Примечание составителя:

Изображение на обложке создано составителем и является общественным достоянием.

Очерки американиста.

I.
Ethnologic and Archæologic.

II.
Mythology and Folk Lore.

III.
Graphic Systems and Literature.

IV.
Linguistic.

BY

DANIEL G. BRINTON. A. M., M. D.,

PROFESSOR OF AMERICAN ARCHÆOLOGY AND LINGUISTICS IN THE UNIVERSITY OF PENNSYLVANIA, PRESIDENT OF THE NUMISMATIC AND ANTIQUARIAN SOCIETY OF PHILADELPHIA, PRESIDENT OF THE AMERICAN FOLK-LORE SOCIETY, MEMBER OF THE AMERICAN ANTIQUARIAN SOCIETY, THE AMERICAN PHILOSOPHICAL SOCIETY, THE SOCIÉTÈ ROYALE DES ANTIQUAIRES DU NORD, THE SOCIÉTÈ AMÉRICAINE DE FRANCE, THE BERLINER ANTHROPOLOGISCHE GESELLSCHAFT, THE REAL ACADEMIA DE HISTORIA, MADRID, ETC., ETC.

PHILADELPHIA:

PORTER & COATES.

1890.

Copyright

By D. G. BRINTON.

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Слово «Очерки» в заглавии этой книги употреблено в том же смысле, в каком его использовал старый Монтень — как попытки, изыскания. Статьи, составившие этот том, были собраны из множества разрозненных источников, куда я время от времени их направлял, с определенной целью — попытаться обосновать некоторые взгляды на дискуссионные вопросы, касающиеся древнего населения американского континента.

По ряду пунктов, как, например, в вопросах о древности человека на этом континенте, о специфическом своеобразии американской расы, о родовой близости ее языков, о признании ее мифологии зачастую абстрактной и символической, о фонетическом характере некоторых ее графических методов, в убеждении, что ее племена обладали значительным поэтическим чувством, в отстаивании абсолютной автохтонности их культуры — по этим и многим другим вопросам, затронутым на следующих страницах, я расхожусь с большинством современных антропологов; и эти очерки призваны показать более полно и последовательно, чем это было возможно при их отдельной публикации, каковы мои основания для подобных мнений.

Среди современных этнологов преобладает тенденция недооценивать психологию жизни дикарей. Эта ошибка проистекает отчасти из нежелания выходить за рамки чисто физических исследований, отчасти из суждения о древнем состоянии племени по состоянию его современных и выродившихся представителей, отчасти из неспособности говорить на его языке и постичь истинный смысл его выражений, отчасти из предвзятых теорий относительно того, что дикарь может знать и чувствовать. Противопоставляя себя этой ошибке, я попытался показать, что даже среди весьма грубых племен мы находим чувства высокого порядка, доказывающие наличие умственной природы с отличными способностями в определенных направлениях.

Некоторые из очерков ранее не публиковались, а другие были существенно переписаны, чтобы привести их в соответствие с новейшими исследованиями в соответствующих областях. Тем не менее читатель обнаружит в некоторых из них определенную долю повторов — недостаток, который, надеюсь, компенсируется большей ясностью, которую эти повторы придают обсуждаемому специальному предмету.

Филадельфия, февраль 1890 г.

СОДЕРЖАНИЕ.

 
PAGE

 

Preface
iii, iv

 

Table of Contents
v-xii

 
 
PART I.
 
ETHNOLOGIC AND ARCHÆOLOGIC.
 

Introductory
17–19

 

A Review of the Data for the Study of the Pre-historic Chronology of America
20–47

 

 
Classification of Data. I. Legendary: of northern tribes; of Peruvians, Mexicans and Mayas; limited range. II. Monumental: pueblos of New Mexico; stone and brick structures of Mexico, Central America and Peru; ruins of Tiahuanaco; artificial shell heaps; the sambaquis of Brazil. III. Industrial: palæolithic implements; early polished stone implements; dissemination of cultivated food plants. IV. Linguistic: multitude and extension of linguistic stocks; tenacity of linguistic form; similarities of internal form; study of internal form. V. Physical: racial classifications; traits of the American type; permanence of the type. VI. Geologic: date of the glacial epochs in North and South America; the earliest Americans immigrants; lines of migrations. Importance of archæological studies.
 

 

On Palæoliths, American and Other
48–55

 

 
The cutting instrument as the standard of culture; the three “Ages” of Stone, Bronze and Iron; subdivisions of the Age of Stone into Palæolithic and Neolithic; a true “Palæolith”; subdivision of the Palæolithic period into the epochs of “simple” and “compound” implements; palæolithic finds along the Delaware river; the glacial period in America; earliest appearance of man in America.
 

 

On the Alleged Mongolian Affinities of the American Race
56–66

 

 
A practical question; Cuvier’s triple division of the human species; alleged Mongolian affinities in language; supposed affinities in culture; imagined physical resemblances, as color, cranial analogies, the oblique or “Mongoloid” eye, etc. Insufficiency of all these.
 

 

The Probable Nationality of the “Mound-Builders.”
67–82

 

 
Who were the “Mound-builders”? Known tribes as constructors of mounds, the Iroquois, Algonkins, Cherokees and Chahta-Muskoki family. Descriptions from De Soto’s expedition; from Huguenots in Florida; from French writers on Louisiana; great size of the southern mounds; probable builders of Ohio mounds.
 

 

The Toltecs and their Fabulous Empire
83–100

 

 
Statement of the question; the current opinion; the adverse opinion; Tula as an historic site; the Serpent-Hill; the Aztec legends about Tula; date of the desertion of Tula; meaning of the name Tula or Tollan; the mythical cyclus of Tula; birth of Huitzilopochtli; myth of Quetzalcoatl at Tula; his subjects, the Toltecs; purely fabulous narratives concerning them.
 

 
PART II.
 
MYTHOLOGY AND FOLK-LORE.
 

Introductory
101–103

 

The Sacred Names in Quiche Mythology
104–129

 

 
The Quiches of Guatemala, and their relationship; sources of information. Their Sacred Book, the Popol Vuh; its opening words; The name Hun-Ahpu-Vuch, the God of Light; Hun-Ahpu-Utiu; Nim-ak, the Great Hog; Nim-tzyiz; Tepeu; Gucumatz; Qux-cho and Qux-palo; Ah-raxa-lak and Ah-raxa-sel; Xpiyacoc and Xmucane, the primal pair; Cakulha; Huracan and Cabrakan; Chirakan, the god of the Storm and the Earthquake; Xbalanque and his journey to Xibalba, or the Descent into Hell.
 

 

The Hero-God of the Algonkins as a Cheat and Liar
130–134

 

 
Micmac story of Gluskap, the Liar; the Cree god, the Deceiver; Michabo and his tricks; psychological significance of such stories.
 

 

The Journey of the Soul
135–147

 

 
General belief in a soul; Egyptian theory of its fate; it sinks and rises with the sun; invocation to Osiris; symbols of the river, the boat, the dog, and the sacred numbers; recurrence of these symbols in Greek, Vedantic and Norse beliefs; the Aztec account of the soul’s journey to Paradise. Origin of these symbolic narratives from the apparent daily course of the Sun.
 

 

The Sacred Symbols in America
148–162

 

 
The four symbols of the Ta Ki, the Triskeles, the Svastika and the Cross; the prevalence of the Triskeles in the Old World; the meaning of the Ta Ki in Chinese philosophy; the Yin and Yang; the Svastika; origin illustrated from n picture-writing; the Copan stone; the earth-plain; the wheel-cross; winter-counts and year cycles; time-wheels and sun-motions; the Four Ages and Tree of Life.
 

 

The Folk-Lore of Yucatan
163–180

 

 
Mental activity of the Mayas; the diviners; the “field mass”; invocation to the rain-gods; fire-worship; prognostics; transformations of sorcerers; nagualism; a Maya witch story; the Balams; the Man of the Woods; stories of dwarfs and imps; female deceivers; fabulous birds and snakes.
 

 

Folk-Lore of the Modern Lenape
181–192

 

 
Source of information; reminiscences of the tribe; Messianic hopes; relics of the Stone Age; methods of hunting and fishing; utensils, boats and houses; the native games; the sweat-lodge; their canticos, and the derivation of the term; medical knowledge; cure for rattlesnake bites; native trephining; position of the Lenâpé as “grandfathers”; wampum belts; totemic divisions; peculiarities of the dialect; Lenâpé grammar.
 

 
 
PART III.
 
GRAPHIC SYSTEMS AND LITERATURE.
 

Introductory
193–194

 

The Phonetic Elements in the Graphic Systems of the Mayas and Mexicans
195–212

 

 
Material for the study; were the native hieroglyphs phonetic? Character and arrangement of phonetic symbols; the failure of Landa’s alphabet; phonetic signs in Maya MSS.; hieroglyph of the firmament; phonetic terminals; signs of cardinal points; Mexican phonetic elements; principle of the rebus; examples; the ikonomatic system.
 

 

The Ikonomatic Method of Phonetic Writing
213–229

 

 
Thought-Writing and Sound-Writing; the ikonomatic method explained; illustrations from Egyptian inscriptions; from the canting arms in heraldry; from the Mexican picture-writing; values of position and colors; determinatives and ideograms in Aztec MSS.; further illustrations from Maya hieroglyphs; Chipeway pictography.
 

 

The Writing and Records of the Ancient Mayas
230–254

 

 
1. Introductory—Phoneticism in Maya and Aztec writing. 2. Descriptions by Spanish writers; by Peter Martyr; by Las Casas; by Alonso Ponce; by Lizana; by Aguilar; by Buena Ventura; by Cogolludo; by Soto-Mayor; by Landa; facsimile of Landa’s alphabet; critiques on it; conclusions. 3. References from native sources; Maya words for “writing,” “book,” “calendar,” etc.; a prophecy of Ahkul Chel translated. 4. The existing Codices; the Dresden Codex; the Codex Peresianus; the Codex Troano; the Codex Cortesianus; the mural paintings and inscriptions.
 

 

The Books of Chilan Balam
255–273

 

 
High civilization of ancient Mayas; destruction of their literature; modern Books of Chilan Balam; signification of this name; contents of the Books; specimen of the prophecies; linguistic value; opinion of Pio Perez; length of the Maya year-cycles; hieroglyphs of the months and days; the 13 ahau katuns; medical contents of the books.
 

 

On the “Stone of the Giants.”
274–283

 

 
Location of the Stone near Orizaba; its figures; refer to a date in February, 1502; translation of the hieroglyphs, and identification of the date as that of the death of the Emperor Ahuitzotzin; the stone a sepulchral tablet.
 

 

Native American Poetry
284–304

 

 
Nature of poetry; principle of repetition; Eskimo nith songs; other Eskimo songs; a Pawnee song; Kioway love songs; a Chipeway serenade; Aztec love songs; war-songs of the Otomis; of the Aztecs; of the Qquichuas; prophetic chants of the Mayas. Faculty of poetry universal.
 

 
 
PART IV.
 
LINGUISTIC.
 

Introductory
305–307

 

American Languages, and Why we Should Study Them.
308–327

 

 
Indian geographic names; language a guide to ethnology; reveals the growth of arts and the psychologic processes of a people; illustration from the Lenâpé tongue; structure of language best studied in savage tongues; rank of American tongues; characteristic traits; pronominal forms; idea of personality; polysynthesis; incorporation; holophrasis; origin of these; lucidity of American tongues; their vocabularies; power of expressing abstract ideas; conclusion.
 

 

Wilhelm von Humboldt’s Researches in American Languages
328–348

 

 
What led Humboldt toward the American tongues; progress of his studies; fundamental doctrine of his philosophy of language; his theory of the evolution of languages; opinion on American languages; his criterion of the relative perfection of languages; not abundance of forms, nor verbal richness; American tongues not degenerations; Humboldt’s classification of languages; psychological origin of Incorporation in language; its shortcomings; in simple sentences; in compound sentences; absence of true formal elements; the nature of the American verb.
 

 

Some Characteristics of American Languages
349–389

 

 
Study of the human species on the geographic system; have American languages any common trait? Duponceau’s theory of polysynthesis; Humboldt on Polysynthesis and Incorporation; Francis Lieber on Holophrasis; Prof. Steinthal on the incorporative plan; Lucien Adam’s criticism of it; Prof. Müller’s inadequate statement; Major Powell’s omission to consider it; definitions of polysynthesis, incorporation and holophrasis; illustrations; critical application of the theory to the Othomi language; to the Bri-bri language; to the Tupi-Guarani dialects; to the Mutsun; conclusions; addendum; critique by M. Adam on this essay.
 

 

The Earliest Form of Human Speech as Revealed by American Tongues
390–409

 

 
The Homo alalus or speechless man, a romance; linguistic stocks; the phonetic elements significant; examples; but not of same significance in different stocks; notion of self and other; pronouns a late development; alternating consonants and permutable vowels; examples; phoneticism inadequate; difficulties thus created; counter-sense in language; notion of Being and Not-Being; incorporation; sentence-words; no dependent clauses; no tenses; no adjectives; no numerals; notion of Animate and Inanimate; classificatory particles; primitive man a visuaire.
 

 

The Conception of Love in Some American Languages
410–432

 

 
Significance of love-words; various origins. I. Algonkin love-words; various senses; highest forms. II. Nahuatl love-words; poverty of the tongue; made up by terminations; words for friendship. III. Maya love-words; singular derivations; the Huasteca dialect; the Cakchiquel dialect; comparisons. IV. Qquichua love-words; abundant; various meanings. V. Tupi-Guarani love-words; meaning of. Conclusions.
 

 

The Lineal Measures of the Semi-Civilized Nations of Mexico and Central America
433–451

 

 
Metrical standards a criterion of progress; those of the Mayas; of the Cakchiquels; of the Mexicans or Aztecs; of the Mound-Builders of Ohio. Conclusions.
 

 

The Curious Hoax of the Taensa Language
452–467

 

 
How it began; the deception exposed; absurdities of the invention; a wonderful calendar; a yet more wonderful marriage-song; a second Psalmanazar; rejoinder of the editor; reply to that; final verdict.
 

 

Index of Authors and Authorities
469–474

 

Index of Subjects
475–489

ЧАСТЬ I. ЭТНОЛОГИЧЕСКАЯ И АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ.

ВВЕДЕНИЕ.

С момента открытия Америки вопрос о ней, вызывавший наибольший общий интерес, звучал так: откуда пришли ее обитатели? Вопрос «Кто такие американские индейцы?» был темой многих увесистых фолиантов и кропотливых диссертаций, ответы на которые были почти столь же разнообразны, как и число дискутирующих.

Мало кто из них задумывался о ненаучном характере этого вопроса в такой грубой постановке. Возьмем в точности аналогичный вопрос, и это станет очевидным: откуда пришли африканские негры? Все ответят: конечно, из Африки. Изначально? Да, изначально; они составляют африканский или негроидный подвид человека.

Ответ в случае с американскими индейцами совершенно параллелен: их происхождение — американское; расовый тип был создан и закреплен на американском континенте; они составляют такой же подлинный и отчетливый подвид, как африканская или белая раса.

Каждая из великих континентальных областей формировала пластичного, первобытного человека в соответствии с присущим только ей строением тела и разума, в некоторой особой гармонии с ее собственными географическими особенностями, тем самым создавая расу или подвид, тонко коррелирующий тысячами способов со своей средой, но никогда не утрачивающий своих прав на человечность, никогда не отстающий в своем параллельном и прогрессивном развитии от всех других разновидностей вида.

Америка не была исключением из этого правила, и пора отбросить как тривиальные все попытки генеалогически связать американскую расу с какой-либо другой или проследить типичную культуру этого континента до исторических форм Старого Света. Мои ранние исследования склоняли меня к этим мнениям, и они постоянно укреплялись дальнейшими изысканиями. Тем не менее они не получили широкого признания; самый последний компетентный автор по предыстории Америки пишет: «В настоящее время общепринято мнение, что на самое раннее население (континента) совершали вторжения другие расы, пришедшие либо из Азии, либо с тихоокеанских островов, от которых произошли различные племена, занимавшие эту землю вплоть до настоящего времени».

Правда, это мнение является общепринятым, и по этой причине я отобрал для перепечатки некоторые статьи, призванные показать, что оно совершенно ошибочно — лишено какого-либо достойного основания.

Первые две статьи посвящены археологическому материалу и его ценности для установления доисторической жизни американской расы; третья — ее мнимым связям с азиатскими народами. За ними следуют две статьи, соответственно, о тольтеках и строителях курганов, которые, надеюсь, проясняют положение этих полумифических фигур в истории культуры Северной Америки, утверждая, что ни для тех, ни для других нам не нужно привлекать в качестве объяснения миграции из Азии, Европы, Океании или Африки, как это так часто пытались делать.

ОБЗОР ДАННЫХ ДЛЯ ИЗУЧЕНИЯ ДОИСТОРИЧЕСКОЙ ХРОНОЛОГИИ АМЕРИКИ.

В начале этого века Александр фон Гумбольдт выразил сомнение в том, является ли философским вопросом исследование происхождения какой-либо из человеческих рас или подвидов. Хотя он выразил это сомнение применительно к американской расе, я считаю, что вправе предположить, что нерешительность, которую он испытывал, продвигая исследование так далеко, должна теперь уменьшиться ввиду новых методов исследования и более широкого круга наблюдений. Мы, возможно, не сможем, и, по сути, не сможем проследить американскую или любую другую расу непосредственно до ее происхождения в пространстве или времени; но, просматривая все данные, предложенные для решения такой проблемы, мы можем заметно сузить вопрос, а также оценить относительную ценность предложенных средств. Именно к такому обзору, примененному к американской расе, я и приглашаю ваше внимание.

Данные, на основе которых были построены теории о древности, генеалогии и родственных связях этой расы, разнообразны. Для удобства изложения я классифицирую их по шести пунктам. Это:

I. Легендарные, включая предания туземных племен и их собственные утверждения об их истории.

II. Монументальные, где мы имеем дело с теми сооружениями, возраст или характер которых, по-видимому, проливает свет на этот вопрос.

III. Промышленные, под этим заголовком мы можем исследовать происхождение как полезных, так и декоративных искусств в Новом Свете.

IV. Лингвистические, затрагивающие огромные и важные вопросы о разнообразии и родстве языков.

V. Физические, которые принимают во внимание анатомические и морфологические особенности американской расы; и, наконец,

VI. Геологические, где должно быть определено ее положение в геологических горизонтах и влияние на нее физической географии континента.

Легендарные. Переходя к первым из них, легендарным данным, я признаюсь в чувстве удивления, что ученые исследователи до сих пор придерживаются мнения, будто туземные племена, даже некоторые из самых диких, сохраняют по сей день предания, которые они принесли из своих предполагаемых азиатских домов. Так, миссионеры, епископ Генри Фаро и аббат Эмиль Петито, оба прекрасно знакомые с языками и преданиями кри и атапасков, настаивают, что мифы и легенды этих племен имеют столь сильное сходство с семитскими преданиями, что оба должны были иметь общее происхождение. Никто не может отрицать сходство; но научный исследователь мифологии обнаруживает такие тождества слишком часто и в слишком отдаленных точках, чтобы искать для них иное объяснение, кроме общей природы человеческого разума.

Часто поднимался вопрос о том, как долго дикое племя, не знающее письменности, вероятно, будет хранить память о прошлых деяниях. Судя по множеству примеров в Америке и других местах, вполне вероятно, что по прошествии пяти поколений, или, скажем, двух столетий, полностью стирается всякое воспоминание об исторических событиях. Конечно, существуют определенные события постоянного влияния, которые могут дольше сохраняться в памяти — например, федерация видных племен; и, возможно, генеалогия может уходить дальше в прошлое. Мой друг, доктор Франц Боас, сообщает мне, что некоторые племена на острове Ванкувер претендуют на сохранение своих генеалогий на двенадцать или пятнадцать поколений назад; но он добавляет, что более отдаленные имена явно имеют мифический смысл.

Представляется очевидным, что все усилия установить доисторическую хронологию с помощью легенд диких племен тщетны и должны быть таковыми.

Дело обстоит не намного лучше с теми полуцивилизованными американскими народами, майя и науа, которые обладали частично фонетическим алфавитом, или с кечуа, которые сохраняли свои записи с помощью остроумного устройства кипу. Манко Капак, предполагаемый основатель перуанского государства, парит перед нами как смутная и мифическая фигура, хотя он помещен во времени не ранее той даты, когда Лейф, сын Эрика, бросил якорь своего военного корабля у побережья Новой Шотландии. Историки согласны с тем, что длинные списки инков на страницах Монтесиноса, охватывающие около двух тысяч лет до Завоевания, являются ложными, порожденными воображением или легкой доверчивостью этого писателя.

Анналы Мексики не лучше выдерживают огонь критики. Крайне сомнительно, чтобы их самые ранние воспоминания относились к какому-либо событию за пределами узкой долины, разделенной между мелкими государствами Теночтитлан, Тескоко и Тлакопан. Единственный факт, подтверждающий долгое и таинственное путешествие из земли Семи Пещер, Чикомосток, на далеком северо-западе, через великую воду, заключается в том, что ученый и неутомимый Бушманн убедительно показал, что четыре языка Соноры и все диалекты шошонской семьи обнаруживают следы постоянных и глубоких впечатлений языка науатль. Но хроники собственно Мексики не содержат фиксированной даты до основания города Теночтитлан в 1325 году нашей эры.

Я знаю, что есть еще некоторые писатели, которые утверждают, что как мексиканский, так и майяский астрономические циклы предполагают начало их записей за столетия, даже тысячи лет до начала нашей эры. Эти мнения, однако, не получили согласия других исследователей. Мы слишком невежественны как в астрономии, так и в методах письма этих народов, чтобы признать такие претензии; а выдвинутые факты допускают совершенно иную интерпретацию.

В целом, американские племена редко объявляют себя автохтонными. Майя на полуострове Юкатан заявляли, что их самые ранние предки пришли туда из-за морей, некоторые с далекого востока, другие с запада. Так, тольтеки под предводительством Кецалькоатля, согласно легендам, вошли в Мексику из-за Восточного океана. Крики и чокто указывали на запад, алгонкины в основном на восток как на свою прародину. Эти легенды по большей части мифические, не намного правдивее, чем у других племен, которые претендовали на то, что поднялись из какого-то подземного мира. Просеивая их все, мы найдем в них мало того, что просветило бы нас относительно доисторической хронологии племен, хотя они могут предоставить интересные перспективы в сравнительной мифологии.

То, в чем мы можем ожидать, что легенды племен будут наиболее полезны, — это их более поздняя история, записи об их войнах, миграциях и социальном развитии в течение нескольких поколений. Дух нецивилизованного человека, однако, очень небрежен к прошлому. У нас есть средства проверки точности таких преданий в некоторых случаях, и результат редко бывает таким, чтобы внушить доверие к устным записям. Те из вас, кто присутствовал на последнем собрании, помнят, как по-разному два способных исследователя ирокезских преданий оценивали их ценность. Даже когда примечательные события не забываются, даты их возникновения обычно расплывчаты. Следовательно, вывод заключается в том, что очень немногие данные, зависящие только от легендарных свидетельств, могут быть приняты.

Монументальные. Когда мы обращаемся к монументальным данным, к архитектуре и структурным реликвиям древних американцев, мы естественно думаем прежде всего о внушительных каменных крепостях Перу, массивных пирамидах и храмах Юкатана и Мексики, а также об огромных кирпичных постройках индейцев пуэбло.

Сомнительно, чтобы какие-либо из этих примечательных памятников предоставляли доисторические даты чрезмерной древности. Пуэбло, как те, что заняты сейчас, так и значительно большее число тех, чьи руины разбросаны по долинам и плато Нью-Мексико и Аризоны, были построены предками племен, которые до сих пор населяют этот регион, и это было в недалеком прошлом. Хотя мы не можем назначить точные даты развития этой своеобразной цивилизации, существуют веские причины, почерпнутые из языка, физической географии и характера архитектуры, чтобы включить все эти сооружения в период после начала нашей эры.

Есть все основания полагать, что то же самое верно для всех каменных и кирпичных зданий Мексики и Центральной Америки. Большинство из них были заняты в период Завоевания; другие находились в процессе строительства; а о других запись даты их постройки была ясно сохранена в памяти и была недалекой. Так, знаменитый храм Уицилопочтли в Теночтитлане и просторный дворец — или, если предпочитаете это слово, «общинный дом» — правителя Тескоко были завершены при жизни многих, кто встречал испанцев. Конечно, даже тогда существовали некогда знаменитые города, пришедшие в упадок и погрузившиеся в забвение в тропических лесах. Таким был Паленке, который не мог не привлечь внимания Кортеса, если бы был обитаем. Таким же был Т’Хо, на месте нынешнего города Мерида, Юкатан, где самые ранние исследователи обнаружили высокие каменные курганы и храмы, покрытые лесом, столь же густым, как первобытные заросли вокруг него. Но предания и нынешнее состояние тех из этих старых городов, которые были исследованы, сходятся в вероятности того, что они не предшествуют Завоеванию более чем на несколько столетий.

По мнению некоторых наблюдателей, загадочные руины на равнине Тиауанако, в нескольких лигах от берега озера Титикака в Перу, уносят нас далеко, очень далеко за пределы любой такой современной даты. «Даже память об их строителях, — говорит один из недавних посетителей этих удивительных реликвий, генерал Бартоломе Митре, — даже память о них была утрачена за тысячи лет до открытия Америки».

Такое утверждение есть не что иное, как признание невежества. Мы не обнаружили ни периода, ни людей, связанных с руинами Тиауанако. Следует помнить, что это не остатки густонаселенного города, а лишь фундаменты и начала какого-то огромного религиозного сооружения, которое было оставлено незавершенным, вероятно, из-за смерти проектировщика или непредвиденных трудностей. Если иметь это в виду, большая часть неясности относительно происхождения, назначения и положения этих сооружений будет устранена. Они не оправдывают претензию на возраст в тысячи лет до Завоевания; достаточно будет сотен. Также нет необходимости соглашаться с мнением, выдвинутым генералом Митре и поддержанным некоторыми другими археологами, что самые древние памятники в Америке — это те, что имеют наиболее совершенную конструкцию, и, следовательно, что на этом континенте в цивилизации был не прогресс, а неудача, не продвижение вперед, а регресс.

Неопределенность, которая лежит над возрастом сооружений в Тиауанако, едва ли больше той, что до сих пор окутывает происхождение курганов и земляных работ в долинах Огайо и Верхнего Миссисипи. И все же я осмелюсь сказать, что мнение о том, что эти интересные памятники исчезнувших народов не старше средневекового периода европейской истории, неуклонно завоевывает признание. Состояние искусств, которые они обнаруживают, указывает на дату, которую мы должны поместить среди более поздних в американской хронологии. Тот простой факт, что табак и маис были культурными растениями, является достаточным доказательством этого.

Существует, однако, класс памятников гораздо большей древности, чем те, о которых я упоминал. Это искусственные кучи раковин, которые встречаются вдоль берегов обоих океанов и многих рек как в Северной, так и в Южной Америке. Они соответствуют кухонным кучам европейской археологии.

В нескольких частях континента они были исследованы компетентными наблюдателями, и вопрос об их дате был приблизительно выяснен. Мне не нужно говорить, что она сильно различается, ибо эти мусорные кучи древних деревень или стоянок, конечно, создавались с большими интервалами.

Давно я обратил внимание на необычайный размер и древность тех, что я нашел во Флориде и вдоль реки Теннесси; и более поздние исследования профессора Джеффриса Уаймана, по его мнению, измеряли бы возраст некоторых из первых десятками тысяч лет.

Далее на юг, в Коста-Рике, доктор Эрл Флинт исследовал обширные искусственные отложения раковин, которые встречаются вдоль берегов этой республики. Они имеют высоту во много футов, покрыты густым лесом первобытного вида и, несомненно, имеют человеческое происхождение.

В Бразилии такие кучи раковин называются самбаки, и они часто встречаются вдоль заливов и бухт побережья. Некоторые из них имеют необычайные размеры, достигая иногда более ста футов в высоту. Нижние слои были спрессованы в твердую, каменистую брекчию из раковин и костей, в то время как поверхностный слой, толщиной от шести до десяти футов, состоит из песка и растительного перегноя, поддерживающего рост крупнейших деревьев. И все же даже самые нижние слои этой брекчии, или ракушечного конгломерата, дают признаки человеческой деятельности, такие как каменные топоры, кремневые наконечники стрел, долота и фрагменты очень грубой керамики, а также человеческие кости, иногда расщепленные для извлечения костного мозга. Раковины отнюдь не все современного типа. Многие относятся к видам, ныне полностью вымершим или вымершим в данной местности. Один этот факт уносит нас к древности, которую, вероятно, следует исчислять тысячами лет до нашей эры.

В тот отдаленный период вдоль бразильского побережья жила не только рыболовная и охотничья раса, но эта раса была довольно продвинута на пути к культуре; она была знакома с керамикой, составными орудиями и полировкой камня. Мы далее знаем, что эта раса не была той, что занимала землю, когда белые открыли ее; ибо человеческие черепа, выкопанные из самбаки, краниологически почти диаметрально противоположны черепам ботокудов и тупи. И все же, если мы можем доверять исследованиям доктора Лунда в пещерах Бразилии, самые старые черепа в этих отложениях, найденные в непосредственной связи с костями вымерших млекопитающих, принадлежали предкам этих племен. Заметно долихоцефальные, они представляют полный контраст брахицефальному типу из самбаки.

Этот класс памятников, следовательно, предоставляет нам данные, которые доказывают существование человека в Америке в то, что некоторые называют «дилювиальной», другие «четвертичной», а третьи «плейстоценовой» эпохой — эпохой, характеризующейся присутствием некоторых вымерших видов.

Промышленные. Давайте теперь обратимся к промышленной деятельности американской расы и посмотрим, предоставит ли она нам другие данные относительно доисторической жизни Нового Света. Мы можем разумно ожидать помощи в этом направлении, поскольку теперь повсеместно признано, что человек никогда не появлялся на свет полностью вооруженным и экипированным для борьбы за существование, а везде следовал одним и тем же путем мучительных усилий от абсолютного невежества и полной слабости к знанию и силе. Сначала его единственным оружием или инструментами были те, которыми он обладал наравне с человекообразными обезьянами: а именно, необработанный камень и сломанная палка. Мало-помалу он научился приспосабливать свой камень к руке и оббивать его до остроты, и этим он мог заострить конец своей палки, тем самым обеспечив себя копьем и топором.

Прошло много времени, прежде чем он научился придавать форму камню и прикреплять его к концу палки, и метать это с помощью шнура, прикрепленного ко второй, эластичной палке — иными словами, лука; еще дольше, прежде чем он открыл искусство формовки глины в сосуды и полировки и сверления камней. Эти простые искусства являются вехами в прогрессе расы: последние делят историю культуры на палеолитический, или период грубого камня, и неолитический, или период полированного камня; в то время как придание формы камню для прикрепления к рукоятке или древку знаменует разницу между эпохой составных орудий и более ранней эпохой простых орудий, обе включены в более старый, или палеолитический век. С этими принципами в качестве руководства мы можем спросить, как далеко назад по этой шкале уносят нас промышленные реликвии в Америке?

Я говорил о великой древности некоторых американских куч раковин, о том, как они уносят нас к дилювиальной эпохе и эпохе многочисленных вымерших видов. И все же в целом верно, что в самых старых из до сих пор исследованных в Бразилии, Гвиане, Коста-Рике и Флориде фрагменты керамики, полированного камня и составных орудий встречаются даже в самых нижних слоях. Почтенные, хотя они и есть, они не предоставляют даты старше того, что в Европе мы назвали бы неолитическим периодом. Наконечники стрел, которые были выкопаны из лёсса древних озерных отложений Небраски, грузила для сетей и топоры, которые были извлечены из золотоносных гравиев Калифорнии, доказывают своей формой и отделкой, что племена, которые их изготовили, уже сделали большие шаги за пределы культуры более раннего палеолитического века. То же самое верно, хотя и в меньшей степени, для оббитых камней и костей, которые Амегино выкопал из озерных отложений Пампы, хотя он доказывает, что эти реликвии были продуктами племен, современников вымерших глиптодона и милодона, а также ископаемой лошади и собаки. На самой старой стоянке, которую он исследовал, по-видимому, был найден кварцевый наконечник стрелы; однако он утверждает, что эта стоянка датируется плиоценовым отделом третичного периода, задолго до австрального ледникового периода. Это оставляет еще один такой открытый конфликт между геологией и историей культуры, как профессор Рау уже указывал на существующий в калифорнийской археологии.

Существует, однако, одна стоянка в Америке, которая предоставила богатый ряд образцов, и среди них ни одного, насколько мне известно, указывающего на знание составных орудий. Это стоянка «Трентонских гравиев» в Нью-Джерси. Там мы, по-видимому, находимся перед лицом стадии культуры, столь же примитивной, как стоянки Шелль и Сент-Ашель во Франции, абсолютно без керамики, без полированного камня, без составных орудий.

Предполагая, что эти постледниковые гравии около Трентона предоставляют одну из самых ранних аутентичных отправных точек в истории культуры на этом континенте, более поздние разработки промышленности предоставят ряд других данных. Эта первая дата была задолго до вымирания местной американской лошади, слона, мамонта и других животных, важных для раннего человека. Поэтому нет ничего невероятного в сообщаемых открытиях его остроконечных кремней или его костей на месте вместе с остатками этих четвероногих.

Не только форма, но и материал орудий предоставляет нам данные. Если человек на своей самой ранней стадии был, как некоторые утверждают, весьма мигрирующим, то несомненно, что он не носил свои каменные орудия с собой, и не получал путем обмена или захвата орудия других племен. Все самые старые орудия изготовлены из горных пород данной местности. Поэтому, когда мы находим оружие из материала, который невозможно получить в окрестностях, мы имеем верное указание на то, что оно принадлежит к периоду развития, значительно более позднему, чем самый ранний. Когда обсидиан из Йеллоустонского парка находят в Огайо, когда черный сланец с острова Ванкувер выкапывают в Делавэре, очевидно, мы должны предположить для таких обширных перемещений весьма заметное эстетическое и коммерческое развитие.

Я могу лишь в самой легкой манере коснуться данных, предлагаемых огромной сферой промышленной деятельности. Отдача, которую она предлагает, обильна, но сбор урожая деликатен. В распространении определенных видов искусств, определенных изобретений, определенных декоративных рисунков и эстетических концепций от одного племени к другому мы имеем ценнейшее средство прослеживания доисторических сношений народов: но мы должны тщательно отличать такое заимствование от синхронного и сходного развития независимой культуры в сходных условиях.

В одной области промышленности мы будем в значительной степени свободны от этой опасности, а именно в расширении сельского хозяйства. Один из способнейших этнологов Америки, доктор Чарльз Пикеринг, как результат жизни, посвященной своей науке, наконец остановился на расширении культурных растений как на самом безопасном руководстве в лабиринте доисторических миграций. Его ценность легко видна в Америке, когда мы размышляем, что два тропических растения, маис и табак, расширили свою область в самые отдаленные времена от своего ограниченного местного обитания около перешейка Теуантепек на север до реки Св. Лаврентия и на юг вплоть до архипелага Чилоэ. Их присутствие легко прослеживается по каменным или глиняным орудиям, необходимым для их использования. Сколько веков должно было потребоваться для того, чтобы эти растения таким образом расширили свои владения, среди враждебных и диких племен, на пять тысяч миль пространства! Тыква, фасоль, картофель и маниока — это туземные пищевые растения, предлагающие в меньшей степени аналогичный материал для прослеживания древней торговли и миграции. Гумбольдт и другие претендовали на то же самое для банана (Musa paradisiaca), но недавние исследования доктора Карла фон ден Штайнена исключили этот ценный фрукт из списка туземных американских растений. Оба вида банана (M. paradisiaca и M. sapientium), несомненно, были завезены в Новый Свет после открытия. Действительно, подытоживая ответ на запрос, который часто адресовался промышленной эволюции туземцев нашего континента, я должен сказать, что они не заимствовали ни одного искусства или изобретения, ни одного культурного растения из какой-либо части Старого Света до прибытия Колумба. То, что они имели, было их собственным, развитым из их собственной почвы, продуктом их собственной жизни и потребностей.

Лингвистические. Эта индивидуальность расы еще сильнее выражена в их языках. Вы все знаете, что именно на лингвистических данных почти исключительно основывалась и должна основываться американская этнология. Изучение туземных языков становится поэтому чрезвычайно важным в доисторической хронологии континента. Но чтобы получить наилучшие результаты, это изучение должно проводиться гораздо более тщательным образом, чем это было принято до сих пор.

В Америке мы сталкиваемся с поразительным множеством лингвистических семей. Их насчитывают около восьмидесяти в Северной и ста в Южной Америке. Утверждается, что существует столько же радикально различных по элементам и структуре. Чтобы оценить перспективу во времени, которую этот факт открывает нашим мыслям, мы должны признать цепкость жизни, проявляемую этими языками. Некоторые из них имеют десятки диалектов, на которых говорят племена, кочующие на широчайших пространствах. Возьмем, к примеру, атапаскский или тинне, найденный в своей величайшей чистоте среди племен, живущих на Арктическом море и вдоль реки Маккензи в Британской Америке, но который также является языком апачей, принесших его почти до долины Мексики. На алгонкинском говорили от Гудзонова залива до реки Саванна и от Ньюфаундленда до Скалистых гор. Гуарани Рио-де-ла-Плата лежит в основе диалектов, которые были распространены так далеко на север, как Флорида.

Как же тогда, несмотря на такую цепкость американских языков, появилось так много семей? Это был вопрос, на который мой предшественник на этой кафедре в прошлом году взялся ответить. Его предложения кажутся мне чрезвычайно ценными, и только в одном пункте я широко расхожусь с ним, а именно в длительности времени, необходимого для того, чтобы эти многочисленные языки возникли, разделились на диалекты и были перенесены в отдаленные регионы. Согласно способному лингвисту доктору Штоллю, разница, представленная между диалектами какчикель и майя, не могла возникнуть менее чем за две тысячи лет; и любой, кто внимательно сравнивал самые ранние грамматики американского языка с его нынешним состоянием, признает, что изменений удивительно мало. Для меня чрезвычайное разнообразие языков в Америке и многие диалекты, на которые они разделились, являются убедительными доказательствами огромной древности расы, древности, уходящей на десятки тысяч лет назад. Ничто меньшее не может объяснить эти многообразные формы речи.

