль, Дюбуа, из того bois (леса), из которого сделаны полезные люди. Сын проматывает деньги своего покойного папаши и называет себя Дю Буа, из того bois, из которого сделаны паразиты и бездельники. Если одно из его поместий называется «ла Рош-Пишенетт», он величает себя М. де ла Рош-Пишенетт, что выглядит еще грандиознее. Он был бы в затруднении показать вам патентные грамоты, которые уполномочивают его принимать это гротескное имя; но он скажет вам, что если он не может этого сделать, то лишь потому, что те республиканские негодяи 93-го года уничтожили их. Он, разумеется, клерикал и убежденный роялист; noblesse oblige. В этом отношении он превосходит настоящего дворянина, которому не нужно шуметь, чтобы привлечь внимание к имени, которое все знают и которое, вопреки тому, что могут говорить по этому поводу, часто напоминает о каком-то славном событии в прошлом. Шум он должен производить, к несчастью для своего дела. Так немец прыгает на стол, чтобы заставить поверить, что он весел.

Он говорит о своих предках и ругает Революцию, которая сделала из него человека. Предки у него, конечно, есть, как и у вас, и у меня; они были, несомненно, достойными ребятами, хорошими патриотами, которые, возможно, присутствовали при Фонтенуа, при Рокруа или даже при осаде Иерусалима, по той простой причине, что принцип самозарождения никогда не применялся к человеку. Но если его предки приложили руку к взятию Иерусалима, а также, возможно, по иронии судьбы, к взятию Бастилии, то он, со своей стороны, не взял ничего особенного, кроме фальшивого титула.

Такой тип сноба не встречается в Англии. Имена лордов, баронетов и рыцарей публикуются каждый год; мошенничество невозможно. Те немногие контрабандные бароны, которые встречаются в Англии, — это бароны Священной Римской империи.

ГЛАВА XV.

УСПЕХ В КАЧЕСТВЕ АНГЛОФОБА. (ПОКОЙНЫЙ МАРКИЗ ДЕ БУАССИ.)

Англофобом чистейшей воды, которого когда-либо порождала Франция, был покойный маркиз де Буасси, сенатор Второй империи. Этот остроумный, красноречивый, энергичный старый галл был душой августейшего собрания, единственным его членом, который не был ни набит соломой, ни забальзамирован, и одна лишь его память спасет его от забвения. Его филиппики еще долго будут звучать в ушах французов.

Выступал ли он на трибуне по вопросам внутренней или внешней политики, или произносил речь на собрании сельскохозяйственного комитета своего округа, у него была только одна перорация, его заветный девиз, его конек:

Delenda est Britannia.

Он имел обыкновение обвинять Англию в том, что она душит человеческий род своим дыханием, и сравнивал ее с осьминогом, этой отвратительной и липкой массой, чьи щупальца обладают свойством создавать вакуум вокруг себя.

⁂

«Мир никогда не будет знать покоя, — говорил он, — пока этот зверь не перестанет сосать кровь других наций и не будет потоплен на дне морском. Старый, как я есть, я бы пошел в барабанщики, чтобы помочь покорить нацию, которая нарушила самые священные законы человечества».

Все бедствия, посещающие землю, он приписывал этой предательнице-соседке; землетрясения, извержения вулканов, наводнения, холеру, чуму; даже свои собственные простуды — все это он приписывал пагубному влиянию бриза, прошедшего над Англией.

Он не стеснялся заявлять, что воздух Елисейских полей в Париже отравлен присутствием английской колонии в их среде. Каждый раз, проходя через них, он окуривал себя, как только добирался домой.

Бедный маркиз де Буасси, что бы вы сказали, если бы дожили до того, чтобы получать приглашения на five o'clock?

Старый англофоб был искренен в своих эпических порывах и в то же время очень забавен, ибо он был так же полон остроумия, как и англофобии.

Он умер, не оставив преемника; Франция в настоящее время осталась без явного англофоба.

ГЛАВА XVI.

ПОКЛОНЕНИЕ ЖЕНЩИНЕ.

Поклонник грации и красоты, француз отвел женщине место, которое она не занимает ни в одной другой нации.

Со времен, когда Аспазия вдохновляла Сократа и давала советы Периклу, ни в одной другой стране суверенитет женщины не был столь абсолютным, как он всегда был и остается во Франции.

Француз остро чувствует влияние женщины, и женщина для него — вездесущая, неизменная идея. Изучает ли он ее с художественной, физиологической или психологической точки зрения, его интерес к ней никогда не иссякает.

Это случай поклонения женщине. Пародируя строки Теренция, он говорит:

«Я человек, и все, что касается женщины, меня интересует».

Ничто не кажется англичанам более абсурдным, чем эта вездесущая идея женщины в сознании француза, и, поскольку наши дорогие соседи знают нас не лучше, чем если бы нас разделял океан, а не серебристая полоска, они предаются тысяче и одному комментарию по поводу незрелости нашего характера.

Однако именно нашему воспитанию, и только ему, следует приписывать эту слабую, но очаровательную сторону нашего национального характера.

Если бы с самого нежного возраста мы привыкли к свободе и обществу детей другого пола, мы бы выросли, думая очень мало о свободе и женщинах, и нам удалось бы приобрести то хладнокровие, которое является краеугольным камнем процветания и величия англосаксонской расы.

Когда мы были школьниками и по классам разносился слух, что сестра такого-то в гостиной, помните ли вы, мои дорогие соотечественники, какой переполох это вызывало во всем заведении? Помните ли вы, как мы взбирались на столы и стулья и как были счастливы, если могли хотя бы мельком увидеть край юбки в другом конце двора? Неудивительно, ведь для нас девушка была совершенно необыкновенным существом, чем-то почти сверхъестественным. Визг юных леди из семинарии мисс Томкинс, услышавших, что «мужчина за дверью!», — ничто по сравнению с магическим криком «Une fille!» во французской школе.

Разве объект поклонения человека — это не всегда что-то неизвестное, необыкновенное, идеальное? Разве он не всегда окутан тайной? Разве мы когда-нибудь питали безграничное восхищение теми, в чьем обществе мы бываем каждый день? Привычка убивает восхищение, как она убивает все чувства, живущие иллюзиями. Если бы с самого детства женщина была спутницей наших ежедневных игр и прогулок, разве мы не смотрели бы на нее другими глазами?

Для нас, французов, женщина — это существо, которое мы считаем значительно превосходящим нас самих, потому что мы сделали из нее идеал.

Для англичанина женщина — это существо, на которое он смотрит свысока как на хрупкое и легкомысленное создание, значительно уступающее ему самому. С каким видом суверенного снисхождения английский школьник рассказывает своим юным подругам все об игре в футбол или крикет, в которой он принимал участие! Его манера, кажется, говорит: «Разве это не ужасно любезно с моей стороны — взять на себя труд вдаваться в эти детали с бедными, тщедушными существами, как вы, которые не могут их оценить?»

⁂

Во Франции все, что делает женщина, — правильно; даже ее ошибки почти оборачиваются ей на пользу. Если она нарушает брачные клятвы, то не она покрыта позором, а ее муж покрыт насмешками; и люди немедленно ищут недостатки в нем и оправдания для нее.

Обществу, управляемому таким образом женщинами, может не хватать твердости, но его отличительными чертами наверняка будут хороший вкус, деликатность, такт, остроумие и любезность.

Невозможно не упомянуть здесь влияние, которое женщины приобрели над французской литературой в XVII и XVIII веках, а также в начале нынешнего века, благодаря влиянию литературных салонов. Не кажется ли, на самом деле, что историю французской литературы можно подытожить, назвав Отель де Рамбуйе и салоны мадам де Лож, мадемуазель де Скюдери, мадам де Сабле, Нинон де Ланкло, мадам Скаррон, герцогини дю Мэн, маркизы де Ламбер, мадам дю Деффан, мадам д'Эпине, мадам де Кайлюс, мадам де Вантимиль, мадам Рекамье, мадам де Сталь и мадам Жирарден? Разве мы не знаем дворы Людовика XIV, Людовика XV, Людовика XVI и Наполеона I по письмам и мемуарам этого великолепного легиона женщин, принадлежащих к «la société polie», которые научили нас искусству causer, тому искусству, монополией на которое мы, французы, обладаем?

Это поклонение женщине, из которого возникло рыцарство, является источником другой черты, характерной для французской нации, черты, которой мы имеем право гордиться. Я говорю о нашем уважении к слабым. Я готов поспорить, что самый бедный квартал любого французского города поднялся бы на революцию при звуке того, что мужчина плохо обращается с женщиной или ребенком. Это чувство врожденное у кельта, и оно нашлось бы у англичанина, если бы германский элемент не взял верх в Англии.

Есть ли что-нибудь более красивое, чем наши общественные сады, наполненные хорошо одетыми, сияющими молодыми матерями, к которым мужья приходят, когда дела закончены, чтобы послушать оркестр рядом с ними и забрать их домой, из которого по возможности изгнаны заботы и где они становятся участницами каждой радости своих мужей?

Можем ли мы представить себе увеселительную прогулку любого рода без присутствия женщин? И когда я говорю «мы», я имею в виду все слои общества. Когда наш рабочий отправляется в воскресное утро в Жарден-де-ла-Мюэтт или Буа-де-Медон с провизией на день, он берет с собой жену и детей; и даже его старая мать, если она у него есть, должна пойти тоже, иначе компания неполная.

Признаюсь, что те всемирно известные английские обеды, которые не скрашены присутствием дам, имеют для меня мало прелести.

«Эти англичане развлекаются так, как мы скучаем до смерти», — сказала однажды мадам Виже-Лебрен.

Когда я говорю, что женщин редко можно увидеть на больших общественных обедах, которые являются отличительной чертой английского общества, я преувеличиваю. Иногда их допускают... на галереи, откуда они могут созерцать, как властители мира сего поглощают свою чудовищную трапезу.

Галантность, безусловно, не могла зайти дальше.

Глядя с галантных рыцарей стола на хорошенькие лица на галерее, я не раз восклицал про себя: «Никто не скажет, что у англичанина глаза завидущие, а руки загребущие».

ГЛАВА XVII.

ВЕРА И РАЗУМ.

Различные существующие религии были основаны людьми разных народов в соответствии с их собственным характером.

Французы, впечатлительные и любящие пышные зрелища, приняли мистическую религию, которая обращается к их чувствам; англичане, хладнокровные и склонные к рассуждениям, предпочли религию, которая обращается к их разуму. Вот почему церкви во Франции отдают театром, а церкви в Англии — лекционным залом.

⁂

Кальвинизм не прижился во Франции и никогда не приживется, потому что он не отличается любезностью. Католицизм никогда больше не будет процветать в Англии, потому что он говорит: «Верь, не пытаясь понять».

Римско-католическая религия стремится завладеть сердцем, протестантская религия стремится завладеть умом. Первая привлекает женщин своей поэзией и мистицизмом и управляет через них; вторая привлекает мужчин, иногда предлагая им пищу для их интеллектуальных аппетитов.

Наконец, первая находится под контролем иностранной державы, вторая — национальная.

⁂

Мы, французы, поклоняемся нежному, милосердному, почти близкому Богу, которого мы привыкли называть милым Спасителем.

Англичане поклоняются Богу иудеев, тому Богу, который повелел Своему избранному народу истреблять своих врагов и не щадить ни мужчин, ни женщин, ни детей, и которого они называют грозным Богом.

То, как мы говорим о Божестве, шокирует англичан; то, как англичане поклоняются Ему, оставляет нас холодными и равнодушными.

Французам, которые говорят, что религия несовместима со свободой, я бы просто ответил: Англия и Америка — самые свободные нации в мире и в то же время самые религиозные — я имею в виду, самые посещающие церковь.

Англичанам, которые говорят, что во Франции нет религии, я бы ответил: наши церкви не заполнены, как ваши, только с одиннадцати до половины первого; они переполнены с шести часов утра до часа дня толпой, чье рвение не уступает рвению любых других прихожан, и это французское благочестие тем более достойно восхищения, что в нашей стране религия не является обязательным одеянием, как в Англии.