Лежащими в основе всех этих разнообразных форм выражения, однако, я думаю, будущие исследования продемонстрируют некоторые любопытные тождества внутренней формы, черты, почти или полностью присущие американским языкам и никогда не отсутствующие полностью ни в одном из них.

Таково было мнение двух самых ранних философских исследователей этих языков, П. С. Дюпонсо и Вильгельма фон Гумбольдта. Они называли эти черты полисинтетизмом и инкорпорацией, и было предложено применять термин «инкорпоративный» в качестве отличительного прилагательного ко всем американским языкам. В последние годы это мнение энергично оспаривалось М. Люсьеном Адамом и другими; но мои собственные исследования привели меня к принятию взглядов старых аналитиков против этих современных критиков. Я не думаю, что студент может сравнить любые две семьи на континенте, не будучи впечатленным сходством их выражения отношений Бытия через инкорпоративный план.

Наряду с этим тождеством плана сосуществует величайшая независимость выражения. Американский язык обычно совершенно прозрачен. Нет ничего проще, чем свести его к его конечным элементам, его фундаментальным радикалам. Их немного по количеству, и они носят междометный характер. Атапаскский, алгонкинский, о широком распространении которых я упоминал, были сведены к полудюжине частиц или звуков, выражающих простейшие концепции. На них, путем комбинации, повторения, имитации и других подобных процессов, была воздвигнута удивительная структура языка, каждая часть которой демонстрирует механизм своего происхождения. Именно эта прозрачность делает эти языки столь привлекательными для философского исследователя человеческого выражения и столь ценными для того, кто хотел бы получить из них запись прогресса нации.

Тщательное изучение такого языка охватывало бы его материальное, формальное и психологическое содержание. Его материальные элементы включают особенности его словаря: например, его числительные и систему, которую они указывают, его слова для весов и мер, для цвета и направления, для отношений кровного родства и свойства, для предметов использования и украшения, для социальных и домашних условий и тому подобное.

Немногие исследования американских языков выходят за пределы этого материального или лексикографического предела; но, по правде говоря, это лишь внешние стороны языка, и они не имеют ничего общего с лингвистической наукой как таковой. Она занимается формами языка, отношением частей речи друг к другу и к предложению, а также историческим развитием грамматических категорий. За этим, опять же, стоит определение психического характера племени через формы, инстинктивно принятые для выражения его мыслей, и, взаимно, реакция, оказываемая этими формами на более поздний интеллектуальный рост тех, кого учили им как их единственному средству членораздельного выражения.

Это данные высочайшей ценности в изучении доисторического времени; но что касается Америки, я мог бы назвать очень немногих ученых, которые следовали этой многообещающей линии исследования.

Физические. Гораздо больше внимания было уделено физическим, чем лингвистическим данным о туземных американцах, но можно свободно сказать, что с не более удовлетворительными результатами. Эта неудача отчасти объясняется предвзятыми представлениями, которые до сих пор управляют изучением этнологии. Линней предложил осторожное деление человеческого вида на расы, названные по пяти великим географическим областям, которые он населял; Блуменбах указал, что это грубо соответствует делению на пять цветов: белую, черную, желтую, коричневую и красную расы, занимающие соответственно Европу, Африку, Азию, Полинезию и Америку. К сожалению, Кювье решил упростить эту схему, слив коричневую и красную расы, полинезийскую или малайскую и американскую, в желтую или монгольскую. Последние писатели французской школы, и я с сожалением добавляю, различные американцы, рабски следуют этому безосновательному отвержению старой схемы и говорят о малайцах и американцах одинаково как о монголах или монголоидах. Ни в языке, ни в этнической анатомии нет большего сходства, чем между белыми и монголами.

Отрадно видеть, что более точные немецкие исследователи решительно отвергают ошибку Кювье и заявляют, что американская раса столь же независима, как любая другая из названных. Так, доктор Пауль Эренрайх, который недавно опубликовал замечательную монографию о ботокудах Бразилии, племени, часто цитируемом из-за своего так называемого «монголоидного» аспекта, заявляет, что любое такое утверждение должно быть опровергнуто в позитивных терминах. Как в остеологии и анатомии, так и в формировании волос и форме черепа различия являются заметными, постоянными и радикальными.

То, что верно для ботокудов, не менее верно для других американских племен, которые, как утверждается, представляют монгольские черты. Такие утверждения основаны на поверхностных наблюдениях путешественников, большинство из которых не знают первых принципов этнической анатомии. Это достаточно показано важностью, которую они придают косому глазу, небольшой деформации кожи, почти не имеющей веса.

Анатомия и физиология различных американских племен представляют, действительно, большое разнообразие, и все же под всем этим скрывается действительно замечательная фиксированность типа. Мы наблюдаем это разнообразие в форме черепа, который может быть, как среди ботокудов, строго долихоцефальным, в то время как арауканы — брахицефальны; носовой индекс варьируется больше, чем у самых крайних представителей белой расы; оттенок кожи может быть темно-коричневым с подцветом красного или настолько светлого оттенка, что румянец легко заметен. Борода обычно отсутствует, но Д’Орбиньи посетил племя, которое носило ее полной и длинной. Рост варьируется от среднего в шесть футов четыре дюйма для взрослых мужчин в Патагонии до менее пяти футов среди варрау в Гвиане; и так со всеми другими чертами расы. Нет ни одной, которая не была бы подвержена обширной вариации.

С другой стороны, эти вариации не больше тех, которые можно привести у различных представителей белой или черной расы. Несмотря на них всех, существует удивительное семейное сходство среди племен американского происхождения. Ни один наблюдатель, хорошо знакомый с типом, не ошибся бы, приняв его за другой. Дарвин говорит, что огнеземельцы настолько близко напоминают ботокудов, что кажутся членами одного племени. Я видел араваков из Гвианы, которые на северо-западе сошли бы за сиу.

Несмотря на полное несходство климата и других физических условий, племена тропиков отличаются не больше от тех, что живут около Арктического круга, чем они отличаются между собой. Это поразительный урок того, насколько независимы от среды существенные характеристики расы, и это исчерпывающее опровержение тех теорий, которые делают такие характеристики зависимыми от внешних факторов.

Еще более замечательный факт был продемонстрирован профессором Дж. Колльманом из Базеля: а именно, что существенная физическая идентичность американской расы столь же обширна во времени, сколь и в пространстве. Этот точный исследователь проанализировал краниоскопические формулы самых древних американских черепов, тех из предполагаемых третичных отложений Пампы, тех из пещер Лагоа-Санта в Бразилии, того, что получен из Рок-Блафф, Иллинойс, знаменитого черепа из Калаверас из Калифорнии и одного из Понтемело в Буэнос-Айресе геологической древности. Его результаты наиболее интересны. Эти очень древние остатки доказывают, что по всем важным краниологическим признакам самые ранние американцы, те, кто были современниками ископаемой лошади и других давно вымерших четвероногих, обладали тем же расовым характером, что и туземцы настоящего времени, с похожими черепами и такой же физиономией. Мы приходим, следовательно, к важному заключению, что американская раса на всем континенте и с момента своего самого раннего появления во времени есть и была единой, столь же отчетливой по типу, как любая другая раса, и в силу своей изоляции, вероятно, самой чистой из всех по своим расовым чертам. Это факт первого порядка в установлении ее доисторической хронологии.

Геологические. Я оставил геологические данные напоследок, так как именно они уносят нас с разумной безопасностью к самым отдаленным периодам. Никто, кто изучает доказательства, теперь не будет отрицать, что человек жил как в Северной, так и в Южной Америке во время и после ледниковых эпох и что он был современником многих видов животных, ныне вымерших. Как вы знаете, попытка несколько раз предпринималась установить дату окончательного отступления ледников Северной Америки. Оценки варьировались от около 12 000 лет назад до 50 000, с большинством в пользу около 35 000 лет.

Были также различные открытия, которые, как говорят, помещают человеческий вид в Америку до появления ледников. Некоторые остатки деятельности человека или его скелета были сообщены из межледниковых, другие из третичных отложений. К сожалению, эти находки не всегда были достаточными или не такого характера, чтобы убедить археолога. Я ранее упоминал о невозможности, например, для археолога принять открытие тонко полированного каменного орудия в третичном гравии, иначе как в качестве интрузивного отложения. Это грубый анахронизм, которому нет параллелей в других странах. Даже открытие составного орудия, как наконечник стрелы с черенком, в пластах третичной даты, с нашими нынешними знаниями, совершенно исключено.

Хотя существуют хорошо распознаваемые признаки ледниковой деятельности в Южной Америке, неясно, совпадала ли ледниковая эпоха по времени на двух континентах. Что было разумное приближение, вероятно, исходя из появления более поздних отложений. Мы можем предположить, следовательно, что обитаемая область Нового Света была заметно меньше в тот период и что существующие племена были ограничены гораздо более узким пространством. Это вынудило бы их к более тесным отношениям и мощно способствовало бы производству того единообразия типа, к которому я ранее ссылался.

Мы могли бы также ожидать обнаружить в тропических регионах Америки более частое свидетельство первобытных американцев, чем в любой умеренной зоне. Этого не было, вероятно, потому, что геологические отложения тропиков были менее исследованы. По всей Вест-Индии существует полное отсутствие палеолитических остатков. Те острова были впервые заселены племенами на стадии полированного камня культуры. В долине Мексики человеческие остатки были выкопаны из вулканического отложения предполагаемой третичной эпохи, и вы все слышали о тех человеческих следах, которые доктор Эрл Флинт выкопал в Никарагуа. Они найдены под слоями компактных вулканических туфов, разделенных пластами песка и растительного перегноя. Не может быть сомнений в их человеческом происхождении или их великой древности; но ни один геолог не нуждается в информировании о трудности назначения возраста вулканическим пластам, особенно в тропической стране, подверженной землетрясениям, опусканию и наводнениям.

Не соответствовало бы моей нынешней цели исследовать многочисленные предполагаемые находки человеческих остатков в пластах третичного и четвертичного периодов. Все такие предоставляют данные для доисторической хронологии Америки и должны быть тщательно изучены тем, кто хотел бы получить дальнейший свет на эту хронологию. Я должен спешить к некоторым другим соображениям, которые касаются отдаленных событий, на которые я сейчас намекаю.

Поскольку сравнение фауны Южной Америки и Африки и обзор морского дна между этими континентами развеяли мечту о древней Атлантиде и низвели ту сухопутную связь по крайней мере к эоценовому периоду третичного периода, никто не может предполагать, что американский человек мигрировал из Африки или юго-западной Европы. По другим и столь же твердым причинам, никакая иммиграция полинезийцев не может быть допущена. И все же зоологи, совершенно готовые вывести человека из человекообразной обезьяны, и полигенисты в высшей степени, колеблются считать человека автохтоном в Новом Свете. Существует слишком широкий разрыв между высшими обезьянами и человеческим видом на этом континенте. Открытия ископаемых обезьян могли бы преодолеть это, но ни одно такое не было сообщено.

Если мы примем теорию, что человек как вид распространился из одного первоначального центра и в высшей пластичности своей ранней жизни разделился на хорошо определенные расы, которые стали неизменно фиксированными не намного позже конца ледниковой эпохи — и эта теория, по-видимому, является той, что сейчас наиболее приемлема для антропологов — тогда самые ранние американцы совершили свое появление на этом континенте как иммигранты. Это наш первый факт в их доисторической хронологии; но прежде чем мы сможем назначить ему точное положение на шкале геологического времени, мы должны ожидать более полных открытий, чем те, что сейчас находятся в нашем распоряжении.

Мы должны также ждать, пока наши друзья геологи придут к некоторому лучшему пониманию между собой относительно того, что произошло в плейстоценовую эпоху. Вы слышали, как я свободно говорил о ледниковой эпохе и ее расширении в Америке; но геологи отнюдь не едины во мнении относительно этого расширения, и респектабельное меньшинство из них, возглавляемое сэром Дж. Уильямом Доусоном, отрицает существование или даже возможность какого-либо континентального ледника. То, что другие указывают как конечную морену, они объясняют как «ничто иное, как южный предел ледяного дрейфа периода погружения».

Ясно, что когда мы говорим о миграции американцев в то время, когда полярная половина каждого континента была либо покрыта ледником толщиной в тысячи футов, либо погружена на такую глубину под арктическое море, мы имеем дело с географическими условиями, совершенно не похожими на современные. Я обращаю внимание на этот очевидный факт, потому что он не был очевиден для всех писателей.

В вашем археологическом чтении вы редко встретите более красивый кусок теоретической истории, чем описание г-ном Льюисом А. Морганом постепенного заселения двух Америк путем прослеживания линий легчайшего пропитания. Он начинает с рыбных рек северо-западного побережья и следует за первоначальной колонией, которая, как он предполагает, высадилась в той точке, вплоть до Патагонии и Флориды. Но насколько беспочвенным становится это видение, когда мы рассматриваем географию Америки, как она показана геологией, какой она была в период, современный самым ранним остаткам человека! Мы знаем наверняка, что человеческая раса уже распространилась далеко и широко по обеим ее континентальным областям до того, как линии легчайшего питания г-на Моргана возникли.

Правильно использованное, изучение тех геологических особенностей страны, которые определяют ее географию, окажется огромным преимуществом в установлении событий доисторического времени. Эти особенности, несомненно, фиксировали линии миграции и ранней торговли. Человек в своих странствиях всегда руководствовался течением рек, направлением горных цепей, направлением океанских течений, положением пустынь, перевалов и болот. Железная дорога сегодняшнего дня следует тропе первобытного человека, и реки всегда были естественными магистралями народов. Теории Моргана, следовательно, остаются верными как теории; только в их применении он впал в ошибку, которая была достаточно естественна для науки двадцатилетней давности. Возможно, когда пройдет еще двадцать лет, посттретичная геология нашего континента будет настолько ясно определена, что география его различных эпох будет известна достаточно, чтобы проследить эти линии миграции в различные эпохи пребывания человека в западном мире, с момента его первого прибытия.

Я представил вам, пусть и в поверхностной манере, различные источники, из которых мы можем почерпнуть сведения для установления доисторической хронологии Америки. Я также попытался, в ограниченной степени, выразить свое мнение об относительной ценности этих источников. Ни одним из них нельзя пренебрегать, и только их исчерпывающее изучение позволит нам решить многочисленные сложные проблемы и приподнять завесу, столь мрачно нависшую над всем, что касается существования американской расы до XVI века.

Мы лишь начинаем огромную работу, которая стоит перед нами; нам еще предстоит открыть методы, с помощью которых мы сможем плодотворно анализировать уже известные нам факты. Но я с величайшей уверенностью ожидаю богатых результатов от подобных исследований. Приближается день, и весьма быстро, когда доисторическая жизнь человека как в Новом, так и в Старом Свете откроется нам в тысячах неожиданных деталей. Нам достаточно оглянуться назад примерно на тридцать лет, чтобы оказаться во времени, когда наука о доисторической археологии была неизвестна, а ее первые шаги высмеивались как нелепости. Она уже заняла достойное место в первом ряду наук, занимающихся важнейшими проблемами. Она пролила свет на путь человеческого рода с того времени, как человек впервые заслужил свое имя, и вплоть до начала письменной истории. Ее завоевания только начинаются. Год за годом из неожиданных источников извлекаются массы новых фактов, исправляются текущие ошибки и разрабатываются новые методы исследования.

Как американцы по принятию, мы должны считать своим первым интересом и долгом изучение американцев по происхождению, как в их нынешнем, так и в прошлом развитии. Задача долгая, а возможность ускользает. Еще столетие, и антрополог едва ли найдет туземца чистой крови; племена и языки сегодняшнего дня будут истреблены или искажены. Не в лучшем положении окажется и археолог. С каждым днем прогресс цивилизации, безжалостный к памятникам варварства, уничтожает слабые следы древней расы; курганы срываются, насыпи исчезают, камни храмов идут на постройку фабрик, святые места оскверняются. Мы собрались здесь, чтобы помочь спасти хоть что-то из этого наследия расы и ее памятников: позвольте мне настоятельно призвать всех вас к необходимости быстрых действий и усердной работы, поскольку возможности, которыми мы располагаем, никогда больше не представятся нам в такой полноте.

О ПАЛЕОЛИТАХ, АМЕРИКАНСКИХ И ДРУГИХ.

В последнее время в научных кругах много говорят о палеолитах, и существует много недопонимания относительно них. Позвольте мне в нескольких словах объяснить, что они собой представляют, о чем свидетельствуют и какие ошибки люди совершают в отношении них.

С тех пор как человек впервые появился на этой планете, его история была медленным прогрессом от самых рудиментарных искусств к тем, которыми он обладает сейчас. Мы знаем это, потому что в любой данной местности те остатки его искусства, которые находят нетронутыми в геологически наиболее древних пластах, всегда являются самыми грубыми. Исключения из этого правила лишь кажущиеся, как, например, когда данная местность не была заселена людьми до тех пор, пока они уже не приобрели значительные знания в искусствах, или когда культурная нация была захвачена варварской.

Общая линия прогресса, которую я обозначил, показывает, где бы мы ни могли ее проследить, множество сходств — сходств, не обязательно зависящих от древних контактов, а просто потому, что первобытный человек везде испытывал одни и те же потребности и удовлетворял их примерно одинаковым образом. Он чувствовал необходимость в защите и нападении, и везде палка и камень предлагали себя как самые удобные и эффективные орудия; он использовал и то, и другое, где бы он ни находился, и придавал им схожие формы.

Ища какой-либо стандарт, с помощью которого можно измерить долгий прогресс от этого простого начала до наших дней, антиквары нашли весьма превосходный — выбор материала, используемого в любую данную эпоху для получения режущей кромки — для изготовления l’instrument tranchant (режущего инструмента). Человек покоряет природу так же, как и своего врага — срубая ее. Мир в настоящее время использует железо или его производный продукт — сталь — для этой цели; до того, как оно вошло в употребление, многие народы использовали бронзу; но в самые ранние периоды истории человека, а сегодня — у некоторых диких племен, камень был веществом, почти исключительно обрабатываемым для этой цели. Эти различия делят прогресс человека на три великих периода: Железный век, Бронзовый век и Каменный век.

Не совершайте ошибки, полагая, что остатки человеческого искусства обнаруживают эту последовательность в каждой местности; я уже намекал, что это не так. И не совершайте другой ошибки, полагая, что все три встречаются в хронологической последовательности по всему миру. Напротив, они синхронны даже сегодня, поскольку сейчас есть племена в Бразилии, находящиеся в Каменном веке, и нации в Азии, находящиеся в Бронзовом веке. Слово «век» в этой связи не означает определенный период времени, а признанное состояние искусства.

В Западной Европе, однако, где возникли эти термины, три века были хронологическими. Примерно до двухтысячного года до христианской эры все народы в этом регионе использовали исключительно камень для изготовления своих режущих орудий; позже для той же цели предпочтение отдавалось бронзе; а еще позже — железу. Я говорю «предпочтение», ибо не думайте, что орудие из камня или бронзы было немедленно отброшено, когда был освоен лучший материал. Мы знаем, что каменные боевые топоры использовались в Ирландии и Германии вплоть до X века, а бронза применялась римлянами и египтянами еще долго после того, как они познакомились с железом.

Каждый из этих трех веков имеет различные подразделения. Подразделения Каменного века особенно важны. Их два, и они основаны на способе, которым камню придавали форму кромки. Все образцы в геологически наиболее древних отложениях имеют кромку, полученную путем скалывания мелких кусочков, чтобы создать острую линию или гребень на части или на всем крае камня. Этот искусственный процесс оставляет такие специфические следы, что наметанный глаз не может спутать его с любым случайным скалыванием, которое происходит естественным путем.

Более поздние отложения Каменного века показывают, что ранние мастера приобрели другой способ обработки своего материала; они терли один камень о другой, тем самым сошлифовывая его до острой полированной кромки.

Эти два метода дают названия двум периодам Каменного века: периоду оббитого камня и периоду полированного камня. Не думайте, однако, что мастера полированного камня забыли искусство оббивки камня. Напротив, они продолжали его параллельно со своим новым обучением, и вы найдете на местах их мастерских множество каменных орудий, по форме и технике производства похожих на оббитые орудия более раннего периода.

Мы знаем, что орудия из полированного или шлифованного камня вошли в употребление позже, чем самые ранние оббитые орудия, ибо в древнейших слоях последние встречаются исключительно. Поэтому время, когда они использовались исключительно, называется периодом древних каменных орудий, или палеолитическим периодом; в то время как время, когда использовались как оббитые, так и полированные камни, а металлы были еще неизвестны, называется периодом новых каменных орудий, или неолитическим периодом. Настоящий «палеолит» — это типичное оббитое каменное орудие, положение которого при находке заставляет нас полагать, что оно было изготовлено в более раннем из этих периодов.

Мы не полностью зависим от его положения, чтобы определить его древность. Вид камня, степень выветривания или патина, которую он демонстрирует, определенные характеристики формы и размера, указание на то, что оббивка была выполнена особым образом — все это помогает квалифицированному наблюдателю определенно высказаться о том, является ли он настоящим палеолитом.

Положение также не всегда является гарантией древности. Подлинный палеолит мог быть вымыт в более новые слои или обнажен естественными силами на поверхности земли, и в таких случаях может быть невозможно отличить его от продуктов неолитической индустрии. Недавний продукт искусства мог опуститься или быть погребенным в древнем слое и, таким образом, стать тем, что называется «интрузивным отложением».

Палеолитический период сам по себе выгодно подразделяется далее на две эпохи: более раннюю, в которую люди изготавливали только «простые» орудия, и более позднюю, в которую они изготавливали также «составные» орудия. Я первым указал на это различие, и, поскольку я нашел его действительно полезным, а другие также выразили мне ценность, которую оно имело для них в этой области исследований, я объясню его подробнее. «Составное» орудие — это орудие, состоящее из нескольких частей, приспособленных друг к другу, таких как лук и стрела, копье с древком и наконечником или топор с обухом и топорищем и средствами крепления одного к другому. Это не были ранние приобретения. В течение долгих веков человек довольствовался такими инструментами или оружием, которые он мог создать из одного куска дерева или камня, просто держа его в руке. Когда он обнаружил, что может повысить его эффективность, приспособив его к рукоятке, это открытие ознаменовало эру в его культуре.

Он, возможно, действительно в свои самые грубые века привязывал камень к концу своей дубины или вставлял осколок кремня в расщепленный конец палки; но это не составные орудия в собственном смысле этого слова. Это выражение означает продукт искусства, который ясно показывает, что он был лишь одной частью механического аппарата. Наконечник стрелы со своим стержнем, зазубринами и телом, каменный топор с его желобами или просверленным отверстием для рукоятки — они неполны сами по себе, они раскрывают заранее продуманный план для подгонки частей, которым человек в своем самом раннем и грубом состоянии, по-видимому, не обладал. Древнейшие слои, в которых были найдены остатки человеческого искусства, как в Европе, так и в Америке, дают только «простые» орудия; «составные» орудия — это завоевание его изобретательского таланта в более позднюю дату.

Что касается Америки, то вполне вероятно, что старейшими остатками человека, обнаруженными на северном континенте, были те, что были выкопаны в долине реки Делавэр, в штатах Пенсильвания, Нью-Джерси и Делавэр. По мнению самых тщательных геологических наблюдателей, это большое отложение гравия, покрывающее около пяти тысяч акров на обоих берегах реки ниже Трентона, является постледниковым отложением возрастом не менее двенадцати или пятнадцати тысяч лет. В нем на различной глубине большое количество настоящих палеолитов было обнаружено доктором Ч. К. Эбботтом, профессором Ф. А. Патнэмом, мной и другими. Каждый из них, насколько мне известно, принадлежит к классу «простых» орудий, так как не было зарегистрировано ни одного наконечника стрелы, ни желобчатого топора, ни скребка с черенком.

Другое отложение гравия дальше вниз по реке Делавэр гораздо старше: лучшие авторитеты в таких вопросах полагают, что оно было отложено не после отступления великого ледника, который когда-то покрывал Канаду и северную часть Соединенных Штатов, а в то время, когда это колоссальное явление было в самом разгаре и когда все потоки центральных Соединенных Штатов периодически забивались огромными массами льда и снега. В этом, называемом колумбийским гравием, г-ном Крессоном были найдены оббитые каменные орудия, все «простой» разновидности, и на таких глубинах, которые исключают теорию об интрузивном отложении. Эти открытия отодвигают возраст появления человека в долине Делавэра к дате, которая, возможно, превышает сто тысяч лет назад.

Великий ледник оставил свою массу валунов, гальки и битого камня, которые он толкал перед собой или нес с собой, в длинной линии так называемых «морен», простирающихся, грубо говоря, от Нью-Йорка до Сент-Луиса. В этой массе, по ее краям, куда устремлялись великие потоки от тающего льда, были найдены палеолиты в нетронутом положении, доказывая, что и там человек боролся с суровостью ледникового периода и, будучи плохо обеспеченным, вышел победителем. Здесь тоже все орудия, которые он оставил, относятся к «простому» типу, указывая одновременно на огромную древность периода и присутствие расы, по существу такой же, как и на востоке в ту же дату.

Ни одно племя, известное истории, не ограничивалось знанием «простых» орудий или не изготавливало каменные орудия исключительно в палеолитических формах. Везде, следовательно, где они встречаются без примеси искусственно шлифованных или полированных камней, мы можем быть уверены, что сталкиваемся с остатками времени, древность которого не может быть измерена никакой хронологией, применяемой к историческим записям человечества.

Это позволяет нам в некоторой мере определить границы региона, известного человеческому роду в эту, его самую раннюю эпоху; при наших нынешних недостаточных знаниях мы можем сделать это лишь частично и путем исключения. Можно с уверенностью утверждать, что в Европе палеолитический человек не занимал центральную альпийскую область Швейцарии и ее окрестностей, ни равнины России, ни какую-либо часть Скандинавского полуострова, Шотландию, Ирландию или Исландию. В Северной Америке у него не было поселений севернее сорок первой параллели широты, за исключением, возможно, мест вблизи берегов двух великих океанов; не вероятно, чтобы его нога ступала на почву какого-либо из островов Вест-Индии; но когда великий Австральный ледник находился в стадии отступления, откладывая плодородный суглинок пампы Буэнос-Айреса, человеческие существа со своими грубыми палеолитами следовали за отступающей линией льда, как и в Северном полушарии. Несчетные и неисчислимые века прошли с тех пор, но человек оставил неразрушимые свидетельства того, что даже в то раннее утро своего существования он исследовал и покорил тот континент, который позднее поколение решило назвать «Новым Светом».

О ПРЕДПОЛАГАЕМЫХ МОНГОЛЬСКИХ РОДСТВЕННЫХ СВЯЗЯХ АМЕРИКАНСКОЙ РАСЫ.

Если бы вопрос, который я собираюсь обсудить, имел лишь теоретическое значение, я бы не стал к нему подходить; но широко распространенное убеждение, что американские племена генеалогически связаны с монголами, постоянно направляет и окрашивает исследования многих американистов, очень похоже на то, как это делало одно время убеждение, что краснокожие являются современными представителями десяти потерянных колен Израилевых. Поэтому практически стоит рассмотреть основания, на которых американская раса классифицируется этими антропологами как ветвь монгольской, и поинтересоваться, проявляла ли древняя культура Америки какие-либо положительные признаки монгольского влияния.

Вы позволите мне избежать дискуссии о том, что составляет расы в антропологии. Для меня они — зоологические подвиды, отмеченные фиксированными и коррелирующими характеристиками, запечатленными настолько прочно, что они не претерпели никаких заметных изменений в исторический период ни из-за времени, ни из-за окружающей среды. В этом смысле Блуменбах в прошлом веке признал пять рас, соответствующих пяти великим земельным областям земного шара и их характерным фаунистическим и флористическим центрам. Это деление было в высшей степени научным и до сих пор остается наиболее соответствующим анатомическим и лингвистическим исследованиям. Однако примерно через двадцать лет после появления работы Блуменбаха выдающийся натуралист Кювье опубликовал свой великий труд «Царство животных», в котором он отверг классификацию Блуменбаха и предложил разделить человеческий вид на три расы: белую, или кавказскую, черную, или эфиопскую, и желтую, или монгольскую. К последней он отнес малайцев и американских индейцев.

Это тройное деление было очень популярно во Франции, а в некоторой степени и в других странах. Оно не является, и не было в своем зарождении, научной дедукцией из наблюдаемых фактов, а было своего рода априорной гипотезой, основанной на физиологических теориях Биша, а в более позднее время получило поддержку от философских мечтаний Огюста Конта. Биша, например, признал три фундаментальные физиологические системы у человека — вегетативную или висцеральную, костно-мышечную и цереброспинальную. Антропологи, в свою очередь, сочли удачной мыслью разделить человеческий вид на три расы, каждая из которых должна была бы показывать преобладание той или иной из этих систем. Таким образом, черная раса должна была показывать преобладание вегетативной системы; желтая раса — костно-мышечной системы; белая раса — нервной системы. Поскольку Биша не обнаружил больше никаких физиологических систем, то на земле не могло быть больше человеческих рас: и таким образом священные триады контовской философии могли быть оправданы.

Насколько мало значения придается любым таким обобщениям, вы легко поймете, и будете готовы вместе со мной отбросить их все и обратиться к фактам дела, спрашивая, есть ли какие-либо черты у красной расы, которые оправдывают то, что их называют «монгольскими» или «монголоидными».

Утверждалось, что такие родственные связи существуют в языке, в культуре и в физических особенностях, и я рассмотрю их seriatim (по порядку) для исследования.

Во-первых, что касается языка.

Великий монгольский ствол делится на южную ветвь, говорящую на односложных, изолирующих языках, и северную ветвь, чьи диалекты являются многосложными и агглютинирующими. Последние иногда называют туранскими или урало-алтайскими; и поскольку они географически примыкают к эскимосам и почти к атабаскам, мы могли бы разумно ожидать, что лингвистическое родство, если оно существует, проявится в этой ветви монгольской речи. Так ли это? Ни в коей мере. Чтобы доказать это, я считаю достаточным процитировать положительное утверждение лучшего европейского авторитета по урало-алтайским языкам, доктора Генриха Винклера. Он решительно говорит, что в нынешнем состоянии лингвистической науки не только не видно никакой связи между каким-либо урало-алтайским и каким-либо американским языком, но что такая связь показана как крайне маловероятная. Доказательства говорят об обратном.

Поэтому мне не нужно задерживаться на этой части моего предмета, но я перейду к вопросу о том, существуют ли какие-либо американские родственные связи с односложными, изолирующими языками Азии.

Существует один яркий пример, который часто выдвигался, предполагаемого односложного американского языка; и его родство с китайским часто утверждалось — родство, как говорили, распространяющееся как на его словарный запас, так и на его грамматику. Это отоми, на котором говорят в долине Мехико и ее окрестностях. Однако требуется лишь краткий анализ отоми, чтобы увидеть, что это не односложный язык в лингвистическом смысле и что в построении предложений он является инкорпорирующим и полисинтетическим, как и подавляющее большинство американских языков, и совершенно не похож на китайский. Я могу сослаться на свое собственное опубликованное исследование отоми и на исследование графа де Шаранси как на доказательство того, что я говорю.

Некоторые думали, что язык майя Юкатана имеет в своем словарном запасе определенное количество китайских элементов; но все они могут быть легко объяснены доктриной совпадений. Мексиканский антиквар Мендоса привел гораздо больше совпадений подобного характера и равной ценности, чтобы показать, что науатль — это арийский диалект, происходящий от санскрита. В конце концов, любая, даже самая отдаленная, лингвистическая связь между американскими и монгольскими языками еще должна быть показана; и любой лингвист, который учитывает радикально разнообразный гений двух групп языков, не будет ожидать найти такое родство.

Я не буду долго задерживать вас аргументами, касающимися предполагаемых монгольских элементов культуры в древней Америке. Любой, кто хоть сколько-нибудь близко знаком с прогрессом американской археологии за последние двадцать лет, должен видеть, как быстро росло убеждение, что американская культура была доморощенной, рожденной в своем поместье: что она была полностью автохтонной и ничего не заимствовала — ничего ни у Европы, ни у Азии, ни у Африки. Особенности туземной американской культуры типичны и распространяются по всему континенту. Г-н Льюис Морган был совершенно прав в общих чертах своей теории на этот счет, хотя, как и все люди, влюбленные в теорию, он зашел слишком далеко.

Эта типичная, расовая американская культура максимально далека, по духу и форме, от монгольской. Сравните богатую теологию Мексики или Перу с бесплодными мифами Китая. Теория правительств, метод строительства домов, положение женщины, искусство войны — все одинаково разнообразно, одинаково немонгольское. Бесполезно приводить отдельные продукты искусства или устройства, такие как календарь, и делать упор на определенных сходствах. Доктрина параллелизма человеческого развития объясняет гораздо более удовлетворительно все эти совпадения. Чем скорее американисты в целом, и особенно те, кто в Европе, признают абсолютную автохтонность туземной американской культуры, тем более ценными станут их исследования.

Уже не время цитировать мнения Александра фон Гумбольдта и его современников по этому предмету, как я вижу, это делается в некоторых недавних работах. Наука археология фактически возникла с тех пор, как они писали, и мы теперь знаем, что развитие человеческой культуры управляется законами, с которыми они были незнакомы. Цивилизация возникла в определенных центрах на обоих континентах, широко удаленных друг от друга; но, поскольку условия ее возникновения были везде одинаковыми, ее ранние продукты были очень похожи.

Из того, что я сказал, очевидно, что утверждаемая монгольская или монголоидная связь американской расы не находит поддержки ни в лингвистике, ни в истории культуры. Если где-то и находит, то это должно быть в физических сходствах. Фактически, именно из них в основном и были извлечены аргументы. Давайте рассмотрим их.

Кювье, который, как я сказал, несет ответственность за смешение американской расы с монгольской, основывал свою расовую схему на цвете кожи и включил американцев в пределы желтой расы. Кювье видел очень немногих чистокровных монголов и, возможно, ни одного чистокровного американца; иначе он не стал бы утверждать, что оттенок последних — желтый. Конечно, это не так. Вы можете назвать его красноватым, или медным, или коричным, или цветом жженого сахара, но вы не можете назвать его желтым. Некоторые индивидуумы или небольшие племена могут приближаться к специфическому смугло-оливковому цвету китайца, но так же поступают и некоторые европейские народы арийского происхождения; и нет недостатка в антропологах, которые утверждают, что арийцы также являются монголоидными. Одна позиция так же защитима, как и другая на основании цвета.

Несколько наиболее выдающихся классификаций человечества основаны на характере волос; три великих деления, как вы знаете, на прямоволосые, курчавые и шерстистые разновидности. Эти внешние особенности волос зависят от формы отдельных волос, если смотреть на них в поперечном сечении. Чем ближе это приближается к кругу, тем прямее волос. Это правда, что как монголы, так и американцы принадлежат к прямоволосым разновидностям; но из двух у американца более прямые волосы, те, чье поперечное сечение ближе к идеальному кругу. Так что по всем правилам терминологии и логики, если мы должны называть одну ветвь вариацией другой, мы должны сказать, что монгол — это разновидность американской расы, и называть ее «американоидной», вместо vice versa (наоборот).

Цвет волос двух рас, кроме того, отчетливо различается. Хотя поверхностно оба кажутся черными, однако, если наблюдать внимательно при отраженном свете, видно, что основной тон монгольского — голубоватый, в то время как у американского — красноватый.

Из положительных черепных характеристик красной расы я обращаю внимание на межтеменную кость (os Incæ), которая встречается в своем крайнем развитии у американцев, в своей величайшей редкости среди монголов; также на форму глабеллы, наиболее заметную у американских черепов, наименее заметную у алтайских или северных монголоидных черепов; и специфические американские характеристики затылочной кости, уплощенной снаружи, и изнутри представляющей почти в сорока процентах случаев «аймарскую впадину», как ее называют, вместо внутреннего затылочного выступа.

Форма черепа была сделана еще одним основанием расового различия; и, хотя мы узнали в последние годы, что ее ценность была сильно переоценена ранними краниологами, мы также узнали, что в среднем и среди большого количества народов это очень устойчивая характеристика и мощно указывающая на происхождение или родство. Теперь, из всех народов мира монголы, особенно туранская ветвь, являются наиболее брахицефальными; у них самые круглые головы; и в высшей степени примечательно, что именно американская нация, живущая ближе всего к ним, имеющая несомненный контакт с ними на протяжении несчетных поколений, является длинноголовой, или долихоцефальной, в заметной степени. Я имею в виду эскимосов, и я не могу не удивляться, что такой выдающийся антрополог, как Вирхов, несмотря на этот анатомический факт и вопреки лингвистическим доказательствам, повторил утверждение, что эскимосы имеют монгольское происхождение.

По всему американскому континенту в целом туземцы не были заметно брахицефальными. Это было обильно проиллюстрировано более двадцати лет назад покойным профессором Джеймсом Эткинсом Мейгсом в его «Наблюдениях над черепными формами американских аборигенов». Они, конечно, в этом отношении не показывают больших монголоидных родственных связей, чем их белые преемники на почве Соединенных Штатов.

Если цвет, волосы и черепа, таким образом, показывают такие слабые сходства, что же породило представление о монголоидном происхождении американского индейца? Является ли это так называемым монгольским глазом, косым глазом, с кажущимся опущением у его внутреннего угла? Да, многое было сделано из этого некоторыми писателями, особенно путешественниками, которые не являются анатомами. Выдающийся этнолог Топинар говорит, что китайцы очень часто встречаются без него, и я могу подтвердить это мнение теми, кого я видел в этой стране. Это, действительно, небольшая деформация, затрагивающая только кожу брови, и совсем не редка в белой расе. Хирурги знают ее под названием epicanthus (эпикантус), и, поскольку у нас это считается обезображиванием, обычно это удаляется в младенчестве небольшой операцией. В нескольких американских племенах это довольно распространено, но у большинства чистокровных индейцев, которых я видел, никаких следов этого не было видно. Это, конечно, не считается расовой характеристикой.

Носовой индекс был рекомендован некоторыми анатомами как один из самых устойчивых и заслуживающих доверия расовых признаков. Монгольское происхождение красной расы находит слабую поддержку с этой стороны. Согласно измерениям, приведенным в последнем издании работы Топинара, монгольский индекс равен 80, в то время как у эскимосов и племен Соединенных Штатов и Канады, насколько наблюдалось, он равен 70, а у среднего парижанина наших дней — 69 (опуская дроби). Согласно этому тесту, американец гораздо ближе к белой, чем к желтой расе.

Большинство писателей (например, Аве-Лаллеман, Сент-Илер, Пешель и Вирхов), которые аргументировали монголоидный характер американцев, цитировали какое-то одно племя, которое, как утверждается, показывает заметные китайские черты. Это особенно говорилось о туземцах трех местностей — эскимосах, племенах побережья Северного Тихого океана и ботокудах Бразилии. Что касается последних, ботокудов, любое такое сходство было категорически отрицаемо последним и наиболее научным путешественником, который посетил их, доктором Паулем Эренрайхом. Достаточно, если я сошлюсь на его статью в Zeitschrift für Ethnologie за 1887 год, где он отбрасывает, я должен сказать раз и навсегда, представление о существовании какого-либо такого сходства. Я уже указывал, что эскимосы совершенно немонгольские по форме черепа, носовому индексу и лингвистическому характеру. Они действительно обладают в некоторых случаях общим физиономическим сходством, и это все; и это не стоит многого по сравнению с упомянутыми различиями. То же самое верно для различий и сходств некоторых племен северо-западного побережья. Оценивая ценность сходств, наблюдаемых в этой части нашего континента, мы должны помнить, что у нас есть достаточные доказательства, чтобы полагать, что на протяжении многих поколений некоторые незначительные контакты происходили между прилегающими материками и островами двух континентов в регионах их ближайшей близости. Тот же ход событий привел к смешению негроидной и белой рас вдоль берегов Красного моря; но любой, кто вообще признает различие рас — а я знаю, что некоторые эксцентричные антропологи этого не делают, — не будет по этой причине утверждать, что белая раса является негроидной. С таким же малым основанием, как мне кажется, аргументировалось, что туземные американцы как раса являются монголоидными.

Острый философский писатель заявил, что поверхностный наблюдатель склонен быть впечатленным сходствами объектов; в то время как более глубокий студент находит свое внимание более выгодно привлеченным к их различиям. Этим максимом мы можем объяснить эту теорию родственных связей американской расы, а также многие другие, которые были выдвинуты.

ВЕРОЯТНАЯ НАЦИОНАЛЬНОСТЬ «СТРОИТЕЛЕЙ КУРГАНОВ».

[Следующее эссе перепечатано без изменений. Оно появилось в American Antiquarian за октябрь 1881 года и имеет определенную степень исторической ценности как иллюстрирующее прогресс археологического исследования в Соединенных Штатах. Это, я полагаю, первый аргументированный довод в пользу того, что строители курганов долины Огайо были предками племен, известных и проживающих недалеко от мест этих древних работ. Хотя это мнение еще не было полностью принято, тенденция более поздних исследований несомненно в его пользу.]

Вопрос: Кто были строители курганов? — остается открытым в американской археологии. Среди самых недавних выражений мнения я могу процитировать профессора Джона Т. Шорта, который думает, что одна или две тысячи лет могли пройти с тех пор, как они покинули долину Огайо, и, вероятно, восемьсот лет с тех пор, как они окончательно удалились с побережья Мексиканского залива. Г-н Дж. П. Маклин продолжает верить, что они были как-то связаны с «тольтеками». Доктор Дж. У. Фостер, делая огромный скачок, связывает их с племенем, «которое в далекие времена процветало в Бразилии», и добавляет: «широкая пропасть должна быть преодолена, прежде чем мы сможем связать строителей курганов с североамериканскими индейцами. Они были существенно разными в своей форме правления, своих привычках и своих повседневных занятиях. Последние никогда не были известны тем, что возводили сооружения, которые пережили бы смену поколений».

С другой стороны, у нас есть недавнее высказывание такого способного этнолога, как майор Дж. У. Пауэлл, к тому эффекту, что: «Что касается курганов, столь широко разбросанных между двумя океанами, можно сказать, что племена, строившие курганы, были известны в ранней истории открытия этого континента и что следы искусства, обнаруженные в них, ни в чем не превосходят искусства индейских племен, известных истории. Поэтому нет причин для нас искать внепредельное происхождение через потерянные племена для искусств, обнаруженных в курганах Северной Америки».

Между столь расходящимися мнениями студент в археологии может быть в замешательстве, и поэтому будет стоить того, чтобы поинтересоваться, насколько племена, населявшие долину Миссисипи и атлантический склон во время открытия, были привычны насыпать курганы, рыть траншеи или иными способами оставлять на почве постоянные следы своего присутствия.

Начиная с воинственных северных захватчиков, ирокезов, ясно видно, что они были привычны строить погребальные курганы. Колден заявляет, что труп помещали в большую круглую яму и что «затем они воздвигают Землю в круглый Холм над ним». Дальнейшие подробности даны Лафито: могила была выложена корой, а тело покрыто корой и ветвями в форме арки, которая затем была покрыта землей и камнями, чтобы сформировать agger (насыпь) или tumulus (курган). В этих случаях курган воздвигался над одним трупом; но также было обычаем среди гуронов и ирокезов, как нас информирует Шарлевуа, собирать кости своих мертвецов каждые десять лет и хоронить их в одной массе вместе. Убитые в битве также собирались в одно место, и большой курган насыпался над ними, как заявляет г-н Пол Кейн, и что таковым был древний обычай ирокезских племен, далее показано традицией, переданной из прошлого века, согласно которой ирокезы верили, что курганы Огайо были мемориалами войны, которую в древние времена они вели с чероки. Г-н Э. Г. Сквайер, который тщательно исследовал многие земляные работы в стране древних ирокезов, был склонен сначала предполагать, что остатки, которые он нашел там, были частями «системы обороны, простирающейся от истока Аллегейни и Саскуэханны в Нью-Йорке, по диагонали через страну через центральный и северный Огайо к Уобашу», и отсюда сделал вывод, что «давление военных действий [на строителей курганов] было с северо-востока». Это мнение было повторено некоторыми недавними писателями; но г-н Сквайер сам существенно отрекся от него в более поздней работе и пришел к убеждению, что любые древние остатки, которые есть в Западном Нью-Йорке и Пенсильвании, должны быть приписаны более поздним индейским племенам, а не строителям курганов.

Соседи ирокезов, различные алгонкинские племена, были время от времени строителями курганов. В сравнительно недавние времена у нас есть описание «кургана победы», воздвигнутого чиппеваями после успешного столкновения с сиу. Женщины и дети сбрасывали прилегающую поверхностную почву в кучу высотой около пяти футов и диаметром восемь или десять футов, на которой был воздвигнут шест, и к нему были подвешены пучки травы, по одному за каждый взятый скальп.

Роберт Беверли в своей «Истории Вирджинии», впервые опубликованной в 1705 году, описывает некоторые любопытные конструкции племен, там расположенных. Он говорит нам, что они воздвигали «пирамиды и колонны» из камня, которые они красили и украшали вампумом, и воздавали им своего рода поклонение. Они также строили каменные алтари, на которых приносили жертвы. Это обожание камней и масс скал — или, скорее, духа, который, как предполагалось, обитал в них — преобладало также в Массачусетсе и других алгонкинских местностях и легко приводило к воздвижению таких груд.

Другим поводом для строительства курганов среди вирджинских индейцев было празднование или создание мемориала торжественного договора. По такому случаю они исполняли чтимую временем церемонию «закапывания томагавка», томагавк буквально помещался в землю, «и они воздвигают груду камней над ним, как евреи делали над телом Авессалома».

Я не знаю никаких доказательств того, что чероки были строителями курганов: но они ценили удобства таких сооружений, и в одной из их деревень Уильям Бартрам нашел их совет, расположенный на большом кургане. Он добавляет: «Но может быть уместным заметить, что этот холм, на котором стоит ротонда, гораздо более древней даты, чем здание, и, возможно, был воздвигнут для другой цели». Лейтенант Тимберлейк — наш лучший ранний авторитет по чероки, и я полагаю, что он нигде не упоминает, что они строили на курганах искусственного происхождения. Адэйр, однако, заявляет, что они были привычны насыпать и добавлять к грудам рыхлых камней в память об усопшем вожде или как памятники важных событий.

Племена, которые населяли то, что мы теперь называем штатами Мексиканского залива, охватывая регион между восточной границей Техаса и Атлантическим океаном к югу от реки Саванна, принадлежали, за немногими и небольшими исключениями, к великой семье чахта-мускоги, охватывающей племена, известные как чокто, чикасо, мускоги или крики, семинолы, аллибамоны, натчезы и другие. Языки всех них имеют многочисленные и несомненные родственные связи, причем чокто или чахта представляет, вероятно, наиболее архаичную форму. Именно среди них, если где-либо в пределах наших границ, мы должны искать потомков таинственных «строителей курганов». Никакие другие племена не могут приблизиться к ним в претензиях на это отличие. Их собственные традиции, это правда, не указывают на миграцию с севера, а с запада; и они не содержат никакой ссылки на строительство великих работ, о которых идет речь; но эти люди, по-видимому, были строящей расой и воздвигали курганы, не презренные в сравнении даже с величайшими из долины Огайо.

Первым исследователем, который оставил нам отчет о своем путешествии в этом регионе, был Кабеса де Вака, который сопровождал экспедицию Панфило де Нарваэса в 1527 году. Он, однако, держался близко к побережью из страха сбиться с пути и видел по большей части только низшие рыболовные племена. Их он описывает как в целом находящихся в жалком состоянии. Их хижины были из циновок, воздвигнутых на кучах устричных раковин (кучи раковин теперь так часты вдоль южного побережья). Тем не менее он упоминает, что в одной части, которую я сужу где-то в Луизиане, туземцы были привычны воздвигать свои жилища на крутых холмах и вокруг их основания рыть ров, как средство обороны.

Наши следующие авторитеты очень важны. Это рассказчики знаменитой и злополучной экспедиции капитана Эрнандо де Сото. Об этом у нас есть краткий отчет Биедмы, более длинная история «джентльмена из Элваса», португальского солдата удачи, умного и ясномыслящего, и поэтическая и блестящая композиция Гарсиласо де ла Веги. Во всех них мы находим южные племена, описанные как строящие искусственные курганы, использующие земляные работы для обороны, выкапывающие рвы и каналы и т. д. Я цитирую следующий отрывок в иллюстрацию:

«Город и дом касика Оссачиле подобны таковым других касиков во Флориде. * * * Индейцы пытаются разместить свои деревни на возвышенных местах; но поскольку во Флориде не много мест такого рода, где они могут удобно строить, они воздвигают возвышения сами следующим образом: Они выбирают место и приносят туда количество земли, которую они формируют в своего рода платформу высотой в две или три пики, вершина которой достаточно велика, чтобы дать место для двенадцати, пятнадцати или двадцати домов, чтобы разместить касика и его сопровождающих. У подножия этого возвышения они отмечают квадратное место согласно размеру деревни, вокруг которого ведущие люди имеют свои дома. * * * Чтобы подняться на возвышение, у них есть прямой проход снизу доверху, пятнадцать или двадцать футов шириной. Здесь ступени сделаны массивными балками, а другие посажены твердо в землю, чтобы служить стенами. Со всех других сторон платформы стороны срезаны круто».

Позже Ла Вега описывает деревню Капаха:

«Эта деревня расположена на небольшом холме, и она имеет около пятисот хороших домов, окруженных рвом глубиной десять или двенадцать саженей (brazas) и шириной пятьдесят шагов в большинстве мест, в других — сорок. Ров наполнен водой из канала, который был прорыт от города к Чикагуа. Канал имеет три лиги в длину, по крайней мере глубиной в пику и такой широкий, что две большие лодки могли легко подняться или спуститься по нему, бок о бок. Ров, который наполнен водой из этого канала, окружает город, за исключением одного места, которое закрыто тяжелыми балками, посаженными в землю».

Биедма замечает в одном отрывке, говоря о провинциях Икаски и Пакаха: «Касики этого региона были привычны воздвигать возле дома, где они жили, очень высокие курганы (tertres très-elevèes), и были некоторые, кто помещал свои дома на вершине этих курганов».

Я не могу точно сказать, где были расположены эти провинции и города; успешное прослеживание путешествия Де Сото никогда еще не было достигнуто, но остается интересной проблемой для будущих антикваров, чтобы решить ее. Одно вещь, я думаю, определенна: что до тех пор, пока он не пересек Миссисипи, он ни в какое время не был вне пределов широко распространенных племен чахта-мускоги. Собственные имена, сохраненные, и курсы и расстояния, данные, оба подтверждают это мнение. Мы находим их, следовательно, в его время привычными воздвигать высокие курганы, террасы и платформы и защищать свои деревни обширными обводами. Я перейду к вопросу о том, поддерживаются ли такие заявления более поздними писателями.

Наши следующие авторитеты по времени — французские гугеноты, которые предприняли попытку сделать поселение на реке Сент-Джонс возле того места, где сейчас стоит Сент-Огастин во Флориде. Короткая и печальная история этой колонии знакома всем. Колонисты, однако, оставили нам некоторые интересные описания аборигенов. В окрестностях Сент-Огастина они принадлежали к племени тимукуана, образцы языка которых были сохранены для нас, но который, согласно тщательному анализу, недавно опубликованному г-ном А. С. Гатшетом, не имеет родства с чахта-мускоги, ни, если уж на то пошло, с каким-либо другим известным языком. На протяжении остальной части полуострова, вероятно, преобладал диалект мускоги.

«Португальский джентльмен» говорит нам, что в самом месте, где высадился Де Сото, обычно предполагаемом где-то около залива Тампа, в городе под названием Усита, дом вождя «стоял возле берега на очень высоком кургане, сделанном рукой для силы». О таких курганах также говорят гугенотские исследователи. Они служили местом дома вождя в деревнях, и от них вела широкая, гладкая дорога через деревню к воде. Эти описания тесно соответствуют описаниям остатков, которые ботаники, Джон и Уильям Бартрам, обнаружили и сообщили около века назад.

Также казалось бы, что туземцы полуострова воздвигали курганы над своими мертвецами, как мемориалы. Таким образом, художник Ле Муан де Морг пишет: «Defuncto aliquo rege ejus proviciæ, magna solemnitate sepelitur, et ejus tumulo crater, e quo bibere solebat, imponitur, defixis circum ipsum tumulum multis sagittis» (Когда умирает какой-либо король этой провинции, он хоронится с великой торжественностью, и на его курган ставится чаша, из которой он имел обыкновение пить, с воткнутыми вокруг самого кургана многими стрелами). Картина, которую он дает «tumulus» (кургана), не представляет его более чем трех или четырех футов в высоту; так что если это предназначалось как точное представление, сооружение едва ли поднимается до достоинства кургана.

После разрушения гугенотской колонии в 1565 году испанские священники сразу же принялись за работу, чтобы насаждать свои миссии. Иезуитские отцы обосновались в различных точках к югу от реки Саванна, но их повествования, которые были сохранены полностью в исторической работе большой редкости, описывают туземцев как разбитых на маленькие кланы, ведущих постоянные войны, ведущих бродячую жизнь и без фиксированных жилищ. Об этих же племенах, однако, Ричард Бломс, английский путешественник, который посетил их около века спустя, говорит, что они воздвигали груды или пирамиды из камней, по случаю успешного конфликта или когда они основывали новую деревню, с целью сохранения факта в долгой памяти. Примерно в то же время другой английский путешественник, по имени Бристок, претендовал на то, что посетил внутреннюю часть страны и нашел в «Апалаче» полуцивилизованную нацию, которая строила каменные стены и имела развитое поклонение солнцу; но в дискуссии об аутентичности его предполагаемого повествования я в другом месте показал, что на него нельзя полагаться и оно в значительной степени является фальсификацией. Правильная оценка созидательных способностей криков дана ботаником Уильямом Бартрамом, который посетил их дважды во второй половине последнего века. Он обнаружил, что у них были «площадки для игры в чанки», окруженные низкими стенами из земли, на одном конце которых, иногда на умеренном искусственном возвышении, было жилище вождя, а на другом конце — общественный дом совета. Его описания напоминают так тесно те, что в Ла Веге, что очевидно, последний описывал те же объекты в большем масштабе — или из преувеличенных отчетов.

Утверждается, что в нынешнем столетии семинолы Флориды сохраняли обычай собирать убитых после битвы и хоронить их в одном большом кургане. Автор, на которого я ссылаюсь, добавляет, что он «наблюдал на дороге от Сент-Огастина до Томаки один курган, который, должно быть, покрывал два акра земли», но это, безусловно, был общинный погребальный курган.

Переходя к племенам, жившим ближе к Миссисипи, большинство из которых были связаны с чокто, мы находим в трудах французских авторов значительные свидетельства использования ими курганов. Так, М. де ла Арп говорит: «Хижины язу, куру, офогоула и успи разбросаны по стране на земляных насыпях, сделанных их собственными руками». Натчезы были в основном чоктоского происхождения. В одной из их деревень Дюмон отмечает, что хижина вождя была возведена на насыпи. Отец Ле Пети, миссионер, работавший среди них, приводит подробности, что резиденция великого вождя, или «Брата Солнца», как его называли, была построена на земляной насыпи (butte), возведенной для этой цели. Когда вождь умирал, дом разрушался, и та же насыпь не использовалась как место для особняка его преемника, а оставалась пустой, и строилась новая. Этот интересный факт объясняет большое количество курганов в некоторых местностях; он также учит нас важной истине, что мы не можем составить сколько-нибудь точную оценку даты, когда племя строителей курганов покинуло местность, подсчитывая кольца на деревьях и т. д., поскольку задолго до их ухода определенные тумулусы или земляные сооружения могли быть заброшены и объявлены табу по суеверным соображениям, точно так же, как многие из них были у натчезов.

Размеры курганов натчезов приблизительно указаны М. Ле Пажем дю Працем. Он отмечает, что тот, на котором стоял дом Великого Солнца, был «около восьми футов в высоту и двадцать футов в поперечнике на поверхности». Он добавляет, что их храм, в котором поддерживался вечный огонь, находился на кургане примерно такой же высоты.

Обычай общинного погребения уже упоминался. Во времена открытия он, по-видимому, преобладал у большинства племен от Великих озер до залива. Кости каждой фратрии или рода — вероятно, первой — собирались каждые восемь или десять лет и перевозились к месту, где они должны были быть окончательно захоронены. Над ними насыпался курган, который постепенно увеличивался в размерах с каждым дополнительным захоронением. Подробности этого метода погребения часто описывались, и достаточно того, что я сошлюсь на нескольких авторов в примечании. Действительно, никто не утверждал, что такие курганы обязательно восходят к расе, предшествовавшей той, которая занимала эту землю во времена появления белого человека.

Я не включил в вышеприведенный обзор важный народ дакота, который когда-то занимал обширную территорию на верхнем течении Миссисипи и ее притоках, и разрозненные кланы которого проживали на Атлантическом побережье в Вирджинии и Каролине. Но, по правде говоря, я нигде не обнаружил, чтобы они возводили земляные сооружения, сколько-нибудь претендующие на значимость.

Таким образом, из того, что я собрал, следует, что единственными индейцами, проживавшими во время открытия и проявившими признаки строительства курганов, сравнимые с теми, что найдены в долине Огайо, были чакта-маскоки. Я полагаю, что доказательств достаточно, чтобы оправдать признание этой расы строителями всех тех обширных курганов, террас, платформ, искусственных озер и валов, которые разбросаны по штатам побережья Мексиканского залива, Джорджии и Флориде. Первые исследователи четко заявляют, что таковые использовались и строились этими народами в XVI веке, и, вероятно, строились на протяжении многих поколений. Таково же мнение, к которому пришел полковник К. К. Джонс, и никто не может судить об этом более авторитетно, чем он. Ссылаясь на земляные сооружения, найденные в Джорджии, он пишет: «Мы не разделяем часто высказываемого мнения, что строители курганов были расой, отличной от южных индейцев XV и XVI веков и превосходящей их в искусстве, управлении и религии».

Это беконовское правило, которое справедливо для любой области науки: всегда следует принимать самое простое объяснение данного факта или ряда фактов. Поэтому, если мы можем указать на хорошо известную расу индейцев, которые во время открытия возводили курганы и другие земляные сооружения, не совсем отличающиеся по характеру и не намного уступающие по размеру тем, что находятся в долине Огайо, и которые проживали недалеко от этого региона и прямо на пути, по которому, как все полагают, следовали строители курганов в своей миграции, то это правило обязывает нас на данный момент принять эту расу как наиболее вероятных потомков племен строителей курганов и не искать далее тольтеков, азиатов или бразильцев. Всем этим условиям соответствуют племена чакта.

Верно, как я уже сказал, что предания об их собственном происхождении указывают не на север, а скорее на запад или северо-запад; но в одном из этих преданий примечательно то, что они претендуют на происхождение от большого искусственного кургана, знаменитого Наних Вайя, «Наклонного холма», огромной насыпи в долине реки Биг-Блэк; и, возможно, это смутное воспоминание об их далекой миграции от их величественных сооружений на севере.

Размеры южных курганов часто достойны потомков тех, кто воздвиг огромные насыпи в северных долинах. Так, один из них в долине Этова, Джорджия, имеет кубический объем в 1 000 000 кубических футов. Курган Мессье, недалеко от реки Чаттахучи, содержит около 700 000 кубических футов. Полностью искусственные курганы высотой от 50 до 70 футов с площадью основания около 200 на 400 футов отнюдь не являются редкостью в речных долинах штатов побережья Мексиканского залива.

С этими цифрами мы можем сравнить размеры северных курганов. Массивный курган возле Майамисбурга, Огайо, высотой 68 футов, по расчетам, содержит 311 350 кубических футов — около половины размера кургана Мессье. В Кларкс-Уоркс, Огайо, насыпи и курганы вместе содержат около 3 000 000 кубических футов; но поскольку насыпь имеет длину три мили, большая часть этого объема приходится не на сами курганы. Больше любого из них усеченная пирамида в Кахокии, Иллинойс, которая имеет высоту 90 футов и площадь основания 700 на 500 футов. Однако сомнительно, является ли это полностью искусственным сооружением. Профессор Спенсер Смит показал, что некогда знаменитый «большой курган» Сент-Луиса был в значительной степени естественным образованием; и он выражает мнение, что многие курганы в Миссури и Иллинойсе, которые принято считать искусственными сооружениями, полностью или в значительной части имеют геологическое происхождение. По-видимому, поэтому нет такой большой разницы между земляными сооружениями племен чакта и теми, что оставили нам более северные строители курганов, чтобы мы должны были предполагать для последних какое-либо существенное превосходство в культуре над первыми, когда они впервые стали известны белым; также нет никакой невероятности в предположении, что строители курганов Огайо были на самом деле предками племен чакта и были вытеснены на юг, вероятно, примерно за три или четыре сотни лет до открытия. Таково убеждение, к которому приводят нас вышеприведенные рассуждения.

В ходе этого я ничего не сказал о состоянии искусств строителей курганов по сравнению с таковым у ранних южных индейцев; я также не говорил об их предполагаемых своеобразных религиозных верованиях, которые, как полагает один недавний автор, указывают на «тольтекские» связи; я также не обсуждал сравнительную краниологию строителей курганов, на основе которой были выстроены некоторые весьма примечательные гипотезы; и я не считаю нужным это делать, ибо в нынешнем состоянии антропологической науки все подобные факты, относящиеся к строителям курганов, которые мы узнали до сих пор, не могут иметь сколько-нибудь значимого веса для исследователя.

[Исследования, проведенные после того, как вышеприведенное эссе было напечатано, требуют некоторых изменений в его утверждениях. Исследования профессора Сайруса Томаса делают вероятным, что чероки также были строителями курганов и что они занимали части Западной Пенсильвании и Западной Вирджинии менее двух столетий назад. (См. также мою работу «Ленапе и их легенды», стр. 16–18. Филадельфия, 1885.) Вероятно, строители курганов долины Огайо были предками некоторых чероки, а также племен чакта-маскоки. Краниологические данные из курганов Огайо все еще слишком расплывчаты, чтобы делать на их основе выводы.]

ТОЛЬТЕКИ И ИХ ЛЕГЕНДАРНАЯ ИМПЕРИЯ.

В первом издании моих «Мифов Нового Света», опубликованном в 1868 году, я утверждал, что история города Тула и его жителей, тольтеков, как она обычно излагается в древней мексиканской истории, является мифом, а не историей. Это мнение я с тех пор повторял в различных публикациях, но авторы, пишущие о доколумбовой американской цивилизации, очень неохотно отказываются от своих тольтеков, и недавно М. Шарне составил трудоемкую монографию, чтобы защитить их.

Позвольте мне поставить вопрос прямо.

Ортодоксальное мнение состоит в том, что тольтеки, придя с севера (северо-запада или северо-востока), основали город Тула (примерно в сорока милях к северу от нынешнего города Мехико) в VI веке н. э.; что их государство процветало около пятисот лет, пока не насчитывало почти четыре миллиона жителей, и распространило свою власть от океана до океана по всей центральной Мексике; что оно достигло удивительно высокого уровня культуры в искусствах; что в X или XI веке оно было почти полностью уничтожено войной и голодом; и что его осколки, спасаясь в отдельных колониях, принесли цивилизацию Тулы на юг, в Табаско (Паленке), Юкатан, Гватемалу и Никарагуа. Кецалькоатль, последний правитель Тулы, сам отправился на юго-восток и вновь появляется на Юкатане как культурный герой Кукулькан, традиционный основатель цивилизации майя.

Это, я повторяю, общепринятое мнение о тольтеках. Оно встречается в трудах Иштлильшочитля, Вейтии, Клавихеро, Прескотта, Брассёра де Бурбура, Ороско-и-Берры и множества других авторитетных писателей. Рассеяние тольтеков было предложено как простое решение происхождения цивилизации не только Центральной Америки, но и Нью-Мексико и долины Миссисипи.

Мнение, которое я противопоставляю этому и которое надеюсь обосновать в этой статье, заключается в следующем:

Тула была лишь одним из городов, построенных и занятых тем племенем науа, которое известно как ацтеки или мешика, чей племенной бог был Уицилопочтли и которые в конечном итоге поселились в Мехико-Теночтитлане (нынешнем городе Мехико); их жителей называли тольтеками, но никогда не существовало такого отдельного племени или национальности; они были просто предками этой ветви ацтеков, и когда Тула была разрушена гражданскими и внешними войнами, эти выжившие переселились в долину Мехико и слились со своими сородичами; они не обладали никаким превосходством ни в силе, ни в искусствах; а тольтекская «империя» — это беспочвенная басня. То, что придало им такую необычайную славу в позднейших легендах, отчасти объясняется склонностью человеческого разума прославлять «добрые старые времена» и превращать предков в божества, и особенно значением названия Тула, «Место Солнца», что привело к смешению и отождествлению полузабытой легенды с вечно живым мифом о свете и тьме богов Кецалькоатля и Тескатлипоки.

Чтобы поддержать этот взгляд, давайте выясним, что мы знаем о Туле как об историческом месте.

Ее местоположение находится на одной из великих древних троп, ведущих с севера в долину Мехико. Руины старого города расположены на возвышенности высотой около 100 футов, вершина которой представляет собой ровную поверхность в форме неправильного треугольника длиной около 800 ярдов, с центральной шириной 300 ярдов, вершиной на юго-восток, где склон холма укреплен грубой каменной стеной. Это естественный холм, возвышающийся над небольшим мутным ручьем, называемым Рио-де-Тула. Тем не менее, этот непритязательный курган — знаменитый Коатепетль, «Змеиная гора» или «Холм змей», известный в легендах науатль и центральная фигура во всех удивительных историях о тольтеках. Остатки искусственных тумулусов и стен, которые в изобилии разбросаны по вершине, показывают, что, подобно пуэбло Нью-Мексико, они были построены из больших высушенных на солнце кирпичей, смешанных с камнями, грубыми или обтесанными, и как стены, так и полы были уложены на прочный цемент, который обычно окрашивался в разные цвета. Отсюда, вероятно, название Пальпан, «среди цветов», которое, как гласит предание, применялось к этим сооружениям на Коатепетле. Каменная кладка, представленная несколькими разбитыми фрагментами, кажется равной, но не превосходящей кладку долины Мехико. Встречаются как отдельно стоящие, так и приставные колонны, и была известна фигурная резьба, о чем свидетельствуют несколько выветрившихся реликвий. Дома содержали много комнат на разных уровнях, а крыши были плоскими. Они, несомненно, были в основном общинными сооружениями. У подножия Змеиного холма находится ровная равнина, лишь немного возвышающаяся над рекой, на которой расположена современная деревня с ее кукурузными полями.

Эти географические подробности необходимы для понимания древней легенды, и с их учетом ее истинный смысл становится очевидным.

Эта легенда гласит следующее: когда ацтеки или мешика — ибо эти названия применялись к одному и тому же племени — покинули свою раннюю родину в Ацтлане (который Рамирес помещает в озеро Чалко в долине Мехико, а Ороско-и-Берра — в озеро Чапаллан в Мичоакане), они в течение нескольких поколений следовали своим курсом в гармонии; но в определенное время, где-то между VIII и XI веками нашей эры, они поссорились и разделились. Легенда относит это к спору между последователями племенного бога Уицилопочтли и последователями его сестры Малинальшочитль. Мы можем понимать это как разделение двух «тотемов». Последние сразу же вошли в долину Мехико, в то время как последователи Уицилопочтли направились к равнине Тулы и поселились на Коатепетле. Здесь, говорит повествование, они построили дома из камней и тростника, воздвигли храм для поклонения Уицилопочтли, установили его изображение и изображения пятнадцати божеств (родов?), которые были подчинены ему, и воздвигли большой алтарь из резного камня и площадку для игры в мяч. Ровную землю у подножия холма они частично затопили, перегородив реку, а остальное использовали для посадки своих культур. Через неопределенное время они покинули Тулу и Коатепетль, изгнанные гражданскими распрями и воинственными соседями, и отправились на юг в долину Мехико, чтобы основать там знаменитый город с таким же названием.

Это простое повествование о Тулане, очищенное от противоречий, метафор и путаницы, как оно было передано такими высшими авторитетами, как Кодекс Рамиреса, Тезозомок и отец Дюран. Это ясное утверждение того, что Тула и ее Змеиный холм были лишь одной из стоянок ацтеков во время их миграций — важной стоянкой, действительно, с естественной защитой, которую они тщательно укрепили, где в течение нескольких поколений, вероятно, они поддерживали независимое существование и которую сказители племени вспоминали с гордостью и преувеличением.

Как долго они занимали это место, неизвестно. Иштлильшочитль приводит список из восьми последовательных правителей «тольтеков», каждый из которых, как считалось, правил не менее пятидесяти двух лет, или один цикл; но примечательно, что он заявляет, что эти правители были не «тольтекской» крови, а были навязаны им «чичимеками». Это не делает чести предполагаемой исключительной культуре тольтеков. Вероятно, воины-ацтеки подчинили ряд соседних племен и навязали им правителей.

Если мы примем дату, указанную в Кодексе Рамиреса для ухода ацтеков с Коатепетля — 1168 год н. э., — то вполне возможно, что они могли контролировать это место в течение пары столетий или дольше, и что число последовательных вождей, названных Иштлильшочитлем, не должно быть далеко от истины. Разрушительные битвы, о которых он говорит как о предшествовавших их уходу — битвы, приведшие к гибели более пяти миллионов душ, — мы можем рассматривать как сильно преувеличенное описание некоторых действительно отчаянных конфликтов.

То, что воины ацтеков, покидая Тулу, рассеялись по Мексике, Юкатану и Центральной Америке, прямо противоречит утверждению процитированных мною высоких авторитетов, а также большинству мифических описаний этого события, которые объявляют, что все они, или почти все, были перебиты.

Вышеизложенное, как я утверждаю, является реальной историей Тулы и ее Змеиного холма, тольтеков и их династии. Теперь возникает вопрос: если мы примем этот взгляд, как этот древний город и его жители стали столь широко известны не только в мифах науа Мексики, но и в священных историях Юкатана и Гватемалы, что, несомненно, имело место?

Чтобы объяснить это, я должен прибегнуть к некоторым из тех любопытных принципов языка, которые оказали такое влияние на создание ткани мифологии. В таких исследованиях мы имеем дело скорее со словами, чем с вещами, с именами, чем с людьми, с фразами, чем с фактами.

Сначала об этих именах: Тула, Толлан, Тольтек — что они означают? Они, очевидно, происходят от одного и того же корня. Какую идею они передавали?

Нас прежде всего поражает тот факт, что Тула, которую я описывал, была не единственной в районе науатль в Мексике. Есть и другие Тулы и Толланы: одна возле Окосинго, другая, ныне Сан-Педро-Тула, в штате Мехико, одна в Герреро, Сан-Антонио-Тула в Потоси и т. д. Название должно было иметь общее значение. Эррера, который по ошибке пишет его как «Туло», столь же ошибочен в своем предположении о значении. Он говорит, что это означает «место туны», причем этот термин используется для обозначения опунции. Но «туна» не было словом науатль; оно принадлежит к диалекту Гаити и было введено в Мексику испанцами. Поэтому этимология Эрреры должна быть исключена. Иштлильшочитль делает вид, что название Толлан было именем первого вождя тольтеков и что они были названы в его честь; но в другом месте сам же противоречит этому утверждению. Большинство авторов следуют Кодексу Рамиреса и утверждают, что Толлан — от которого Тула является лишь сокращением — происходит от «толин», слова науатль для обозначения тростника, из которого они делали циновки, и означает «место тростника» или место, где он растет.

Уважаемый авторитет Бушмана поддерживает эту этимологию; но согласно аналогии языка науатль, «место тростника» должно было бы быть «Тольтитлан» или «Толинан», и существуют местности с такими названиями.

Без сомнения, я думаю, мы должны принять этимологию Толлана, данную Тезозомоком в его «Cronica Mexicana». Этот автор, досконально знавший свой родной язык, передает нам его древнюю форму и реальный смысл. Говоря о ранних ацтеках, он говорит: «Они прибыли в место под названием Коатепек, на границах Тоналлана, места солнца».

Это название, Тоналлан, до сих пор не является необычным в Мексике. Бушман перечисляет четыре деревни с таким названием, помимо шахтерского городка Тонатлан. «Место солнца» — это буквальный перевод, и было бы одинаково точно перевести его как «солнечное место», «теплое место» или «летнее место». В этих значениях нет ничего особенного или отличительного. Теплую, солнечную равнину у подножия Змеиного холма называли, вполне естественно, Тоналлан, сокращенно до Толлан, а затем до Тула.

Но буквальное значение Толлана — «Место Солнца» — привело его в более поздние дни в тесную связь со многими мифами о свете и солнечных божествах, пока этот древний ацтекский пуэбло не был обожествлен, его жители превращены в магов и полубогов, а кукурузные поля Тулы не предстали как плодородные равнины Рая.

В исторических фрагментах, на которые я ссылался, почти нет упоминаний о чудесных событиях, и боги не играют никакой роли в трезвой хронике. Но в мифическом цикле мы сразу переносимся в сферу сверхъестественного. Змеиный холм Коатепетль становится ацтекским Олимпом. На нем обитает великая богиня «Наша Мать среди змей», Коатлан Тонан, иначе называемая «Змеиная юбка», Коатликуэ, со своими детьми, Мириадами Мудрецов, Сентцон Уицнауа. В ее обязанности входило подметать Змеиный холм каждый день, чтобы он содержался в чистоте для ее детей. Однажды, когда она была занята этим, маленький пучок перьев упал на нее, и она спрятала его под свое платье. Это было нисхождение духа, божественное Благовещение. Когда Мириады Мудрецов увидели, что их мать беременна, они пришли в ярость и собрались убить ее. Но нерожденный младенец заговорил из ее чрева и обеспечил ее безопасность, пока в должное время он не вышел, вооруженный синим дротиком, его тело было раскрашено в синий цвет, и с синим щитом. Его левая нога была тонкой и покрыта оперением колибри. Отсюда ему было дано имя «Слева колибри», Уицилопочтли. Четыре раза вокруг Змеиной горы он гнал Мириад Мудрецов, пока почти все они не пали мертвыми от его дротика, а остальные бежали далеко на юг. Тогда все мешика выбрали Уицилопочтли своим богом и воздали почести Змеиному холму возле Тулы как месту его рождения.

Столь же древний и достоверный миф делает Уицилопочтли одним из четырех братьев, рожденных одновременно от несотворенного, двуполого божества, Бога нашей Жизни, Тонакатекутли, который смутно вырисовывается во главе ацтекского пантеона. Его братьями были черный и белый Тескатлипока и светлокожий, бородатый Кецалькоатль. Однако третий миф помещает место рождения Кецалькоатля прямо в Тулу и называет его мать, Чимальман, девственницей, божественно оплодотворенной, подобно Коатликуэ, нисходящим духом Отца Всего.