⁂

Было бы так же неосмотрительно судить о религии англичан с французской точки зрения, как и судить о религии французов с английской точки зрения. Признав это, необходимо нечто большее, если мы хотим судить справедливо, а именно — исходить из принципа, что все убеждения, продиктованные совестью, достойны уважения.

Но обычно к этому подходят иначе. Называть соседей «идолопоклонниками» и слышать в ответ, как тебя называют «библейским торговцем», — это, безусловно, гораздо оживленнее.

⁂

Англичане дали название «мариолатрия» поклонению, воздаваемому Матери Христа, и в Англии глубоко укоренилось убеждение, что французы воздают Марии поклонение, равное тому, которое они воздают Богу.

Как и мы сами, они слишком часто судят по внешности.

Божественные почести, воздаваемые Деве Марии, не имеют ничего общего с обожанием; молитвы, обращенные к ней, — это просьбы о заступничестве. Это поэтическое почтение, воздаваемое главным образом женщинами, которые хотели бы, чтобы святейшая из женщин заступилась за них перед любимым сыном. Именно к ней обращается молодая девушка, только что отдавшая свое сердце; именно ей молится молодая мать, склоняясь над колыбелью своего ребенка.

«Ужасно!» — кричат протестанты. — «Как будто Бог не справедлив, как будто Ему нужно указывать, что Он должен делать!»

Но раз вы сами молитесь Ему, ясно, что вы считаете целесообразным иногда напоминать Ему о своих нуждах.

Затем француз (простите за сравнение, которое, на мой взгляд, кажется поразительно верным), француз, говорю я, у которого любовь и уважение к матери врожденные, не может не верить, что Бог не смог бы отказать ему ни в чем, если бы только Мария, Его мать, взялась заступиться за него.

Почтение, воздаваемое Деве, — это не что иное, как поклонение Чистоте, и самая невежественная ирландская крестьянка осознает свою ценность, когда чувствует, что может преклонить колени перед статуей в белых одеждах. Влияние этого поклонения на нравственность огромно.

Возьмем цифры.

В Шотландии доля незаконнорожденных детей составляет 16 процентов. В протестантской Ирландии (графство Антрим и т. д.) — 7 процентов. В беднейших частях католической Ирландии эта доля составляет всего ½ процента.

⁂

Религия материализуется, когда ее практикуют в храмах, украшенных статуями и картинами, изображениями обитателей блаженных сфер. Некультурный смертный не знает, что такое абстракция. Он верит в то, что видит. Когда наши крестьяне думают о Боге, они представляют Его себе как величественную особу в синей мантии с развевающимися рукавами, который ведет учет наших добрых и злых дел и каждое утро принимает на частной аудиенции определенных святых, одетых в разные цвета (святой Петр неизменно в бутылочно-зеленом), которые приходят поговорить о своих подопечных и порекомендовать их Его милосердию.

Этот материализм иного мира помогает невежественным людям понять и объясняет, почему бедняки заполняют наши церкви, по крайней мере в провинции. Я говорю именно в провинции, ибо судить о Франции по Парижу было бы так же неправильно, как судить об Англии по Риджент-стрит и Хеймаркету. Это замечание, которое я хотел бы повторять на каждой странице.

«Чему поклоняются эти англичане?» — вот вопрос, который неизменно задают французы, посещающие английские церкви и часовни. Дело в том, что там нет ничего, кроме побеленных стен, скамеек, органа и огромной Библии. Скажите им, что в глазах англичан распятие — это профанный предмет, на который будут смотреть с таким же ужасом, как на статую Вишну, и они усомнятся, можно ли действительно применять имя христианина к англичанину.

В религии все спиритуализировано в Англии и Америке. Распятие напоминает о том, что Христос стал человеком.

Англичане не хотят ни распятия, ни статуи, ни картины в своих церквях, потому что они придерживаются Библии, а там они находят среди заповедей Божьих, данных на горе Синай:

«Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху. Не поклоняйся им и не служи им».

Римско-католическая церковь исключила эту заповедь. Не мне ее критиковать; но поскольку она приняла определенное количество заповедей, которые даже переложила в стихи, чтобы их было легче запечатлеть в умах верующих, ей, возможно, было бы лучше принять их все. Во всяком случае, она поступила мудро, запретив дискуссии среди своих последователей и сказав им:

То, что я говорю, ты будешь верить, не рассуждая прежде.

⁂

Протестантская религия более практична и лучше приспособлена к современной жизни, чем католическая; но если протестантская вера может помочь вам жить, я верю, что католическая вера может лучше помочь вам умереть.

В то время как материализация, практикуемая Римской церковью, привлекает низшие классы, спиритуализация Англиканской церкви имеет тенденцию отчуждать их. «Великие немытые» Англии не поняли бы службы Англиканской церкви. Отчасти поэтому прибегают к корнетам и барабанам, чтобы выманить их из трущоб.

Каждый берет свою религию там, где находит ее.

⁂

Разве частое посещение французских кладбищ не показывает, как мы привязаны к телу? Разве уединенность английских кладбищ не показывает, как мало наши соседи разделяют это чувство?

⁂

Католик — не теолог. Он не обсуждает проповеди, которые ему читают; он может критиковать язык проповедника, но догма — не его стихия. Все, что говорится с кафедры, для него — евангелие.

Протестант — по сути теолог. Он очень тщательно просеивает все, что слышит в церкви. Он не придерживается мнения, что человек создан для религии, но что религия создана для человека. Я видел не одну бурю в стакане воды, поднятую в маленьких провинциальных городках проповедью, которая показалась прихожанам неортодоксальной. Местные газеты были полны писем, содержащих самые горькие и яростные обвинения. Священник, атакованный, как простой политик, сменивший окраску, защищался, написав письмо за письмом в газету. С Библией в руках он опровергал аргументы своих противников, которые, надо понимать, были его собственной паствой.

В Англии нет полубогов; каждый должен пройти через Кавдинские ущелья критики.

Молодой сельский викарий, обнаружив, что счета его лавочников принимают размеры, которые его скромный доход не может выдержать, однажды решил прогреметь с кафедры против жажды богатства.

Он подготовил свои громы и молнии.

Ни Гораций, ни Бурдалу никогда не изрекали таких анафем против пороков дня.

«Мои дорогие братья, — воскликнул он, — возможно ли, что вы можете так ставить любовь к грязной наживе выше любви к добродетели?»

И, после нескольких общих фраз, он перешел прямо к делу; он обвинил лавочников в том, что они получают слишком большую прибыль и больше заботятся о вещах этого мира, чем о вещах следующего.

Несколько дней спустя, так как это было 5 ноября, викария сожгли в чучеле.

Его прихожане сделали его жизнь в хорошеньком маленьком городке X... невыносимой, и молодой преподобный джентльмен, не теряя времени, собрал свои вещи и покинул окрестности с твердым решением никогда больше не произносить проповедей ad hominem.

Англиканская, или Государственная церковь Англии, является торийским институтом, то есть в высшей степени консервативным. Это также великая школа дисциплины для народа. Как сказал мне однажды один англичанин с большим здравым смыслом, священник маленького городка с успехом заменяет полдюжины полицейских.

Англиканская церковь — это церковь английского высшего общества.

В качестве француза я признаюсь, что питаю пристрастие к этой церкви и боюсь того времени, когда она будет отделена от государства.

Вот почему.

Если у нас много симпатизирующих в Англии, их не следует искать, как правило, среди фанатиков всех маленьких собраний, которые соревнуются друг с другом в демонстрации самого поразительного вида добродетели и благочестия.

Этими претенциозными, узколобыми людьми французы более или менее рассматриваются как дети Злого. Интеллигентные англичане из хорошего общества, которые знают и часто восхищаются нами, обычно принадлежат к Англиканской церкви, которая заботится об их будущем «по особому назначению» и позволяет им немного расслабиться от своей естественной суровости.

Природа сделала англичанина пуританином. Церковник он или нет, встряхните его, и на поверхность выйдет пуританин. В день, когда Церковь Англии будет отделена от государства, Англия станет сплошь пуританской.

ГЛАВА XVIII.

ПОКЛОНЕНИЕ ЗОЛОТОМУ ТЕЛЬЦУ.

В Англии ничего не делается ради одной лишь славы, каждое начинание имеет практическую цель.

Во Франции каждый интеллигентный мальчик из среднего класса проходит классическое обучение; даже если он предназначен только для коммерческой карьеры, отец заставляет его попытаться получить степень бакалавра или бакалавра наук. В Англии мальчики изучают латынь и греческий язык, чтобы сдать экзамены, которые ведут к определенным должностям. У нас образование — это незаменимое украшение; здесь — это средство достижения цели. Таким образом, хотя начальное образование может быть гораздо более широко распространено в Англии, высшее образование гораздо более широко распространено во Франции.

Именно в школе юная Англия начинает учиться преклонять колени перед Золотым Тельцом. Лучшие призы, присуждаемые в крупных государственных школах, — это денежные призы. Эти заведения предоставляют стипендии от 40 до 100 фунтов стерлингов в год в течение четырех или пяти лет лучшим ученикам, которые покидают их, чтобы поступить в университеты Оксфорда или Кембриджа.

Эта стипендиальная система была бы восхитительной, если бы ее целью была помощь сыновьям бедных родителей в продолжении обучения в университетах; но это не так; эти стипендии постоянно присуждаются либо через конкурсные экзамены, либо через личный интерес попечителя сыновьям богатых родителей. И все же эти стипендии были основаны благотворителями, которые завещали деньги на образование интеллигентных сыновей бедных родителей. В настоящее время стипендии великих школ Сити находятся в распоряжении компаний Сити, которые монополизировали их для своих семей и друзей, ибо благотворительность в Англии организована в огромных масштабах, особенно тот хорошо упорядоченный вид, который начинается дома.

Следствием такого положения вещей является то, что Джон Булль, этот непревзойденный плательщик налогов, вынужден содержать школьные советы в Лондоне с огромными затратами. Если бы великие школы Сити выполняли ту цель, ради которой они были основаны их «благочестивыми основателями», школьные налоги были бы сокращены вдвое.

«Нет денег — нет англичанина».

Королевская академия закрыта по воскресеньям; нет бесплатного дня.

Ныне ежегодные выставки в Южном Кенсингтоне закрыты по воскресеньям. Нет бесплатного входа в течение недели.

Зоологические сады, по правде говоря, открыты бесплатно по воскресеньям... но только для обеспеченных классов, которые могут получить специальные разрешения от членов Зоологического общества.

Все музеи закрыты по воскресеньям.

В Англии нет места для бедных на пиру жизни. Для них — только пиво и Библия.

Они берут пиво.

Даже в церкви для них нет места; ибо я утверждаю, что мужчину или женщину, чья одежда не была тем, что здесь называют приличной, прогнали бы от дверей; пасторам нужны овцы, которые будут снимать скамью на год и класть серебряные монеты на тарелку.

И люди удивляются, или, скорее, сетуют, что рабочий, который работал всю неделю и не имеет дома, пригодного для того, чтобы провести в нем воскресенье, проводит его в пабе.

Но куда ему идти? Англичане, которые в целом так разумны, удивительно непоследовательны в этом вопросе.

⁂

Я видел в английских иллюстрированных газетах картинки воскресенья в Лондоне и воскресенья в Париже. Первая изображала грязную толпу мужчин и женщин, пьющих, ссорящихся и дерущихся; вторая — группы рабочих в сопровождении своих жен, детей и старых родителей, созерцающих картины в музее Лувра.

Это было справедливо по отношению к нам хоть раз.

Интеллигентная и либеральная Англия делает все возможное, чтобы музеи были открыты для народа по воскресеньям. Принц Уэльский и лидеры всех аристократий страны стоят во главе движения; но весь маленький узколобый и фанатичный мир объединился против них, и маловероятно, что они преуспеют. Тем временем лондонские таверны остаются открытыми, что доказывает, что английские фанатики считают джин и пиво более мощными моральными стимулами, чем шедевры великих художников; такое же мнение, по-видимому, разделяют епископы, которые никогда не упускают случая присутствовать в Палате лордов в полном составе, когда этот вопрос выносится на обсуждение.