Тула была не только местом рождения, но и сценой величайшей активности всех этих величайших божеств древних науа. Вокруг Коатепетля и на берегах Толланатля — «Воды Тулы», как называют поток, омывающий основание холма, — происходили могучие битвы богов, которые составляют темы почти всей ацтекской мифологии. Тулан сам по себе — это уже не деревушка из тростниковых хижин у подножия Коатепека, увенчанная пуэбло из грубого камня и обожженного кирпича; это славный город, основанный и управляемый самим Кецалькоатлем в его первом воплощении как Уэман, «сильнорукий». «Все его сооружения были величественны и изящны, изобиловали украшениями. Стены внутри были инкрустированы драгоценными камнями или отделаны красивой штукатуркой, представляя собой вид богатой мозаики. Самым удивительным из всех был храм Кецалькоатля. Он имел четыре камеры: одна, обращенная на восток, была отделана чистым золотом, другая, обращенная на запад, была выложена бирюзой и изумрудами, третья, обращенная на юг, была украшена всевозможными изящными морскими раковинами, а четвертая, обращенная на север, сияла красной яшмой и раковинами». Описания других зданий, столь же чудесных, были любовно сохранены древними песнями. Какое горе, что наш достойный друг, М. Шарне, копаясь в 1880 году на Коатепеке во главе банды из сорока пяти человек, как он нам рассказывает, не обнаружил никаких признаков этих древних слав, в которые он, в частности, полностью верил! Но, увы! Боюсь, что их теперь не найти нигде, кроме как в золотом царстве фантазии и мифических сновидений.

И в тот счастливый век земля была достойна такого славного города. Там, где сейчас запущенные кукурузные участки окружают убогие хижины Тулы, в доброе старое время «урожаи кукурузы никогда не подводили, и каждый початок был длиной с руку человека; хлопок разрывал свои коробочки, причем не только белый, но и самопроизвольно окрашенный в яркий алый, зеленый, синий и желтый цвета; тыквы были такими большими, что их нельзя было обхватить руками; а птицы с ярким оперением гнездились на каждом дереве!»

Подданные Кецалькоатля, тольтеки, были не менее удивительно одарены. Они знали свойства растений и могли читать предсказания звезд; они могли прослеживать жилы металлов в горах и обнаруживать залежи драгоценных камней по тонкому пару, который они испускают; они были ораторами, поэтами и магами; они были так быстры, что могли мгновенно оказаться в том месте, куда хотели попасть; как ремесленники, они не имели себе равных, и они не были подвержены нападениям болезней.

Крах и конец всего этого благодатного времени наступили из-за битвы богов, из-за состязания между Тескатлипокой и Уицилопочтли, с одной стороны, и Кецалькоатлем — с другой. Кецалькоатль отказался совершать жертвоприношения людей, как того требовал Уицилопочтли, и последний вместе с Тескатлипокой принялся за разрушение Тулы и ее народа. Это была излюбленная тема поздних ацтекских бардов. Чем была осада Трои для греческих поэтов, тем падение Тулы было для певцов и сказителей Анауака — неисчерпаемым полем для воображения, для прославления, для плача. Оно было помещено в далекое прошлое — согласно Саагуну, пожалуй, лучшему авторитету, примерно за 319 лет до Рождества Христова. Все искусства и науки, все знания и культура приписывались этому чудесному мифическому народу; и всякий раз, когда туземцев спрашивали о происхождении древних и неизвестных сооружений, они отвечали: «Их построили тольтеки».

Они твердо верили, что когда-нибудь бессмертный Кецалькоатль появится в другом воплощении и снова принесет на поля Мексики буйное плодородие Тулы, мир и счастье своего прежнего правления, и что ушедшая слава прошлого вновь окружит дома его почитателей.

Что я хочу подчеркнуть во всем этом, так это контраст между сухим и скудным историческим повествованием, которое показывает, что Тула с ее Змеиным холмом была ранней стоянкой ацтеков, занятой в XI и XII веках одним из их кланов, и чудовищным мифом поздних жрецов и поэтов, который делает ее местом рождения и обителью богов, а ее жителей — полубожественными завоевателями и цивилизаторами Мексики и Центральной Америки. Для этой последней басни нет ни малейшего твердого основания. Упоминания о Туле и тольтеках в «Хрониках майя» и «Анналах какчикелей» являются заимствованиями из поздней мифологии науа. Давно пора этим разговорам о тольтеках как о могучем народе, предшественниках ацтеков и их наставниках в искусствах цивилизации, исчезнуть со страниц истории. Жители древней Тулы, тольтеки, были не чем иным, как септом самих науа, предками тех мешика, которые построили Теночтитлан в 1325 году. Это изложено так ясно, как только можно, в ацтекских записях, и теперь должно быть признано всеми. Мифическая Тула и все ее правители и жители — это беспочвенные мечты поэтической фантазии, которыми мы главным образом обязаны тескокским поэтам.

ЧАСТЬ II. МИФОЛОГИЯ И ФОЛЬКЛОР.

ВВЕДЕНИЕ.

Мода в изучении мифологии приходит и уходит с быстротой, почти равной смене женских костюмов, подчиняясь автократии парижского модельера. Мифы по очереди считались имеющими какой-то глубокий исторический, моральный или физический смысл, и их содержание искали через психологический или филологический анализ. Сейчас все эти методы вышли из моды. Новейшая теория состоит в том, что мифы вообще ничего не значат; что это просто забавные или страшные истории, которые никогда не были чем-то большим; и что поначалу они не рассказывались ни о ком конкретно и ни о чем конкретно.

Что касается филологического анализа, то его обвиняют в неудачах и противоречивых результатах; утверждается, что имена, которые он делает своим материалом, не принадлежали к оригинальной истории; и их этимология не проливает больше света на смысл или источник мифа, чем если бы это были Смит или Браун.

Согласно этому легкому методу, секрет всей мифологии — это открытая книга, потому что никакого секрета вообще нет. Никакое мучительное предварительное изучение языка не является необходимым для науки, никакое кропотливое прослеживание имен через их различные диалектные формы и фонетические изменения до их первого и первоначального смысла, ибо ни их ранний, ни поздний смысл не имеют значения.

Этот новый метод идет еще дальше. Некоторые прежние мифологи предполагали, что даже в диком состоянии человек испытывает чувство благоговения перед могучими силами природы и ужасными тайнами жизни; что радость от света и существования, страх смерти и тьмы, любовь к семье и стране — это эмоции настолько интимные, настолько родные душе, что они нигде не могут отсутствовать — настолько мощные, что находят выражение в высших творческих формах мысли и речи. Не так думают новейшие учителя. Они насмехаются над возможностью такого вдохновения даже в божественных легендах культурных народов и готовы заклеймить их все как не более чем поздние порождения «мифов, жестоких, ребяческих и непристойных, подобных фантазиям диких мифотворцев, из которых они возникли».

Как и другие виды моды, эта последняя также пройдет, потому что это только мода, а не основанная на постоянных, проверяемых фактах человеческой природы. Этимология пока еще далека от точной науки, и сравнительные мифологи при ее применении совершили много ошибок: они часто ошибались, утверждая исторические связи там, где их не существовало; они медленно признавали, что первобытный человек работает с очень ограниченными материалами, как физическими, так и ментальными, и поскольку везде он должен решать одни и те же проблемы, его физические и ментальные произведения неизбежно очень похожи. Это возражения не против метода, а против манеры его применения.

Те, кто изучал дикие расы наиболее глубоко и с наиболее непредвзятым умом, никогда не находили их религиозные фантазии просто «ребяческими и непристойными», как полагают некоторые авторы, но значимыми и дидактическими. Дикий символизм богат и выражается как в объектах, так и в словах; и то, что кажется жестокостью, ребячеством или непристойностью, принимает совсем другой аспект, когда рассматривается с правильной, туземной точки зрения, при полном знании окружения и намерений самих мифотворцев.

В разделах, которые следуют, я попытался проиллюстрировать эти мнения некоторыми исследованиями из американской мифологии. Я выбрал ряд неперспективных имен из священных книг киче Гватемалы и попытался установить их точное определение и первоначальный смысл. Я взял наиболее неблагоприятный аспект алгонкинского бога-героя и показал, насколько он параллелен тенденциям человеческого разума повсюду; в «Путешествии души» были собраны поразительные аналогии египетского, арийского и ацтекского мифов и предложено объяснение, которое, я полагаю, не будет опровергнуто ни одним компетентным исследователем египетского символизма. Священные символы, найденные на всех континентах, объясняются аналогичным ходом рассуждений; в то время как современный фольклор двух племен полухристианизированных индейцев наших дней раскрывает некоторые реликты древних обычаев.

СВЯЩЕННЫЕ ИМЕНА В МИФОЛОГИИ КИЧЕ.

Содержание. — Киче Гватемалы и их родство — Их священная книга, Пополь-Вух — Ее начальные слова — Имя Хун-Ахпу-Вуч — Хун-Ахпу-Утиу — Ним-ак — Ним-тзиз — Тепеу — Гукумац — Куш-чо и Куш-пало — Ах-раша-лак и Ах-раша-сел — Шпиякок и Шмукане — Какулха — Хуракан — Чиракан — Шбаланке и его путешествие в Шибальбу.

Из древних народов Америки те, которые наиболее приблизились к цивилизованному состоянию, говорили на родственных диалектах языка, который по своим основным представителям был назван лингвистической группой «майя-киче». Даже сегодня, по оценкам, около полумиллиона человек используют эти диалекты. Они разбросаны по Юкатану, Гватемале и прилегающей территории, и одна ветвь ранее занимала жаркие низменности на побережье Мексиканского залива, к северу от Веракруса.

Так называемые «метропольные» диалекты — это те, на которых говорят относительно недалеко от города Гватемала, и они включают какчикельский, киче, покончи и цутухиль. Они довольно тесно связаны и взаимно понятны, напоминая друг друга примерно так же, как в Древней Греции аттический, ионийский и дорийский диалекты. Эти тесно связанные члены семьи майя-киче будут упоминаться под подзаголовком диалектов киче-какчикель.

Цивилизация этих людей была такова, что они использовали различные мнемонические знаки, приближающиеся к нашему алфавиту, чтобы записывать и вспоминать свою мифологию и историю. Фрагменты этих преданий, более или менее полные, сохранились. Самым примечательным из них является Национальная легенда киче Гватемалы, так называемый Пополь-Вух. Она была написана в неизвестную дату на диалекте киче туземцем, который был знаком с древними записями. Испанский перевод ее был сделан в начале прошлого века испанским священником, отцом Франсиско Хименесом, и был впервые опубликован в Вене в 1857 году. В 1861 году оригинальный текст был напечатан в Париже с французским переводом аббата Брассёра (де Бурбура). Этот оригинал занимает около 175 страниц формата октаво и поэтому является весьма важным как лингвистическим, так и археологическим памятником.

Оба эти перевода открыты для критики. Нужно лишь немного изучения, чтобы увидеть, что они оба сильно окрашены взглядами, которые соответствующие переводчики имели на цель оригинала. Хименес думал, что это в основном сатира дьявола на христианство и ловушка, расставленная им, чтобы поймать души; Брассёр полагал, что это история древних войн киче, и часто доводит свой эвгемеризм до такой степени, что искажает смысл оригинала.

Что добавило трудностей в исправлении этих ошибочных впечатлений, так это крайняя скудость материала для изучения киче. Грамматика, написанная Хименесом, действительно была опубликована, но словаря нет в наличии, если не считать краткого «Словаря основных корней» этих диалектов того же автора, который почти бесполезен для критических целей.

Поэтому неудивительно, что некоторые авторы относились к этой легенде с подозрением и говорили о ней как о чем-то ненамного лучшем, чем поздний роман, сочиненный хитрым туземцем, который позаимствовал многие свои инциденты из христианских учений. Такое мнение пройдет, когда оригинал будет точно переведен. Для того, кто знаком с туземными американскими мифами, этот несет неоспоримые признаки своего аборигенного происхождения. Его частые неясности и бессмыслицы, его в целом низкий и узкий диапазон мысли и выражения, его случайная возвышенность того и другого, его странные метафоры и заметность строго языческих имен и сил приводят его в безошибочное родство с истинным туземным мифом. Это особенно справедливо для первых двух третей его, которые полностью мифологичны.

В качестве вклада в изучение этого интересного памятника я предприму анализ некоторых собственных имен божеств, которые появляются на его страницах. Особые возможности, которые у меня есть для этого, предоставлены двумя рукописными словарями какчикельского диалекта, представленными библиотеке Американского философского общества губернатором Гватемалы в 1836 году. Один из них был написан в 1651 году отцом Томасом Кото и был основан на предыдущей работе отца Франсиско Вареа. Он только испано-какчикельский, и последние страницы, вместе с грамматикой и эссе о туземном календаре, обещанными в основной части работы, к сожалению, отсутствуют. То, что осталось, однако, составляет фолиант из 972 страниц в два столбца и содержит массу информации о языке. Вторая рукопись — это копия какчикельско-испанского словаря Вареа, сделанная братом Франсиско Сероном в 1699 году. Это кварто из 493 страниц. У меня также есть в распоряжении копии «Compendio de Nombres en Lengua Cakchiquel» П. Ф. Панталеона де Гусмана (1704) и «Arte y Vocabulario de la Lengua Cakchiquel» Р. П. Ф. Бенито де Вильяканьяса, составленного около 1580 года.

Отец Кото отмечает, что туземцы любили рассказывать длинные истории и повторять песнопения, отбивая такт в своих танцах. Эти песнопения назывались «nugum tzih», гирлянды слов, от «tzih» — слово и «nug» — закреплять цветы в венки, приводить в порядок танец, расставлять головы дискурса и т. д. В том виде, в каком они сохранились в Пополь-Вух, ритмическая форма по большей части утрачена, но здесь и там можно найти отрывки, сохраненные памятью, без сомнения, где заметен отчетливый баланс в дикции и стремление к гармонии.

Название Пополь-Вух, данное этой работе, — это то, которое применяют сами туземцы. Оно переводится Хименесом как «libro del comun», Брассёром — «livre national». Слово «popol» применяется к чему-то, находящемуся в общей собственности многих; так, еда, принадлежащая многим, — «popol naim»; задача, которую должны выполнить многие, — «popol zamah»; туземный совет, где старейшины встречались для обсуждения общественных дел, был «popol tzih», общая речь или разговор. Слово «pop» означает циновку или коврик из сплетенного тростника или коры, на котором сидела семья или компания, и от общности интересов, таким образом типизированной, слово стало означать что-либо общее.

«Vuh» или «uuh» — это на киче и какчикель слово для обозначения бумаги и книги. Это оригинальный термин в этих и связанных диалектах, у майя есть «nooh» — буква, письмо; «uoch» — писать.

Существует школа писателей, которые осуждают такие исследования, какие я собираюсь провести. Они придерживаются мнения, что названия туземных богов происходили от тривиальных или случайных обстоятельств и не имели скрытого или символического значения. Фактически, это утверждение было сделано в отношении тех самых имен, которые я собираюсь обсудить.

Я не разделяю этого мнения. Многие из священных имен среди американских племен, я уверен, имели оккультное и метафорическое значение. Это доказано глубокими исследованиями Кушинга среди зуни, Дорси среди дакота и других. Но чтобы достичь этого скрытого смысла, нужно изучить все идеи, которые подразумевает имя, особенно те, которые являются архаичными.

Я начинаю с таинственных начальных слов Пополь-Вух. Они сразу же знакомят нас с могущественным и многоликим божеством, которое является источником и причиной всего сущего, и с изначальной парой, мужчиной и женщиной, которые в своих личностях и своих силах типизируют сексуальные и репродуктивные принципы органической жизни. Эти слова следующие:

«Здесь начинается запись того, что происходило в старые времена на земле киче.

«Здесь мы начнем и изложим историю прошлого времени, начало и отправную точку всего, что происходило в городе Киче, в жилище народа киче.

«Здесь мы доведем до сведения объяснение и раскрытие Исчезновения и Появления через могущество строителей и творцов, носителей детей и породителей детей, чьи имена: Хун-ахпу-вуч, Хун-ахпу-утиу, Заки-нима-тзиз, Тепеу, Гукумац, у Куш-чо, у Куш-пало, Ах-раша-лак, Ах-раша-тзел.

«И вместе с ними поется и рассказывается о бабушке-дедушке, чьи имена Шпиякок и Шмукане, Скрыватель и Защитник; двоякая бабушка и двоякий дедушка называются они в легендах киче».

Здесь будет замечено, что декларация атрибутов высшего божества четко излагает сексуальные идеи, и, как это часто бывало в греческой, египетской и восточной мифологии, это божество представлено как охватывающее силы и функции обоих полов в своей собственной личности; и любопытно, что как здесь, так и во втором параграфе женские атрибуты названы первыми.

Первым из данных специфических имен божества является Хун-ахпу-вуч. Попытки вывести из этого какое-либо подходящее значение ставили в тупик исследователей этой мифологии. «Хун» — это числительное «один», которое также, как и в большинстве языков, имеет другие значения: первый, самый главный, сам, уникальный, наиболее выдающийся, «тот самый» и т. д. «Ах пу» выводится как Хименесом, так и Брассёром из префикса «ах», который используется для обозначения знания или обладания чем-либо, или контроля над чем-либо, мастерства или навыка в том, к чему он присоединен; и «уб» или «пуб» — сарбакана или духовая трубка, которую эти индейцы использовали в качестве оружия на войне и охоте. «Ах пу», следовательно, они понимают как «Тот, кто использует сарбакану», охотник. «Вуч», последний член этого сложного имени, понимается обоими как означающий опоссума.

В соответствии с этими этимологиями название переводится как «охотник на опоссумов».

Такое имя в данной связи не имеет особого смысла и мало соотносится с природой и функциями божества; если бы можно было предложить более подходящую и не менее правдоподобную этимологию, она имела бы внутренние основания для принятия. Такая этимология существует, и вот она: выведение Ahpu из ah-pub не только излишне, но и едва ли оправданно. На языке киче сарбакан (духовая трубка) называется pub, но в киче начальный p опускается, что можно видеть во многих местах «Пополь-Вух». Я полагаю, что истинный состав этого слова — ah-puz, ибо puz имеет значение, связанное с религиозными таинствами; оно выражало божественную силу, которую, как утверждали туземные жрецы и пророки, они получили от богов, а также сущностно сверхъестественные атрибуты самой божественности. Это было слово, которое туземцы поначалу применяли к способности отпускать грехи, на которую претендовали католические миссионеры; но поскольку оно ассоциировалось со столь многими языческими представлениями, духовенство решило полностью исключить его из религиозного языка, оставив за ним значение некромантии и нечестивой силы. Так, Кото приводит его как слово на языке какчикель для обозначения магии или некромантии.

Слово puz используется в различных местах «Пополь-Вух» для выражения сверхъестественной силы богов и жрецов; но, вероятно, к тому времени, когда писал Хименес, в текущем диалекте его прихода оно утратило свое высшее значение, и поэтому не пришло ему на ум как истинная этимология обсуждаемого мною имени.

Третий термин, Vuch или Vugh, был выбран, согласно Хименесу, потому что это животное известно своей хитростью, «por su astucia». Это может быть верно, и здесь мы можем иметь дело с отголоском мифа о животных. Но у этого слова есть несколько других значений, которые следует рассмотреть. Это было название священного танца; оно выражало дрожь при лихорадочном ознобе; тепло воды; и тьму, которая наступает перед рассветом.

Из этих различных значений возникает искушение выбрать последнее и связать Hun-ahpu-vuch с богами зари, предвестниками света, подобно «Kichigouai, тем, кто создает день» в мифологии алгонкинов.

В «Пополь-Вух» есть любопытный отрывок, подтверждающий такое мнение. Он встречается в определенный период истории мифического героя Хунахпу. Текст гласит:

“Are cut ta chi r’ah zakiric,
“And now it was about to become white,

“Chi zaktarin,
And the dawn came,

“U xecah ca xaquinuchic.
The day opened.

“Ama x-u ch’ux ri Vuch?
‘Is the Vuch about to be?’

“Ve, x-cha ri mama.
Yes, answered the old man.

“Ta chi xaquinic;
Then he spread apart his legs;

“Quate ta chi gekumar chic;
Again the darkness appeared;

“Cahmul xaquin ri mama.
Four times the old man spread his legs.

“Ca xaquin-Vuch,” ca cha vinak vacamic.
“Now the opossum (Vuch) spreads his legs,” say the people yet (meaning that the day approaches).

Поскольку одно и то же слово Vuch означало и опоссума, и атмосферное изменение, которое в том климате предшествует рассвету, текст можно перевести двояко, и омофония могла породить двойное значение имени. Эта омофония действительно содержит богатый материал для развития мифа о животных, отождествляющего Vuch с Богом Света, точно так же, как сходство алгонкинского waubisch (рассвет) и waubos (кролик) дало повод для целого цикла любопытных мифов, в которых Великий Заяц или Могучий Кролик фигурирует как Творец мира, Создатель дня и главный бог широко распространенных алгонкинских племен.

Во втором имени, Hun-ahpu-utiu, последний элемент utiu означает койота, туземного волка — животное, которое играет важную символическую роль в космогонических мифах калифорнийских, мексиканских и центральноамериканских племен. По-видимому, он обычно олицетворяет ночь, и я бы передал эзотерический смысл этих двух имен как «Повелитель Ночи» и «Повелитель Приближающейся Зари».

Тот же скрытый смысл, по-видимому, кроется в следующем имени, Zaki-nima-tzyiz, буквально «Великий Белый Писоте», где писоте — это хоботный зверь, известный как Nasua narica, L.

Эти имена повторяются в более позднем отрывке «Пополь-Вух» (стр. 20).

«Объявите свое имя, Hun-ahpu-vuch, Hun-ahpu-utiu, двоякий носитель детей, двоякий породитель детей, Nim-ak, Nim-tzyiz, повелитель изумруда и т. д.»

Имя Nim-ak в другом месте приводится как Zaki-nim-ak. Первое означает «Великая Свинья», второе — «Белая, Великая Свинья». Брассёр переводит ak как дикий кабан (sanglier), но это обычное название туземной свиньи без различия пола. В более позднем отрывке нам сообщается, что это было имя старика с белыми волосами, а Zaki-nima-tzyiz было именем старухи, его жены, сгорбленной и согнутой от старости, но оба они были существами, обладавшими чудесной магической силой. Таким образом, мы находим здесь почти уникальный пример обожествления свиньи; на сей раз этому полезному животному, обычно презираемому в мифологии и анафематствованному в религии, отведено высочайшее место в Пантеоне.

Возможно, нам следует понимать этих и почти всех подобных богов-животных как реликты примитивной формы тотемического поклонения, подобной той, что была в силе у некоторых северных племен. Различные другие признаки этого можно обнаружить среди ветвей семьи майя. Какчикелей называли «людьми летучей мыши» (zoq’), поскольку это животное было их национальным знаком или символом, а также символом их бога. Сова tucur, змей chan или cumatz, тигр balam и олень geh — это другие животные, чьи имена присваиваются выдающимся семьям или племенам в этих близкородственных мифах.

Жрецы и правители также часто принимали имена животных, и некоторые притворялись, что способны по желанию превращаться в них. Так, о Гукумаце Котухе, пятом царе киче, говорится, что он превращался в орла, в тигра, в змея и в свернувшуюся кровь. В своих танцах и других священных церемониях они использовали отвратительные маски, вырезанные, раскрашенные и украшенные так, чтобы представлять головы орлов, тигров и т. д. Они назывались coh, как, например, cohbal ruvi cot — маска орла; cohbal ruvi balam — маска тигра и т. д. На языке майя встречается то же слово, koh, и в Кодексе Троано, одной из немногих сохранившихся оригинальных рукописей майя, эти маски легко различимы на головах многих изображенных лиц. Недавние наблюдатели сообщают нам, что в более отдаленных приходах Центральной Америки эти маски с ликами зверей до сих пор носят индейцы, которые танцуют, сопровождая церковные процессии! Даже сейчас каждый новорожденный ребенок у киче торжественно получает имя в честь какого-либо зверя от туземного «знахаря», прежде чем его крестит падре.

Это подводит меня к имени, которое имеет весьма любопытные значения, а именно Tepeu. Это обычное слово в этих диалектах для обозначения лорда, правителя, вождя или короля. Его форма в какчикель — Tepex, в майя — Tepal, и оно, вероятно, происходит от адъективного корня tep — наполненный, снабженный в изобилии, удовлетворенный. В киче и какчикель оно используется как синоним galel или gagal и ahau в качестве перевода слов «сеньор» или «касик». Но у него есть и другое определенное значение, а именно — болезнь сифилис; и что не менее любопытно, это значение в некоторой мере распространяется также на gagal и ahau.

Это необычное сближение идей не ускользнуло от внимания Хименеса, и он берется объяснить его, предполагая, что, поскольку сифилис возникает от сожительства со многими разными женщинами, а это привилегия только великих и могущественных, то и имя стало применяться к вождям и знати, а также к их богу.

Конечно, сифилис не имеет такого происхождения; но если индейцы думали, что имеет, и считали его доказательством необычайной генетической силы, было бы правдоподобным предположение, что они применяли этот термин к своему божеству как к типу оплодотворяющего начала. Но первоначальный смысл прилагательного tep, по-видимому, этого не подтверждает, и скорее кажется, что использование этого слова как названия болезни было более поздним и вторичным смыслом. Таково мнение отца Кото, который говорит, что этот термин в шутку применялся к страдающим от сифилитических язв, потому что они, подобно вождю или дворянину, не работали, а должны были сидеть сложа руки, ожидая выздоровления.

Та же странная связь встречается и в других американских мифологиях. Так, на языке ацтеков nanahuatl означает человека, страдающего сифилисом; это также, в мифе, сохраненном Саагуном, имя Бога Солнца, и о нем рассказывается, что в качестве жертвы, прежде чем стать солнцем, он бросил в жертвенное пламя не драгоценные дары, как было принято, а струпья со своих язв. Так же и Каракараколь, видная фигура в гаитянской мифологии, представлен страдающим от язв или бубонов.

Имя Gucumatz, как правильно утверждает Хименес, допускает две этимологии. Первая выводит его из gugum — перо; tin gugumah — я вышиваю или покрываю перьями. Вторая этимология — из gug (перо) и cumatz (родовое название змея). Первая из них — та, которую предпочитал автор «Пополь-Вух», что видно из его выражения: «Они завернуты в перья (gug), зеленые; поэтому их имя — Gugumatz; поистине они очень мудры» (стр. 6). Блестящее оперение тропических птиц постоянно использовалось этими племенами в качестве украшения для их одежды и идолов, и обладание множеством этих изысканных перьев было предметом гордости.

Имена u Qux cho, Qux palo означают «Сердце Озера, Сердце Моря». К ним можно добавить u Qux cah — «Сердце Неба» и u Qux uleu — «Сердце Земли», встречающиеся в других местах «Пополь-Вух» и применяемые к божеству. Однако буквальный смысл слова «сердце» не был тем, что имелось в виду; в этих диалектах это слово имело гораздо более богатое метафорическое значение, чем в нашем языке; в них оно означало все психические силы, память, волю и способности рассуждения, жизнь, дух, душу.

Поэтому было бы правильнее переводить эти имена как «дух» или «душа» озера и т. д., а не «сердце». Они в широком смысле представляют доктрину «анимизма», которой придерживались эти народы, и в целом человек на ранних стадиях своего религиозного развития. Они также указывают на смутно осознаваемое чувство единства духа или энергии в различных проявлениях органического и неорганического существования.

Это не было свойственно только рассматриваемым племенам. Сердце очень часто рассматривалось не только как вместилище жизни, но и как источник чувств, интеллекта и страстей, сама душа. Поэтому при жертвоприношении жертв его вырывали и предлагали богу как представляющее нематериальную часть индивида, ту, что переживала смерть тела.

Два имени, Ah-raxa-lak и Ah-raxa-sel, буквально означают «Тот, кто с зеленым блюдом», «Тот, кто с зеленой чашей». Так их приводит Хименес и добавляет, что речевые обороты с rax означают вещи красивые, подобающие королям и лордам, каковыми являются ярко окрашенные чаши и блюда.

Rax — это название цветов синего и зеленого, которые, как говорят многие авторы, эти индейцы не могут различить; или, по крайней мере, у них нет слова для выражения этой разницы. Rax по расширению означает новый, сильный, грубый, жестокий и т. д. Идя непосредственно после имен «Душа Озера», «Душа Моря», возможно, что «синяя тарелка» — это лазурная поверхность тропического моря.

Во втором процитированном мною абзаце рассказчик знакомит нас с «праматерью (iyom), праотцом (mamom) по имени Xpiyacoc, Xmucane». Это были видные фигуры в мифологии киче; они были воплощениями отцовских и материнских сил органической жизни; их призывали в других местах «Пополь-Вух» для содействия прорастанию семян и сотворению человечества; к ним обращаются как к «праматери солнца, праматери света». О старике Xpiyacoc говорят как о мастере гадания по tzite, или священным бобам; о старухе Xmucane — как о той, кто могла предсказывать дни и времена года (ahgih); они были родителями тех могучих, «чье имя было Ahpu», мастеров магии. Из этой древней пары, говорит нам Хименес, туземные маги и знахари его времени претендовали на получение своего вдохновения, и к ним особенно обращались по поводу рождения младенцев, в чем их все еще призывали помогать, несмотря на усилия падре. Везде ясно, что они представляли главным образом специфические функции двух полов.

Их имена, возможно, принадлежали к архаичному диалекту, и киче либо не могли, либо не хотели их объяснять. Все, что говорит Хименес, это то, что Xmucane означает гробницу или могилу, производя это от глагола tin muk — я хороню.

В большинстве или во всех языках этой группы корень muk или muc означает покрывать или закрывать. В языке майя пассивная форма отглагольного существительного — mucaan, перевод которого «Diccionario de Motul» дает как «нечто покрытое или похороненное», причем второе значение естественно возникает из обычая покрывать мертвое тело землей и указывает на то, что погребальные обряды у них совершались путем захоронения; как, собственно, нам определенно сообщает епископ Ланда. Женский префикс и конечный эвфонический e дают в точности X-mucaan-e, что означает «Та, которая покрыта» или похоронена.

Но хотя этимологически это удовлетворительно, уместность такой деривации не сразу очевидна. Может ли это иметь отношение к семени, покрытому почвой, ребенку, погребенному в утробе, яйцу, спрятанному в гнезде и т. д., и таким образом олицетворять один из принципов или фаз воспроизводства? Ибо нет сомнений, что это божество принадлежит к категории божеств, председательствующих над воспроизводством. Она не только называется «первородной матерью солнца и света», но именно она готовит толченую кукурузу, из которой были сформированы первые люди.

Оба имени могут быть интерпретированы с уместностью к сфере и функциям их предполагаемых сил, исходя из радикалов, общих для диалектов майя и киче. Xmucane может состоять из женского префикса x (такого же по звучанию и значению, как английское местоименное прилагательное she в таких терминах, как she-bear, she-cat) и mukanil — бодрость, сила, мощь.

Xpiyacoc не так легко поддается решению, но я считаю его производным от корня xib — мужской, откуда xipbil — мужественность, и oc или ococ — входить, совокупляться в акте порождения.

Мы легко можем видеть, учитывая скрытые в них значения, тонкий смысл которых туземцы, вероятно, утратили, что эти имена было бы трудно удовлетворительно объяснить миссионерам и что они были бы оставлены ими как имеющие неопределенное происхождение.

Второй фрагмент мифологии киче, который я проанализирую, относится к Богам Бури. Они представлены как три проявления Qux-cha, Души Неба, и в совокупности «их имя — Hurakan»:

«Cakulha Hurakan — первый; Chipi-cakulha — второй; третий — Raxa-cakulha; и эти трое суть Душа Неба».

В другом месте мы читаем:

«Произнесите поэтому наше имя, чтите свою мать, своего отца; призывайте Hurakan, Chipi-cakulha, Raxa-cakulha, Душу Земли, Душу Неба, Творца, Создателя, Ту, что производит на свет, Того, кто порождает; говорите, призывайте нас, приветствуйте нас».

Cakulha (какчикель, cokolhay) — это обычное слово для обозначения молнии; Raxa-cakulha переводится Кото как «вспышка молнии» (el resplandor del rayo); Chipi-cakulha, как утверждает Брассёр, означает «le sillonnement de l’eclair»; chip используется для обозначения последнего, самого младшего или наименьшего из детей, или пальцев и т. д., и выражение, следовательно, означает «след молнии».

Остается имя Hurakan, и оно, по общему признанию, сложное. Брассёр говорит, что в словарях киче или какчикель нельзя найти его объяснения и что оно должно было быть принесено с Антильских островов, где это было название, применяемое к ужасному торнадо в широтах Вест-Индии, и, заимствованное у гаитян ранними мореплавателями, перешло в европейские языки в формах ouragan, huracan, hurricane. Я убежден, однако, что слово Hurakan по своей этимологии принадлежит к группе диалектов майя и должно анализироваться ими.

Одна такая этимология действительно предложена Хименесом, но абсурдная. Он предположил, что слово составлено из hun — один, ru — его, и rakan — нога, и переводит его как «одноногий». Это было совершенно справедливо отвергнуто.

При сопоставлении собственных имен в «Пополь-Вух» есть несколько таких, которые явно связаны с Hurakan. Так, у нас есть Cabrakan, который представлен как бог землетрясения, тот, кто сотрясает твердую землю своей мощью и опрокидывает высокие горы. Его имя — обычное слово для обозначения землетрясения в этих диалектах. Опять же, один из титулов Xmucane — Chirakan Xmucane.

Терминальный rakan в этих именах — это слово, используемое для выражения величия в размере, высоте или объеме. Многие примеры найдены в «Vocabulario» Кото.

Для человека высокого роста он дает выражение togam rakan: для большого телом на языке какчикель — naht rakan, а для гигантского или гиганта — hu rakan.

Эта идея силы и мощи, конечно, очень подходит божеству, которое председательствует над пугающими силами тропической грозы, которое сверкает молнией и мечет громовые стрелы.

Она также уместна для концепции бога землетрясения. Первый слог, cab, означает дважды, или два, или второй; и, по-видимому, имеет отношение к hun — один или первый, в hurakan. Поскольку гроза была самым ужасающим проявлением силы, то следующим по порядку шло землетрясение.

Имя Chirakan, примененное к Xmucane, может иметь много значений; chi во всех этих диалектах означает прежде всего «рот»; но оно имеет огромное количество вторичных значений, как и во всех языках. Так, согласно Кото, оно в настоящее время используется для обозначения горлышка кувшина, кратера вулкана, игольного ушка, двери дома, окна, ворот в поле, фактически почти любого отверстия вообще. Я подозреваю, что, поскольку оно здесь используется как часть имени мифической матери расы и олицетворение женского начала, его следует понимать как относящееся к ostium vaginae, из которого, как из неизмеримого vagina gentium, как полагали, вся одушевленная жизнь черпала свое существование.

Если представленная здесь этимология Hurakan верна, мы едва ли можем отказаться объяснить слово, как оно встречается в других местах с тем же значением, как свидетельство раннего влияния расы майя на другие племена. По-видимому, именно через карибов оно было перенесено на острова Вест-Индии, где его впервые услышали европейские мореплаватели. Так, «Dictionaire Galibi» (Париж, 1743) дает для «diable» iroucan, jeroucan, hyorokan, точно так же, как Кото дает какчикельский эквивалент «diablo» как hurakan. Карибы говорили, что этот бог оторвал острова Вест-Индского архипелага от материка и насыпал песчаные холмы и утесы вдоль берегов. В качестве помощника или «капитана» урагана они упоминали огромную птицу, которая создает ветры, по имени Savacon, в среднем слоге которого, возможно, мы можем узнать птицу vaku, о которой киче говорили как о посланнике Hurakan.

Теперь я перехожу к мифу о сошествии бога-героя Xbalanque в подземный мир, Xibalba, его победе над обитателями и триумфальном возвращении в царство света. Подвиги этого полубога являются главной темой первой части «Пополь-Вух».

Именно смутному сходству этого мифа с повествованием о сошествии Христа в ад и его вознесении на небо мы обязаны самым ранним упоминанием об этих религиозных верованиях гватемальских племен; и это отрадное доказательство их подлинной древности, что у нас есть это упоминание. Наш авторитет — епископ Чьяпаса Бартоломе де лас Касас, наряду с другими современными писателями. Епископ пишет, что туземцы Гватемалы утверждали, что Xbalanque родился в Утлатлане, древней столице киче, и, проправив ею некоторое время с успехом, спустился в ад, чтобы сразиться с дьяволами. Победив их, он вернулся в верхний мир, но киче отказались принять его, поэтому он отправился в другую провинцию.

Как рассказано в «Пополь-Вух», миф гласит следующее:

Божественная пара, Xpiyacoc и Xmucane, имели сыновей Hunhun-Ahpu и Vukub-Hun-Ahpu (Каждый-один-Маг и Семь-раз-Маг). Они были приглашены посетить Xibalba, Подземный мир, его лордами, Hun-Came и Vukub-Came (Один-Смерть и Семь-Смертей), и, приняв приглашение, были предательски убиты. Голова Hunhun-Ahpu была отрублена и подвешена на дереве. Дева по имени Xquiq (Кровь) проходила мимо и, глядя на дерево, возжелала его плодов; тогда голова Hunhun-Ahpu извергла слюну на протянутую ладонь девы, и она тотчас забеременела. Разгневанный ее состоянием, отец собрался убить ее, но она бежала в верхний мир и там родила близнецов Hun-Ahpu и Xbalanque. Они росли в силе и совершали различные подвиги, которые подробно описаны в «Пополь-Вух», и в конце концов были приглашены лордами Подземного мира посетить их. Намерением правителей этой темной земли было, чтобы юноши разделили ту же участь, что их отец и дядя. Но, предупрежденные и искусные в магической силе, Xbalanque и его брат сорвали убийственные замыслы лордов Xibalba; притворившись сожженными, а их пепел брошенным в реку, они восстали из ее волн невредимыми и хитростью убили Hun-Came и Vukub-Came. Тогда обитатели Подземного мира были напуганы и бежали, а Hun-Ahpu и Xbalanque освободили пленников и вернули к жизни тех, кто был убит. Последние поднялись на небо, чтобы стать его бесчисленными звездами, в то время как Hunhun-Ahpu и Vukub-Hun-Ahpu вознеслись, чтобы обитать один в солнце, другой в луне.

Та часть легенды, которая повествует о возвращении Xbalanque в верхний мир и о том, что с ним там случилось, как упоминается в мифе, сохраненном Лас Касасом, не сохранилась в «Пополь-Вух».