Англия воздвигает свои статуи знати и финансам. Видите ли, великих литераторов Англии было так много, что их пришлось сослать в угол Вестминстерского аббатства, из страха, что они будут мешать движению на улицах. С помощью путеводителя вы можете преуспеть в обнаружении табличек, воздвигнутых в их память не слишком благодарной страной.

Теккерей, бессмертный автор «Ярмарки тщеславия», вознагражден табличкой размером около фута в квадрате. Но зато, если вы прогуляетесь вокруг Фондовой биржи, вы увидите третью статую герцога Веллингтона и одну — Пибоди, миллионера. На маленькой узкой улочке Сити бюст Мильтона в темной нише напоминает прохожему, что автор «Потерянного рая» родился в этом месте. Это сравнительно незаметно. В дикой, стремительной погоне за гинеями нет времени на пустяки! У Парижа есть улица Мильтона, чтобы компенсировать это.

И все же эта жажда золота была величайшей цивилизующей силой современности. Именно она открыла новые рынки для торговли в самых отдаленных уголках мира. Эта Британская империя, которую называли медным колоссом на глиняных ногах, — величайшая империя, которую когда-либо доводилось основывать человеку.

Через сто лет Австралия, вероятно, будет сильной и независимой Республикой, второй Америкой; но отделение не будет означать потери престижа или прибыли для Англии; ее торговля не пострадает; ее пароходы будут продолжать курсировать между Лондоном и Сиднеем, как они делают это между Ливерпулем и Нью-Йорком.

⁂

Кто осмелился бы сравнить большинство завоеваний Англии с теми бесплодными, которые выживают в памяти человечества только благодаря слезам и крови, которые они заставили пролить?

«Мы удивительный народ, — восклицает генерал Гордон в своем «Дневнике в Хартуме»; — никогда наше правительство не делало нас великой нацией; наше правительство всегда было тормозом на наших колесах. Англия была создана авантюристами, а не ее правительством; и я верю, что она удержит свое место только благодаря авантюристам».

Это достаточно верно.

Именно авантюристы первыми ступили на почву тех отдаленных регионов, которые были добавлены один за другим в списки колоний Англии; но если Англия — великая нация, то это благодаря героическим делам, таким как твои, великий передовой часовой современной цивилизации, который месяцами мог в одиночку держать в узде орды варваров; это благодаря героям твоего склада, бедный Гордон!

⁂

Англия завоевывает с помощью железной дороги. Она навязывает свою цивилизацию и свою торговлю в странах, которые покоряет, дает туземцам возможность зарабатывать деньги и разумно заботится о том, чтобы ее иго ощущалось как можно меньше. Ее коммерческая мощь делает ее незаменимой для остального мира, включая акционеров компании Суэцкого канала, которым она платит более чем в три раза больше, чем все остальные державы вместе взятые.

То, что составляет силу этой колониальной империи, заключается в том, что каждая колония, как и каждый ребенок в метрополии, проходит ученичество жизни в пользовании свободой.

По мере того как каждая колония становится достаточно богатой, чтобы существовать самостоятельно, и достаточно сильной, чтобы защищать себя, Англия говорит колонистам: «Вы теперь достаточно взрослые, чтобы справляться самим, пора вам научиться обходиться без моей помощи». Это то, что англичанин говорит своим сыновьям, когда они достигают совершеннолетия. Колония формирует свое правительство, выбирает своих министров и свой парламент; посылает представителей в Англию, чтобы следить там за своими интересами, и становится, так сказать, филиалом той огромной фирмы, известной на каждой широте под названием «Джон Булль и Компания».

Все формы поклонения поддаются преувеличению и развивают эксцентричность, и, безусловно, поклонение Золотому Тельцу не является исключением из правила. Давайте посмотрим на вопрос и с этой стороны тоже.

Вы никогда не рискуете оскорбить англичанина, предложив ему деньги.

Все должны помнить сетования мадагаскарского миссионера, мистера Шоу. Преподобный джентльмен был разлучен со своей паствой и вынужден был довольствоваться тем, что Бог пошлет, на борту судна покойного адмирала Пьера. Что означали эти иеремиады? Были ли это извинения, которые он хотел? Ничуть не бывало! Этому апостолу нужны были наличные. С того дня, как он получил 5000 долларов от французского правительства, о нем больше не было слышно ни слова. Он был спокоен и счастлив.

5000 долларов за то, что съел несколько плохих обедов! Не каждому выпадает счастье пообедать так удовлетворительно.

Хотя работа по подготовке посмертных произведений Виктора Гюго к публикации будет огромной, его литературные душеприказчики отказались принять прибыль, которая наверняка будет огромной и которую поэт предназначал в качестве вознаграждения за их трудную задачу. Но мысль о получении денег за такой труд любви им отвратительна. Англичане могут смотреть на это как на сентиментальность, но это очень выгодно сравнивается с весьма практическими действиями литературного душеприказчика Томаса Карлейля.

Г-н А.—, французский депутат, который на днях получил в Париже 10 000 франков в качестве компенсации от человека, оскорбившего его жену, в тот же день отдал деньги бедным. Это факт, что во Франции ни один человек, дорожащий своей честью, не положил бы в карман такие доходы.

«Но, — скажете вы, — неужели преподобный мистер Шоу не отдал свои 5000 долларов бедным или на какое-то благое дело?»

Вы плохо знаете этот тип.

В Англии слишком вошло в привычку нести все в банк — оскорбление, пинок, потерю любовника, неверность жены, все возможные неудобства; всемогущая гинея утешает от любой обиды и может быть предложена кому угодно.

В день своей свадьбы (28 января 1885 г.) преподобный Стивен Гладстон, викарий Хавардена и сын премьер-министра Англии, получил среди своих многочисленных свадебных подарков чек на сто фунтов от доктора сэра Эндрю Кларка и еще один на такую же сумму от герцога Вестминстерского. Это было так естественно, что ни одна английская газета не прокомментировала этот факт.

Во Франции такой свадебный подарок мог быть предложен только слуге, который верно служил нам некоторое время.

Я был во Франции, проводя несколько дней с фермером в самом сердце страны.

Одетый в блузу и большую соломенную шляпу, я однажды прогуливался по главной дороге, когда англичанин в сопровождении юноши лет пятнадцати обратился ко мне и спросил, какой путь самый короткий до деревни М—.

Радуясь возможности увидеть англичанина, я вызвался предоставить всю информацию, которая была в моем распоряжении. Я даже предложил сопровождать его до переулка, который вел к М—, и он охотно согласился.

После того как я напряг свой мозг, чтобы дать моему англичанину каждую деталь, о которой я мог подумать, касающуюся интересной деревни, которую он собирался посетить, я предложил повернуть назад.

Он, издав грозное «Ао!» вместо всякой благодарности, продолжил свой путь.

Я говорил по-французски. Мне всегда нравится заставлять англичан говорить по-французски, когда я встречаю их во Франции. Это моя маленькая месть.

Признаюсь, в своем деревенском наряде я не мог выглядеть большим щеголем; но во Франции мы все еще сохранили ту старую добрую привычку говорить «спасибо» даже нашим подчиненным.

Британец просто обошелся со мной так, как он обошелся бы с полицейским из Сити, который указал бы ему дорогу.

Я окликнул его.

«Excusez-moi», — сказал я.

«Ао! мон ами, уи... же савэ се кё во—воле... же дэманде пардонн».

И, не говоря больше ни слова, он вытащил из кармана пятидесятисантимовую монету, которую сунул мне в руку.

Поскольку всегда нужно оставлять то, что англичанин дает вам шанс положить в карман, я не колеблясь положил пятьдесят сантимов в надежное место.

Сделав это, я сказал ему на приличном английском:

«Мой дорогой сэр, позвольте дать вам совет. Когда вы заставили француза охрипнуть, объясняя вам дорогу, просто поблагодарите его».

«Почему, сэр, вы говорите по-английски...»

Он немедленно начал извиняться.

«Прежде всего, — продолжил я, — никогда не предлагайте деньги в этой стране, пока не будете вполне уверены, что они будут приемлемы. Вам могут бросить их в лицо», — добавил я, смеясь.

Мой англичанин протянул руку, как будто чтобы получить обратно свои пятьдесят сантимов.

«О! со мной, — сказал я ему, — опасности нет. Я долго жил в Англии и к этому времени стал довольно деловым. Я никогда не выбрасываю деньги в окна или людям в лицо... Я кладу их в карман».

Мои практические идеи завоевали мне его уважение. Мы от души посмеялись над приключением и расстались лучшими друзьями.

⁂

После того как в 1874 году он победил ашанти, привез домой зонтик их короля и сжег их столицу — подвиг, не требующий большого таланта, так как жилища были построены из дерева и соломы, — генерал Вулзли по возвращении в Англию получил грант в 25 000 фунтов стерлингов. Восемь лет спустя, по возвращении из Египта, этот же генерал получил пэрство и 28 000 фунтов стерлингов. Лорд Алчестер, его соратник по оружию, который оперировал стены Александрии, пока он оперировал спины египтян, также получил пэрство и 30 000 фунтов стерлингов. Когда я думаю о том, что во время осады Александрии у англичан было только три человека выведено из строя, мне приходит в голову, что, несомненно, эти награды были предоставлены лорду Алчестеру по предложению Британского королевского гуманного общества.

И все же генерал Робертс, история чьего знаменитого марша на Кандагар останется написанной золотыми буквами среди записей великих военных подвигов нынешнего века, должен был довольствоваться Большим крестом ордена Бани.

Генерал Вулзли, ныне барон Каирский — имя настолько гротескное, что он до сих пор не решился принять его публично, — был однажды отправлен обратно в Судан, чтобы спасти Гордона, этого современного рыцаря без страха и упрека. Перспектива была заманчивой; была полная вероятность обильного урожая почестей и банкнот. К несчастью, Махди подрезал траву под ногами генерала, и он прибыл слишком поздно. Бедный Гордон должен был умереть не для того, чтобы спасти свою страну, а для того, чтобы стать и навсегда остаться призраком на пиру Англии, жертвой ее колебаний, постоянным упреком ее равнодушию.

Гордон и Вулзли! Подумать только, что по иронии судьбы эти два имени должны были быть связаны в одной кампании! Солдат-святой и благородный миллионер, чьи победы озвучиваются звоном гиней.

«Взгляни сюда, на этот портрет, и на этот».

А вы, о герои древности, восстаньте от своего долгого сна и посмотрите, какого прогресса достигло военное искусство! Закройте свои лица, о Фабриций, Цинциннат и все вы, римляне, которые, покорив врагов своей страны и ведя закованных в цепи царей за своими триумфальными колесницами, возвращались возделывать свои поля и умирали такими бедными, что вас приходилось хоронить за государственный счет.

В Англии давно существует практика вознаграждать деньгами тех, кто оказал услуги стране.

После битвы при Ватерлоо герцог Веллингтон получил в подарок от нации 400 000 фунтов стерлингов и дворец у входа в Гайд-парк.

Ссылаясь на гранты знаменитому герцогу Мальборо, тому великому генералу, который наполнял сердца своих врагов ужасом, а карманы своей семьи деньгами своих соотечественников и чьи потомки до сих пор получают от государства сумму в 4000 фунтов стерлингов в год, Свифт сравнивает в «Экзаменаторе» щедрость римлян со щедростью англичан:

Счет римской благодарности.

For frankincense, and earthen pots to burn it in,$22.50
A bull for sacrifice,40.00
An embroidered garment,250.00
A crown of laurel,.05
A statue,500.00
A trophy,400.00
A thousand copper medals, value half-penny apiece,10.20
A triumphal arch,2500.00
A triumphal car,500.00
Casual charges at the triumph,750.00
Total,$4972.75

Счет британской благодарности.