Слабое сходство, которое ранние миссионеры заметили в этом религиозном предании с преданием о Христе, не заставило бы никого, кто хоть сколько-нибудь внимательно изучал мифологию, предположить, что это эхо христианского учения. Как в Америке, так и на Востоке мифы о боге-герое, рожденном от девы, и о сошествии в Аид являются одними из самых распространенных. Их объяснение основывается на универсальности и значимости природных процессов, которые олицетворяются в этих повествованиях. Ненаучно пытаться вывести одно из другого, и не менее ненаучно пытаться придать им характер истории, как это было сделано в данном случае аббатом Брассёром и рядом других авторов.

Аббат утверждал, что Xibalba — это название древнего государства в долине Усумасинты в Табаско, столицей которого был Паленке. Он склонялся к убеждению, что первоначальной формой была tzibalba, что означало бы «раскрашенный крот» на диалекте тзендаль и могло иметь отношение к обычаю раскрашивать лицо. Эта натянутая этимология излишня. Слово Xibalba (какчикель Xibalbay, майя Xibalba, Xabalba или Xubalba) было общим термином во всей группе языков майя для обозначения обители духов умерших, или Аида, который у них считался находящимся под поверхностью земли, а не, как часто полагали мексиканцы, на крайнем севере. Поэтому какчикели использовали как синоним этого выражение «центр или сердце земли».

После завоевания слово было и остается в обычном употреблении в гватемальских диалектах для обозначения ада, а в языке майя — дьявола. Когольюдо утверждает, что это был первоначальный термин майя для Злого Духа и что он означает «Тот, кто исчезает или пропадает». Он, очевидно, вывел его из глагола майя xibil, и я считаю, что эта этимология верна; но значение, которое он дает, неполное. Первоначальный смысл слова был «таять», следовательно — «исчезать». Это стало связываться с идеей исчезновения в смерти, а также с призраками и привидениями.

Интересно отметить, как мыслительные процессы этих уединенных и полуварварских племен привели их к той же ассоциации идей, которую наш величайший драматург выражает в монологе Гамлета:

“O, that this too, too solid flesh would melt,

Thaw, and resolve itself into a dew;”

и которую Цицерон записывает в фразе dissolutio naturae в значении смерти.

Естественный ужас и страх, с которыми везде относятся к смерти и призракам, и особенно, как отмечает Ланда, этим народом, объясняют, как это вторичное значение стало преобладающим в слове. Окончание ba означает в гватемальских диалектах где, откуда, куда, bey — путь или дорога; Xibilbay, таким образом, означает в локативном смысле «место, где они (т. е. мертвые) исчезают», Аид, Невидимое Царство, которое, как предполагалось, находилось под землей.

Среди многих племен в Америке было распространено убеждение, что их самые ранние предки вышли из мира, который лежит под тем, на котором мы живем, и в древней легенде какчикелей, по-видимому, преобладало то же или похожее представление.

Имя бога-героя Xbalanque объясняется аббатом Брассёром как соединение уменьшительного префикса x, balam — тигр, и окончания множественного числа que. Как и многие его этимологии, это совершенно неверно. Нет окончания множественного числа que ни в киче, ни в каком-либо родственном диалекте; и значение «тигр» (ягуар, Felix unca Lin., на мексиканском ocelotl), которое он приписывает слову balam, является лишь одним из нескольких, которые к нему относятся.

Имя составлено из префикса, либо женского, либо уменьшительного, x; balam, или, как дает Гусман, balan; и queh — олень. Это состав, данный Хименесом, который переводит его буквально как «уменьшительная форма тигра и оленя».

Имя balam было также названием класса воинов: собрания жрецов или прорицателей; и одного из низших порядков божеств. В составе оно применялось к пятнистой бабочке, как в нашем языке к «тигровой лилии»; к королю-пчеле; к некоторым хищным птицам и т. д.

Ни одно из значений нас здесь не касается; но мы видим путь, когда узнаем, что и balam, и queh являются названиями дней в календаре киче-какчикель. Первый стоял двенадцатым, второй — седьмым в их неделе из двадцати дней. Каждый из дней был посвящен определенному божеству, но из-за недостаточного материала, сохранившегося для изучения древних календарей Гватемалы, мы находимся в неведении относительно отношений этих божеств.

Достаточно сказать, что бог-герой, чье имя таким образом составлено из двух знаков в календаре, который рожден от девы, который совершает много удивительных подвигов на земле, который спускается в мир тьмы и освобождает солнце, луну и звезды для совершения их ежедневных и ночных путешествий по небесам, представляет в этих и других чертах такие многочисленные сходства с Божеством Света, вновь появляющимся во многих американских мифах, Создателем Дня северных охотничьих племен, что я без колебаний отождествляю повествование о Xbalanque и его деяниях как одно из представлений этого широко распространенного, почти универсального мифа — предостерегая, однако, свои слова четким утверждением, что идентичность может быть исключительно психологической, а не исторической.

БОГ-ГЕРОЙ АЛГОНКИНОВ КАК ОБМАНЩИК И ЛЖЕЦ.

В приятном томе, который г-н Чарльз Г. Лиланд написал о сохранившемся фольклоре аборигенов Новой Англии, главное божество микмаков и пенобскотов появляется под тем, что на первый взгляд кажется возмутительно несоответствующим именем Gluskap, Лжец! Это перевод имени, данный преподобным С. Т. Рэндом, покойным миссионером среди микмаков и лучшим авторитетом по этому языку. Из сравнения радикалов имени в родственных диалектах алгонкинской группы я бы сказал, что более строго буквальным переводом было бы «слово-нарушитель» или «обманщик словами». В диалекте пенобскот слово делится так — Glus-Gahbé, где составные части более отчетливо видны.

Объяснение этого эпитета, как процитировано из туземных источников г-ном Лиландом, заключается в том, что его называли лжецом, потому что «когда он покинул землю, подобно королю Артуру, ради страны фей, он обещал вернуться и никогда этого не сделал».

Правда, что алгонкинский Бог-Герой, как и все американские культурные герои, Иоскеха, Кетцалькоатль, Замна, Бочика, Виракоча и остальные, исчез каким-то таинственным образом, обещая снова посетить свой народ, и долго задерживает свое пришествие. Но не по этой причине его называли «обманщиком словами». Если бы г-н Лиланд ознакомился с алгонкинской мифологией в целом, он обнаружил бы, что это лишь одно из нескольких, по нашему мнению, позорных имен, которые они применяли к своему высшему божеству, своему национальному герою и предполагаемому спасителю и благодетелю своей расы.

Кри, живущие к северо-западу от микмаков, называют эту божественную личность, которую, как говорит нам отец Лакомб, они считают «главным божеством и основателем этих наций», именем Wisakketjâk, что означает «трикстер», «обманщик». Чиппевеи применяют к нему похожий термин, Nenaboj, или, как его обычно пишут, Nanabojoo и Nanaboshoo, «Обманщик», возможно, связанный с Nanabanisi — он обманут.

Это то же самое божество, которое вновь появляется под именами Manabozho, Michabo и Messou среди племен чиппевеев; как Napiw среди черноногих; и как Wetucks среди индейцев Новой Англии, где он упоминается Роджером Уильямсом как «Человек, который совершал великие чудеса среди них, с некоторым подобием сходства с Сыном Божьим».

Эти наименования имеют различные значения. Последнее упомянутое, по-видимому, происходит от ock или ogh — отец, с префиксом wit, который передает смысл «в общем» или «общий». Следовательно, это был бы «общий отец».

Michabo, постоянно переводимый писателями как «Великий Заяц», как если бы он происходил от michi — великий, и wabos — заяц, на самом деле является глагольной формой от michi и wabi — белый, и должен переводиться как «Великий Белый». Ссылка идет на белый свет зари, ибо он, как и большинство других американских богов-героев, является олицетворением света.

Имя Wisakketjâk, хотя и полностью алгонкинское по виду, представляет серьезные этимологические трудности, настолько неуправляемые, что один из лучших авторитетов, М. Кюо, оставляет попытку. Его самый очевидный корень — wisak, который передает смысл раздражения, боли или горечи, и имя, таким образом, по-видимому, применяется к тому, кто вызывает эти неприятные ощущения.

Во всех чистых и древних алгонкинских космогонических легендах это божество создает мир своими магическими силами, заселяет его дичью и животными, помещает на него человека, обучает свой любимый народ искусству охоты и дает им кукурузу и бобы. Его работа нарушается врагами разного рода, иногда его собственными братьями, иногда грозным змеем и его приспешниками.

Эти мифы, если их проанализировать через содержащиеся в них собственные имена и сравнить с мифами более известных мифологий старого света, ясно показывают, что их первоначальный смысл заключался в том, чтобы пересказать на метафорическом языке, с одной стороны, непрекращающуюся борьбу дня с ночью, света с тьмой, а с другой — тот не менее важный конфликт, который постоянно идет между бурей и солнцем, зимой и летом, дождем и ясным небом.

Писатели, чье знание религий ограничивалось религией семитской расы, представленной в нашей Библии, утверждали, что история битв Michabo со змеем, который, безусловно, представлен как мастер магии и хитрости, а следовательно, опасен для человеческого рода, должна была возникнуть от контакта с миссионерами. Тщательное изучение мифа развеет все сомнения по этому поводу. Много лет назад г-н Э. Г. Сквайер показал, что эта легенда, несомненно, имеет аборигенное происхождение; но он не смог осознать ее значимость. Змей, типичный для извилистой молнии, символизирует бурю, дожди и воду.

Но вернемся к классу имен, с которых мы начали. Борьба Michabo с этими различными могущественными врагами, которых я только что назвал, составляет главную тему бесчисленных сказок, которые рассказывают о нем туземные сказители, лишь малая часть которых, причем сильно искаженная, попала в поле зрения г-на Лиланда среди давно цивилизованных восточных племен. Г-н Скулкрафт часто ссылается на эти «бесчисленные сказки о личных достижениях, проницательности, выносливости, чудесах и хитростях, которые помещают его почти в каждую сцену глубокого интереса, которую можно вообразить». Эти слова выражают дух большинства этих легенд. Michabo не побеждает своих врагов грубой силой или превосходящей мощью, но хитростью и уловками, превращаясь в неожиданные формы, с помощью смекалки и стратегии. Таким образом, он начинает представляться как архи-обманщик; но в хорошем смысле, поскольку его враги, на которых он применяет эти уловки, также являются врагами человеческого рода, и он осуществляет свои силы с благожелательным намерением.

Таким образом, получается, что это высшее божество этих наций, их главный бог и культурный герой, носит в знакомом повествовании удивительные титулы: «лжец», «обманщик» и «плут».

Было бы интересным литературным и психологическим исследованием сравнить эту форму мифа о Michabo с некоторыми мифами в старом свете, которые тесно напоминают его в том, что художники называют мотивом. Я бы назвал, в частности, историю «хитроумного Одиссея» греков, «превращения Эбу Сейда из Серуга» и тому подобное в арабском языке, а также знаменитую сказку о Рейнеке-Лисе в средневековой литературе. Тот же дух дышит во всех них; все они служат восторгу, с которым разум созерцает простую физическую силу, побежденную в борьбе с интеллектом. Все они — пеаны, воспеваемые победе разума над материей. Ни в одном из них нет особой щепетильности в отношении средств, используемых для достижения целей. Обман словом и действием — общее прибежище героев. Все они действуют по итальянской максиме:

“O per fortuna, o per ingano,

Il vencer sempre e laudabil cosa.”

ПУТЕШЕСТВИЕ ДУШИ.

Я собираюсь привлечь ваше внимание к одному из многих любопытных результатов сравнительной мифологии. Эта наука, которая все еще находится в зачаточном состоянии, может рассматриваться некоторыми из вас, как и миром в целом, как наука, имеющая мало практического значения и весьма далекая от интересов повседневной жизни и мысли. Но некоторые результаты, которых она достигает, настолько поразительны и проливают такой необычный свет на различные привычные обычаи и популярные верования, что недалек тот день, когда она будет признана одним из самых мощных растворителей в тигле интеллекта.

Вопрос, к которому я обращусь сегодня вечером, — это мнение, которого придерживались три древних народа, очень далекие друг от друга в пространстве, времени и крови, относительно путешествия души, когда она покидает тело.

Эти народы — древние египтяне, древние арии и ацтеки или науа Центральной Мексики.

Все эти люди верили с равной верой в существование души или духа в человеке и в ее продолжающуюся жизнь после смерти тела. Как они пришли к этой вере, не касается моего нынешнего тезиса; что они придерживались ее в беспрекословной вере, не может отрицать никто, кто изучал хотя бы поверхностно их сохранившиеся памятники. Они предполагали, что эта предполагаемая загробная жизнь продолжается при различных условиях в какой-то другой местности, чем этот нынешний мир, и что для бестелесного духа требуется путешествие некоторой длины, чтобы достичь своего предназначенного обиталища. Именно события, которые, как предполагалось, происходили в этом путешествии, и цели, к которым оно вело, я собираюсь рассказать. Будет видно, что существует несколько любопытных сходств во мнениях этих широко различающихся народов, которые могут быть объяснены только предположением, что они основывали свои теории путешествия и цели души на какой-то аналогии, знакомой им всем.

Я начну с египетской теории. Она появляется в своей наиболее полной форме в погребальных записях Нового Царства, после того как прошел долгий период анархии Царей-Пастухов и когда при 18-й, 19-й и 20-й династиях Египет, можно сказать, поднялся на самую вершину своего величия.

Коллекция священных погребальных текстов в знаменитый ритуал, известный как «Книга Мертвых», датируется этим временем. Многие из ее глав, действительно, гораздо старше; но египетскую религию, которая не была стационарной, а постоянно прогрессировала к более высоким интеллектуальным формам и более чистым этическим стандартам, лучше всего судить такой, какой она была в этот период, период фиванских династий Нового Царства. Чтобы назначить дату, мы можем сказать в круглых цифрах: две тысячи лет до христианской эры.

Таким образом, из этого бесценного документа, «Книги Мертвых», мы узнаем, что, как ожидалось, произойдет с душой, когда она покинет тело. Из миллионов мумий, которые были усердно подготовлены в те века, ни одна не была полной, если в нее не была вложена одна или несколько глав этой священной книги, формулы в которых были гарантиями и паролями для духа в его опасном путешествии.

Общее утверждение состоит в том, что душа, покидая труп, направляется к Западу, где она спускается в божественную низшую область, называемую Аменти, над которой председательствует Осирис, «глава божественных глав», который представляет Бога Солнца в его отсутствие, другими словами, солнце ночью, солнце, которое погрузилось на западе и остается где-то всю ночь.

В этом месте тьмы душа проходит свои различные испытания. Дела, совершенные во плоти, слова, сказанные в жизни, мысли сердца — все это предъявляется ей различными обвинителями, которые появляются в форме чудовищ глубин. Как солнце должно бороться с тьмой ночи и преодолеть ее, прежде чем оно сможет снова взойти, так и душа должна бороться с записью своих грехов и победить ужасные образы, которые их представляют. Это должно было быть сделано в египетской, как и почти во всех религиях, силой магических формул, другими словами — молитвами и призыванием святых имен.

Преуспев, душа видела ночные созвездия и небесные звезды и достигала великой небесной реки, чье имя было Нун. Это был самосозданный, первобытный элемент. Из его зеленых глубин все созданные вещи, даже сами боги, брали свое начало. В текстах он называется «отцом всех богов». Из него восстал Ра, Бог Солнца, в своем блеске. В его темных глубинах лежит, скованный железными цепями, змей Рефреф, символ зла, иначе называемый Апап. Но, хотя и скованный, этот монстр пытается схватить каждую душу, которая пересекает реку. Удачливая душа отбивается от змея ударами и заклинаниями, которые разрушают его силу, но неудачливая поглощается и уничтожается.

Когда эта опасность миновала, душа достигает дальнего берега и поднимается из вод, подобно Гору, олицетворяющему солнце на рассвете, который поднимается из восточных волн. В этом и заключается цель всех обрядов и молитв — сделать так, чтобы душа, согласно выражению, «восстала на рассвете» или «восстала в дневное время». Иными словами, восстать как солнце и вместе с солнцем, или, вновь используя постоянную формулу «Книги мертвых», «войти в ладью Солнца»; ибо считалось, что Солнце совершает плавание через небесные и прозрачные воды в своем великом путешествии от горизонта к зениту и от зенита к горизонту. Начиная свой путь на рассвете как дитя Гор, сын убитого и потерянного Осириса, светозарный диск в полдень становился могучим Ра, а с приближением вечера превращался в Хепри или Хармахиса, чтобы вновь стать Осирисом, опустившись за западный край.

Аналогия, которую египтяне проводили между движением солнца и судьбой души, была настолько строгой и абсолютной, что о каждой душе говорили, будто она становится Осирисом в момент смерти, и в копиях «Книги мертвых», вложенных в мумию, перед собственным именем покойного всегда стоит имя «Осирис», как если бы мы сказали «Осирис Рамсес» или «Осирис Сесострис».

Чтобы проиллюстрировать сказанное, я переведу несколько отрывков из самой последней и точной версии «Книги мертвых», опубликованной в Париже несколько месяцев назад профессором Полем Пьерре из Египетского музея Лувра.

Ниже приводится отрывок из первой главы этого ритуала:

«О вы, кто открывает дороги! О вы, кто делает гладкими пути к душам в обители Осириса! Сделайте гладкими пути, откройте дороги Осирису такому-то, чтобы он мог войти с помощью этой главы в обитель Осириса; чтобы он мог войти с усердием и выйти с радостью; чтобы этот Осирис такой-то не был оттолкнут и не сбился с пути, чтобы он мог входить, когда пожелает, и выходить, когда захочет. Пусть слова его станут истинными, а приказы его будут исполнены в обители Осириса».

«Этот Осирис такой-то направляется на запад с благополучием. Когда его взвешивают на весах, оказывается, что он без греха; из множества уст никто не осудил его; душа его стоит прямо перед Осирисом; из уст его, когда он был на земле, не исходило нечистоты».

(Здесь говорит душа:)

«Я предстаю перед владыкой богов; я достигаю божественной обители; я возвышаю себя как живой бог; я сияю среди богов небесных; я стал как один из вас, о боги. Я свидетельствую шествие святых звезд. Я пересекаю реку Нун. Я недалеко от содружества богов. Я вкушаю пищу богов. Я сижу среди них. Меня призывают как божественное существо; я слышу молитвы, возносимые мне; я вхожу в ладью солнца; душа моя недалеко от своего владыки. Привет тебе, Осирис! Даруй мне радостно отплыть на запад, чтобы я был принят владыками запада; чтобы они сказали мне: “Поклонение, поклонение и мир тебе”; и чтобы они приготовили мне место рядом с главой божественных вождей».

Сквозь риторику этой мистической рапсодии мы видим, что душа отправляется в обитель Осириса, где ее судят и испытывают на предмет заслуг, и, если она одобрена, она благополучно пересекает реку Нун и становится подобной самим богам, спутницей Осириса и Ра.

Такова, в общих чертах, была ортодоксальная египетская доктрина. К этому простому утверждению добавлялось огромное количество вспомогательного материала и мистицизма, но основа всегда оставалась неизменной.

Я обращу внимание на один или два момента для дальнейших ссылок в этой статье.

В 13-й главе «Книги мертвых» предполагается, что покойный повторяет следующую формулу:

«Я прибываю как сокол, я отбываю как феникс. Я Бог утра. Я завершил путешествие и поклонился солнцу в нижнем мире. Тяжело заплетены волосы Осириса. Я один из псов Гора. Я завершил путешествие и поклонился Осирису».

Упоминание волос Осириса и превращение души в собаку — это инциденты, к которым я обращусь в другой связи.

Еще один интересный факт — частое повторение чисел четыре и восемь в египетских теориях духовного мира. В 16-й главе «Книги мертвых» предписано, чтобы на саркофаге были нарисованы четыре картины, как указано, для того чтобы душа могла пройти через четыре отверстия неба. Глава отождествляет их со сторонами света, откуда дуют четыре ветра. В главе 17, которая является одним из древнейших текстов книги, упоминаются восемь богов Гермополя; в других местах это число также упоминается. Это иллюстрирует легкость переноса плана земной географии на географию духовного мира.

Переходя теперь к мифологии арийских народов, мы обнаруживаем, что три великих цикла ее поэзии — индийский, греческий и скандинавский — тесно согласуются в своих представлениях о предназначении души.

После смерти, согласно их верованиям, душа спускалась в мир под поверхностью земли. Греки называли его царством Аида, по имени его правителя, также известного как Плутон. Последнее имя означает «богатый», потому что рано или поздно все дети человеческие и все их имущество переходят под его власть. Значение имени Аид неизвестно, так как его происхождение от æidos, «невидимый», в настоящее время в целом ставится под сомнение лучшими греческими учеными.

Считалось, что вход в это царство охраняют две собаки, более известная из которых, Цербер в греческой мифологии, в Ведах упоминается под тем же именем — Сарвара. Душа должна умилостивить этих собак и пройти мимо них без вреда, если хочет насладиться радостями, лежащими за их пределами. Внутри врат простиралась широкая пустыня, через которую текла река Ахерон, которая в более поздних мифах стала иметь различные притоки: Стикс, Лета, Полифегмон и т. д. Ее следовало пересечь в ладье Харона, молчаливого перевозчика, который не произносил ни слова, но взимал с каждого призрака плату.

После пересечения темной реки дух представал перед судьями, и они решали его дальнейшую участь. Неблагоприятное решение обрекало его на одинокое блуждание во тьме, но благоприятный вердикт разрешал вход в счастливые поля Элизиума. Эта радостная обитель находилась на далеком западе, в той стране за сияющими водами и пурпурным закатным морем, куда диск света отправляется отдыхать ночью. Его свет вечен, его радости постоянны, его счастье совершенно.

С небольшими различиями эту веру разделяли древние индийцы и древние скандинавы. Последние часто хоронили вместе с умершими каноэ или лодку, предназначенную для перевозки души через волны в счастливую страну за их пределами.

Даже у древних кельтов Корнуолла или Бретани существовал тот же миф об Островах Блаженных, лежащих где-то далеко в Западном море. То, что для грека было Садом Гесперид с его плодами золотых айв, для кельта было островом Авалон с его яблоневыми садами.

Туда был перевезен благородный Артур, когда был убит на поле Лионесс. Его унесли в королевской лодке феи с берега. Туда Ожье Датчанин, изнуренный войнами ста лет, был перенесен своей божественной крестной матерью, чтобы восстановить молодость и силу и вернуться, чтобы снова взмахнуть своим боевым топором под орифламмой Франции.

Куда бы мы ни обратились — будь то древнейшие песнопения Вед, изящные формы греческой религиозной фантазии, суровые и странные образы скандинавских поэтов или сложные, но блестящие картины средневековых романов, — мы находим один и тот же четкий план этого путешествия души.

Теперь я перехожу к Новому Свету, почти к антиподам Индии, и обращаюсь к доктринам ацтеков. У нас есть достаточно полные отчеты об их представлениях, сохраненные различными ранними авторами, особенно отцом Саагуном, который записывал слова жрецов на их собственном языке, причем в то время, когда их знания еще не были омрачены или искажены христианским учением. Кое-что можно также узнать из хроник Тезозомока, туземного летописца, и других.

Из них следует, что ацтеки считали, что после смерти души всех людей переходят вниз, в подземный мир, в место под названием Миктлан. Миссионеры переводят это как «ад» или «преисподнюю», но по происхождению это означает просто «место убитых», от глагола, означающего «убивать».

Чтобы объяснить это подробнее, добавлю, что у всех примитивных американских племен нет понятия естественной смерти. Ни один человек не «умирает», он всегда «убит». Смерть как неизбежный инцидент в ходе природы им совершенно неизвестна. Когда человек умирает от болезни, они полагают, что он был убит каким-то колдовством или каким-то неизвестным ядовитым существом.

Путешествие в Миктлан было долгим и опасным. Душа сначала проходила через узкое ущелье между двумя горами, которые соприкасались друг с другом, где ее могло раздавить; затем она достигала тропы, на которой подстерегала змея; далее было место, где скрывалась огромная зеленая ящерица, чье имя было «Цветок жары». После этого простирались восемь пустынь с их дикими пустошами, а за ними восемь крутых холмов возвышались своими утомительными склонами в область снега. Над их вершинами дул ветер такой пронзительный, что его называли «Ветром ножей». Много страдала бедная душа, подвергаясь этому горькому холоду, если только на его гробнице не сжигали много хлопковых одежд и другой одежды для использования на этом высоком перевале.

Когда эти холмы были пройдены, дрожащий призрак достигал реки под названием «У девяти вод». Она была широкой, глубокой и быстрой. У души было мало шансов пересечь ее темное течение, если помощь для этой цели была забыта при жизни или скорбящими. Этой помощью была собака, породы, которую разводили ацтеки и которую они высоко ценили.

Но собака должна была быть определенного цвета; белый не подходил, иначе она сказала бы, когда ее приводили к берегу: «Что касается меня, я уже вымылась». Черный также не подошел бы, ибо животное сказало бы: «Я сама слишком черная, чтобы помочь другому вымыться». Единственным цветом был красный, и по этой причине ацтеки разводили огромное количество рыжих дворняжек, и одну из них приносили в жертву на каждых похоронах. Держась за нее, душа пересекала реку и благополучно достигала дальнего берега, очищаясь при переправе от всего, что сделало бы ее непригодной для миров за пределами.

Эти миры были тройственными. Один назывался «Девять обителей мертвых», куда, как говорили, отправлялась обычная масса человечества, чтобы пребывать там вечно. Вторым был рай, Тлалокан, обитель Тлалоков, богов плодородия и дождя. Он был полон роз и фруктов. Там не было ни боли, ни печали. Палящий зной и холод были одинаково неизвестны. Зеленые поля, журчащие ручьи, благоухающий воздух и вечная радость наполняли бессмертные дни счастливых душ в Тлалокане. Те, кто был предназначен для его элизийских лет, были божественно отмечены болезнями или несчастными случаями, от которых они умерли. Они были удивительно разнообразны. Все пораженные молнией или раненые, прокаженные, страдающие подагрой, водянкой и, что на первый взгляд кажется любопытным, все те, кто умер от венерических заболеваний, как считалось, попадали прямо в этот Рай.

Третья и высшая награда была зарезервирована для храбрецов, погибших на поле битвы, или, как пленники, погибших от злобы общественных врагов, а также для женщин, умерших при родах. Они отправлялись к солнцу в небе и обитали в ярких небесах. Через четыре года они возвращались на землю и в облике ярко оперенных певчих птиц радовали сердца людей и снова становились зрителями человеческой жизни.

В этой ацтекской доктрине правитель подземного мира упоминается как Миктлантекутли, которого тупоумные миссионеры настойчиво называют дьяволом.

Имя означает просто «Владыка обители убитых» или мертвых. В нескольких мифах он поставлен в тесную связь с ацтекским национальным богом-героем Кецалькоатлем.

Подобно Осирису, о Кецалькоатле говорили, что он отсутствует, что он ушел в дом солнца, в тот дом, где солнце отдыхает ночью. Более конкретно, говорили, что это место находится под землей, и его называли местом наслаждений, подобным Тлалокану. Его имя было Синкалько, что означает Дом Изобилия; ибо там не знали ни нужды, ни голода, ни страданий. С ним жили души его учеников и тольтеков, его народа, и когда-нибудь он и они вернутся, чтобы заявить права на землю и восстановить ее первоначальное состояние совершенства.

Мысли в этих верованиях, которые я описал, одни и те же. В каждом из них предполагаемая история судьбы души следует за историей солнца и звезд. Во всех них считается, что духи спускаются в поверхность земли или под нее, а затем, по прошествии определенного времени, некоторые счастливцы освобождаются, чтобы подняться, подобно светилам, в небеса.

Между ними существуют поразительные аналогии. Река, которая в каждом из них течет через подземный мир, есть не что иное, как великий мировой поток, который в примитивной географии каждого народа считается окружающим обитаемую землю и за которым солнце заходит ночью. Чтобы достичь обители солнца на западе, эту реку необходимо пересечь.

Числа 4 и 8, которые встречаются в египетской и ацтекской географии подземного мира, являются пережитками священного значения, придаваемого сторонам света.

Правитель царства теней не является злобным существом. Осирис, Аид или Плутон, Миктлантекутли, Кецалькоатль — все они изначально представляли солнце в его отсутствие, и никто из них никоим образом не соответствует средневековому или современному понятию дьявола. Как Осирис, который, несомненно, является ушедшим богом Солнца, изображался с тяжелыми заплетенными волосами, так и его ацтекский коррелят был назван Цонтемок, что означает «тот, у кого обильные ниспадающие волосы». В каждом случае аналогия проводилась с длинными косыми лучами заходящего солнца.

Роль собаки в этих мифах любопытна. Она выступает как страж и хранитель. Даже Цербер добр к доброй душе. Выдающийся санскритский антиквар Раджендалала в своем недавнем томе об индоариях утверждал, что это воспоминание о древнем обычае бросать трупы собакам, чтобы они их съели, вместо того чтобы позволить им разлагаться. Для меня это не очень удовлетворительное объяснение, но у меня нет другого, чтобы предложить его взамен, и поэтому я просто обращаю внимание на это поразительное сходство представлений.

Хотя я ограничил свое сравнение этими тремя древними народами, вы сильно ошиблись бы, если бы вообразили, что это из-за недостатка материала для его расширения. Я мог бы легко привести бесчисленные другие аналогии из классических, персидских, туранских, семитских источников, чтобы показать, что эти представления были почти универсальными для рода человеческого.

Они перенеслись в ранние христианские учения, и сегодня формулировки этого древнего солнечного мифа повторяются в большинстве церквей христианского мира. Нам достаточно упомянуть «реку смерти», которая, как считается, ограничивает человеческую жизнь; нам достаточно взглянуть на фразеологию Никейского Символа веры, где сказано, что Христос «сошел в ад (Аид)» и через три дня воскрес из мертвых и вознесся на небо, чтобы увидеть, как настойчиво старые идеи сохраняют свое влияние на религиозные чувства и выражения человека.

СВЯЩЕННЫЕ СИМВОЛЫ В АМЕРИКЕ.

То, что я собираюсь сказать, в определенной степени является полемическим. Мое намерение — бороться с мнениями тех авторов, которые, подобно доктору Ами, г-ну Бовуа и многим другим, утверждают, что поскольку определенные хорошо известные восточные символы, такие как Тай-цзи, трискелион, свастика и крест, встречаются среди американских аборигенов, они являются свидетельством монгольских, буддийских, христианских или арийских иммиграций до открытия Колумбом; и я также попытаюсь показать, что позиция тех, кто, подобно Уильяму Г. Холмсу из Бюро этнологии, утверждает, что «невозможно дать удовлетворительное объяснение религиозного значения креста как религиозного символа в Америке», является ошибочной.

В противовес обоим этим взглядам я предлагаю показать, что первоначальное значение всех этих широко распространенных символов вполне ясно; и что можно показать, что они возникли из определенных фиксированных отношений человека к окружающей среде, одинаковых везде, и, следовательно, предлагающих одинаковые графические изображения среди племен, наиболее различающихся по местоположению и расе; и, следовательно, что такие символы имеют небольшую ценность для прослеживания этнических связей или течений цивилизации, но имеют большое значение при исследовании выражений религиозных чувств.

Их широкая распространенность в Старом Свете знакома всем студентам. Три ноги, расходящиеся из одного центра, которые сейчас являются хорошо известным гербом острова Мэн, — это древний трикветр, или, как более правильно называет его Ольсхаузен, трискелион, видимый на старейших сицилийских монетах и на монетах Ликии в Малой Азии, отчеканенных более чем за пятьсот лет до начала нашей эры. Тем не менее, такова устойчивость символических форм, что путешественник в последнем регионе до сих пор находит его повторяющимся на современных войлочных накидках, используемых местными жителями. Как декоративный мотив, или, возможно, с более глубоким значением, он неоднократно встречается на древних славянских и тевтонских вазах, выкопанных из курганов бронзового века или более ранних в Центральной и Северной Европе. Часто фигура представляет собой просто три прямые или изогнутые линии, исходящие из центральной точки и окруженные кругом, как:

Рис. 1.

Рис. 2.

В последнем мы имеем точную форму китайского Тай-цзи, символической фигуры, которая играет заметную роль в мистическом письме, гадании и декоративном искусстве Китая.

Поскольку именно этот символ, по мнению доктора Ами, выдающегося этнолога и директора музея Трокадеро в Париже, указывает на проповедь буддийских доктрин в Америке, он заслуживает пристального внимания.

Тай-цзи, выраженный знаками:

Рис. 3.

правильно переводится как «Великий Объединитель» (тай — великий, цзи — соединять вместе, делать одним, объединять); как в современной китайской философии, выраженной платоновским языком, Единое отличается от Множества и рассматривается как основа числовой системы. Но поскольку китайцы верят в мистические силы чисел, и поскольку то, что сводит все многообразие к единству, естественно управляет всем или является вершиной всего, Тай-цзи выражает самую полную и высшую творческую силу.

В китайской философии Вселенная состоит из противоположностей: неба и земли, света и тьмы, дня и ночи, суши и воды, вогнутого и выпуклого, мужского и женского и т. д., высшими терминами для которых являются Инь и Ян. Считается, что они приводятся в плодотворный союз с помощью Тай-цзи. Абстрактно последнее рассматривается как синтез двух универсальных антитез, из которых состоят все явления.

Символическое изображение Инь и Ян — это круг, разделенный двумя дугами с противоположными центрами, в то время как символ Тай-цзи добавляет третью дугу сверху, объединяющую эти две.

Рис. 4.

Рис. 5.

Возможно, что эти символы имеют позднее происхождение, разработанное для выражения вышеупомянутых идей. Один китайский ученый (г-н С. Кулин) говорит мне, что сомнительно, чтобы они встречались ранее XII века н. э., и что они, вероятно, были введены для целей гадания. В этом случае я полагаю, что они были привнесены с Юга и что изначально они имели другое и конкретное значение, как я объясню позже.

Другие считают эти символы по существу монгольскими. Тай-цзи или трискелион для них — монгольский, в то время как свастика — этнический арийский символ. Такие авторы подозревают индоевропейскую иммиграцию там, где они обнаруживают последнюю, и китайскую иммиграцию там, где они находят первый символ.

Свастика, мне вряд ли нужно говорить, — это крючковатый крест или гамматический крест, обычно изображаемый следующим образом:

Рис. 6.

четыре луча равной длины, крюк обычно направлен слева направо. В этой форме она встречается в Индии и на очень ранних (неолитических) греко-италийских и иберийских памятниках. Однако о свастике написано так много, что мне нет нужды вдаваться в ее археологическое распространение.

Ее первоначальное значение объяснялось по-разному. Некоторые рассматривали ее как графическое изображение молнии, другие — как двух палочек, используемых для получения огня трением, и так далее.

Каким бы ни было ее значение, мы можем с уверенностью считать ее формой креста, и в своей особой форме она получает свою символическую или священную ассоциацию именно из этого источника.

Широко распространенный мистический смысл символа креста давно является предметом комментариев. Несомненно, во многих частях Америки туземцы относились к нему с почтением еще до прибытия европейцев; как и в Старом Свете, он долгое время был священным символом, прежде чем стал отличительной эмблемой христианства.

Поскольку в предыдущих работах я собрал доказательства того, какое почтение к нему питали в Америке, я не буду повторять эти ссылки здесь.

Я полагаю, что мы можем пойти еще дальше и рассматривать все три этих символа — Тай-цзи или трискелион, свастику и крест — как изначально одинаковые по значению или, по крайней мере, тесно связанные по смыслу. Я полагаю, далее, что это можно показать на основе реликвий древнего американского искусства настолько ясно, что никто, свободный от предрассудков и чей ум открыт для убеждения, не будет отрицать его правильность.

Моя теория заключается в том, что все эти символы являются графическими изображениями движения солнца по отношению к фигуре земли, как это понимал первобытный человек везде, и, следовательно, эти символы встречаются в различных частях земного шара, не обязательно подразумевая какие-либо исторические связи между народами, использующими их.

Это объяснение их не совсем ново. Оно частично предлагалось ранее профессорами Ворсо и Вирховым; но демонстрация, которую я предложу, до сих пор не была представлена научному миру, и ее материал является новым.

Начиная с Тай-цзи, мы находим его основные элементы в символическом пиктографическом письме североамериканских индейцев. В письме оджибве, например, мы имеем следующие три знака:

Рис. 7.

Рис. 8.

Рис. 9.

Из них рис. 7 представляет восход солнца; рис. 9 — закат; рис. 8 — полдень. Последнее — это полный день в его зените. Там, где в наскальных надписях или царапинах на дереве кривую линию нельзя было удобно использовать, принимались прямые линии:

Рис. 10.

таким образом, давая обычную форму трискелиона. Но идентичная форма Тай-цзи найдена в календарном свитке, приложенном к Кодексу Пойнсетта, неопубликованной оригинальной мексиканской рукописи на бумаге из агавы в библиотеке Американского философского общества. Строка из этого свитка выглядит следующим образом:

Рис. 11.

Здесь каждый круг означает день, а те, что с трискелионом, — кульминационные дни.

Другая форма представления дней видна в Ватиканском мексиканском кодексе, опубликованном в «Мексике» Кингсборо, том III:

Рис. 12.

Это недалеко от фигуры на камне в Копане, описанной в статье доктора Ами, где дизайн выглядит следующим образом:

Рис. 13.

Это не напоминает Тай-цзи, как предполагает доктор Ами, а скорее Инь-Ян; однако отличается от него наличием центрального круга (по-видимому, чашеобразного углубления). Эта центральная круглая фигура, будь то выступ или ступица, или чашеобразная ямка, была объяснена Ворсо как конвенциональная форма солнца, и в этом он подтверждается примитивным американским искусством, как мы увидим. Двадцать возвышений, которые окружают камень, соответствующие по числу двадцати дням месяца майя, указывают сразу на то, что мы имеем здесь дело с памятником, относящимся к календарю.