Woodstock,$200,000.00
Blenheim,1,000,000.00
Post-office grant,500,000.00
Mildenheim,150,000.00
Pictures, jewels, etc.,300,000.00
Pall Mall grant,50,000.00
Employments,500,000.00
Total,$2,700,000.00

Джон Черчилль, герцог Мальборо, клал в карман эти 2 700 000 долларов примерно в то время, когда Флешье, сравнивая Тюренна с Маккавеем, мог сказать о нем, «что он никогда не примет никакого другого вознаграждения за услуги, оказанные своей стране, кроме чести служить ей».

Не на аббатстве Вестминстер, а на фасаде Банка Англии должно быть написано:

ЗДЕСЬ АНГЛИЯ ПОКАЗЫВАЕТ СВОЮ БЛАГОДАРНОСТЬ СВОИМ ВЕЛИКИМ ЛЮДЯМ.

ГЛАВА XIX.

ПОЧЕМУ ФРАНЦУЗЫ БЫЛИ ПОБЕЖДЕНЫ В 1870 ГОДУ.

Каждый объяснял наши катастрофы 1870 года на свой лад. Были выдвинуты самые изобретательные теории, и мы очень хорошо знаем, почему мы считаем необходимым и патриотичным учить немецкий язык.

«Ах! — кричали некоторые, — если бы мы только знали немецкий, мы не были бы побеждены». И немедленно обучение немецкому языку было объявлено обязательным.

«Это не то, — говорили другие, — это наша география, рудиментов которой мы даже не знали, стала причиной всего зла. Покидая Париж, наши офицеры, не знавшие извивов Сены, думали, что они отступают каждый раз, когда доходили до нового изгиба этой реки». И изучение географии получило толчок.

Другие опять же утверждали, что если бы козырьки кепи наших солдат не были подняты вверх спереди, пруссакам пришлось бы несладко. Козырьки опустили без промедления.

Я пропускаю благочестивых людей, которые видели в наших катастрофах только справедливое наказание за наши ошибки, и приведу только мнение Томаса Карлейля. Этот философ, которого случай рождения сделал англичанином, но который был совершенным немцем, воскликнул, что «германские добродетели восторжествовали над галльскими пороками».

Некоторые достойные люди, совершенно лишенные гениальности, но обладающие унцией или двумя здравого смысла, приписывали наши поражения тому факту, что у немцев была армия в 1 200 000 человек, тогда как наши собственные силы едва насчитывали 350 000. Мне кажется, что именно последние, как покажет история, были правы.

Добродетельные немцы, которые победили нас, были ли они, в конце концов, такими знатоками географии и французского языка? Вот как они изучали географию, которая им требовалась, и как они объяснялись по-французски:

Несколько улан приближались на почтительное расстояние к деревне. Там они хватали первого попавшегося крестьянина, старика или ребенка, приставляли пистолет к его горлу и, спросив: «Есть ли в вашей деревне французские солдаты?», говорили: «Покажи нам дорогу к такому-то месту и назови нам имена всех людей здесь вокруг, у кого есть вино в погребах или сено в амбарах. И лучше тебе говорить правду, иначе мы вышибем тебе мозги и подожжем твою деревню с четырех сторон».

Заряженные пистолеты и зажженные факелы — магические ускорители медленного интеллекта; глухой понял бы такие аргументы. Если бы я схватил за шиворот первого попавшегося парня в Германии и, подняв палку к его голове, прокричал ему в ухо: «Ты, маленький негодяй, я снесу тебе голову», я ручаюсь, что он понял бы меня так же быстро, как если бы я говорил на чистейшем немецком.

Если у нас есть свободное время, давайте учить немецкий, чтобы мы могли читать Гете и Шиллера; с практической точки зрения полезность немецкого лишь вторична. Если мы когда-нибудь потребуем от Германии провинции, которые она у нас вырвала, мы обнаружим, что у нас достаточно немецкоговорящих ртов, если только мы сможем выставить в поле столько же жерл пушек, сколько Вильгельм II.

ГЛАВА XX.

АНГЛИЯ РАБОТАЕТ НА СЕБЯ. МИР ЕЙ НИЧЕМ НЕ ОБЯЗАН.

«Если, — как говорит г-н Ренан, — те нации, которые имеют исключительный факт в своей истории, искупают этот факт долгими страданиями и платят за него своим национальным существованием — если нации, создавшие уникальные вещи, от которых выигрывает мир, часто умирают жертвами своих достижений», Англия может надеяться прожить еще значительное время, ибо все, что она предпринимает, является национальным, никогда не универсальным. Она работает на себя и только на себя. Всякий раз, когда ее просят сотрудничать в выполнении великого проекта, представляющего всеобщий интерес, она отказывается наотрез, если ей не становится совершенно ясно, что она одна пожнет прибыль и почести от этого начинания. Сфера деятельности англичанина — всегда Англия и ее колонии; его единственная цель — британские интересы — два волшебных слова для его ушей.

Если бы туннель под Ла-Маншем можно было сделать так, чтобы им могли пользоваться только англичане, его начали бы строить завтра.

Лорд Биконсфилд провозгласил патриотизм самой рациональной формой эгоизма. О, если бы это можно было так истолковать во Франции!

Когда мы во Франции перестанем стремиться к необычайному и универсальному? Когда мы перестанем беспокоиться о счастье всего человеческого рода и, занимаясь своим делом, будем предпринимать только возможное и практическое? Когда мы перестанем становиться изобретателями и будем деловыми людьми?

В Англии в наши дни открыто не так много, кроме новых способов уклонения от главного врага.

⁂

И все же именно Ньютон открыл исчисление бесконечно малых и законы всемирного тяготения. И все же именно Англия породила Шекспира, самый возвышенный пример творения рук Создателя. И все же именно Гарвей открыл кровообращение. Но теперь Англия полностью отдана бизнесу; у нее нет времени тратить его на изобретения.

Впрочем, зачем Англии заниматься изобретательством? У нее есть деньги и гений коммерции, и, обладая ими, она может обойтись без изобретателей, которые, как правило, умирают в работном доме с удовлетворением от знания, что проницательные деловые люди сделали состояния на их открытиях.

Так было всегда. Даже возвышенный и Божественный Мыслитель искупил позорной смертью изобретение теории, которая, если бы не вмешательство спекулянтов, обеспечила бы счастье миру. Сегодня Он может созерцать со своего небесного престола епископов, выходящих из своих дворцов в роскошных каретах, чтобы отправиться в Палату лордов и проголосовать против открытия музеев по воскресеньям, или направляющихся в Мэншн-хаус, чтобы пировать с лорд-мэром, который дает лучшие обеды, чем те, что можно было получить в Галилее, уверяю вас.

⁂

Мир состоит из дураков и мошенников, — таков был приговор, вынесенный человечеству Томасом Карлейлем, великим английским историком, грубым и страдающим диспепсией философом, который сам, однако, не был ни мошенником, ни дураком.

Этот писатель, который провел свою жизнь, оскорбляя своих соотечественников одного за другим, который мог объясняться в любви своей жене по переписке, когда она была далеко, но который никогда не находил любезного слова, чтобы сказать ей, когда она была рядом, этот самый Томас Карлейль оклеветал мир. Где бы мы были без немногих бескорыстных героев, которые посвятили себя улучшению своих ближних и которые в ответ получили лишь нищету и тюрьму, пытки и смерть? Люди, которые страдали за страну, религию, науку, свободу; разве это дураки Карлейля?

ГЛАВА XXI.

ДУХ РАЗРУШЕНИЯ И ДУХ КОНСЕРВАТИЗМА.

Как это получается, что французы такие вандалы по отношению к своей стране и своим институтам, видя, что любовь к своей семье, уважение к родителям и почитание воспоминаний являются такими заметными чертами их характера? Дело в том, что Францию без сопротивления буксирует Париж, и что нам часто приходится говорить «французы», когда в действительности мы имеем в виду только «парижан».

Нас обвиняют в том, что мы больше не уважаем ничего. Увы! что невозможно отрицать такое обвинение!

Страна, как и семья, живет своими традициями, своими воспоминаниями, даже своими предрассудками. Уничтожьте эти воспоминания, некоторые из которых служат примерами, а другие — предупреждениями, уничтожьте эти традиции, и вы разорвете цепь, которая связывает семью, и прошлое, пусть даже самое славное, было прожито напрасно. Разве страна менее дорога своим сыновьям из-за своих предрассудков? Разве мы не любим находить их у дорогой старой матери?

Разве сами предрассудки и слабости, тысячи маленьких недостатков наших друзей часто не делают их нам дороже?

Тогда почему мы не довольны Францией такой, какая она есть? Почему всегда хочется ее изменить? Возможно ли, что мы, французы, самые домоседливые люди в мире, можем быть поражены этой нелепой манией перемен?

⁂

Изучение французского языка само по себе дает ясное доказательство нашего духа разрушения, и «Словарь значений», который вскоре будет опубликован и которого с нетерпением ждет ученый мир, покажет по истории изменений значений, которые претерпели наши слова, что характер французского народа можно узнать по сей день по описаниям, которые были даны ему две тысячи лет назад.

Французское слово benît раньше означало «благословенный».

Благодаря шуткам старых галлов, наших предков, теперь оно означает «глупый». Наши предки слышали в церкви: «Benedicti stulti quia habebunt regnum cœlorum». Благословенны будут нищие духом, ибо они будут иметь царство небесное. Теперь во французском языке pauvre d'esprit означает «глупый», и по дороге домой старые шутники предавались веселым замечаниям за счет друг друга. Когда кто-то проявлял недостаток ума, его поздравляли с тем, что его вход в царство небесное обеспечен:

«Ты достаточно stultus, чтобы быть benedictus»; и первое прилагательное вскоре стало иметь значение второго.

Скоро будет невозможно произнести слово fille в хорошем обществе, кроме как для выражения родства.

Почему мы обязаны использовать это слово для обозначения ребенка женского пола? Просто потому, что женский род от garçon начал использоваться в плохом смысле в семнадцатом веке. До женского рода от garçon — от которого французы должны были отказаться, как они скоро должны будут отказаться от слова fille — у них было слово, которое в настоящее время является ужасно грубым выражением.

Таков путь духа разрушения.

Галлы всегда были богаты остроумием, но часто это было остроумие насмешливое и саркастическое, которое принижает и высмеивает, и олицетворением которого был Вольтер.

Люди, которые едят колбасу по пятницам во Франции, думают, что поступают умно и бунтуют против своего рода тирании, забывая, что у постов в Великий пост изначально была санитарная причина. Дать отдых желудку — вот в чем была цель; и один французский врач сказал мне однажды: «Если бы весной не было Великого поста, я бы прописывал своим пациентам поститься два или три раза в неделю в это время года».

Талмуд запрещает евреям есть свинину, потому что это мясо тяжелое и трудноперевариваемое; Коран запрещает употребление вина мусульманам из-за его опьяняющих свойств; в самом деле, разве все эти религиозные предписания не основаны на здравом смысле, и разве мы не проявляем здравый смысл, соблюдая их? Поистине, он лишь жалкий герой — не будем использовать более резкое выражение, — который хвастается тем, что не следует спасительному совету, который он не умеет оценить, потому что не понимает его.

⁂

Англичане, в отличие от нас, держатся за свое прошлое, и если обычай стар, то в их глазах это достаточная причина, чтобы считать его священным. Я уверен, что нет такого англичанина, который не ел бы по-религиозному свой кусок сливового пудинга в день Рождества, будь он в австралийских степях, на антиподах, на суше или на воде, и в какой бы широте он ни находился.

Это настоящее причастие.

Английское соблюдение воскресенья тиранично, я признаю, но это древний институт, и если его соблюдать разумно, он должен вызывать уважение.

Если жители Великобритании не строят ничего за один день, то у них, по крайней мере, есть хорошая привычка ничего не разрушать за один день.

Англичанин питает врожденную любовь к старым стенам, которые напоминают ему об историческом факте, ушедшем величии, воспоминании о детстве.

Я присутствовал при многих трогательных сценах, которые доказали мне, как глубоко religio loci укоренилось в сердце каждого истинного англичанина.

Вот одна из них.