Переходя теперь к развитию этого класса фигур в примитивном американском искусстве, я сначала приведу простейшие изображения солнца, такие как те, что нарисованы на шкурах буйволов индейцами равнин и нацарапаны на поверхности скал. Примеры выбраны из многих подобных, опубликованных полковником Гарриком Мэллери.

Рис. 14.

Дизайн — это просто грубое изображение человеческого лица с четырьмя лучами, исходящими из него под прямым углом. Эти четыре луча представляют, согласно единодушной интерпретации индейцев, четыре направления, определяемые видимыми движениями солнца: Восток и Запад, Север и Юг. По этим направлениям определялись все путешествия и все выравнивания зданий, трупов и т. д.; и поэтому земля рассматривалась как четырехсторонняя или четырехгранная; или, когда она выражалась как круг, в соответствии с видом видимого горизонта, четыре радиуса рисовались как соприкасающиеся с его четырьмя сторонами:

Рис. 15.

Рис. 16.

Рис. 15 — это дизайн на вазе из Мараджи, Бразилия, и он часто встречается на керамике этого региона. Рис. 16 представляет круг видимого горизонта, или земную равнину, с четырьмя ветрами, врывающимися в него, когда их призывает маг. Это фигура из магии Медай оджибве. Доктор Ферраз де Маседо утверждал, что такие устройства, как рис. 16, «показывают китайское или египетское вдохновение». Конечно, нет необходимости принимать эту альтернативу, когда и происхождение, и значение символа так ясны в туземном американском искусстве.

Когда символ солнца и четырех направлений был вписан в круг видимого горизонта, мы получаем фигуру, представляющую движения солнца по отношению к земле, как в:

Рис. 17.

Это то, что немецкие археологи называют колесным крестом, Radkreuz, отличающимся, как отметил Ворсо, наличием центрального выступа, чаши или ступицы, от кольцевого креста, Ringkreuz, рис. 18:

Рис. 18.

Рис. 19.

в котором также лучи креста не достигают окружности колеса. Ворсо очень справедливо придавал большое значение наличию центрального выступа или чаши и правильно объяснил его как указание на солнце; но и он, и Вирхов, который последовал за ним в этом объяснении, я думаю, ошибаются, полагая, что круг или колесо представляет катящееся солнце, die rollende Sonne. Мое доказательство этого заключается в том, что эта же фигура была знакомым символом с указанным значением у племен, которые не знали механического устройства колеса и, следовательно, не могли иметь никакого представления о такой аналогии, как катящееся колесо солнца.

При применении ко времени символ круга в примитивном искусстве относился к возвращению времен года, а не к идее движения в пространстве. Это очень ясно видно как в искусстве, так и в языке. В счетах лет или счетах зим американских племен годы очень часто обозначались кругами, расположенными рядами или спиралями. Рис. 20 показывает счет зим дакота, как он изображен на их накидках из шкур буйволов.

Рис. 20.

Этот счет следует читать справа налево, потому что он написан слева направо, и, следовательно, последний записанный год находится в конце строки.

Точно такие же серии кругов встречаются в ацтекских и майяских кодексах с тем же значением. Более того, годичные циклы обоих этих народов были представлены кругом, на границе которого были вписаны годы. На языке майя это называлось uazlazon katun, «поворот назад» или революция катунов.

Ацтекская фигура годичного цикла настолько поучительна, что я привожу эскиз ее основных элементов (рис. 21), как они изображены в атласе к «Истории Мексики» Дюрана.

Рис. 21.

В этой замечательной фигуре мы наблюдаем развитие и первоначальное значение тех всемирных символов: квадрата, креста, колеса, круга и свастики. Последняя видна в элементах разорванного круга, которые представляют собой:

Рис. 22.

Они, конвенционализированные в прямолинейные фигуры для царапания на камне или дереве, стали:

Рис. 23.

В мексиканском колесе времени годы следует читать справа налево, как в счетах зим дакота; каждая из четвертей круга представляет тринадцать лет; и их также следует читать справа налево, начиная с верхней части фигуры, которая является Востоком, и переходя к Северу, Югу и Западу, как указано.

Полный анализ этой наводящей на размышления и аутентичной астрономической фигуры раскроет секрет большей части богатого символизма и мифологии американских народов. Легко увидеть, как из нее была выведена доктрина науатль о nahua ollin, или Четырех Движениях Солнца, с ее принадлежностями Четырех Эпох мира. Древо Жизни, так постоянно повторяющееся как дизайн в искусстве майя и мексиканцев, — это лишь еще один отросток того же символического выражения тех же идей.

То, что мы находим ту же фигуративную символику в Китае, Индии, Ликии, Ассирии и долине Нила, а также на древних урнах из Этрурии, Иберии, Галлии, Сицилии и Скифии, не должно нас удивлять и не должно побуждать нас утверждать какую-либо историческую связь по этой причине между ранним развитием человека в Новом и Старом Свете. Путь культуры узок, особенно на ранних стадиях, и люди везде бессознательно шли по стопам друг друга, продвигаясь от тьмы варварства к свету цивилизации.

ФОЛЬКЛОР ЮКАТАНА.

Юкатан представляет собой странное зрелище для этнолога. Туземная раса, которая почти во всех других частях американского континента исчезла перед лицом белых захватчиков или стала их признанными низшими, здесь взяла верх. Родной язык вытеснил испанский до такой степени, что целые деревни белых говорят только на языке майя, а военная удача в последнем поколении настолько склонилась на сторону туземных воинов, что они вернули себе бесспорное владение большей частью полуострова.

Можно ли признать в этом возрождение той внутренней энергии, которая побудила их предков к строительству самых замечательных образцов туземной архитектуры на континенте и к развитию зрелой социальной и политической структуры?

В этом вряд ли можно сомневаться; но как бы то ни было, такие соображения не могут не возбудить наш интерес ко всему, что относится к расе с такой упорной настойчивостью.

Проливая свет на их ментальную конституцию, их суеверия и фольклор заслуживают внимания. У меня есть кое-какой материал по этому поводу, который никогда не был опубликован, и еще немного, который появлялся только в источниках, совершенно недоступных даже для прилежных студентов. Из первых — рукопись лиценциата Зетины из Табаско, уроженца Тихосуко, и некоторые заметки по этому предмету дона Хосе Марии Лопеса из Мериды и покойного доктора Карла Германа Берендта; в то время как из последних особенно примечательны отчет дона Бартоломе Гранадо де Баэса, кюре из Яксабы, написанный в 1813 году, и статья более поздней даты ученого кюре Эстанислао Каррильо. Из этих источников я собрал то, что здесь представляю, систематизируя и изучая факты, которые они дают, с помощью нескольких словарей языка, имеющихся у меня.

Эти майя, как называли себя туземцы, были обращены в эпоху завоевания (около 1550 г.) в христианство тем кратким способом, который так нравился испанцам. Если они не хотели креститься, их вешали или топили; а после крещения их пороли, если они не посещали мессу, и сжигали, если они возвращались к идолопоклонству. Их держали в глубочайшем невежестве из страха, что они узнают достаточно, чтобы усомниться. Их предполагаемое христианство было поэтому их древним язычеством под новым именем и не принесло ни духовного просвещения, ни интеллектуального прогресса. Как сказал недавний и способный историк Юкатана, «единственная разница заключалась в том, что туземцы превратились из языческих идолопоклонников в христианских идолопоклонников».

По сей день вера в колдунов, ведовство и магию так же сильна, как и всегда, и в различных случаях соблюдаются те же самые обряды, которые, как мы знаем из ранних авторов, существовали до завоевания.

Прорицатель называется h’men, мужская личная форма глагола men — понимать, делать. Он тот, кто знает и кто совершает. Его главный инструмент — zaztun, «чистый камень» (zaz — чистый, прозрачный; tun — камень). Это кварцевый кристалл или другой прозрачный камень, который был должным образом освящен путем сжигания перед ним камеди копал в качестве благовония и торжественного чтения определенных магических формул на архаичном диалекте, переданном мудрыми предками. Он таким образом наделен силой отражать прошлое и будущее, и прорицатель всматривается в его чистые глубины и видит, где можно найти потерянные вещи, узнает, что происходит с отсутствующими, и чьим колдовством болезни и бедствия постигли тех, кто призывает его мастерство. В Юкатане вряд ли найдется деревня без одного из этих чудесных камней.

Мудрецы также имеют большое влияние на растущие посевы, и в этом направлении осуществляется их главная сила. Благодаря странному смешению христианских и языческих суеверий их призывают праздновать misa milpera, «полевую мессу» (misa — испанское «месса»; milpera — слово ацтекского происхождения, от milpa — «кукурузное поле»). На родном языке это называется tich, что означает подношение или жертву. Это явный пережиток обряда, упомянутого Диего де Ландой, одним из первых епископов епархии Юкатана.

Церемония заключается в следующем: на своего рода алтаре, сооруженном из палок равной длины, туземный жрец помещает птицу и, плеснув на ее клюв немного ферментированного напитка страны, питарильи, убивает ее, а его помощники готовят и подают ее с определенными кукурузными лепешками большого размера и специального приготовления. Когда пир готов, жрец подходит к столу, окунает ветку зеленых листьев в кувшин с питарильей и окропляет четыре стороны света, одновременно призывая три лица христианской Троицы и священную четверку своей собственной древней религии, Пахахтун. Эти таинственные существа были до завоевания и по сей день остаются в туземном веровании богами дождя, а следовательно, и плодородия. Они идентичны ветрам и четырем сторонам света, откуда они дуют. Каждому из них священен определенный цвет, и в современное время каждый был отождествлен со святым в католическом календаре. Так, отец Баэса говорит нам, что красный Пахахтун помещен на Востоке и известен как святой Доминик; на Севере — белый, который является святым Гавриилом; черный, к Западу, — святой Иаков; желтый — к Югу, и является женским существом, называемым на языке майя X’Kanleox, «желтая богиня», и носит христианское имя Марии Магдалины.

Имя Пахахтун трудно поддается этимологии, но оно, вероятно, означает «камень или столб, установленный или воздвигнутый», и это вполне точно совпадает с длинным описанием древних обрядов, связанных с поклонением этим важным божествам в старые времена. Существуют некоторые расхождения в цветах, приписываемых различным точкам компаса, но это, по-видимому, значительно варьировалось среди центральноамериканских народов, хотя многие из них объединялись в наличии какой-то подобной символики. Любопытное исследование этого было сделано известным археологом, графом де Шаранси.

Призыв к этим четырем точкам компаса в его современной форме был, к счастью, получен и сохранен на языке оригинала тем неутомимым исследователем, покойным аббатом Брассером де Бурбуром, во время посещения плантации Ксанчакан во внутренних районах Юкатана. Перевод его звучит следующим образом:—

«При восходе Солнца, Владыка Востока, мое слово исходит к четырем углам неба, к четырем углам земли, во имя Бога Отца, Бога Сына и Бога Святого Духа.

«Когда облака поднимаются на востоке, когда приходит тот, кто приводит в порядок тринадцать форм облаков, желтый владыка урагана, надежда грядущих владык, тот, кто правит приготовлением божественного напитка, тот, кто любит духов-хранителей полей, тогда я молюсь ему о его драгоценной милости; ибо я доверяю все в руки Бога Отца, Бога Сына и Бога Святого Духа».

Таков пример странного смешения языческих и христианских суеверий, которое стало результатом трех столетий так называемого христианского наставления!

Продолжают существовать реликты древней формы огнепоклонства, которая когда-то была широко распространена по всему полуострову. Миссионеры называют его «фестивалем огня», но точные обряды были настолько тщательно скрыты, что у нас нет их описания. Что они еще не вышли из употребления, видно из копии туземного календаря на 1841–2 годы, полученной г-ном Стивенсом во время пребывания на Юкатане. В нем дни отмечены как удачные или неудачные, и напротив некоторых сделаны такие записи, как «сейчас жгун зажигает свой огонь», «жгун дает своему огню простор», «жгун берет свой огонь», «жгун гасит свой огонь». Этот жгун, ah toc, является современным представителем древнего жреца огня, и мы находим несколько неясных ссылок на важный обряд, tupp kak, гашение огня, который сохранялся долгое время после завоевания и, вероятно, до сих пор празднуется в более отдаленных деревнях. Говорят, что священный огонь в древней земле майя охранялся избранными девственницами, и он, по-видимому, каким-то образом отождествлялся с силой, которая дает жизнь животному и растительному миру.

Еще одна из современных церемоний, которая пронизана старым представлением, общим для них, как и для всех примитивных народов, о душе с материальными потребностями, — это та, что называется «праздник пищи души». Делаются маленькие лепешки из мяса кур и толченой кукурузы и выпекаются в подземной печи. Их столько помещают на алтарь церкви, сколько у человека, делающего подношение, умерших родственников, о благополучии которых он заботится. Эти лепешки называются hanal pixan, «пища души». Очевидно, они предназначены для того, чтобы представлять пищу, предназначенную для души в ее путешествии через теневые земли смерти.

Наряду с этим существует много мелких суеверий, связанных особенно с ростом посевов и фруктов. Так, широко распространено мнение, что фрукт, известный как белый сапотиль (Sapota achras, на языке майя — choch), не созреет сам по себе. Нужно слегка постучать по нему несколько раз, когда он приближается к зрелости, повторяя формулу:

Hoken, chechè; ocen, takan:

Depart, greenness: enter, ripeness.

Сова считается зловещей птицей, предвещающей смерть или болезнь, если она садится на дом или даже пролетает над ним. Другая птица, cox, вид фазана, как говорят, предсказывает приближение сильных северных ветров, когда она громко и часто кричит в лесу; хотя это, по словам одного автора, не столько суеверие, сколько наблюдение за природой, и обычно верно.

Иногда совершается необычная церемония, чтобы предотвратить смерть тех, кто болен. Грозное существо, которое в средневековой символике изображалось в виде скелета, известно майя как Yum Cimil, Владыка Смерти. Считается, что он скрывается вокруг дома, где болен человек, готовый войти и унести его жизнь, когда представится возможность. Он, однако, готов принять что-то взамен, и для достижения этого результата туземцы совершают обряд, называемый kex, или «бартер». Они вешают кувшины и сети, содержащие еду и питье, на деревья вокруг дома, повторяя определенные заклинания, и верят, что часто Владыка Смерти будет удовлетворен ими и, таким образом, позволит больному выздороветь.

Те прорицатели, о которых я упоминал, известны под обиходными именами Тат Ич (Tat Ich) — «Отец-Лицо» и Тата Полин (Tata Polin) — «Отец-Голова»; полагаю, это отсылка к некогда известному имени главного божества, Кин Ич (Kin ich) — «лицо (или око) дня», то есть Солнца.

Способность превращаться в зверей повсеместно приписывается этим магам. Если бы не множество примеров заблуждений в просвещенных странах, было бы трудно объяснить непоколебимую веру, которая преобладает по этому вопросу во всей Центральной Америке. Отец Баэса рассказывает, что один из таких старых колдунов в предсмертной исповеди признался, что неоднократно превращался в различных диких зверей. Английский священник Томас Гейдж, служивший в Гватемале около 1630 года, со всей серьезностью приводит ряд подобных случаев. Даже в наши дни ученый аббат Брассер де Бурбур не до конца уверен, что животный магнетизм, чревовещание и подобные фокусы могут объяснить тайны нагуализма, как называют центральноамериканскую систему черной магии. Он не уверен, что мы должны исключать помощь невидимых дьявольских сил!

Священные книги киче, племени, живущего в Гватемале и родственного майя, приписывают эту способность одному из своих самых прославленных царей. В качестве иллюстрации стоит процитировать этот отрывок:

«Воистину этот Гукумац стал чудесным царем. Каждые семь дней он возносился на небо, и каждые семь дней он следовал путем в обитель мертвых; каждые семь дней он принимал облик змея и становился воистину змеем; каждые семь дней он принимал облик орла и снова тигра, и становился воистину орлом и тигром; каждые семь дней также он принимал облик свернувшейся крови, и тогда он был ничем иным, как свернувшейся кровью».

Этой магической силой могли обладать как мужчины, так и женщины. Это показано в любопытной маленькой местной истории, услышанной доктором Берендтом в дебрях Юкатана от женщины майя, которая рассказала ее, чтобы доказать ценность соли как контрзаклинания против козней этих таинственных существ. Доктор записал ее со скрупулезной точностью и добавил устный перевод. Поскольку она никогда не была опубликована и является одновременно интересным образцом подлинного фольклора и ценным примером языка майя, я привожу ее здесь на языке оригинала с буквальным подстрочным переводом:

A MAYA WITCH STORY.

Huntu hxib tsoocubel yetel huntul xchup; ma tu yoheltah uaix

A man married with a woman; not did he know (her) as

uay. Hunpe kin tu yalahti: “Huche capel mut tabb.” Tu

a witch. One day he said to her: “Mix two measures (of) salt.” She

huchah paibe, ca tu katah: “Baax tial tech?” Hunpel akab

mix’d (them) first, then she asked: “Why this (wishest) thou?” One night

pixaan hxibe ca tu yilah u hokol u yatan. Ca tu chaah u mazcabe

woke the man and he saw go out his wife. Then he took his axe

ca tu mucul thulbelah tu pach ti kax. Ca kuchioob ti chichan

and secretly followed behind (her) to the wood. When they arrived at a little

chakan, yau u zazil uh, ca tu mucuba hxib tu booy nohoch

meadow, there being a bright moon, then hid himself the man in the shade of a great

yaxche. Ca tu pucah u nok xchup tu pach, uaan xmabuc tu

seiba tree. Then threw her garments the woman behind (her), standing naked in the

tan uh: ca tu sipah u yothel, ca culhi chembac. Ca

face of the moon: then she stripped off her skin, and remained mere bones. Then

naci ti caan. Ca emi tucaten, ca tu yalahi: “Zazaba

she rose to the sky. When she came down again, then she said to him: “Wouldst thou

xtac caan?” Hemac ma uchuc u nacal tucaten, tumen tu thootal

reach to the sky?” But not could she ascend again, because of the throwing

taab.

(of) salt.

Для майя леса, воздух и тьма наполнены таинственными существами, которые всегда готовы причинить ему вред или оказать услугу, но, как правило, вред, поскольку большинство этих созданий его воображения — злобные духи.

Из тех, кто настроен благожелательно, наиболее известны баламы (майя: hbalamob, форма мужского рода множественного числа от balam). Это слово является обычным названием американского тигра, и как почетный титул оно применялось к классу жрецов и к царям. Современные представления о баламах раскрываются нам лиценциатом Зетиной из Тихосуко в его рукописях, на которые я ссылался ранее.

Он говорит нам, что эти существа считаются некими очень древними людьми, которые берут на себя заботу о городах и охраняют их. Один стоит к северу от города, второй — к югу, третий — к востоку, а четвертый — к западу. Обычно они невидимы днем, и если кто-то их видит, это знак приближающейся болезни, что позволяет предположить, что именно расстроенное зрение при надвигающейся тропической лихорадке может иногда приводить к вере в их появление.

Ночью баламы бодрствуют и бдительны, предотвращая многие несчастья, которые могут обрушиться на деревню, такие как сильные дожди, смерчи и эпидемические заболевания. Они созывают друг друга громким, пронзительным свистом; и, хотя у них нет крыльев, они летают по воздуху со скоростью птицы. Иногда у них происходят отчаянные схватки со злыми силами, которые пытаются напасть на город. Следы этих ночных сражений видны на следующий день: сломанные и вырванные с корнем деревья, перепаханная земля, расколотые и разбросанные повсюду огромные камни.

Еще одна их обязанность — защищать кукурузные поля, или мильпы. Судя по сравнению имеющихся у меня авторитетных источников, вероятно, что баламы в этом качестве идентичны па-атунам, о которых я упоминал выше, и что оба являются прямыми потомками тех сельскохозяйственных божеств древних майя, Чака или Бакаба, которые описаны епископом Ландой и другими. Ни один индеец на полуострове не пренебрегает тем, чтобы задобрить балама подходящим подношением во время посадки кукурузы. Будь он настолько небрежен, что забудет об этом, урожай засох бы от недостатка дождя или погиб бы иным образом.

Пример этого приводит сеньор Зетина. Индеец недалеко от Тихосуко не обратил внимания на обычное подношение, возможно, будучи заражен злыми современными скептическими взглядами. Его урожай рос неплохо; и когда початки начали созревать, он отправился на поле, чтобы осмотреть их. Приблизившись, он с некоторым ужасом увидел среди стеблей высокого человека с большой корзиной за плечами, в которую тот бросал созревающие початки так быстро, как только мог их срывать. Индеец нерешительно поприветствовал его. Незнакомец ответил: «Я здесь собираю то, что послал». Отдохнув от работы, он достал из кармана огромную сигару и, вынув кремень и огниво, начал высекать огонь. Но искры, которые он высекал, были вспышками молний, а звук его ударов — ужасными раскатами грома, которые сотрясали саму землю. Бедный индеец упал на землю без чувств от страха; а когда он пришел в себя, град уничтожил его кукурузу, и как только он добрался до дома, его самого охватила лихорадка, которая едва не стоила ему жизни.

Баламы — заядлые курильщики, и среди индейцев распространено поверье, что падающие звезды — это не что иное, как окурки огромных сигар, брошенные с неба этими гигантскими существами.

Иногда они похищают детей для своих собственных целей. Когда доктор Берендт исследовал восточное побережье Юкатана, ему рассказали о подобном случае на острове Сан-Педро, к северу от Белиза. Маленький четырехлетний мальчик забрел к кустам какао не более чем в пятидесяти ярдах от дома, и там всякий след его потерялся. Не было никаких признаков волка или тигра, никаких следов похитителя. Весь день его искали тщетно, а затем прекратили поиски, ибо знали, что произошло — его забрал балам!

Баламы также имеют репутацию тех, кто внушает уважение к приличиям жизни. Зетина рассказывает историю, которую он услышал от своих друзей-туземцев: однажды индеец с женой пошли на свой кукурузный участок собирать початки. Мужчина отошел от поля за водой, а его жена сбросила платье, которое носила, чтобы оно не порвалось, и осталась нагой. Внезапно она услышала, как кто-то громко окликнул ее: «Pixe avito, xnoh cizin», что Зетина буквально переводит на испанский как «Tapa ta culo, gran diablo!» (Прикрой свой зад, великий дьявол!). В то же время она получила два сильных удара тростью. Она обернулась и увидела высокого человека с длинной бородой и в халате до пят. Это был балам. Он нанес ей еще два сильных удара по той части тела, о которой упомянул, а затем исчез; но следы от четырех ударов оставались на ней всю жизнь.

Тщетно пытаться убедить индейца в том, что такие представления ложны и не могут быть фактами. Он не станет пытаться спорить с вами. Он довольствуется терпеливым жестом и отчаянным восклицанием: «Bix ma hahal?» — «Как это может быть неправдой?» (Bix — как, ma — не, hahal — правда).

Эти баламы, по сути, являются богами сторон света, а также ветров и дождей, исходящих от них, и, таким образом, представляют собой пережиток некоторых центральных фигур древней мифологии. Ветер до сих пор занимает положение сверхъестественного явления в сознании туземцев. Однажды доктор Берендт путешествовал с несколькими туземцами через леса, когда послышался звук приближающегося тропического смерча с его грозным ревом среди деревьев. С благоговейным трепетом один из его проводников сказал: «He catal nohoch yikal nohoch tat: вот идет могучий ветер Великого Отца». Но только в неосторожный момент в присутствии белого человека индеец выдает свои верования, и никакие расспросы не могли вытянуть дополнительную информацию. Подсказку дает сеньор Зетина. Он упоминает, что свист ветра называют или приписывают tat acmo, слова, которые означают «Отец Сильная-птица». Это наводит на множество аналогий с мифологиями других народов; ибо представление о первобытной птице, одновременно повелителе ветров и отце рода, встречается у многочисленных американских племен и отчетливо содержится в метафорах первой главы Книги Бытия.

Балам, как я уже сказал, почитается как доброе и защитное существо; его ласково называют yum balam, Отец Балам. Говорят, что он имеет человеческий облик — старика с длинной бородой и в просторных развевающихся одеждах. Но существуют и другие гигантские призраки ужасного вида и свирепого нрава. Один из них настолько высок, что человек не может дотянуться до его колен. Он бродит по городам в полночь и, расставив ноги, как огромный Колосс, по обе стороны дороги, хватает неосторожного прохожего и ломает ему ноги зубами или повергает его в внезапный обморок. Имя этого ужаса поздних путников — Гигант-Хвататель, Ua ua pach.

Другой — это Che Vinic, Человек Леса, называемый испаноязычным населением «салонж». Это огромный малый без костей и суставов. По этой причине, если он ляжет, то не может подняться без крайнего труда; поэтому он спит, прислонившись к дереву. Его ступни вывернуты: пятки спереди, пальцы сзади. Он больше и сильнее быка, а цвет его красный. В своих длинных руках он носит палку размером с древесный ствол. Он высматривает тех, кто блуждает по лесу, и, если может, хватает и пожирает их. Но у находчивого человека всегда есть способ спастись. Все, что ему нужно сделать, — это сорвать зеленую ветку с дерева и, размахивая ею перед собой, начать оживленный танец. Это неизменно приводит Лесного Человека в приступы веселья. Он смеется и смеется, пока не падает на землю, а оказавшись внизу, не имея суставов, он не может подняться, и охотник может спокойно продолжать свой путь. Удивительно, говорит доктор Берендт, насколько широко распространена вера в этот странный вымысел. Он повторяется в точно такой же форме на Юкатане, в Петене, в Табаско, вокруг Паленке и т. д.

Еще один неприятный субъект — Culcalkin. Это слово означает «жрец без шеи», и названный так домовой описывается как существо с головой, срезанной вровень с плечами, которое бродит по деревням по ночам, пугая мужчин и детей.

В отличие от великанов, существуют карлики и бесы, которые готовы своими злобными выходками отравлять радости жизни. Самые распространенные из них — h’lox, или, полнее, h’loxkatob, что означает «сильные глиняные изображения». Действительно, считается, что это настоящие идолы и фигурки из глины, которые находят вокруг старых храмов и гробниц, и поэтому индеец разбивает их на куски, как только находит, к большому ущербу для археологических исследований. Они появляются только после заката, причем в облике ребенка трех или четырех лет, а иногда не выше пяди, голые, если не считать большой шляпы. Они быстры на ногу и могут бегать задом наперед так же быстро, как и вперед. Среди прочих проказ они бросают камни в собак и заставляют их выть. Их прикосновение вызывает болезнь, особенно озноб и лихорадку. Поэтому лучше не пытаться их поймать.

Схожий злобный нрав имеет Chan Pal, Маленький Мальчик, который прячется в лесах и, как утверждается, приносит в деревни оспу.

Другие по характеру лишь дразнят, а не являются откровенно вредными. Так, есть X bolon thoroch, который живет в доме с семьей и по ночам повторяет различные звуки домашней работы, которые издавались в течение дня. Слово thoroch применяется к звуку, издаваемому местным веретеном, вращающимся на своем стержне; bolon — это «девять», число, используемое для выражения превосходной степени в определенных фразах; в то время как начальное X показывает, что бес женского пола. Таким образом, имя означает «женский бес, усиливающий звук веретена». Другие подобные домашние бесы — это Bokol h’otoch, «Переполох-в-Доме», который ползает под полами и шумит, как будто взбивает тесто, чтобы напугать обитателей; Yancopek, «Бес-Кувшин», который залезает в банки и кувшины; и Way cot, «Птица-Ведьма», которая прячется на стенах или за ними и бросает камни в прохожих.

Женский пол далее представлен в фольклоре майя персонажем, который имеет любопытное сходство с легендарными дамами старого света, сиренами, русалками, Лорелеей и другими. Ее называют X tabai, (женщина-) Обманщица. Ее дом находится под тенистыми беседками в лесах, и там пылкий охотник внезапно замечает ее, одетую и расчесывающую большим гребнем (x ache) свои длинные и красивые волосы. Когда он приближается, она поворачивается и убегает, но не с обескураживающей поспешностью, а скорее так и с такими оглядками назад, чтобы пригласить к погоне. Он вскоре настигает ее, но как только он заключает ее прекрасную форму в свои сильные объятия, ее тело превращается в колючий кустарник, а ноги становятся когтями, как у дикой птицы. Израненный и окровавленный, он печально возвращается домой и вскоре поддается приступу лихорадки с бредом.

Другое очень похожее существо — X Thoh Chaltun, «Мисс Стучащая-по-Камням». Она хитро поджидает вокруг деревень, и когда видит какого-нибудь привлекательного юношу, пробуждает его внимание, постукивая по камням или, за неимением таковых, по пустому кувшину, который носит с собой для этой цели. Если глупый юноша откликается на соблазнительное приглашение, она кокетливо удаляется в лес, где влюбленный преследователь встречает такое же разочарование и такую же печальную участь, как и жертва X tabai.

Как можно предположить, вокруг мира животных существует множество суеверий. У каждого вида зверей есть свой царь, который правит им и защищает его. Даже робкий местный заяц может таким образом отстаивать свои права. Один индеец рассказал доктору Берендту, что однажды охотник с двумя собаками преследовал зайца в пещеру. Там он нашел большую дыру, ведущую под землю. Он спустился и попал в город зайцев. Они схватили его и его собак и привели к царю, и ему было нелегко отделаться протестами и обещаниями.

Существуют также сказки о Соломенной Птице или Птице-Призраке. Охотник неожиданно видит красивую птицу на ветке перед собой. Он стреляет и промахивается. Он повторяет выстрел тщетно. Через некоторое время она падает сама по себе и оказывается лишь цветным пером. Тогда он понимает, что его одурачил Zohol chich.

Предметом большого страха является Черный Хвост, Ekoneil, воображаемая змея с черным, широким и раздвоенным хвостом. Она скользит в дома ночью, когда кормящая мать спит; и, закрыв ее ноздри своим хвостом, высасывает молоко из ее груди.

Вероятно, это лишь малая часть суеверий современных майя. Они слишком скрытны, чтобы говорить на эти темы с белым человеком, кроме как случайно. Он почти наверняка либо высмеет, либо осудит такие откровения. Но то, что собрано выше, представляет собой умеренно полное и, безусловно, насколько это возможно, точное представление об их фольклоре.

ФОЛЬКЛОР СОВРЕМЕННЫХ ЛЕНАПЕ.

В августе 1886 года и сентябре 1887 года у меня было много бесед с преподобным Альбертом Секакнинд Энтони, образованным индейцем делаваром, тогда помощником миссионера среди Шести Наций в Онтарио, Канада. Нашим непосредственным делом была переработка «Словаря ленапе-английского языка», который с тех пор был опубликован Историческим обществом Пенсильвании; но в перерывах этой довольно трудной и сухой работы мы искали отдыха в более широких предметах размышлений, и наши беседы часто касались древних традиций, фольклора и обычаев ленапе, которые сейчас быстро исчезают.

Мистер Энтони был по отцовской линии делаваром, или ленапе, из племени минси, в то время как его бабушка была шауни. Сам он родился в резервации Онтарио и до тринадцати лет не говорил ни на чем, кроме чистого ленапе. Его память возвращает его в четвертое десятилетие этого века.

Одним из его самых ранних воспоминаний была последняя выжившая эмигрантка из родных мест его предков в Восточной Пенсильвании — почтенная скво (ochquèu, женщина, курица), которой, как полагали, было сто лет. В то время, когда ее родители покинули горы между реками Лихай и Саскуэханна, она была «достаточно взрослой, чтобы нести ношу» — вероятно, двенадцать лет. Это должно было быть около 1760 года, так как после Французской войны (1755) туземцы быстро покинули тот регион.

Я был удивлен, обнаружив, насколько точно старики племени сохранили и передали воспоминания о своих прежних домах вдоль реки Делавэр. Плоская болотистая «Шея» к югу от Филадельфии, между реками Делавэр и Скулкилл, была указана мне мистером Энтони (который никогда не видел ее раньше) как место, где племя предпочитало собирать камыш, из которого они изготавливали коврики и циновки. Он узнавал различные деревья, не встречающиеся в Канаде, по описаниям, которые слышал о них.

Такие рассказы составляли темы многих длинных историй у зимнего костра в старые времена. Как и большинство индейцев, ленапе являются, или, скорее, были — ибо, увы! добрые старые обычаи почти все ушли — неисчерпаемыми рассказчиками. У них были не только полуисторические предания, но и бесчисленные фантастические сказки о духах и эльфах, великанах и карликах, с их родней. Такие сказки назывались tomoacan, что означает «сказки для часов досуга». Они повествуют о деяниях могущественных некромантов и их власти над machtanha, «теми, кто околдован».

Меня очень заинтересовало, что несколько из этих сказок отчетливо относились к культурному герою племени, тому древнему человеку, который научил их искусствам жизни и, исчезнув — эти герои не умирают, — обещал вернуться в будущем и вернуть своему любимому народу власть и счастье. Эта мессианская надежда часто была центральной идеей в религиях американских туземцев, как свидетельствует поклонение Кецалькоатлю в Мексике, Кукулькану на Юкатане, Виракоче в Перу. Мистер Энтони заверил меня, что она была прекрасно знакома старым делаварам, и добавил, что, по его мнению, само их имя, ленапе, несет эзотерическое значение, а именно: «человек приходит», со ссылкой на второе пришествие их культурного героя. Это уникальное подтверждение фрагментарных мифов, собранных шведским инженером Линдстремом в 1650 году и моравским епископом Эттвейном около столетия спустя. Я собрал их в книге «Ленапе и их легенды» (Филадельфия, 1885) и обсуждал общую тему так подробно в моих «Американских мифах о героях» (Филадельфия, 1882), что читатель, вероятно, будет удовлетворен, избежав дальнейшего расширения этого здесь.

Только в преданиях «Каменный век» сохранился среди делаваров. В юности мистера Энтони лук и стрелы все еще изредка использовались для охоты; но он никогда не видел наконечников стрел из камня. Они были либо из оленьих рогов, либо из заточенных костей. Название для составного инструмента «лук-и-стрелы» — manhtaht, причем первая «а» является носовой; и от этого слова, утверждает мистер Энтони, происходит название Манхэттен, собственно manahah tank, «место, где собирают дерево для изготовления луков». Тетива лука — tschipan: стрела — allunth. Родовое название для каменного оружия все еще знакомо — achsinhican, а слово, от которого мы производим «томагавк», t’mahican, строго применяется к каменному топору. Боевые палицы были нескольких разновидностей, называемых apech'lit и mehitíqueth, которые отличались от обычной палки или трости, alauwan. Хотя боевой клич больше не слышен, его название остается — kowa'mo, и предание все еще вспоминает их древние сражения с ирокезами, их жестокими и ненавистными врагами, к которым они применяли оскорбительный эпитет mengwe (то есть glans penis).

Охота едва ли заслуживает этого названия на канадских резервациях. Обсуждаемый вопрос о том, знали ли ленапе бизона, привлек меня. Мистер Энтони заверил меня, что знали. Его называли sisiliti, что он объяснил как «животное, которое роняет свой помет во время движения», идя или бегая; хотя он добавил, что другое возможное происхождение — от siselamen, бодаться, от которого происходит sisejahen, разбивать на куски ударом головы.

В прежние времена излюбленным методом охоты осенью было выстраивание большого количества охотников в линию и выгон дичи перед собой. Это называлось p’mochlapen. Это хорошо подходило для оленей, но теперь мало что осталось, кроме ондатры (chuaskquis), сурка (monachgen), белого кролика (wapachtques), ласки (mani'tohumisch) и маленького бурундука (pochqwapiith, буквально «он сидит прямо на чем-то»). На такую мелкую дичь едва ли стоит рисковать укусом гадюки (pethbotalwe) и столь пугающей «кроваво-ротой ящерицы» (mokdomus); хотя я подозреваю, что обе они страшнее в сказках, чем на деле.

В рыболовстве они, по-видимому, знали не только сеть из кустарника и копье, но и крючок с леской. Леску (wendamakan) скручивали из волокон дикой конопли (achhallap) или молочая (pichtokenna); а крючок оснащали наживкой (awauchkon), которой мог быть wecheeso, дождевой червь, буквально «тот, кто вытягивается и втягивается», или waukchelachees, кузнечик, буквально «тот, кто прыгает». Это соответствует тому, что рассказывает старый шведский путешественник Петер Кальм в первой половине прошлого века. Он описывает туземные крючки как сделанные из кости или шпоры птицы.

Они до сих пор собирают в пищу ptukquim, грецкий орех, буквально «круглый орех»; quinokquim, масляный орех, буквально «продолговатый орех»; и различные ягоды, такие как lechlochhilleth, красная малина, буквально «ягода, которая распадается».

Среди утвари древнего происхождения и туземного изобретения, по-видимому, были деревянные блюда или чаши (wollakanes), сделанные из вяза (wollakanahungi); деревянные ступки, в которых толкли кукурузу (taquachhakan); и peyind — чашки с ручками. Искусство гончарного дела, которым они когда-то владели, было полностью утрачено.

Хотя сейчас они живут в глубине страны, они помнят изготовление и использование каноэ (amochol). Некоторые были из бересты (wiqua) и назывались wiqua-amochol; другие были долбленками, для которых они предпочитали американский платан, характерно названный «дерево для каноэ» (amochol-he).

Обычное слово для дома по-прежнему wikwam (вигвам), в то время как хижина из кустарника называется pimoakan. Я специально поинтересовался, занимали ли ленапе когда-либо, насколько известно сейчас, общинные дома, как ирокезы. Мистер Энтони заверил меня, что это никогда не было обычаем его народа, насколько сохраняется какая-либо память или предание. У каждой семьи была своя хижина. Я обратил его внимание на обнаружение на местах древних поселений в Нью-Джерси двух или трех очагов в ряд, расположенных слишком близко, чтобы принадлежать разным хижинам. Это было приведено доктором К. К. Эбботтом как доказательство общинных жилищ. Он ответил, что это были места деревенских домов совета; он сам мог вспомнить некоторые с двумя или тремя очагами; но их единственными постоянными обитателями были главный вождь с женами и детьми.