Старая городская школа, ведущая свою историю с пятнадцатого века, была только что перенесена в один из пригородов Лондона.

Новое здание — это дворец по сравнению со старым.

И все же с глубокой печалью старые ученики узнали о переезде школы из ее почтенного дома. Если бы они могли высказаться по этому вопросу, перемены бы не произошло. Великолепие новой школы было для них ничем; название было прежним, но это была уже не их старая школа. В день прощальной церемонии в Сити я видел седовласых мужчин, которые приехали из отдаленных частей страны специально для того, чтобы попрощаться с почтенными стенами, чтобы взглянуть на них еще раз.

⁂

Если Англия, которая ведет свое летоисчисление только с одиннадцатого века, живет своими воспоминаниями и черпает в них вдохновение, то какими воспоминаниями могли бы вдохновляться мы — мы, которые являемся нацией на протяжении двадцати трех веков?

Англии не существовало, когда мы были ужасом Рима. Англии не существовало, когда наши храбрые и великодушные предки шли в бой, чтобы освободить или отомстить за угнетенную нацию, или приветствовали бедного странника как друга, посланного богами. Англии не существовало, когда Верцингеториг заставлял Цезаря дрожать, и не было еще Англии, когда восемьсот лет спустя подвиги Роланда вдохновляли поэтов всей старой Европы.

Ах! Давайте держаться за наше прошлое, мы, у кого оно такое славное! Где та нация, которая может похвастаться другим таким же?

ГЛАВА XXII.

ПОРЯДОК И СВОБОДА.

Послушание — вот девиз Англии.

Англичанин восстает только против несправедливости, и то лишь в переносном смысле. Воспитанный в уважении к закону, он требует возмещения своих обид именно во имя закона и добивается его посредством закона.

Dieu et mon droit — таков его девиз; несмотря на то, что он несколько монополизировал первое, а его определение второго немного расплывчато, несомненно, что именно они побуждают его к великим делам.

⁂

Возьмем, к примеру, школьника.

В большинстве великих публичных школ Англии непокорного школьника до сих пор наказывают розгами, но не думайте, что наказание применяется произвольно. Юный правонарушитель предстает перед судом. Директор выслушивает доказательства против него и слушает его защиту. Если он признан виновным в правонарушении, в котором его обвиняют, директор выносит приговор, и мальчика наказывают на месте. Он подчиняется безропотно. Система может быть плохой, но что в ней хорошо, так это то, что она обычно оказывается для ребенка исчерпывающим исправлением.

В подобных обстоятельствах французский школьник, вероятно, схватил бы чернильницу или первое, что попалось под руку, и пригрозил бы ею своему судье или палачу.

Не спрашивайте меня, что из этого я предпочитаю, но позвольте сказать вам, что единственные наказания, против которых я возражаю, — это несправедливые или произвольные, а суровые, применяемые с рассудительностью, обычно полезны. Во всяком случае, прошу вас не верить, что юный англичанин труслив, потому что он умеет терпеть боль и покорно подчиняется, ибо через несколько минут вы увидите, как он присоединится к своим товарищам в игре и совершит настоящие акты героизма. Мне почти кажется, что ребенок проявляет мужество, подчиняясь наказанию, которое, как он знает, заслужил, и что дух подчинения дисциплине более достоин похвалы в нем, чем дух бунта. Смиряясь со своей судьбой и перенося наказание, английский школьник учится обуздывать страсть; французский школьник, бунтуя, позволяет страсти овладеть собой. Если английская система плоха, то французская должна быть еще хуже.

Раз уж я произнес слово «бунт», позвольте мне показать вам, как по-разному это понимается во французских и английских школах.

Предположим, что какая-то привилегия, которой ученики долго пользовались и которую считали своим правом, была отменена, справедливо или нет — неважно. Что сделают французские школьники? Они, вероятно, удалятся в спальню, чтобы там дуться и протестовать vi et armis. Они забаррикадируются, запасутся провизией на несколько часов и приготовятся к борьбе. Бунт обладает для них чудесным очарованием; они повстанцы, следовательно, они герои. Если дело плохое, это мало что значит, оно будет освящено революцией; главное — поиграть в «peuple souverain». Эти горячие головы будут держать осаду так же серьезно, как если бы им пришлось защищать родную землю; словари, чернильницы, ботинки, мебель из спальни — вот снаряды, которые идут в ход в славной битве за свободу.

Но, увы, юношеская доблесть! Все это меркнет перед мольбами пустого желудка; борьба прекращается, цитадель покинута, оружие сложено. Заблудшие возвращаются в лоно, чтобы подвергнуться еще более строгой дисциплине, чем прежде, а героические зачинщики маленького fête в конце концов возвращаются под нежную опеку своих мамочек, или, другими словами, исключаются из школы. И для мальчика быть исключенным из французского лицея — дело нешуточное, ибо двери всех остальных закрыты для него, и удовольствие поиграть в героев в течение нескольких часов часто покупается ценой разрушенных перспектив.

В Англии с этим справляются иначе. В тех же обстоятельствах школьники старой доброй Англии поступили бы так. Дюжина самых влиятельных и уважаемых из них немедленно сформировала бы комитет и организовала митинг протеста всех учеников школы. На этом собрании председательствовал бы староста школы или даже один из учителей, и жалоба обсуждалась бы не с проявлением гнева, а со спокойным достоинством свободного гражданина. Предложения, внесенные мальчиками и должным образом поддержанные в парламентском порядке, были бы поставлены на голосование, и председателю было бы поручено передать такие резолюции соответствующим властям. Затем собрание разошлось бы в совершенно упорядоченном порядке и без ропота, каждый пошел бы своей дорогой, как хороший республиканец, который только что выполнил гражданский долг величайшей важности.

Такое собрание никогда не запрещалось властями по той простой причине, что такое собрание никогда не угрожало хорошей дисциплине школы.

⁂

Неужели нам, живущим при Республике, выпало на долю видеть народ, живущий при Монархии, наслаждающийся всеми формами свободы: свободой мысли, свободой слова, свободой печати, свободой собраний, фактически правом ворчать в любой мыслимой форме; видеть, что они могут добиться возмещения всех своих обид, не прибегая к насилию?

Вы помните великие манифестации в пользу отмены Палаты лордов?

Лорды отказались санкционировать Билль о реформе — законопроект, который должен был дать избирательные права двум миллионам англичан, лишенных их до того времени. Двести тысяч человек встречаются и спокойно проходят через главные артерии Лондона. Ни один голос не звучит. Огромная толпа направляется в Гайд-парк и там разделяется на двенадцать групп вокруг двенадцати импровизированных трибун. Произносятся речи, принимаются резолюции, и собрание расходится в упорядоченном порядке.

Но, скажете вы, полиция была там, конечно, чтобы следить за тем, чтобы эти люди не нарушали закон.

Полиция, действительно! Да, конечно, они были там; но для того, чтобы защитить право народа на собрания, а не для того, чтобы препятствовать им или противостоять им в осуществлении их привилегий.

Это было поистине удивительное зрелище для иностранца — видеть эту толпу, решившую свергнуть Конституцию, в сопровождении конной полиции, чьей обязанностью было следить за тем, чтобы этим подданным Ее Величества было позволено протестовать беспрепятственно! И то, что доставило мне некоторое развлечение и еще больше поучения, — это вид принца Уэльского и некоторых его друзей, расположившихся на балконе в Уайтхолле и явно находящихся там, чтобы посмотреть на веселье; видеть в окнах Пэлл-Мэлл лица лордов, по-видимому, очень забавляющихся, наблюдая за этими людьми, которые устроили себе выходной и которые, если они и не добились своего, имели удовлетворение чувствовать, что живут в стране, где могут свободно высказывать свои обиды.

Палата лордов существует до сих пор, но ее члены приняли Билль о реформе.

Лорды — мудрые люди.

⁂

Ах! Как быстро наши любители годовщин поджали бы хвосты, если бы министр внутренних дел сказал им примерно так: «Вы хотите провести свою демонстрацию, друзья мои... Прошу прощения, граждане; ну, конечно! Демонстрируйте в свое удовольствие; ничто вам не мешает. Вы хотите носить красный флаг по улицам? Носите его, ради бога — красный, желтый, синий, любого цвета радуги, какой вам больше нравится. Я предоставлю в ваше распоряжение столько полицейских, сколько вам потребуется, чтобы защитить вас в свободном осуществлении ваших прав».

Как жалко выглядел бы революционер, если бы с ним говорили таким образом! Как был бы он уязвлен! Но обнажите свой меч, и он счастлив. Он ходит и кричит:

«Народ режут!»

Это самый худший курс, который можно было бы принять. Правильное лекарство от мании демонстраций — не меч, а немного холодной воды.

Попробуйте узнать, сколько последователей вы получите для знамени восстания, поднятого с криком:

«Народу делают клизму?»

Ах! Где то правительство, у которого хватит сначала силы, а потом здравого смысла оставить народ в покое, вместо того чтобы делать все возможное, чтобы раздражать его, заставляя принять роль мученика? Монархия или Республика, что значит название этого правительства, если оно дает нам то, что мы ищем — нашу свободу.

Английские газеты любят заполнять свои колонки высказываниями и действиями французских анархистов, чтобы попытаться доказать своим читателям, что Франция «все еще плывет по вулкану», хотя они прекрасно знают, что наши революционные горы не способны родить даже мышь, как доказал нелепый провал предполагаемой анархистской демонстрации на похоронах Виктора Гюго. Англичане прекрасно знают, что в 1867 году, благодаря несвоевременному вмешательству полиции, в Гайд-парке произошел бунт, который мог бы оказаться очень серьезным. Англичане знают все это; но горшок всегда имел привычку называть котел черным.

Наши низшие слои в тысячу раз умнее английских; и когда французская полиция перестанет быть символом, инструментом произвольной власти, чтобы стать, в некотором роде, защитой народа, наши рабочие удивят мир своим хорошим поведением, как они сделали это в день апофеоза нашего бессмертного поэта.

Француз впечатлителен, возбудим; но он кроток и им легко управлять. Парижане никогда не устраивали бунтов, которые нельзя было бы объяснить отсутствием такта или злобой правительства; и мы все знаем, что если бы г-н Тьер не был так решительно настроен подавить небольшую революцию, он не спровоцировал бы большую; Коммуна была бы задушена в зародыше на Бют-Шомон 18 мая 1871 года. Безобидные люди, которые присматривали за знаменитыми пушками, были бы только рады пойти домой.

Нация не учится правильному использованию свободы за один день. Она не понимает с первого взгляда, что послушание и уважение к закону — две добродетели, необходимые каждому, кто хочет сносно существовать при демократии; правительство должно преподать ей урок. Чтобы сделать это должным образом, требуется власть, которая была бы бдительной, при этом давая чувствовать себя как можно меньше.

Эта свобода должна быть монополией никого, но привилегией каждого и всех. Каждый раз, когда наши полицейские набрасываются на красный флаг и разрывают его, каждый раз, когда они закрывают католическую школу или взламывают двери монастыря, плоды многих месяцев уроков теряются. Мы идем назад; но дело белого или красного флага продвигается.

Почему римский католицизм совершенно бессилен в Англии, политически говоря?

Потому что протестантская Англия позволяет католикам открывать столько церквей, школ и монастырей, сколько им угодно.

Все, что Англия требует от тех, кто живет на ее гостеприимной земле, — это уважение к ее законам. Монархи, изгнанные своими подданными, и коммунисты, нигилисты, социалисты, изгнанные своими монархами, могут толкаться друг с другом на ее улицах в любой день; индивидуальная свобода революционного подданного считается такой же священной, как и свобода экс-монарха.

⁂

Эксцентричности нашего соседа — лишь естественный плод свободы; и эти же самые эксцентричности, которые так забавляют нас, в Англии остаются незамеченными. Каждый делает, что хочет, и считает вполне естественным, что другие делают то же самое. Я видел молодых девушек на трехколесных велосипедах, пробиравшихся сквозь толпу, без того, чтобы в их адрес было сказано неприятное замечание или шутка. Мужчины уступали дорогу и позволяли им проехать, не обращая на них больше внимания, чем если бы они были верхом на лошадях.

Не бойтесь злоупотребления свободой; среди разумной расы здравый смысл всегда возьмет верх.

Свобода обязательно приведет к нескольким эксцессам; но она не страдает из-за них.

Возьмем снова Англию.

Английская религиозная свобода ни в коем случае не находится в опасности из-за того, что закон терпит, более того, защищает шумных прозелитов семьи Бут. Истинная религия может пострадать, но не религиозная свобода.

Право на ассоциации не находится в опасности из-за того, что в Ашпулле, в Ланкашире, был сформирован филантропический клуб людьми, которые делают взносы, чтобы покрыть расходы, когда одного из них штрафуют за жестокое обращение с женой.

Нет, нет, эти эксцентричности лишь доказывают жизненную силу Англии.

⁂

Нет нужды глубоко проникать во французскую и английскую жизнь, чтобы изучить характеры двух наций. Улицы Лондона и Парижа каждый день предоставляют наблюдателю богатый материал.

В апреле 1891 года я однажды был на крыше омнибуса «Одеон». На бульваре Итальянцев шли ремонтные работы, и на углу улицы Ришелье скопилось столько экипажей, что образовалась пробка. Тогда возник вопрос, кому проехать первому: тем, кто ехал от Мадлен, или тем, кто ехал от Бастилии. Между кучерами вскоре возникла перепалка, причем в выражениях, которые я пощажу своих читателей. Тем временем вереница экипажей удлинилась, и дело становилось серьезным. Наконец появляется полицейский, которому объясняют ситуацию, он немедленно вступает в дискуссию с кучерами и пытается заставить партию Мадлен понять, что их место — уступить. Он мог бы с таким же успехом разговаривать с мостовой. Со всех сторон поднялся шум, от которого волосы вставали дыбом. Казалось, все были правы, и бедный полицейский, устав видеть свои парламентские усилия столь бесплодными, удалился, сказав: «Ну что ж, тогда делайте, что хотите; я больше не буду иметь к этому никакого отношения» (sic). Примерно через четверть часа мы свернули на улицу Ришелье.

А теперь вот сцена, которую вы можете наблюдать каждый день в любой части Лондона.

В каждом месте, где движение велико, вы увидите полицейского. Он находится там, чтобы регулировать движение транспортных средств и защищать пешеходов, которые могут пожелать перейти дорогу. При выполнении этой обязанности все, что ему нужно сделать, — это поднять руку, и по этому жесту водители останавливаются, как рота солдат по команде «стой!». Ни ропота, ни признака нетерпения, ни слова. Когда небольшое скопление пешеходов благополучно перешло дорогу, полицейский опускает руку, и все снова приходит в движение.

Сколько раз, глядя на это зрелище, которое англичанам кажется таким естественным, я завистливо говорил себе: «Если эти англичане свободны, если они хозяева половины мира, да и самих себя в придачу, то это потому, что они умеют подчиняться!»

Я знаю любимое объяснение этих поразительных контрастов: темпераменты разные; кровь не циркулирует в английских жилах с такой стремительностью, как во французских. Это правда, хотя лишь до определенной степени. Но не обманывайтесь; именно разница, существующая между воспитанием двух рас, является реальным решением проблемы.

ГЛАВА XXIII.

ПОЛИТИЧЕСКИЕ НРАВЫ.

Ах! Чему я завидую в англичанах, так это уверенности в завтрашнем дне, которой они обязаны форме правления, которую, так сказать, никто не думает всерьез подвергать сомнению.

Англичанин — самый убежденный монархист и в то же время самый свободный человек в мире, что доказывает, что свобода совместима с монархическим правлением. Нет французского легитимиста, более роялистского, чем он, нет французского республиканца, более страстно любящего свободу; более того, я зайду так далеко, что скажу: во Франции людей, которые требовали бы определенных свобод, которыми англичане давно обладают при монархии и защищая которые самый консервативный из них позволил бы разорвать себя на части, сочли бы опасными демагогами.

На первый взгляд, теория правления в Англии кажется самой простой: две великие политические партии, каждая из которых имеет своего лидера, чей авторитет неоспорим и который занимает должность под аплодисменты половины нации. Если стране угрожает опасность, партийный дух исчезает, либералы и консерваторы исчезают; англичанин — превыше всего.

Все это кажется таким же простым, как и восхитительным. Однако далее я покажу, что если есть неизменность в форме правления, то не может быть никакой последовательности в политике страны.

⁂

В Англии вещи забываются до такой степени, что я редко видел, чтобы либеральная газета возвращалась к тому факту, что лорд Биконсфилд, прославленный лидер консервативной партии, начал свою политическую жизнь в рядах радикалов, или чтобы консервативные газеты напоминали людям, что г-н Гладстон, лидер либералов, начал свою блестящую карьеру в консервативных рядах. Во всяком случае, я никогда не видел, чтобы кто-то упрекал этих великих государственных деятелей в том, что они переметнулись. Лорд Дерби, который был министром иностранных дел при лорде Биконсфилде, был министром колоний в кабинете г-на Гладстона. Punch опубликовал карикатуру на эту тему, и на этом дело закончилось.

Такие действия вызвали бы презрение или негодование во Франции; но судить о них в Англии с французской точки зрения было бы абсурдно.

Во Франции политические убеждения основываются на форме правления. В Англии все, или почти все, единодушны в этом вопросе; и консерваторы, и либералы хотят демократии, целью которой является материальный, моральный и интеллектуальный прогресс народа, с монархией, действующей в качестве балласта.

Единственная разница, которую я вижу в истории двух партий за последние пятьдесят лет, заключается в том, что консерваторы охотно жертвуют своей внутренней политикой ради престижа энергичной внешней политики, в то время как либералы уделяют больше внимания внутренней политике, возможно, в ущерб внешней.

Здесь следует добавить, что когда англичанин принимает задачу формирования министерства, это, в глазах его сторонников, происходит из чистого самоотречения, чтобы служить своей стране, а в глазах его противников — из чистого честолюбия, чтобы служить своим собственным интересам.

Разница, которая отделяет монархиста от республиканца во Франции, — это бездна, которую ничто не может преодолеть; разница, которая отделяет либерала от консерватора в Англии, — это лишь пустяковый шаг.

Поэтому кандидат в парламент, который репетирует in petto маленькую речь, с которой он намерен обратиться к избирателям, заканчивает так: «Джентльмены, таковы мои политические убеждения, но если они вам не нравятся, пусть будет хорошо понято между нами, что я готов их изменить». Или: «Джентльмены, я был консерватором и в глубине души остаюсь консерватором, но г-н Гладстон назначил меня гражданским комиссаром с жалованьем 2000 фунтов стерлингов в год, и я считаю, что государственный деятель, который так хорошо выбирает своих слуг, должен поддерживаться всеми здравомыслящими людьми. Кроме того, в моем новом качестве я служу не партии, я служу своей стране».

Говоря серьезно, я действительно вижу очень мало как в так называемых либеральных, так и в консервативных принципах, что может заставить англичанина быть чем-то большим, чем сторонником определенной группы людей.

В этих обстоятельствах неудивительно, что английская политика состоит прежде всего в том, чтобы делать в правительстве то, с чем доблестно боролись в оппозиции; это школа резких, страстных дебатов — ничего более. Следующий инцидент, который столь же поучителен, сколь и забавен, является достаточным доказательством этого:

Когда лорд Биконсфилд ловко вырвал Кипр у «невыразимого» турка в 1878 году и, представив его Джону Буллю, попросил его полюбоваться на отличный улов, либеральные сыновья Джона воротили нос, заявляли, что честность этого действия сомнительна, и клялись, что это место не подходит для отправки британских солдат. «Было бы едва ли гуманно отправлять туда наших каторжников», — говорили они; «даже мухи не выдержали бы климата». Два года спустя тори ушли из правительства, и либералы пришли к власти. Что произошло? Вы думаете, возможно, что либералы немедленно вернули остров туркам с их комплиментами и извинениями. Как бы не так! Лучше того. Не успели тори уйти из правительства, как яхты трех ведущих либералов можно было увидеть плывущими к Кипру, который, по-видимому, простая смена министерства превратила в курорт. В начале мая текущего года либеральное правительство отдало приказ военным властям оккупационной армии в Египте отправить на Кипр всех больных солдат, которые были в состоянии быть переведены — не для того, чтобы добить их, а фактически для того, чтобы ускорить их выздоровление.

С тех пор как каждый домовладелец получил избирательные права, каждые всеобщие выборы приводили оппозицию к власти; и предоставление избирательных прав новым couches sociales г-на Гладстона вряд ли изменит это положение вещей, которое, действительно, очень легко объяснить.

Неизбежно осторожная речь тех, кто находится у власти, не привлекает слух невежественной толпы так легко, как безответственные разговоры оппозиции. Человек у власти должен защищать политику, другой атакует ее направо и налево; именно он играет популярную роль. «Ах!» — говорит толпа, — «ловкий малый! Если бы мы только могли иметь его в правительстве, дела делались бы должным образом! Что стало со всеми прекрасными обещаниями министерства?»

Поэтому они решают голосовать за человека, который приходит к ним со свежими обещаниями, и выбросить за борт того, кто не смог сдержать свои.

Если правительство ввязалось в войну, оппозиция доказывает народу, какой это была катастрофическая или, в лучшем случае, бесполезная война; если правительство смогло сохранить мир, оппозиция доказывает народу, что это было ценой национальной чести. Оппозиция всегда права.

Подумать только, что талантливые люди опускаются до того, чтобы льстить толпе такими банальностями, чтобы получить их расположение! Как печально это зрелище вульгаризации политики! И люди часто удивляются, почему в демократиях великие мыслители, гений нации, воздерживаются от покупки расположения народа ценой своего достоинства! К несчастью, такова судьба демократий; ими редко могут править гении нации, люди, которые не были бы оценены массами. Ни одна система не способствует лучше правлению беспринципной посредственности, ибо никакая другая система не обязывает своих вождей приходить и унижаться перед невежественной толпой, устраивая им акробатические представления, чтобы получить их голоса.

При демократии каждый идет в политику, и каждому нужно угодить.

Литератор, ученый, художник — все критикуются более или менее компетентными судьями; но государственный деятель — кто только не критикует его? Кто не берет на себя смелость судить его без права на апелляцию? Кто не таскает его в грязи? Кто не кричит «Держи вора!», когда он достаточно смел, чтобы купить дюжину акций железной дороги, как самый мелкий лавочник в стране?

Никто не говорит себе: «Премьер-министр не дурак; он должен знать, что делает; и даже если бы он был мошенником, разве не в его интересах служить своей стране в меру своих способностей?»

Да что там, в наши дни даже школьники лезут в политику.

Ручаюсь, что во Франции и в Англии не найдется ни одного человека, который не считал бы себя вполне способным критиковать действия своего премьер-министра, и очень немногие не чувствовали бы себя готовыми занять его место, если бы ради блага своей страны они были призваны согражданами исполнить эти нелегкие обязанности.

⁂

Существует великая добродетель, добродетель сугубо английская, которой мы, французы, не обладаем: уважение к павшему. И дело не в том, что нам не хватает великодушия; просто у нас тоже есть свои противоречия. Будучи щедрыми, рыцарственными, испытывая отвращение к любой низости, мы все же оскорбляем поверженного и даже пачкаем грязью память того, кто уже сошел в могилу. Мы утешались после Седана, распевая «C'est le Sire de Fiche-ton-Camp». После смерти господина Тьера один известный бонапартистский журналист воскликнул, что готов прыгать от радости на могиле того, кто только что освободил его страну. Откройте сегодняшние газеты, и вы увидите, что память Гамбетты до сих пор подвергается оскорблениям.

В Англии забыли бы, что Гамбетта был партийным деятелем, и помнили бы лишь его красноречие, которое могло затмить только красноречие Мирабо и которое сделало его одним из ярчайших украшений современной Франции.