Хотя большинство национальных игр больше не известны подрастающему поколению, в детстве моего информатора они все еще занимали видное место у родных очагов, где теперь господствуют «прогрессивный юкер» и тому подобное. Одной из таких была qua'quallis. В ней полая кость прикреплена веревкой к заостренной палке. Палку держат в руке, кость подбрасывают быстрым движением, и игра состоит в том, чтобы поймать кость в движении на заостренный конец палки. Это была азартная игра, в которую часто играли взрослые.

Очень популярным видом спорта была игра с обручем (tautmusq) и копьем или стрелой (allunth). Игроки выстраивались в две параллельные линии на расстоянии около сорока футов друг от друга, каждый был вооружен тростниковым копьем. Затем обруч быстро катили на равном расстоянии между линиями. Каждый игрок бросал в него свое копье, целью было остановить обруч, бросив копье внутрь его обода. При остановке древко должно было лежать внутри обруча, иначе бросок не засчитывался.

Третья игра, которую иногда можно увидеть, — maumun'di. В нее играют двенадцатью плоскими костями, обычно оленьими, и деревянной чашей, сделанной для этой цели. Одна сторона каждой кости белая, другая — цветная. Их кладут в чашу, подбрасывают в воздух и ловят, когда они падают. Те, у которых белая сторона сверху, являются выигрышными. Эта игра обычно сопровождается ставками, и в старые времена она занимала место в туземных религиозных обрядах; вероятно, как средство гадания.

Делавары в резервации Онтарио давно обращены в христианство, и от их прежних языческих практик осталось мало следов. Если они где-то и остаются, то в их медицинских обрядах. Я специально спрашивал, остались ли какие-либо остатки любопытного поклонения священным двенадцати камням, описанного Цайсбергером сто двадцать пять лет назад. Я обнаружил, что обычай «парильни», небольшой хижины, построенной для принятия паровых ванн, все еще преобладает. Пар образуется путем поливания водой горячих камней. Это делает «знахарь», известный как quechksa'pict. Он приносит один камень за другим и поливает его водой, пока тот не перестает «петь»; и неизменно он использует ровно двенадцать камней.

Вероятно, некоторые из наиболее невежественных все еще стремятся обеспечить успех своего урожая, предлагая пищу m’sink. Это ложное лицо, или маска, грубо вырезанная из дерева, чтобы изображать человеческое лицо с большим ртом. Еду проталкивают в рот, и считается, что дух таким образом насыщается.

Наше слово cantico, применяемое к веселью и некоторыми этимологами, вполне естественно, возводимое к латинскому cantare, в действительности происходит от ленапе gentkehn — петь и танцевать одновременно. Это была их самая обычная религиозная церемония, и по сей день gendtoma означает «начинать религиозные службы», христианские или языческие; а gendtowen означает «быть верующим». Эти танцы часто были связаны со священными пиршествами, на которые каждый участник вносил часть еды. Для обозначения такого общинного религиозного банкета они использовали термин w’chindin, а для приглашения на него — wingindin; и они четко отличались от обычной совместной трапезы, еды вместе — tachquipuin или tachquipoagan.

Мой информатор полностью уверен, что существует еще много медицинских знаний, которые тайно хранятся стариками и старухами. Он знал людей, укушенных гремучей змеей, которые были быстро и безболезненно вылечены специфическим средством, известным этим местным практикам. Оно из растительной materia medica и принимается внутрь. Они также обладают некоторыми хирургическими навыками. Было интересно узнать, что операция, похожая на трепанацию, практиковалась среди ленапе с незапамятных времен при сильных головных болях. Кожу головы на макушке или рядом с ней вскрывают крестообразным разрезом, и кость выскабливают. Это, возможно, объясняет те трепанированные черепа, которые были выкопаны в Перу и других частях Америки.

Национальные легенды по большей части угасли, но ленапе прекрасно помнят, что они являются «дедушкой» всех алгонкинских племен, и этот факт до сих пор признается чиппеваями и некоторыми другими, чьи ораторы используют термин numoh'homus, «мой дедушка», в своих официальных обращениях к ленапе. Старики до сих пор с гордостью рассказывают, что в добрые старые времена, до того как хоть один белый человек высадился на их берегах, «у ленапе была нить белых бус вампума, wapakeekq’, которая тянулась от Атлантики до Тихого океана, и по этой белой дороге их посланники путешествовали от одного великого океана до другого, в безопасности от нападений».

Среди них все еще есть несколько человек, которые претендуют на некоторое знание искусства чтения поясов вампума. Сами бусины называются keekq’; пояс, вручаемый при заключении договора, — nochkunduwoagan, буквально «ответ»; а после ратификации договора пояс называется aptunwoagan, завет.

Племенные и тотемные деления едва помнятся, а древние запреты на эндогамные браки полностью вышли из употребления. Термин мистера Энтони для тотема, или подплемени, — w’aloch'ke; например, tulpenaloch'ke, тотем Черепахи. Название Minsi, он полагает, является сокращением от minachsinink, места разбитых камней, относящегося к горам к северу от реки Лихай, где жили его предки. Wonalacht'go ранних историков он отождествляет с нантикоками и переводит как «люди, следующие за волнами»; то есть живущие у океана.

Вождь племени все еще, в теории, является наследственным в одной семье и по женской линии. Обычный термин sakima (сачем) не используется среди минси, которые называют своего вождя kikay или kitschikikay (kitschi — великий; kikay — старый, или старик: элдермен, или олдермен, саксов).

Некоторые особенности языка заслуживают того, чтобы быть отмеченными.

Немецкий алфавит, использованный моравцами для перевода его на письмо, подошел настолько хорошо, что моравский миссионер, преподобный мистер Хартманн, в настоящее время возглавляющий резервацию Нью-Фэрфилд в Онтарио, который не понимает ни слова по-делаварски, сказал мне, что читал книги, напечатанные на туземном языке, своей пастве, и они понимали его прекрасно. Но я вскоре обнаружил два или три звука, которые ускользнули от Цайсбергера и его последователей. Существует мягкий «th», который немецкое ухо не могло уловить, и «kth», который был столь же труден, оба встречаются часто. Существует также легкое придыхание между притяжательными «n’» (мой), «k’» (твой), «w’» (его) и названиями обладаемых вещей, которое миссионеры иногда игнорировали, а иногда записывали как полную гласную. Но после небольшой практики у меня редко возникали трудности с произношением слов понятным образом. Я был вынужден делать это со всем словарем, ибо хотя мистер Энтони говорит на своем языке с совершенной легкостью, он не читает и не пишет на нем и не знаком с немецким языком или его алфавитом.

По одному пункту я тщательно допросил его. Лингвистам хорошо известно, что в грамматике алгонкинов глагол претерпевает изменение гласной особого характера, которое обычно переводит предложение в неопределенную или сомнительную форму. Это очень заметная черта, рано распознанная миссионером Элиотом и другими, и отсутствие всякого упоминания о ней у Цайсбергера в его «Грамматике ленапе» комментировалось как серьезное упущение. Что ж, после всех моих вопросов и после полного объяснения этого пункта мистер Энтони, он настаивал, что никакого такого изменения в делаварских глаголах не происходит. Я прочитал ему формы из грамматики Цайсбергера, которые предположительно указывают на это, но он объяснил их все другими причинами, просто нерегулярностями или ошибочными выражениями.

Тонкости глагола ленапе еще никогда не были разгаданы, и теперь сомнительно, будут ли они когда-либо разгаданы, ибо язык быстро меняется и исчезает, по крайней мере в обеих резервациях в Канаде, а также среди представителей племени в их поселении в Канзасе. Сейчас не является, и мистер Энтони заверил меня, что, насколько он знает, никогда не было обычаем для родителей исправлять своих детей в разговоре на языке. Вероятно, это верно для большинства нецивилизованных племен. Дети таких племен изучают свои чрезвычайно сложные языки с легкостью и точностью, которые удивляют культурный ум. Я могу сказать по опыту, что ни один ребенок не учится говорить на чистом английском языке без постоянных исправлений со стороны родителей и учителей.

Общий результат моих бесед с мистером Энтони о грамматике его языка привел меня к более низкой оценке знаний о нем, проявленных в работах Цайсбергера, Эттвейна и Хекевельдера. Первые и последние, несомненно, говорили на нем бегло в какой-то мере; но у них не было способности анализировать его, ни улавливать его тончайшие оттенки смысла, ни ценить многие утонченности в его словообразовании, ни улавливать многие его полутона.

Приведу пример:

Хекевельдер дал Дюпонсо составное слово, которое часто цитировалось как яркий пример словесного синтеза. Это kuligatschis, и оно анализируется Дюпонсо следующим образом: k — притяжательное местоимение, второе лицо единственного числа; uli — сокращение от wulit, красивый; gat — последний слог от wichgat, нога или лапа; chis — уменьшительное окончание; итого: «твоя красивая маленькая лапка». Теперь, в ленапе нет такого слова, как wichgat. «Его нога» — w’uchsüt, где начальное «w» является притяжательным и не принадлежит к слову «нога». Но по всей вероятности, этого не было в составном слове, услышанном Хекевельдером. То, что он услышал, было k’wulinachkgis, от k — притяжательное; wulit — красивый; nachk — рука, или лапа животного; gis — уменьшительное окончание. Он упустил своеобразное свистящее «w» и назализованное «n», звуки, неизвестные немцам. Утверждение Дюпонсо, что gat — это последний слог слова «нога», совершенно ошибочно. Я убежден, что большая часть чрезмерного синтеза, так называемого, в ленапе возникает из-за отсутствия понимания со стороны белых тонких фонетических элементов. Если бы я услышал гораздо больше анализов составных слов от мистера Энтони, я верю, что пришел бы к выводу, что синтез в ленапе означает мало что, кроме соположения с эвфоническим элизированием.

ЧАСТЬ III. ГРАФИЧЕСКИЕ СИСТЕМЫ И ЛИТЕРАТУРА.

ВВЕДЕНИЕ.

Интеллектуальное развитие нации достигает своего наиболее полного выражения в языке, устном или письменном. Это «божественное искусство», как называет его Платон, требует поэтому от исследователя человека в совокупности длительного внимания и самого тщательного анализа. Слишком часто среди антропологов слышны призывы к пренебрежению лингвистикой, а многие ошибки и поспешные обобщения филологов приводятся как веские причины для пренебрежения или недоверия к их отрасли.

Истинная причина такого отношения, я полагаю, заключается не столько в ошибках лингвистов, сколько в сильной неприязни, которую я заметил у многих выдающихся преподавателей физических наук к изучению языка и философии выражения. Предмет труден и неприятен для них. Не имея к нему склонности, ни реального знакомства с ним, они осуждают его как имеющий малую ценность и сомнительные результаты. Я никогда не знал ученого, который был бы действительно начитанным филологом и так недооценивал бы положение лингвистики в схеме антропологии; но я знал многих, кто, не обладая такими глубокими знаниями, преуменьшал ее значение в глазах других.

Третья и четвертая части этого тома посвящены языку, третья — как он проявляется особенно в своих письменных формах, четвертая — в частности, более глубоким вопросам лингвистической философии. Здесь снова я окажусь в оппозиции к большинству, писавшему на эти темы. Утверждение, которое я делаю о в значительной степени фонетическом характере мексиканских и майяских иероглифов, не является общепринятым; а поэтический дух, который, как я утверждаю, существует во многих произведениях туземной музы, не будет одобрен теми, кто отказывает нецивилизованному человеку в высших чувствах человечности.

Я постарался с помощью частых иллюстраций и ссылок на лучшие источники информации поставить читателя в положение, позволяющее судить самому; и я буду весьма удовлетворен, если он будет побужден к таким исследованиям тем, что я могу сказать, согласятся ли его окончательные выводы с моими или нет.

ФОНЕТИЧЕСКИЕ ЭЛЕМЕНТЫ В ГРАФИЧЕСКИХ СИСТЕМАХ МАЙЯ И МЕКСИКАНЦЕВ.

Все, кто читал удивительную историю испанского завоевания Мексики и Центральной Америки, помнят, что европейские захватчики столкнулись с различными народами, которые были хорошо знакомы с каким-то методом письма, которые были искусны в производстве пергамента и бумаги и которые заполнили тысячи томов, сформированных из этих материалов, записями своей истории, теориями своих наук и традициями своих теологий. Стремясь к большей долговечности, чем могли предложить эти недолговечные материалы, они также начертали на каменных плитах, на досках из твердого дерева и на терракотовых табличках рисунки и фигуры, которые в принятой ими системе служили для передачи идей, которые они хотели передать потомкам.

Несмотря на преднамеренное и массовое уничтожение этих записей при завоевании и полное пренебрежение ими в течение столетий после, их все еще остается достаточно, если бы они были собраны, чтобы сформировать внушительно большой Corpus Inscriptionum Americanarum. В течение нынешнего столетия многие мексиканские и майяские рукописи были впервые опубликованы, а надписи на храмах южной Мексики и Юкатана были доставлены на столы исследователей с помощью фотографии и слепков — методов, которые не допускают сомнений в их точности.

Не было недостатка и в прилежных исследователях, которые воспользовались этими возможностями, чтобы искать потерянный ключ к этим таинственным записям. Приятно упомянуть имена Томаса и Холдена в Соединенных Штатах, Де Рони, Обена и де Шаранси во Франции, Фёрстемана, Селера и Шельхаса в Германии, Рамиреса и Ороско в Мексике. Но следует откровенно признать, что полученные результаты были неадекватными и неудовлетворительными. Мы еще не переступили порог исследования.

Вопрос, который навязывается нашему вниманию как требующий ответа с самого начала, заключается в том, были ли ацтекская и майяская системы письма, полностью или частично, фонетическими системами? Апеллировали ли они в первую очередь к значению слова или к звучанию слова? Если к последнему — если, другими словами, они были фонетическими или даже частично фонетическими, — то тщетно пытаться интерпретировать эти записи без предварительного изучения языков народов, которые были авторами. Эти языки должны, кроме того, изучаться в той форме, в которой они были разговорными в период завоевания, и ход туземной мысли, выраженный в примитивной грамматической структуре, должен быть понят и принят во внимание. Спешу добавить, что у нас есть богатые материалы для таких исследований.

Этот существенный предварительный вопрос о степени фонетического элемента в мексиканской и майяской системах письма — это то, что я предлагаю поставить в настоящее время и ответить на него, насколько это возможно. До сих пор по этому поводу преобладало величайшее разнообразие мнений. Некоторые способные авторы, такие как Валентини и Холден, ставили под сомнение существование каких-либо фонетических элементов; но большинство были готовы признать, что они присутствуют, хотя их количество и качество отнюдь не четко определены.

Мы можем предположить, что обе рассматриваемые системы частично идеографические. Каждая система фонетического письма вводит идеограммы в некоторой степени, включая нашу собственную. Вопрос в том, в какой степени?

Но прежде чем мы будем готовы ответить на этот вопрос о степени фонетического элемента, мы должны попытаться установить его характер. Мы все знаем, что фонетический символ может выражать звук либо целого слова из нескольких слогов, либо одного слога, либо простого акустического элемента. Опять же, один фонетический символ может выражать несколько совершенно разных звуков, как это привычно иллюстрируется первой буквой английского алфавита, которая представляет три очень разных звука; и, с другой стороны, мы можем найти три, четыре или более символов, ничем не похожих по форме или происхождению, несущих одно и то же фонетическое значение, факт, особенно знакомый египтологам.

Мы должны далее помнить, что расположение фонетических символов для глаза совершенно произвольно. Поскольку префикс произносится первым в порядке времени, а суффикс — последним, из этого отнюдь не следует, что порядок их соответствующих символов в пространстве должен иметь какое-либо аналогичное отношение. Идея, пробуждаемая звуком слова, является цельной и единой; и до тех пор, пока этот звук представлен, расположение его составных частей, философски говоря, безразлично. Когда вспоминается, что в большинстве американских языков, и особенно в мексиканском или науатль, существует тенденция консолидировать каждую фразу в одно слово, важность этого соображения значительно возрастает.

Поскольку расположение фонетических частей фразы-слова может при этом не учитываться, еще более безразличен порядок следования символов. Нет никаких априорных причин, почему он должен быть слева направо, как в английском, или справа налево, как в иврите; попеременно, как в бустрофедоне у греков; или сверху вниз, как в китайском.

В ходе такого исследования, как данное, мы должны отбросить ожидание найти фонетические элементы в какой-либо привычной форме и просто задаться вопросом, можно ли их найти в какой бы то ни было форме.

В этом поиске мы не лишены надежного проводника. Среди тех, кто наиболее тщательно изучал этот предмет, существует согласие в том, что есть лишь один путь, которым человеческий разум мог первоначально перейти от пиктографии или идеографии к фонетическому или звуковому письму. Это происходило через существование в языке омофонов и гомойофонов — слов с одинаковым или похожим звучанием, но с разным значением. Сознательный анализ языка вплоть до его фонетических элементов и построение на их основе ряда символов, как это было сделано для языка чероки метисом Секвойей, всегда было продуктом культуры, а не процессом примитивной эволюции.

В этом примитивном процессе звуки, которые повторялись наиболее часто или были наиболее заметны на слух, становились первыми, представленными фигурой; и та же самая фигура начинала использоваться как эквивалент для этого звука и других, близкородственных ему, даже когда они имели другие связи и несли иные значения. Следовательно, аффиксы, суффиксы и односложные слова — это то, в чем мы должны искать самые ранние свидетельства связи фигуры со звуком.

Согласно теории, здесь очень кратко изложенной, я исследую системы письма майя и науатль, чтобы установить, содержат ли они какие-либо фонетические элементы и какова их природа.

Обращаясь сначала к майя, я могу вкратце упомянуть разочарование, которое последовало за публикацией алфавита Ланды аббатом Брассером в 1864 году. Это казалось полным фонетическим алфавитом, который должен был сразу раскрыть тайны надписей на храмах Юкатана и Чьяпаса и позволить нам интерпретировать письмо Дрезденского и других кодексов. Опыт доказал полную ошибочность такой надежды. Его работа не является ключом к письму майя; но она указывает на то, что писцы майя были способны соотнести знак со звуком, даже со звуком столь бессмысленным, как звук отдельной буквы.

Провал алфавита Ланды сделал многих ученых полными скептиками относительно фонетического значения любых знаков майя. Назвав заметный и недавний пример, профессор Леон де Рони в своем издании Кодекса Кортезианус, опубликованном в 1883 году, прилагает словарь иератических знаков, насколько они известны; но не включает среди них никаких фонетических знаков, кроме знаков Ланды.

Но если мы обратимся к самым недавним и внимательным исследователям этих записей, мы обнаружим среди них консенсус в том, что определенная степень, пусть и небольшая, фонетизма должна быть признана. Так, наш собственный способный представитель в этой области, профессор Сайрус Томас, объявил в 1882 году в своем «Исследовании рукописи Троано», что некоторые знаки дней и месяцев, вне всякого сомнения, временами являются фонетическими.

Профессор Фёрстеманн из Дрездена, чья работа о Дрезденском кодексе появилась совсем недавно, объявляет о своем выводе, что письмо майя по сути идеографическое; но немедленно добавляет, что многочисленные маленькие фигуры, прикрепленные к основному знаку, следует считать фонетическими, и независимо от того, в каком локальном отношении они могут находиться к этому знаку, их следует рассматривать либо как префиксы, либо как суффиксы слова. Он не пытается разработать их возможное значение, но, как он говорит, оставляет это на будущее.

Почти идентичен вывод доктора Шельхаса, чье эссе о Дрезденском кодексе является весьма достойным исследованием. Его окончательное решение выражено следующими словами: «Письмо майя в принципе идеографическое и, вероятно, использует для дополнения своих идеографических иероглифов ряд фиксированных фонетических знаков».

Рис. 1. — Иероглиф майя, обозначающий небосвод.

Некоторые из этих знаков были изучены настолько тщательно, что их фонетическое значение можно считать установленным с разумной степенью уверенности. Интересный пример показан на рис. 1, анализом которого мы обязаны доктору Шельхасу. Четырехугольная фигура вверху представляет небосвод. Один из квадратов, на которые он разделен, изображает небо в дневное время, другой — звездное небо ночью. Под каждым из них находятся белые и черные объекты, означающие облака, от которых падающий дождь обозначен длинными зигзагообразными линиями. Между облаками слева от фигуры находится хорошо известная идеограмма солнца, справа — луны. В языке майя солнце называется кин, луна — у, и эти фигуры встречаются в других местах, не обозначая эти небесные тела, а лишь передавая фонетические значения: одна — слога кин, другая — буквы у. Два знака, приведенные в алфавите Ланды для буквы у, на самом деле являются одним, разделенным при транскрипции, и представляют собой вариант фигуры луны с волнистой линией под ней. Слово у в языке майя является притяжательным прилагательным третьего лица, и как таковое используется при спряжении глаголов, поскольку глагол майя на самом деле является притяжательным.

Очень распространенным конечным слогом в языке майя является ил. Лингвисты называют его «детерминативным окончанием», и он используется для обозначения родительного и отложительного падежей. Доктор Шельхас считает, что это представлено знаками, присоединенными к основным иероглифам, показанным на рис. 2.

Рис. 2. — Фонетические окончания майя.

Верхнюю фигуру он читает как кинил, нижнюю — как цим-ил. Эти два знака являются заголовком к рисунку в Кодексе Троано, изображающему бурю с гибелью людей. Два слова кин-ил цим-ил можно перевести как «Во время убийства». Слог цим выражается несколькими вариантами в кодексах, примеры двух из которых, из Дрезденского кодекса, представлены на рис. 3.

Рис. 3. — Фонетические окончания майя.

Знаки для четырех сторон света, по-видимому, выражены фонетически. Они представлены на рис. 4 и 5. Слова для них: Север — хаман, Восток — лакин, Юг — нохиль, Запад — чикин. Из них слог кин встречается в лакин и чикин и представлен так, как описано выше. Слово для Севера не было проанализировано; слово для Юга было переведено профессором Лонде Рони как ма я, где слово ма означает руки, а нижняя часть — либо фрукт, либо мужской знак, в любом случае подразумевается только фонетическое значение. Однако как название, так и этимология сомнительны, поскольку опираются на поздние и несовершенные источники.

Следуя указанному здесь плану, то есть предполагая, что фигура, чье репрезентативное значение известно, имеет также чисто фонетическое значение в других сочетаниях, было идентифицировано определенное количество фонетических элементов языка майя. Профессор Сайрус Томас в статье, опубликованной в одном из наших известных журналов, заявляет, что он «удовлетворительно для себя интерпретировал двенадцать или пятнадцать сложных знаков, которые кажутся фонетическими».

Рис. 4 и 5. — Знаки сторон света у майя.

Однако очевидно, что в этом направлении был достигнут небольшой прогресс по сравнению с затраченными усилиями. Подавляющее большинство фиксированных символов майя до сих пор не расшифровано. Все недавние исследователи признают, что они не могут быть репрезентативными, так как встречаются слишком часто. Чтобы объяснить их, есть только один верный путь, а именно: путем тщательного анализа языка майя понять отношения идей в сознании туземцев, как они выражены в их собственной фонетической системе.

Когда мы обращаемся к мексиканской системе письма, нас ожидает гораздо более определенная и обширная информация о ее фонетических элементах. Возможно, что в основе своей она действительно не имеет более высокого фонетического характера, но несколько фактов в совокупности дали нам лучшее понимание ее структуры. Во-первых, сохранилось больше ее примеров, некоторые из них — с более или менее точными переводами. Во-вторых, ранние авторы, те, кого мы считаем нашими историческими авторитетами, были более явными и подробными в описании мексиканской туземной литературы, чем литературы Юкатана. Наконец, и это самое важное, мексиканский язык, науатль, изучался в ранний период и с удивительной тщательностью католическими священниками. В течение поколения после завоевания они завершили довольно точный анализ его грамматической структуры и напечатали словарь науатль-испанский, содержащий больше слов, чем можно найти в любом английском словаре столетие спустя.

Эти умные миссионеры ознакомились с принципами мексиканского письма и в ограниченной степени использовали его в своих религиозных наставлениях, как это делали и испанские писцы в своих юридических документах при сделках с туземцами. Они обнаружили, что туземное фонетическое письмо было частично слоговым, а частично алфавитным; и священникам было легко разработать полностью алфавитное письмо по тому же плану. Интересный пример этого сохранился в работе Валадеса под названием «Rhetorica Christiana», написанной около 1570 года. Знакомые объекты представлены, главным образом, европейского происхождения. Каждый имеет фонетическое значение только первой буквы своего названия на языке науатль. План чрезвычайно прост, и, действительно, формы и названия еврейских букв, по-видимому, указывают на то, что они возникли таким же образом. Применяя это к английскому языку, мы должны были бы написать слово «cat» (кот) рисунком стула (chair), топора (axe) и стола (table), каждый из которых является признанным символом своего первого фонетического элемента или начальной буквы. Часто можно было по выбору использовать любой из нескольких объектов, названия которых начинаются с одной и той же буквы. Это также проиллюстрировано в алфавите Валадеса, где, например, буква E представлена четырьмя различными объектами.

Как я уже отмечал, туземный гений не пришел к полному анализу фонетических элементов языка; но он отчетливо прогрессировал в этом направлении. Из пяти гласных и четырнадцати согласных, составляющих алфавит науатль, три гласные, безусловно, и, вероятно, три согласные достигли стадии, когда они часто выражались как простые буквы описанным выше методом. Гласные были: а, для которой знаком было атль (вода); е, представленная бобом (этль); и о — следом или путем (отли); согласные были: р, представленная либо флагом (пан), либо циновкой (петль); t — камнем (тетль) или губами (тентли); и z — ланцетом (зо). Однако это исключения. Большинство фонетических знаков науатль были слоговыми, иногда использовался один, иногда два слога названия объекта. Когда в качестве фонетического значения использовалось все название объекта или большая его часть, письмо остается истинно фонетическим, но приобретает характер ребуса, и таков характер большинства фонетических мексиканских текстов.

Каждому знаком принцип ребуса. Это когда фраза представлена рисунками объектов, названия которых имеют некоторое сходство по звучанию со словами, которые используются. Типичный пример — это пример кавалера, который, чтобы засвидетельствовать свою преданность даме сердца, чье имя было Роуз Хилл (Rose Hill), вышил на своем камзоле рисунки розы (rose), холма (hill), глаза (eye), буханки хлеба (loaf) и колодца (well), что следовало интерпретировать как «Rose Hill I love well» (Роуз Хилл, я люблю тебя сильно).

В средневековой геральдике эта система широко использовалась. Выбирались гербовые знаки, названия элементов которых выражали фамилию тех, кто их носил. Так, Папа Адриан IV, чье имя было Николас Брейкспир (Nicolas Breakespeare), носил эмблему копья со сломанным древком; Болтоны из Англии носят герб, изображающий бочку или «тун» (tun), пронзенную древком арбалета или «болтом» (bolt); и т. д. Такие гербы назывались «говорящими» (canting arms), термин происходит от латинского cantare — петь или распевать, сами гербы как бы распевают или объявляют фамилию семьи.

Насколько мне известно, у нас нет научного термина для обозначения этого способа фонетического письма, и поэтому я предлагаю для него прилагательное «икономатический» (ikonomatic), от греческого eikon — фигура или образ, и onoma (родительный падеж onomatos) — имя; письмо посредством названий представленных фигур или образов. Соответствующим существительным было бы «икономатография». Оно радикально отличается от пиктографии (Bilderschrift), ибо, хотя оно состоит из рисунков, они использовались исключительно в отношении звучания их названий, а не их объективного значения.

Рис. 6. — Мексиканские фонетические иероглифы имени Монтесумы.

Мексиканцы в своем фонетическом письме никогда не уходили далеко от этой икономатической стадии развития. Однако они сочетали ее с некоторыми четко определенными односложными знаками и отдельными алфавитными элементами, которые я уже отметил. Изучение рукописей доказывает, что не было особого расположения частей слова. Другими словами, они могли быть расположены справа налево или слева направо, снизу вверх или сверху вниз; или одна может быть помещена внутри другой. Легко увидеть, что это значительно увеличивает трудность расшифровки этих фигур.

В качестве иллюстраций фонетизма мексиканского письма я показываю два соединения, процитированные М. Обеном в его известном эссе на эту тему. Первое — это имя собственное, имя императора Монтесумы (рис. 6). Его следует читать справа налево. Рисунок справа представляет мышеловку, на языке науатль — монтли, с фонетическим значением мо или мон; голова орла имеет значение куау, от куаутли; она пронзена ланцетом, зо; и увенчана рукой, майтль, фонетическое значение которой — ма; и эти значения в сочетании дают мо-куау-зо-ма.

Рис. 7. — Мексиканские фонетические иероглифы названия змеи.

Второй пример — это имя нарицательное, название змеи текутлакоцауки (рис. 7). Оно также читается справа налево; голова с характерной повязкой и лобным украшением принадлежит представителю знатного сословия, текутли; в основании левой фигуры находится знакомый знак для тла, представляющий два зуба, тлантли; они увенчаны кувшином, комитль, со значением ко; и это, в свою очередь, пронзено ланцетом, который здесь имеет только свое алфавитное значение z. Остальная часть слова не была выражена в письме, так как вышеуказанных знаков считалось достаточно, чтобы передать идею читателю.

Представляя эти примеры, я не предлагаю ничего нового. Они взяты из эссе, которое находится в печати почти сорок лет. Многие другие примеры можно увидеть в великом труде лорда Кингсборо, а позднее — в публикациях в городе Мехико. Ученый Рамирес предпринял попытку создания словаря иероглифов науатль, который был частично опубликован; Ороско-и-Берра в своей «Истории древней Мексики» собрал множество фактов, иллюстрирующих фонетический характер мексиканского письма; и в течение года доктор Пеньяфьель выпустил кварто значительного размера, дающее древние местные мексиканские названия с их фонетическими представлениями.

Имея в распоряжении эти вспомогательные средства, почему наш прогресс в интерпретации древних записей на камне и бумаге не был более быстрым? Почему мы сейчас находимся почти в той же точке, что и в 1850 году?

Может быть только один ответ, и он сразу же напрашивается исходя из природы фонетизма в мексиканском письме. То, что я назвал икономатической системой письма, может быть разъяснено только тем, кто обладает широким владением словарем языка. Подумайте на мгновение о трудности, которую мы испытываем, со всем нашим знанием родного языка, при решении одного из ребусов, которые появляются в колонках головоломок в детских периодических изданиях; или при интерпретации говорящих гербов в геральдике. Мы должны не только вспомнить различные названия представленных объектов и выбрать из них те, которые требует смысл контекста, но мы должны сделать поправку на значительные пропуски, как в одном из примеров, приведенных выше (рис. 7), и на простое сходство звуков, часто довольно отдаленное, а также на сокращения и условности практикующих писцов, знакомых со своим предметом и с этим методом записи звуков своего языка.

Такие трудности могут быть преодолены только длительным применением к самим языкам и близким знакомством с формами, методами и вариациями этой поистине загадочной графической системы. Каждая идентификация — это решение загадки; но, будучи решенной, каждая иллюстрирует метод, подтверждает его точность и облегчает прогресс учащегося, и в то же время стимулирует его радостным чувством преодоленных трудностей и видением открытой истины, освещающей его дальнейший путь.

Хотя, как я уже заявил, общие принципы этого метода были указаны сорок лет назад, царящее невежество в отношении языка науатль помешало кому-либо успешно расшифровать мексиканское письмо. Это невежество имело даже худший эффект. Люди, которые не знали и дюжины слов на науатль, которые были неспособны разобрать ни одного предложения на этом языке, взяли на себя смелость осудить объяснения Обена как фантастические и неверные и полностью отрицать фонетические элементы мексиканского письма. Не имея необходимого условия для проверки точности утверждения, они осмелились просто осудить его!

ИКОНОМАТИЧЕСКИЙ МЕТОД ФОНЕТИЧЕСКОГО ПИСЬМА.

Все методы записи идей были разделены на два класса: идеографическое письмо и звуковое письмо.

Первое, самое простое и древнее — это идеографическое письмо. Оно, в свою очередь, подразделяется на две формы: иконографическое и символическое письмо. Первое также известно как имитативное, репрезентативное или предметное письмо. Объект, который нужно удержать в памяти, представляется его рисунком, выполненным с таким мастерством или отсутствием мастерства, каким может обладать пишущий. В символическом письме одна характерная часть или черта служит для представления всего объекта; так, след животного будет означать само животное; изображения характерного круглого отпечатка волчьей лапы или трехлинейного следа дикой индейки вполне достаточно, чтобы обозначить этих существ. Даже самые грубые дикари практикуют обе эти формы письма и используют их, чтобы выцарапывать на скалах и рисовать на коре и шкурах записи о своих деяниях.

Будет замечено, что идеографическое письмо не имеет отношения к разговорному языку; ни рисунок волка, ни изображение его следа не передают ни малейшего представления о звучании слова «волк». Как был совершен огромный скачок от мысли к звуку — другими словами, от идеографического к фонетическому методу письма?

Этот вопрос привлек значительное внимание ученых в связи с развитием двух наиболее важных алфавитов мира — египетского и китайского. Оба они начинались как простое предметное письмо и оба прогрессировали до почти полного фонетизма. В обоих случаях, однако, самые ранние шаги утеряны и могут быть прослежены только по признакам, оставшимся после того, как была достигнута высокая степень фонетической силы. С другой стороны, в мексиканских и, вероятно, в иероглифах майя мы находим метод письма, который является промежуточным между двумя упомянутыми мною великими классами и который поразительным образом иллюстрирует фазы, через которые прошли как египетский, так и семитский алфавиты несколько до рассвета истории.

Этому методу, который стоит посередине между иконографическим и алфавитным методами письма, я дал название «икономатический», производное от греческого εικων-ονος — образ, фигура; ονομα-ατος — имя. То, к чему относится фигура или рисунок, — это не представленный объект, а название этого объекта — звук, а не вещь. Но он относится не к этому звуку как к названию объекта, а прямо наоборот — это звук названия какого-то другого объекта или идеи. Многие идеи не имеют объективного представления, а другие гораздо проще выразить использованием фигур, названия которых знакомы и имеют сходное звучание. Так, чтобы привести простой пример, инфинитив «прятать» (to hide) можно было бы написать цифрой 2 и рисунком шкуры (hide). Именно по этому плану построены те знакомые головоломки, которые называются ребусами, и ничто иное, как это, послужило мостом через широкий разрыв между идеографическим и звуковым письмом. Однако неверно говорить, что это письмо «вещами» (rebus); но это письмо названиями вещей, и поэтому я придумал слово «икономатический», чтобы выразить это ясно.

Я выберу несколько иллюстраций из двух широко различающихся источников: один — иероглифы Египта, другой — геральдика Средневековья, и из этих более знакомых областей получу некоторые подсказки, полезные для распутывания сложностей мексиканских и майяских свитков.

Общий принцип, лежащий в основе «икономатического письма», — это наличие в языке слов с разным значением, но с одинаковым или похожим звучанием; то есть омофоничных слов. Фигура, которая представляет одно из них, используется фонетически для обозначения другого. Омофоны есть во всех языках; но в одних их больше, чем в других. По очевидным причинам их больше в языках, которые тяготеют к односложности, таких как китайский и майя, и в меньшей степени древнекоптский. В них нередки случаи, когда одно и то же слово имеет четыре или пять совершенно разных значений; то есть один и тот же звук послужил радикалом для стольких разных названий разнообразных объектов. Рисунок любого из этих объектов для носителя языка вызывал бы звук, который имел бы все эти значения и мог бы использоваться безразлично для любого из них. Этот круг значений был бы еще шире, когда имелось в виду лишь сходство, а не строгое тождество.

Таково было, очевидно, происхождение фонетизма в египетских иероглифических надписях. Возьмем слово «нефер». Его наиболее распространенным конкретным значением было «лютня», и в собственно предметном письме лютня представлена своей фигурой. Но «нефер» имело несколько других значений в коптском языке. Оно означало жеребенка, солдата-призывника, дверь и прилагательное «хороший». Поэтому рисунок лютни использовался для обозначения каждого из них.

Будет замечено, что это пример чистой иконографии — рисунок является изображением объекта в полном виде, лютни; но точно таким же образом может использоваться второй класс фигур в предметном письме — те, которые являются полностью символическими. Это также находит широкое подтверждение в египетских иероглифах. Вместо рисунка дома использовалась фигура квадрата с одной незавершенной стороной. Фонетически это передавало звук «пер», что означает дом, и несколько других вещей.

Легко увидеть, что там, где фигура представляет ряд омофоничных слов, может возникнуть значительная путаница из-за трудности установления того, какое из них имеется в виду. Чтобы справиться с этим, мы находим как в египетском, так и в китайском письме ряды знаков, которые пишутся, но не произносятся, называемые «детерминативами». Они указывают на класс, к которому относится слово. Они идеографичны и имеют фиксированное значение. Так, после слова «нефер», когда оно используется для призывника, детерминативом является рисунок человека и т. д.

Мало сомнений в том, что все египетское слоговое и алфавитное письмо произошло из этой ранней фазы, где руководящим принципом был принцип ребуса. На дату самых ранних надписей большинство фонетических знаков были односложными; но в нескольких случаях, таких как «нефер», приведенный выше, «нетер», который представляет знамя, и по омофонии — бога, и других, полное двусложное название сохранялось до самых поздних времен. Односложные знаки были получены из начальных и ударных слогов омофонов; а алфавит, так называемый, но никогда не признававшийся таковым египтянами, — либо из однобуквенных слов, либо из начальных звуков. Ни в один период древнеегипетской истории один звук постоянно не представлялся одним знаком. В так называемом египетском алфавите есть четыре совершенно разных знака для М, четыре для Т, три для N и так далее. Это, очевидно, связано с независимым происхождением этих фонетических элементов от различных фигур, используемых икономатически.

В египетском письме есть и другие особенности, которые объясняются той же исторической причиной. Например, определенные фонетические знаки могут использоваться только в определенных сочетаниях; другие должны занимать фиксированные позиции, например, в начале или в конце группы; и в других случаях два или более разных знака с одним и тем же фонетическим значением следуют один за другим, поскольку писец полагал, что если читатель не знаком с одним, то будет знаком с другим. Я отмечаю эти особенности, потому что можно ожидать, что они будут повторяться в других системах икономатического письма, и они могут послужить подсказками при их интерпретации.