⁂

Когда мистер Брайт покинул политическую арену ради мира, где нет места зависти, и были открыты списки для сбора средств на возведение ему памятника, консерваторы прислали свои взносы наравне с либералами; они забыли о радикале, помня лишь оратора и филантропа. После смерти Бенджамина Дизраэли, графа Биконсфилда, именно мистер Гладстон, политический противник лидера тори, произнес панегирик этому прославленному мужу в Палате общин.

Интересно заметить, что это чувство встречается во всех классах, вплоть до английских хулиганов. Когда двое людей из низших слоев общества дерутся и один из них падает на землю, другой ждет, пока противник снова встанет, прежде чем возобновить атаку. Однако не думайте, что это чувство порождено великодушной храбростью, ибо тот же самый человек, который уважает поверженного противника, как только вернется в свою лачугу, схватит жену за волосы, собьет ее с ног и буквально забьет до смерти при первом же удобном случае.

В последнем случае это не бой; это наказание, которое хозяин применяет к своему рабу.

Если англичане больше нас уважают поверженного, то лишь потому, что они забывают гораздо быстрее, чем мы. Доказывает ли это, что они менее умны или более великодушны? Нет. Они просто менее впечатлительны, вот и все. След исчезает легче, потому что впечатление менее глубокое. Я думаю, что это одно из самых примечательных различий между двумя народами.

⁂

Во Франции политического деятеля губит не неразумный поступок — его губит прежде всего фраза, вырвавшаяся в порыве воодушевления. Поступок рано или поздно забывается, но неудачная фраза прилипает к человеку и становится его неотъемлемой частью, его девизом, написанным у него на лбу неизгладимыми буквами, с которым он и уходит в могилу.

Возьмем случай господина Эмиля Оливье. После падения Тьера у нас не было министра, за исключением Гамбетты, чей политический талант мог бы сравниться с талантом либерального министра Наполеона III. И все же господин Эмиль Оливье плохо знает своих соотечественников, если думает, что когда-нибудь сможет вернуться на политическую арену. По сей день массы не знают, что именно он объявил войну Пруссии, но вряд ли найдется ребенок, который не знал бы, что он сказал: «он рассматривает грядущую борьбу с легким сердцем». Господин Оливье есть и останется до самой смерти «человеком с легким сердцем». Во Франции насмешка убивает, а господин Оливье смешон. С ним покончено.

Господин Жюль Фавр был великим оратором и по этой причине — одним из украшений своего века. Это забыто. Он подписал катастрофические условия мира, продиктованные князем Бисмарком. Это можно было бы простить. Но он заранее заявил, что «не уступит ни дюйма территории, ни камня ни одной французской крепости». Эта фраза стала его политическим похоронным звоном.

Генерал Дюкро был храбрым солдатом. Покидая Париж, чтобы отправиться в поход против пруссаков, он имел неосторожность заявить, что вернется «мертвым или победителем». Однако еще большей неосторожностью с его стороны было вернуться живым и побежденным. Вот еще один, который годится только на то, чтобы его выбросили за борт.

Наша история полна подобных инцидентов; действия проходят и забываются, слова остаются. Спросите любого обычного француза, не слишком сведущего в истории Франции, кем был Мирабо. Он скажет вам, что Мирабо был представителем народа, который однажды воскликнул в Учредительном собрании: «Мы здесь по воле народа; только сила штыков заставит нас уйти».

Историю Франции можно было бы написать в кавычках.

Людовик XIV вошел в историю с формулой: «Государство — это я»; а Наполеон III — с девизом, подсказанным иронией судьбы: «Империя — это мир». Ламартин — тот самый человек, который у здания Ратуши кричал: «Трехцветный флаг обошел весь мир; красный флаг обошел только Марсово поле». Тьер говорил: «Республиканская форма правления — та, что меньше всего нас разделяет». Гамбетта: «Клерикализм — вот враг».

И, перефразируя известную пословицу, я мог бы сказать, что французскую политику можно подытожить словами:

Acta volant, verba manent.

ГЛАВА XXIV.

ЛОРДЫ И СЕНАТОРЫ.

Существование наследственной Палаты лордов является постоянным оскорблением здравого смысла английского народа.

Англией правят старшие сыновья аристократии.

Теперь все, кому приходилось много иметь дело с молодежью, прекрасно согласны с тем, что, как правило, старший сын — наименее умный в каждой семье.

Первенец — это пробный шар.

Более того, старший сын аристократа — единственный наследник титула и поместий своего отца. Он знает, что состояние от него никуда не денется. Поэтому в школе он не учится; он оставляет это занятие своим младшим братьям, которым придется пробивать себе дорогу в жизни. Когда он заканчивает школу или колледж, его главные предметы заботы — евреи и жокеи.

Излишне добавлять, что в Палате лордов доля консерваторов по сравнению с либералами подавляющая.

Следовательно, когда у власти либералы, Палата лордов — опасный институт, который может в любой момент помешать работе правительственной машины; а когда у власти консерваторы, Палата лордов — бесполезный институт, поскольку правительство может заранее рассчитывать на ее одобрение.

Не кажется ли, что любая вторая палата неизбежно должна быть опасной или бесполезной?

⁂

Есть эпизод французской истории, который, на мой взгляд, забыли слишком быстро.

Он преподает великий урок о полезности верхних палат.

Это было во времена Второй империи.

Французский Сенат был тогда, с интеллектуальной точки зрения, органом, превосходящим Палату лордов, поскольку это были избранные люди — выбранные императором, правда, но все же выбранные. За исключением Сент-Бёва, эти сенаторы Империи были в той или иной степени бонапартистами; кардиналы, архиепископы, маршалы, генералы, литераторы — все люди значимые. Обязанностью Сената было следить за Конституцией и останавливать любой законопроект, принятый Палатой депутатов, который мог бы поставить под угрозу существование существующей формы правления.

Что ж, в июле 1870 года разразилась франко-прусская война, а 4 сентября того же года Палата депутатов низложила императора и провозгласила Республику.

Вот была прекрасная возможность для сенаторов показать свою власть и заработать те 30 000 франков, которые каждый из них получал от своего господина.

И что же произошло?

Ни один голос не был подан Сенатом против действий депутатов.

Более того: никто не подумал взять на себя труд официально их распустить. Перед лицом твердой воли народа они тихо собрали свои манатки и, насколько я помню, даже забыли зайти в кассу, чтобы получить свое месячное жалованье.

Бедные сенаторы! Казалось, они до дюйма знали меру своей власти в бурные времена.

Перед лицом воли нации, решительно проявленной, Палата лордов была бы так же бессильна, как французский Сенат в 1870 году.

⁂

Странное применение того великого английского принципа «нужный человек на нужном месте» — существование этой самой Верхней палаты в Англии!

⁂

Как! Неужели это самая здравомыслящая нация в мире, которая лишила своих монархов всех привилегий, которая наложила на них ограничения и даже не позволяет им делать малейшие политические намеки на публике, неужели это та самая нация, которая дала себе столько хозяев сразу? Если англичане не позволяют своим королям неограниченную власть, то лишь потому, что в своей мудрости они боятся, что эти короли могут родиться дураками или вырасти деспотами; но из пятисот лордов три или четыре сотни могут родиться дураками; в чем же тогда выгода? Лучше управляться одним дураком, чем тремя или четырьмя сотнями.

Среди свободного народа в советы нации должен допускаться только интеллект.

Никто не мог бы сказать ни слова против того, чтобы такие люди, как герцог Аргайл и маркиз Солсбери, имели право голоса на весах судеб Англии; но не выиграли бы эти способные представители аристократии по рождению в своем влиянии и престиже, если бы они заседали в избранной палате, бок о бок с аристократией таланта?

Возможно, они и сами так думают.

Палата лордов обязана своим существованием английской любви к древностям или диковинкам; этот народ, к его чести будь сказано, лишь медленно избавляется от своих оков.

Можно с уверенностью предсказать, что первый же сильный политический порыв ветра развеет в клочья это подобие водолечебного заведения.

ГЛАВА XXV.

ЧТО СДЕЛАЛА ФРАНЦИЯ, ЧТОБЫ ЗАСЛУЖИТЬ УВАЖЕНИЕ МИРА.

Франция, разоренная войнами и расточительством Людовика XIV, доведенная до крайности гнусностями Людовика XV, поощряемая слабостью Людовика XVI, восстает. Троны дрожат, и весь мир в ужасе перед страшной Революцией. Короли объединяются против нее; но такова ее мощь, что с солдатами, наполовину вооруженными, наполовину одетыми, наполовину сытыми, она обращает в бегство союзные армии врагов, поклявшихся раздавить ее.

Восстает человек и отнимает у нее всю свободу, которую она только что купила ценой стольких кровопролитий. Чтобы удержаться на шатком троне, Наполеон ввязывается в династические войны на десять лет, маршируя своей победоносной армией из столицы в столицу, пока Европа удивляется и дрожит. Наконец орел падает, и Франция, уставшая от военной славы, побежденная, но не униженная, переводит дух и подчиняется Реставрации, навязанной ей союзными захватчиками. Чтобы утешиться потерей Республики, формы правления, наименее приспособленной для развития литературы и изящных искусств, она пользуется возвращением монархического правления, чтобы открыть Золотой век 1830 года. Я говорю «Век 1830 года», ибо именно под таким именем эта эпоха, одна из самых славных в истории Франции, будет известна в следующем столетии. Теперь появляются в поэзии Виктор Гюго, Ламартин, Альфред де Мюссе, Беранже; в художественной литературе — Бальзак, Шатобриан, Александр Дюма, Жорж Санд; в истории — Тьер, Гизо; в политическом красноречии — Манюэль, Фуа, Берье; в критике — Сент-Бёв, Жюль Жанен; в живописи — Орас Верне, Энгр, Делакруа, Гюден; в музыке — Буальдьё, Герольд, Галеви, Обер; в трагедии — Тальма, Рашель; в комедии — Марс, Дювернуа; в опере — Нурри, Дюпре, Лаблаш, Баруалье, Малибран.

Я упомянул лишь немногих из князей таланта.

Чтобы поддерживать форму, она завоевывает Алжир, а позже, не имея других особых дел, ей приходит в голову прорыть Суэцкий канал — гигантское предприятие, которое само по себе было бы достаточно, чтобы спасти девятнадцатый век от забвения. Всегда влюбленная в великие имена, она восстанавливает Империю, потому что в мире есть человек, носящий имя победителя при Аустерлице. Снова пораженная той странной болезнью, любовью к славе, она воюет с Россией в 1855 году, чтобы помешать ей пойти на Константинополь, и с Австрией в 1859 году, чтобы создать итальянское единство. Затем наступает тот страшный год, 1870-й. Имея армию в 350 000 человек, она санкционирует войну, как ребенок, с нацией, которая в течение шестнадцати лет молча готовилась отомстить за свое поражение при Йене и у которой было 1 200 000 человек, готовых выйти в поле. Она побеждена и, увы, унижена. Она платит своим завоевателям 1 000 000 000 долларов, но это она почти забыла, и видит, как у нее отрывают две провинции, которые она любила и которыми была любима; этого она никогда не забудет. В следующем году она поднимает голову, самая богатая и самая уважаемая из европейских наций. Сегодня, если бы у нее был только лидер, республиканец или монарх, она была бы сильнейшей.

Ах, дорогие иностранцы по всему миру, уважайте ее, эту прекрасную Францию! Я часто слышал, как самые искренние и умные из вас говорили, что ни одна страна в мире, вероятно, не смогла бы сделать столько же.

КОНЕЦ.

ПРИМЕЧАНИЯ

[1] Если мне не изменяет память, один из наших остроумнейших водевилистов однажды побился об заклад, что добьется вызова на бис в одном из наших популярных театров на бульварах за следующий патриотический катрен:

«Трусость не стоит доблести, Тысяча неудач не делают успех; Франция, друзья, всегда будет Францией, Французы всегда будут французами».

Он выиграл пари.
Лондонские зеваки в настоящее время каждый вечер аплодируют в театре «Эмпайр» патриотической песне, которая начинается со следующих слов:

«Пусть все державы мира Сошлись против нас, У нас есть мощь, которую они чувствовали в старину, И Англия все еще Англия».

Не странно ли, что мюзик-холльный джингоизм и шовинизм должны выражаться не только одинаковым образом, но и одними и теми же словами?

[2] Я беру слово «восхищение» в латинском смысле «изумление».

[3] Германские орды, наводнившие Галлию в пятом веке, не смогли изменить наш язык или характер. Напротив, варвары были цивилизованы контактом с нами и приняли наш язык, вместо того чтобы навязывать нам свой. В Великобритании дело обстояло иначе: поглощение было полным: с пятого по девятый век остров был совершенно германским.

[4] В наших народных школах (Écoles Communales) призы часто принимают форму денежных сумм, которые вносятся в Сберегательный банк на имя ребенка.

[5] Англия создает колонии для экспорта своих товаров и для избытка населения; Франция создает колонии для оптового экспорта своих чиновников. В Аннаме 1000 французских колонистов, 4500 французских солдат и 2000 французских чиновников.

[6] «Интеллектуальная и моральная реформа».

[7] Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное.

[8] Всем известно, что на Гернси у Виктора Гюго была ирландская кухарка-католичка и что прославленный поэт воздерживался от мяса по пятницам, чтобы не обидеть свою верную служанку.

[9] Около двухсот лет назад короля привезли в Уайтхолл, чтобы обезглавить за желание править без своего народа; но здесь был будущий король, который пришел туда, чтобы увидеть, как народ пытается свергнуть Палату лордов. — Tempora mutantur.

[10] Упомянутое общество описано в английских газетах от 19 декабря 1884 года.

[11] Один из членов кабинета мистера Гладстона сказал мне однажды, что в Англии государственный деятель способностей господина Оливье обязательно вернулся бы к власти.

ГОЛУБАЯ БИБЛИОТЕКА CASSELL.

«Голубая библиотека» Cassell — это название новой серии романов, выпускаемой издательством Cassell Publishing Company. «Голубая библиотека» будет редактироваться с величайшей тщательностью редактором, специально нанятым для этой цели. Будут представлены известные американские, английские и континентальные авторы, и в эту серию будут допущены только книги высокой литературной ценности и постоянного значения.

Тома формата 12mo, переплетены в синюю ткань, просто, но художественно украшенную серебряным и золотым рисунком.

ЦЕНА: 1,00 ДОЛЛАР ЗА ТОМ.

УЖЕ В ПРОДАЖЕ.

ХРИСТИАНКА.

Эмилия Пардо Басан. Перевод Мэри Спрингер. С предисловием мистера Ролло Огдена. Портрет автора в качестве фронтисписа.

«Эта сильная история реалистической школы — подходящее начало для этой новой и изящной серии». — Current Literature.

«Яркое произведение блестящей и сердечной женщины». — Boston Saturday Evening Gazette.

«Станет восхитительным сюрпризом для читателей, чьи знания о реализме в художественной литературе почерпнуты из школы Золя». — Boston Globe.

«Читатель обнаружит, что даже Испания может производить женщин, чей умственный уровень находится на одном уровне с нашими собственными уважаемыми и почитаемыми писателями и ораторами». — Portland Transcript.

«История, представляющая большой интерес». — Philadelphia Weekly Item.

«ДЬЯВОЛА НЕТ».

Мор Йокаи. Переведено с венгерского под наблюдением автора госпожой Ф. Штайниц. Портрет автора в качестве фронтисписа.

«Никто не может оспаривать силу Йокаи как романиста, и «Дьявола нет», безусловно, одна из самых смелых и сильных его работ... Поскольку он, безусловно, величайший венгр своего времени, стоит познакомиться с ним». — Boston Herald.

ИСТОРИЯ ДВУХ ЖИЗНЕЙ.

Стюарт Стерн.

Это первое появление одаренного поэта Стюарта Стерна в качестве романиста, и поэтому оно представляет большой интерес для литературного мира.

ДРУГИЕ ТОМА В ПОДГОТОВКЕ.

CASSELL PUBLISHING COMPANY,

104 & 106 Fourth Avenue, New York.

Впечатления Макса О'Релля об Америке и американцах.

ДЖОНАТАН И ЕГО КОНТИНЕНТ

АВТОРЫ

МАКС О'РЕЛЛЬ И ДЖЕК ЭЛЛИН

ПЕРЕВОД МАДАМ ПОЛЬ БЛУЭ.

В одном элегантном томе 12mo.

Extra Cloth, Gilt Top,Price,$1.50
Paper Binding,"50 cts.

ЧТО ПИШЕТ ПРЕССА:

«Мы смеялись вместе с ним над нашими соседями, и теперь, если мы умны, мы посмеемся вместе с ним над самими собой». — Daily Graphic, N. Y.

«Книгу читаешь с постоянной улыбкой на лице, время от времени прерываемой громким смехом, следя за блестящим французом во время его шестимесячного турне по Америке. * * * Он взглянул на вещи глазами подготовленного наблюдателя и прокомментировал их с оригинальностью и юмором. * * * Книгу откладываешь с желанием узнать ее автора». — Chicago News.

«Сенсация весны. * * * Она местами пощекочет американца, а местами разозлит, но ее будут читать, о ней будут говорить, и ею будут наслаждаться». — Home Journal, Boston.

«Несомненно, самая интересная и живая книга сезона. * * * Она богата информацией». — Inter-Ocean, Chicago.

CASSELL PUBLISHING COMPANY,

104 & 106 Fourth Avenue, N. Y.

«Редко кто обретал столь мгновенную славу на двух континентах». — Boston Home Journal.

НОВЫЙ ТОМ МАКСА О'РЕЛЛЯ,

АВТОРА «ДЖОНАТАНА И ЕГО КОНТИНЕНТА».

ЖАК БОНХОМ,

ДЖОН БУЛЛЬ НА КОНТИНЕНТЕ и ИЗ МОЕГО ПОЧТОВОГО ЯЩИКА.

МАКС О'РЕЛЛЬ,

Автор «Джонатана и его континента», «Джона Булля-младшего» и т. д.

1 vol., 12mo, Paper, 50 cents. Extra Cloth, 75 cents.

«Если кто-то был настолько абсурден, что почувствовал себя обиженным насмешками Макса О'Релля над нами в «Джонатане и его континенте», он может взять реванш в «Жаке Бонхоме», где легкомысленный Блуэ смеется и над своими соотечественниками». — The Springfield Republican.

«Книга полна живых, острых наблюдений... в ней нет ни одной скучной строки от начала до конца, а информация в ней столь же подлинна и точна в плане взглядов на более интимную жизнь людей, сколь очаровательна в своем блеске и яркости стиля». — Boston Evening Traveller.

«Он проницательный наблюдатель и обладает счастливой способностью представлять комическую сторону вещей, причем с неизменным хорошим настроением, по-видимому, безразличный к тому, попадает ли шутка в него самого или в кого-то другого». — The Troy Budget.

«В ней изображены французы в школе, на войне, на поводке, в любви, на работе, на отдыхе и за столом, в беде, в Англии и т. д.» — The Boston Times.

«В целом, мы считаем, что самая восхитительная книга, которую написал Макс О'Релль, — это его последняя опубликованная работа под названием «Жак Бонхом»». — Home Journal, Boston.

НЬЮ-ЙОРК CASSELL PUBLISHING COMPANY 104 & 106 Fourth Avenue

ДЖОН БУЛЛЬ-МЛАДШИЙ, ИЛИ ФРАНЦУЗСКИЙ ЯЗЫК В ЕГО ИСКАЖЕННОМ ВИДЕ.

МАКС О'РЕЛЛЬ,

АВТОР «ДЖОНАТАНА И ЕГО КОНТИНЕНТА».

С предисловием Джорджа К. Эгглстона.

Boards, flexible; price, 50 cents. Cloth, gilt top, unique,
$1.00.

«Нет ни одной страницы в этом восхитительном маленьком томе, которая бы не искрилась». — Phila. Press.

«От Макса О'Релля ожидают, что он будет исключительно забавным. Его считают французским Марком Твеном». — The Beacon.

«Всю теорию образования можно извлечь из этих юмористических зарисовок». — Baltimore American.

«Том, который бурлит яркостью и пронизан здравым смыслом». — N. Y. Com. Advertiser.

«Может быть помещен среди тех излюбленных томов, интерес к которым не исчерпывается одним прочтением, но которые можно взять снова с обновлением удовольствия, полученного при первом чтении». — Boston Gazette.

CASSELL PUBLISHING COMPANY 104 & 106 Fourth Avenue, New York

«Свежий и искрящийся».

ЭЛИ ПЕРКИНС

ТРИДЦАТЬ ЛЕТ ОСТРОУМИЯ И воспоминания об остроумных, мудрых и красноречивых людях.

АВТОР

МЕЛВИЛЛ Д. ЛЭНДОН («ЭЛИ ПЕРКИНС»).

1 том, 12mo, ткань, с портретом, 1,50 долл.

В этом новом и привлекательном томе мистер Лэндон рассказывает о своем тридцатилетнем опыте в качестве юмористического писателя и лектора. «Эли Перкинс» не нуждается в представлении. Его имя и слава знакомы каждому, кто смеется. Воспоминания о такой исключительной карьере обещают интеллектуальное удовольствие — и книга с лихвой оправдывает это обещание. На самом деле она делает больше; ибо мистер Лэндон не только включил в нее свои собственные хорошие истории, но и с очаровательным мастерством цитирует множество других, которые он слышал от известных людей, встреченных им в ходе своей профессиональной жизни. Так, в своих благодарностях мистер Лэндон говорит, что выслушал тысячи анекдотов, воспоминаний и забавных случаев из уст следующих остроумных, мудрых и красноречивых мыслителей, ныне покойных: Авраама Линкольна, Чарльза Самнера, генералов Гранта, Шермана, Шеридана, адмирала Фаррагута, Бичера, Роско Конклинга, Гарфилда, Уэнделла Филлипса, У. Р. Трэверса, Артемуса Уорда, Насби, Джоша Биллингса, Джона Г. Сакса и других. Среди живущих, Чонси М. Депью, генерал Батлер, Гораций Портер, Дж. У. Кертис, Джей Гулд, Юджин Филд, Марк Твен, О. У. Холмс, Брет Гарт и Джон Хаббертон помогли обогатить страницы этой работы.

«Тридцать лет остроумия» окажутся, таким образом, не только увлекательной книгой воспоминаний, но и настоящей сокровищницей самого отборного и острого, а также самого мудрого американского юмора.

ПРОДАЕТСЯ ВО ВСЕХ КНИЖНЫХ МАГАЗИНАХ.

CASSELL PUBLISHING COMPANY,

104 & 106 Fourth Avenue, New York.

«Они изобилуют мыслями и искрятся остроумием».

РЕЧИ И ВЫСТУПЛЕНИЯ ПОСЛЕ ОБЕДА

АВТОРА

ЧОНСИ М. ДЕПЬЮ.

Один том в восьмерку, с портретом. Цена 2,50 долл.

РОСКОШНОЕ ИЗДАНИЕ

Автограф-издание. Ограничено ста (100) пронумерованными экземплярами, подписанными автором. С двумя портретами, в полукожаном переплете. Цена 6,00 долл.

В этой стране нет более приятно знакомого имени, чем имя мистера Депью, и именно своими речами он наиболее известен. Очень немногие из них когда-либо были напечатаны полностью, и многие из них лишь фрагментарно освещались ежедневными газетами, и все же он завоевал ими всемирную репутацию. Взятые в полном виде, как они представлены в этом томе, они являются образцами того, какими должны быть такие речи. Ничто не могло бы показаться более сухим, чем некоторые темы речей мистера Депью, но в них нет ни одной сухой строки. Они изобилуют мыслями и искрятся остроумием. Как рассказчик, он имеет мало равных, и он обладает искусством рассказывать старую историю так, что она поражает слушателя всей свежестью совершенно новой, в то время как новых историй у него, кажется, неисчерпаемый запас.

CASSELL PUBLISHING COMPANY,

104 & 106 Fourth Avenue, N. Y.