Очевидно, одним из самых ранних стимулов к развитию фонетики было желание записывать имена собственные, которые сами по себе не имели определенного значения, такие как имена, взятые из иностранного языка, или те, которые со временем утратили свой первоначальный смысл. В диких условиях каждое имя собственное значимо; но в условиях общественной жизни, столь развитой, как у египтян ранних династий, и как у майя и мексиканцев в Новом Свете, встречается много имен, не имеющих значения в текущем языке. Их нельзя было представить никаким способом предметного письма. Чтобы их вообще можно было записать, их нужно было писать фонетически; и для достижения этого самым очевидным планом было выбрать объекты, названия которых имели сходное звучание, и, изображая последние, представлять на слух первые. Греческие имена «Александр» и «Александрия», встречающиеся на Розеттском камне, были совершенно бессмысленны для египетского слуха; но их писцам удалось выразить их очень близко рядом знаков, которые по происхождению являются ребусами.

Это зарождение икономатического метода в попытке выразить фонетически имена собственные прекрасно иллюстрируется средневековой геральдикой. Очень рано в истории гербов мы находим класс щитовых эмблем, называемых на латыни arma cantantia, на английском — canting arms, на французском — armes parlantes. Английский термин «canting» происходит от латинского cantare в его более позднем смысле «распевать» или «объявлять». Гербы такого характера представляют фигуры, названия которых более или менее близко напоминают по звучанию имена собственные семьи, которая их носит.

Некоторые авторы по геральдике утверждали, что эмблемы такого характера следует рассматривать как так называемые «присвоенные гербы» (assumptive arms), те, которые были присвоены семьями без законного права. Однако превосходные авторитеты, такие как Вудхэм и Лоуэр, показали, что эти эмблемы были часты в самые отдаленные эпохи геральдики. Например, в самом раннем из сохранившихся английских свитков гербов, записанном в правление Генриха III, около 1240 года, встречается девять таких фигур, и еще больше — в свитках времен Эдуарда II. Они также обильны в геральдике Испании, Италии и Швеции; и аналогичные примеры были приведены из Древнего Рима. Фактически, план настолько очевиден, что примеры можно было бы привести из любой части земного шара. В более поздние века такие каламбурные аллюзии на имена собственные стали непопулярны в геральдике и сейчас считаются дурным тоном.

Чтобы проиллюстрировать их характер, я упомяну несколько, которые относятся к древним временам. Известная английская семья Добелл (Dobells) носит идущего оленя (hart passant) и три серебряных колокольчика (bells argent), таким образом очень точно выражая свою фамилию — «doe-bells». Столь же древняя семья Болтонов (Boltons) носит эмблему, изображающую бочку или «тун» (tun), пронзенную арбалетом или «болтом» (bolt). Однако немногие говорящие гербы так совершенны, как эти. Свинберны (Swinburnes), которые входят в число упомянутых в свитке 1240 года, о котором уже говорилось, носят три головы кабана, символизирующие «swine» (свиней); Болейны (Boleynes) носят три головы быка, что напоминает нам о произношении имени кардиналом Уолси в «Генрихе VIII» Шекспира — «Bullen»:

“Anne Bullen? No; I’ll no Anne Bullens for him;

There’s more in’t than fair visage.—Bullen!

No, we’ll no Bullens.”—King Henry VIII, Act III.

Нередко древность таких эмблем подтверждается утратой аллюзии в современном языке, и приходится прибегать к древним и устаревшим словам, чтобы оценить ее. Английские Харрисоны (Harrisons) демонстрируют на своем щите ежа, что объясняется французским «hérisson» и свидетельствует об их нормандском происхождении. Сайксы (Sykes) с севера Англии показывают на своем щите фонтан, значение которого впервые выясняется при узнавании, что в нортумбрийском диалекте «syke» означает текущий источник или ручей. Знаменитые геральдические лилии (fleurs-de-lys) королевского дома Франции восходят к первому Людовику, чье имя произносилось как «Loys», и из-за сходства этого с обычным названием цветка последний был принят в качестве фигуры на его щите.

Можно было бы привести сотни таких примеров, и задача их изучения и анализа не была бы совсем напрасной, так как принципы, на которых они применялись, те же, что управляют развитием икономатического письма, где бы мы его ни встретили. Но я перехожу от рассмотрения этих фактов общего знания к менее известным и сильно неправильно понимаемым формам этого письма, которые представлены в американской археологии.

Они лучше всего представлены в так называемом мексиканском предметном письме. В течение многих лет ученые расходились во мнениях, было ли оно чисто иконографическим или частично фонетическим. Около сорока лет назад М. Обен написал эссе, утверждая, что оно главным образом фонетическое, и установил правила для его интерпретации по этой теории. Но ни он, ни кто-либо, кто брался применять его учения, не преуспели в предложении каких-либо приемлемых интерпретаций ацтекских кодексов. Я убежден, однако, что причина этого провала заключалась не в теории Обена, а в двух фактах: во-первых, ни один из студентов, подходивших к этому предмету, не был хорошо подготовлен в языке науатль; и, во-вторых, принципы интерпретации икономатического письма никогда не были тщательно определены и являются чрезвычайно трудными, двусмысленными и неясными, достаточно, чтобы обескуражить любого, кто не обладает особым даром в решении загадок. Поначалу каждая идентификация так же озадачивает, как попытка расшифровать искусственный ребус.

Действительно, есть некоторые способные ученые, которые до сих пор отрицают, что какой-либо такой фонетизм можно найти в мексиканской пиктографии. Чтобы убедить таких в их ошибке и проиллюстрировать методы, используемые этими туземными американскими писцами, я представлю и проанализирую несколько типичных примеров из ацтекских рукописей.

Начиная с имен собственных, взятых из других языков, мы обнаруживаем, что у науа было их немало, которые, конечно, не имели значения на их собственном языке. Один из их документов говорит о городе уастеков, называемом этим племенем «Тамуч», что на их языке означает «возле скорпионов», а ацтеками, в подражание, — «Тамуок». Поскольку уастекский язык — это диалект майя, совершенно отличный от науатль, это слово не имело смысла для ушей ацтеков. Чтобы передать его звучание, они изобразили человека, держащего в руках измерительную палку, и в процессе измерения. Теперь, на языке науатль, глагол «измерять» — «тамачина»; измерительная палка — «октокатль»; и чтобы сделать последнее более понятным, на измерительной палке нарисовано несколько следов ног, «хоктли», давая пример повторения звука, такой, какой мы уже видели, был обычен среди египетских писцов.

Рис. 1. — Тамуок.

Рис. 2. — Мапачтепек.

В другом классе имен собственных, на их собственном языке, хотя они имели значение на науатль, писец предпочитал выражать их икономатическими, а не иконографическими устройствами. Так, «Мапачтепек» буквально означает «холм барсука» или «город барсука», но вместо изображения барсука туземный писатель сделал рисунок руки, сжимающей пучок испанского мха, Tillandsia usneoides. Рука или кисть на науатль — «майтль», мох — «пачтли»; и, взяв первые слоги этих двух слов, мы получаем «ма-пач»: слово «тепек», локативная форма от «тепетль» (холм или деревня), выражено обычным условным идеографическим или детерминативным знаком.

В других названиях относительные положения объектов значимы, напоминая нам ребус одного известного города в Массачусетсе, прославленного своими образовательными учреждениями:

&

Mass.

который следует читать как «Андовер, Массачусетс»; так и в ацтекских свитках у нас есть «Ицмикильпан», представленный обсидиановым ножом («ицтли») и съедобным растением («килитль»), которые помещены над или поверх («пан») знака для возделываемой земли («милли»), таким образом давая все элементы названия, последний слог — только по положению.

Рис. 3. — Ицмикильпан.

В одном отношении я считаю икономатическое письмо мексиканцев своеобразным; это фонетическое значение, которое оно придает цветам. Подобно египетскому, оно полихромно, но, насколько мне известно, египетские полихромы никогда не имели фонетического значения; они в общем смысле использовались этим народом как детерминативы, из-за некоторого предполагаемого сходства оттенка; так, зеленый указывает на растительное вещество или бронзу, желтый — на определенные породы дерева и некоторых животных и так далее. В геральдике цвета очень важны и имеют четко определенные значения, но очень редко, если вообще когда-либо, фонетические. Совершенно обратное дело с мексиканским письмом. Оно представляет обильные примеры, где цвет объекта, как он изображен, является неотъемлемым фонетическим элементом звука, который предполагается передать.

Чтобы привести примеры, слово науатль для желтого цвета — «кустик» или «костик», и когда иероглифы выражают фонетически такие имена собственные, как «Акоспа», «Коцамалоапан», «Коцуипилькан» и т. д., односложное «коз» выражается исключительно желтым цветом, который писец накладывает на свой рисунок. Опять же, название «Ксиуакан» («место травы») представлено кругом, окрашенным в бледно-голубой цвет, «ксиутик». Название этого оттенка дает желаемый фонетический результат. Название деревни «Тлапан» передается кругом, внутренняя часть которого окрашена в красный цвет («тлапалли»), содержащим отпечаток человеческой ноги. Таких примеров достаточно, чтобы доказать, что, приступая к расшифровке мексиканского письма, мы должны учитывать цвет так же, как и фигуру, и быть готовыми приписать каждому определенное фонетическое значение.

Рис. 4. — Акоспа. (Желтый центр, окруженный каплями воды, «атль», «а».)

Рис. 5. — Тламапа.

Не следует понимать, что все ацтекское письмо состоит из фонетических символов. Это далеко не так. Мы обнаруживаем среди сотен любопытных фигур, которые оно представляет, детерминативы, как в египетских надписях, и многочисленные идеограммы. Иногда идеограмма ассоциируется с фонетическим символом, действуя как своего рода детерминатив к последнему. Интересный пример этого приведен в начале «Manuscrito Hieratico», недавно опубликованного испанским правительством. Он тем более ценен как пример, что предметное письмо переведено на науатль и написано испанскими буквами. Дата документа, 1526 год, не оставляет сомнений в том, что он выполнен в том же стиле, что и древние кодексы. Страница озаглавлена рисунком церковного здания; под ним — контур человеческой руки, а легенда на науатль гласит:

In Altepetl y Santa Cruz Tlamapa.

Эти слова означают «город Санта-Крус Тламапа». Название «тламапа» означает «на склоне холма» и, несомненно, первоначально относилось к положению, в котором была расположена деревня. Но префикс «тлама» обычно означает «делать что-то руками или кистями», производное от «майтль» (рука или кисть). Следовательно, фигура вытянутой руки дает этот двуслог «тлама», которого было достаточно, чтобы вспомнить название города.

Ацтеки отнюдь не ограничивали икономатическую систему именами собственными. Они составляли на ней слова, предложения и трактаты по различным предметам. По мере того как она применяется к этим связным и длинным композициям, ее процессы становятся более сокровенными, любопытными и трудными для интерпретации. Без знания разговорного языка, значительно превышающего рудиментарное, студенту было бы безнадежно пытаться решить загадки, с которыми он сталкивается на каждом шагу. И все же каждое хорошо направленное усилие убедит его в том, что он на правильном пути, и он будет постоянно подбадриваться и стимулироваться к дальнейшим усилиям победами, которые он будет одерживать день за днем.

Аналогия, представленная во многих деталях между мексиканской и майяской цивилизациями, привела бы нас к выводу, что письмо майя, от которого у нас есть ряд хорошо сохранившихся примеров, должно быть открыто тем же ключом, который был успешно применен к ацтекским кодексам. Последние авторы рукописей майя, соглашаясь с тем, что они, по крайней мере частично, написаны фонетическими знаками, считают их в основном идеографическими. Но следует отметить, что ни один из этих авторов не имел практического знакомства со звуками языка майя и почти никто — с его словарем. Из этого очевидно, что даже если бы эти кодексы были написаны икономатическим письмом, такие исследователи могли бы добиться очень малого прогресса в их расшифровке и могли бы легко прийти к выводу, что фигуры не являются фонетическими в каком-либо смысле. Точно такую же позицию занимал ряд исследователей египетской древности спустя долгое время после объявления об открытии Шампольона; и даже в течение нескольких лет печатались работы, отрицающие всякий фонетизм в нильских надписях.

Что заставляет меня верить, что большая часть письма майя имеет природу мексиканского, так это попытка, предпринятая с совершенно иной целью профессором Валентини объяснить происхождение так называемого алфавита майя, сохраненного епископом Ландой и напечатанного в изданиях его знаменитого «Описания Юкатана». Профессор Валентини показывает аргументами и иллюстрациями, которые, я думаю, в основном верны, что когда туземцев просили представить звуки испанских букв в их методе письма, они выбирали объекты для изображения, названия которых, или начальные звуки, или первые слоги были такими же или близкими к звукам испанской гласной или согласной, услышанным ими. Иногда они давали несколько слов с соответствующими рисунками для одного и того же звука; точно так же, как я показал, было обычаем древних египтян. Так, для звука «b» они рисовали след ноги, который на их языке назывался «be»; для звука «a» — обсидиановый нож, на языке майя — «ach» и т. д. Валентини также думает, что буква «e» обозначалась черными пятнами, на языке майя «eek», означающим «черный», что, если будет доказано дальнейшими исследованиями, показало бы, что майя, подобно мексиканцам, приписывали фонетические значения цветам, которые они использовали в своих расписных свитках.

Помимо двух упомянутых народов, туземцы американского континента сделали мало шагов к фонетической системе. У нас нет положительных доказательств того, что даже культурные тараски и сапотеки имели что-то лучшее, чем иконографы; а о киче и какчикелях, обоих близких родственниках майя, мы знаем только то, что у них была письменная литература значительного объема, но о плане, по которому она сохранялась, у нас есть только неясные намеки. Рядом с ними мы, вероятно, должны поставить пиктографию чипева, как она сохранилась на их палках «меда», записях на коре и «аджиджиатиг» или могильных столбах. Я изучил ряд образцов этого, но не смог найти никаких доказательств того, что знаки относятся к звукам в языке; однако я не считал бы невероятным, что дальнейшие исследования могли бы обнаружить некоторые зачатки икономатического метода письма даже в этих примитивных примерах желания человеческого интеллекта увековечить свои приобретения и передать их поколениям, еще не рожденным.

ПИСЬМО И ЗАПИСИ ДРЕВНИХ МАЙЯ.

1. — Вводная часть.

Один из самых способных ныне живущих этнологов классифицировал средства записи знаний под двумя общими заголовками — идеографическое письмо и звуковое письмо. Первое, в свою очередь, делится на две формы, первая и самая ранняя из которых — рисунками, вторая — предметным письмом.

Превосходство предметного письма над простым изображением события заключается в том, что оно анализирует мысль и выражает отдельно ее составные части, тогда как рисунок представляет ее как целое. Изображения, знакомые среди североамериканских индейцев, обычно являются только рисунками, в то время как большинство записей ацтекских общин — в предметном письме.

Генеалогическое развитие звукового письма начинается с замены знака одной идеи на знак другой, звук которой почти или полностью такой же. Такова была ранняя графическая система Египта, и такова по существу сегодня система китайцев. Выше стоит слоговое письмо, такое как у японцев, и полуслоговые знаки старого семитского алфавита; в то время как, как совершенный результат этих различных попыток, мы достигаем наконец изобретения истинного алфавита, в котором определенная фигура соответствует определенному элементарному звуку.

Это первостепенный вопрос в американской археологии: насколько высоко поднялись самые культурные народы западного континента по этой шкале графического развития? Этот вопрос пока остается без ответа. Все согласны, однако, что высшая эволюция произошла среди племен Мексики, говорящих на науатль, и народа майя на Юкатане.

Я не преувеличиваю, говоря, что доказано, что ацтеки использовали в определенной степени фонетическую систему письма, в которой фигуры относятся не к мысли, а к звуку мысли, как он выражен в разговорном языке. Это было продемонстрировано исследованиями М. Обена и, в последнее время, исследованиями сеньора Ороско-и-Берра.

В ацтекской письменности можно выделить две эволюционные ступени. На первой из них используется принцип ребуса в сочетании с идеограммами, которые, в свою очередь, являются не чем иным, как элементами пиктографического письма. Примерами такого подхода служат известные «списки дани», а также имена городов и правителей, представленные в нескольких кодексах, опубликованных лордом Кингсборо. Вторая ступень заключается в использовании условного изображения для передачи звука его первого слога. Это фактически приближает систему к уровню слогового алфавита; однако сомнительно, чтобы существовали какие-либо ацтекские записи, полностью или даже в значительной степени выполненные в этой форме письма. Они достигли лишь начала ее развития.

Графическая система майя Юкатана сильно отличалась от ацтекской. Любой, кто хоть немного знаком с обеими, без труда отличит рукописи этих двух народов. Очевидно, что это независимые системы развития.

Мы знаем о древней цивилизации Мексики гораздо больше, чем о цивилизации Юкатана; у нас сохранилось гораздо больше ацтекских рукописей, чем рукописей майя, и поэтому нам сложнее с уверенностью судить о системе письма майя, нежели о мексиканской. Чтобы сформировать верное мнение, мы вынуждены полагаться на краткие и неудовлетворительные свидетельства ранних испанских авторов, а также на те немногие результаты, которых достигли современные исследования; в настоящее время среди тех, кто уделял этому предмету наибольшее внимание, существуют обоснованные расхождения во мнениях.

2.— Описания испанских авторов.

Первое исследование побережья Юкатана было предпринято Франсиско Эрнандесом де Кордовой в 1517 году. В следующем году вторая экспедиция под руководством Хуана де Грихальвы посетила ряд пунктов между островом Косумель и заливом Терминос.

Сохранилось несколько отчетов о плавании Грихальвы, однако в них нет четких упоминаний о методе письма, который они обнаружили. Тем не менее, были получены некоторые местные книги, вероятно, от майя, которые отправили в Испанию, где их видел историк Петр Мученик. Он описывает их в общих чертах и сравнивает знаки, которыми они были написаны, с египетскими иероглифами, некоторые из которых он видел в Риме. Он предполагает, что они содержат законы и церемонии этого народа, астрономические вычисления, деяния их королей и другие исторические события. Он также с похвалой отзывается об аккуратности их общего вида, о мастерстве, с которым были выполнены рисунки и роспись. Далее он упоминает, что туземцы использовали этот метод письма или рисования в повседневной жизни.

Хотя Юкатан стал известен испанцам так рано, постоянное поселение было основано лишь в 1541 году, когда Франсиско де Монтехо-младший продвинулся в центральную провинцию Сех-Печ и основал город на месте древнего поселения под названием Ичкансихо, что означает «пять (храмов) многих оракулов (или змей)». Он дал ему название Мерида из-за великолепных древних сооружений, которые он там обнаружил.

Однако до этой даты, в 1534 году, отец Хакобо де Тестера с четырьмя другими миссионерами проследовал из Табаско вдоль западного побережья к окрестностям залива Кампече. Туземцы приняли их дружелюбно, и миссионеры наставляли их в основах христианской веры. Они также получили от вождей подчинение королю Испании; я упоминаю эту раннюю миссионерскую экспедицию из-за факта, что каждый вождь подписал этот акт о подчинении «неким знаком, похожим на автограф». Впоследствии этот документ был доставлен в Испанию знаменитым епископом Лас Касасом. Из этого отчета ясно, что в то время среди вождей использовалась определенная форма подписи.

Можно было бы возразить, что эти подписи были не более чем грубыми тотемными знаками, подобные которым находили даже у охотничьих племен долины Северного Миссисипи. Но сам Лас Касас, в чьем распоряжении находились документы, приходит нам на помощь, чтобы опровергнуть это мнение. Он был знаком с мексиканским пиктографическим письмом и распознал в иероглифах майя нечто иное и более совершенное. Он прямо говорит, что у них были надписи, письмена, выполненные определенными знаками, подобных которым нигде больше не встречалось.

Одним из ранних посетителей Юкатана после завоевания был генеральный комиссар Папы Римского, отец Алонсо Понсе, который находился там в 1588 году. В то время должно было быть живо еще много туземцев, достигших зрелого возраста в язычестве. Он делает следующее интересное наблюдение:

«Туземцы Юкатана среди всех жителей Новой Испании особенно заслуживают похвалы за три вещи: во-первых, за то, что до прихода испанцев они использовали знаки и буквы, которыми записывали свои истории, свои церемонии, порядок жертвоприношений своим идолам и свои календари в книгах, сделанных из коры определенного дерева. Они представляли собой очень длинные полосы, шириной в четверть или треть ярда, сложенные и свернутые так, что напоминали переплетенную книгу формата кварто, чуть больше или меньше. Эти буквы и знаки понимали только жрецы идолов (которых на этом языке называют ахкинами) и несколько знатных туземцев. Впоследствии некоторые из наших монахов научились понимать и читать их и даже писали ими».

Интересный факт, изложенный здесь, о том, что некоторые ранние миссионеры не только научились читать эти знаки, но и использовали их для обучения индейцев, был подтвержден недавним открытием религиозного произведения, написанного таким образом.

Самым ранним историком Юкатана является отец Бернардо де Лисана. Но мне не известно ни одного полного экземпляра его труда, а лишь один несовершенный экземпляр, который находится или находился в городе Мехико, с которого аббат Брассер (де Бурбур) скопировал и переиздал несколько глав. Сам Лисана не был большим знатоком древностей, но у него в руках были рукописи, оставленные отцом Алонсо де Соланой, который прибыл на Юкатан в 1565 году и оставался там до своей смерти в 1599 году. Солана был способным человеком, в совершенстве овладевшим языком майя, и оставил в своих трудах множество заметок о древностях страны. Поэтому мы можем с достаточным доверием относиться к тому, что Лисана пишет по этим вопросам.

Упоминание о письменности майя, которое я нахожу в его труде, гласит следующее:

«Самым знаменитым и почитаемым святилищем в этой земле, куда стекались люди со всех сторон, был этот город и храмы Ицамаля, как их называют сейчас; о том, что он был основан в глубокой древности и что до сих пор известно, кто его основал, будет рассказано в следующей главе».

«III. История и авторитеты, на которых мы можем сослаться, — это некие древние знаки, едва понятные многим и объясняемые некоторыми старыми индейцами, сыновьями жрецов их богов, которые одни умели читать и толковать их, и в которых верили и которых почитали так же, как самих богов, и т. д.»

Здесь мы имеем прямое утверждение о том, что эти иероглифические надписи использовались жрецами для записи своей национальной истории и что с их помощью они сохраняли память о событиях, произошедших в очень далеком прошлом.

Еще одним ценным ранним свидетелем, который подтверждает то же самое, является доктор дон Педро Санчес де Агилар, который был кюре Вальядолида на Юкатане в 1596 году, а позже — деканом капитула собора в Мериде. Его книга также крайне редка, и я никогда не видел экземпляра; но у меня есть обширные выписки из нее, сделанные покойным доктором К. Германом Берендтом с экземпляра, находившегося на Юкатане. Агилар пишет о майя:

«У них были книги, сделанные из коры деревьев, покрытые белым и прочным лаком. Они были десять или двенадцать ярдов в длину и собирались в складки, как пальмовый лист. На них они рисовали красками счет своих лет, войны, эпидемии, ураганы, наводнения, голод и другие события. Из одной такой книги, которую я сам отобрал у некоторых из этих идолопоклонников, я увидел и узнал, что одной эпидемии они дали название майакимиль, а другой — окнакучил, что означает «внезапные смерти» и «времена, когда вороны залетают в дома, чтобы поесть трупы». А наводнение они называли хуньесиль — погружение деревьев».

Автор оставляет неясным, узнал ли он эти слова непосредственно из знаков книги или через объяснения какого-либо туземца.

Иногда говорят, что ранние испанские авторы проводили четкую границу между пиктографическим письмом, которое они обнаружили в Америке, и алфавитным письмом. Возможно, это верно для других регионов, но не для Юкатана. Эти знаки, или некоторые из них, неоднократно упоминаются как «буквы», letras.

Это особенно характерно для отца Габриэля де Сан Буэнавентуры, французского францисканца, служившего на Юкатане примерно в 1670–1680 годах. Он опубликовал одну из первых грамматик языка, а также составил словарь в трех больших томах, который не был напечатан. Отец Бельтран де Санта Роса цитирует из него интересное предание, сохраненное Буэнавентурой, о том, что среди изобретений мифического героя-бога туземцев, Ицамны или Кинич-ахау, было изобретение «букв языка майя», которыми они писали свои книги. Ицамна, конечно, восходит к туманной древности, но легенда ценна тем, что показывает, что знаки, используемые туземцами, по мнению ранних миссионеров, заслуживали названия букв.

Отец Диего Лопес де Когольюдо — самый известный историк Юкатана. Он жил примерно в середине XVII века и сам говорит, что в то время о древностях этого народа можно было узнать немногое. Поэтому он практически ничего не добавляет к нашим знаниям по этому вопросу, хотя и повторяет с уверенностью утверждение, что туземцы «имели знаки, с помощью которых они могли понимать друг друга в письме, подобные тем, что до сих пор в большом количестве видны на руинах их зданий».

Это не очень исчерпывающе. Тем не менее, мы с уверенностью знаем, что в течение поколения после того, как писал Когольюдо, на Юкатане использовалось множество таких рукописей. Конечно, те, что находились в христианизированных районах, были уничтожены везде, где только могли дотянуться руки священников; но в южной части полуострова, на островах озера Петен и прилегающей территории, могущественный вождь Канек правил большим независимым племенем ица. Они переселились из северных провинций полуострова примерно в 1450 году, вероятно, вследствие войн, последовавших за распадом конфедерации, столицей которой был древний город Майяпан.

Их язык был чистым майя, и в своем переселении они принесли с собой как одно из своих величайших сокровищ священные книги, содержавшие их древнюю историю, их календарь и ритуал, а также пророчества об их будущей судьбе. В 1697 году они были атакованы испанцами под командованием генерала дона Мартина де Урсуа; их столица на острове Флорес на озере Петен была взята штурмом; огромное количество их было перебито или загнано в озеро, чтобы утонуть, а двадцать один храм, находившийся на острове, был срыт до основания.

Подробный и достоверный отчет об этих событиях был дан доном Хуаном де Вильягутьерре Сото-Майором, в ходе которого встречается несколько упоминаний о священных книгах, которые он называет анальте.

Король Канек, сообщает он нам, читая свои анальте, нашел сведения о северных провинциях Юкатана и о том, что его предшественники пришли оттуда, и сообщил эти повествования своим вождям.

Эти книги описываются как содержащие «определенные знаки и фигуры, нарисованные на определенной коре деревьев, каждый лист или табличка около четверти (ярда) шириной и толщиной с песо, сложенные с одного края и другого наподобие ширмы, называемые ими анальтес».

Когда остров Флорес был захвачен, эти книги были найдены хранящимися в доме короля Канека, содержащими отчет обо всем, что произошло с племенем. О том, что с ними стало, мы не проинформированы.

Я приберег до сих пор обсуждение описания письменности майя, представленного в известном труде Диего де Ланды, второго епископа Юкатана. Ланда прибыл в провинцию в августе 1549 года и умер в апреле 1579 года, проведя там большую часть промежуточных тридцати лет в исполнении своих религиозных обязанностей. Он хорошо познакомился с языком, который, к слову, сравнительно легок, и хотя он был суровым, нетерпимым и крайне фанатичным, он уделил определенное внимание искусству, религии и истории древних жителей.

Заметки, которые он сделал, были скопированы после его смерти и попали в Испанию, где сейчас хранятся в библиотеке Королевской академии истории в Мадриде. В 1864 году они были опубликованы в Париже с французским переводом аббатом Брассером (де Бурбуром).

Из всех авторов Ланда ближе всего подходит к тому, чтобы рассказать нам, как майя использовали свою систему письма; но, к сожалению, он также настолько поверхностен и неясен, что его слова породили весьма ошибочные теории. Его описание гласит следующее:

«Этот народ также использовал определенные знаки или буквы, которыми они записывали в своих книгах свои древние дела и свои науки, и с их помощью (т. е. с помощью своих знаков или букв), и фигур (т. е. рисунков или картин), и некоторых знаков в фигурах они понимали свои дела и могли объяснять их и обучать им. Мы нашли огромное количество этих букв, но так как они не содержали ничего, что не отдавало бы суеверием и ложью дьявола, мы сожгли их все, чему туземцы были крайне опечалены и сильно огорчены».

«Я приведу здесь a, b, c, так как их неуклюжесть не позволяет большего, потому что они используют один знак для всех придыханий букв, а для обозначения частей — другой, и так это могло бы продолжаться до бесконечности, как видно из следующего примера. Le означает петлю и охоту с ней; чтобы написать это их знаками, после того как мы заставили их понять, что есть две буквы, они написали это тремя, придав придыханию l гласную é, которая стоит перед ней; и в этом они не ошибаются, используя это так, если хотят, на свой любопытный манер. После этого они добавляют в конце составную часть».

Мне нет нужды продолжать цитату. Вышеприведенные слова ясно показывают, что туземцы в своем методе письма не анализировали слово до его примитивных фонетических элементов. «Это, — сказал епископ, — мы должны были сделать за них». Следовательно, у них не было алфавита в том смысле, в котором мы используем это слово.

С другой стороны, из его слов и примеров также ясно, что у них были фигуры, которые представляли звуки, и что они комбинировали их и добавляли детерминатив или идеограмму для обозначения слов или фраз.

Рис. 1. — Факсимиле рукописи Ланды.

Алфавит, который он вставляет, был гравирован и напечатан несколько раз, но нигде с точностью, желательной для столь важного памятника американской археологии. По этой причине я вставляю его фотографическую репродукцию с оригинальной рукописи из библиотеки Королевской академии истории в Мадриде.

Сравнение этого алфавита с тем, что приведен в издании Ланды у Брассера, обнаруживает несколько важных различий. Так, аббат помещает первую форму буквы C горизонтально, а не вертикально. Далее, в рукописи две фигуры для буквы U стоят: первая в конце одной строки, вторая в начале следующей. Из-за их сильной аналогии со знаком ночного неба я придерживаюсь мнения, что они принадлежат друг другу как части одного составного знака, а не отдельно, как дает их Брассер.

Как в нем, так и в надписях, рукописях и росписях формы букв округлые, и ряд их представляет собой очертания нескольких разрезанных пополам галек. Поэтому систему письма назвали «калькулиформной», от calculus — галька. Это выражение критиковали, но я согласен с доктором Фёрстеманном в том, что оно очень уместно. Оно было предложено, полагаю, аббатом Брассером (де Бурбуром).

Этот алфавит, конечно, нельзя использовать как латинские a, b, c. Удивительно, что кто-либо из ученых мог когда-либо так подумать. Было бы исключением, даже противоречием истории эволюции человеческого интеллекта найти такой алфавит у народов на стадии развития майя или ацтеков.

Самая суровая критика, с которой столкнулись фигуры Ланды, исходила от доктора Филиппа Дж. Дж. Валентини. Он обнаружил, что многие звуки испанского алфавита представлены знаками или изображениями предметов, названия которых на языке майя начинаются с этого звука. Так, он предполагает, что Ланда попросил индейца написать на местном языке испанскую букву a, и индеец нарисовал обсидиановый нож, который, по словам доктора Валентини, на языке майя — ach; иными словами, он начинается с гласной a. Так же для звука ki индеец дал знак дня по имени кинич.

Такова теория доктора Валентини о формировании алфавита Ланды; и, не довольствуясь тем, что с немалой резкостью обрушился на тех, кто пытался с его помощью расшифровать рукописи и настенные надписи, он доходит до того, что называет его «испанской фальсификацией».

Я не буду вдаваться в детальное изучение предполагаемой идентификации этих фигур доктором Валентини. Очевидно, что это было сделано путем просмотра словаря майя в поисках какого-либо слова, начинающегося с критикуемой буквы, фигуративное изображение которого могло бы иметь некоторое сходство с буквой Ланды. Когда майя не подходит, такое слово ищут в киче или другом диалекте этой группы; и сходство рисунков с предполагаемыми оригиналами иногда сильно натянуто.

Но я пропускаю эти сомнительные методы критики, а также несколько лексикографических возражений, которые могли бы быть выдвинуты. Я действительно верю, что доктор Валентини не ошибается в ряде своих идентификаций. Но вывод, который я делаю, иной. Вместо того чтобы доказывать, что это пиктографическое письмо, это указывает на то, что майя использовали вторую или более высокую ступень фонетического слогового письма, которая, как я отмечал ранее, была, по мнению М. Обена, в некоторой степени развита ацтеками в некоторых их историях и связных сочинениях (см. выше, стр. 231). Поэтому важность и подлинность алфавита Ланды, я думаю, оправданы этой попыткой представить его как «фальсификацию».

Ланда также приводит некоторые интересные детали об их книгах. Он пишет:

«Науки, которым они обучали, были счетом лет, месяцев и дней, праздниками и церемониями, отправлением их таинств, роковыми днями и сезонами, их методами гадания и пророчествами, событиями, которые должны произойти, средствами от болезней, их древней историей, вместе с искусством чтения и письма их книг знаками, которые были написаны, и рисунками, которые представляли написанные вещи».

«Они писали свои книги на большом листе, сложенном в складки, который впоследствии заключался между двумя досками, которые они красиво украшали. Они были написаны из стороны в сторону в колонках, по мере того как они были сложены. Они изготавливали эту бумагу из корня дерева и придавали ей белую поверхность, на которой можно было писать. Некоторые из главных дворян культивировали эти науки из любви к ним, и хотя они не делали публичного использования из них, как жрецы, все же они были более высоко ценимы за это знание».

Из вышеприведенных отрывков из испанских авторов мы можем сделать вывод, что —

1. Графическая система майя с самого начала была признана отличной от мексиканской.

2. Это была иероглифическая система, известная только жрецам и нескольким дворянам.

3. Она использовалась для различных целей, среди которых видное место занимало сохранение их истории и календаря.

4. Это была композитная система, содержащая рисунки (figuras), идеограммы (caracteres) и фонетические знаки (letras).

3.— Ссылки из местных источников.

Мы могли бы обоснованно ожидать, что язык майя должен содержать термины, относящиеся к их книгам и письменам, которые пролили бы свет на их методы. Так, без сомнения, и было. Но частью узкой и сокрушительной политики миссионеров было не только уничтожение всего, что относилось к временам язычества, но даже отказ от всех слов, которые относились к древним обычаям. Поэтому словари в этом отношении более скудны, чем мы могли бы предположить.

Глагол «писать» — dzib, который, подобно греческому γράφειν, означал также рисовать и красить. От него происходят термины dziban — нечто написанное, dzibal — подпись и т. д.

Другое слово, означающее писать или рисовать черным, — zabac. Как существительное, в древние времена оно применялось к черной жидкости, извлекаемой из zabacche, вида дерева, и использовалось для окрашивания и рисования. В значении «писать» zabac больше не встречается в языке, и вместо своего старого значения оно теперь относится к обычным чернилам.

Слово для буквы или знака — uooh. Это примитивный корень, встречающийся с тем же или близким значением в других ветвях этой языковой группы, как, например, в киче и какчикель. Как глагол, прош. вр. uooth, буд. вр. uooté, оно также означает формировать буквы, писать; а от пассивной формы uoohal мы имеем причастное существительное uoohan — нечто написанное, рукопись.

Обычное слово для книги, бумаги или письма — huun, в котором придыхание почти немо и опускается в формах, обозначающих владение, как u uun — моя книга, yuunil Dios — книга Бога, где il — так называемое «детерминативное» окончание. Мне кажется вполне вероятным, что uun — книга — является синкопированной формой uoohan — нечто написанное, приведенного выше. Читать книгу — xochun, буквально «считать книгу».

Согласно Вильягутьерре Сото-Майору, название священных книг ица было analté. В напечатанном Diccionario de la Lengua Maya дона Хуана Пио Переса это пишется как anahté, что, по-видимому, является более поздней формой.

Этот термин не встречается в нескольких ранних словарях майя, имеющихся у меня, датированных до 1700 года. Аббат Брассер, правда, в примечании к Ланде объясняет его как «книга из дерева», но он не может иметь такого значения. Возможно, следует читать hunilté, так как это составлено из hunil — «детерминативной» формы huun — книга, и окончания té, которое, добавляясь к существительным, придает им специфический смысл, например, amayté — квадратная фигура, от amay — угол; tzucublé — провинция, от tzuc — часть, отделенная от остального. Это означало бы, в частности, священные или национальные книги.

Особый класс книг, которые были заняты календарем и ритуалом, назывался tzolanté, что является причастным существительным от глагола tzol, пассивный залог tzolal — приводить в порядок, устраивать, с суффиксом té. Этими книгами приводились в порядок и устраивались различные праздники и посты.

Когда завоевание стало свершившимся фактом и священники взяли верх, туземцы не осмеливались использовать свои древние знаки. Они подвергали себя подозрению в ереси и риску быть сожженными заживо, что случалось не раз. Но их сильная страсть к литературе осталась, и они удовлетворяли ее, насколько осмеливались, записывая на своем собственном языке испанским алфавитом тома, содержание которых очень похоже на то, что описано Ландой.

Ряд таких книг до сих пор существует и предлагает интересное поле для антикварного и лингвистического изучения. Хотя, как я говорю, они больше не написаны буквами майя, они содержат довольно много идеограмм, таких как знаки дней и месяцев, а также случайные картуши и рисунки, которые показывают, что они были сделаны так, чтобы максимально походить на древние рукописи.

Они также содержат нечастые ссылки на «письмо» древних и то, что предположительно является отрывками из старых записей, главным образом мистического характера. Те же термины используются при разговоре о древней графической системе, что и о нынешней. Так, в одной из них, известной как «Книга Чилан Балам из Чумайеля», встречается фраза: Bay dzibanil tumenel Evangelistas yetel profeta Balam — «как это было написано евангелистами, а также пророком Баламом», причем этот Балам был одним из их собственных знаменитых древних провидцев.

Среди предсказаний, сохранившихся со времен до завоевания, встречаются случайные ссылки на их книги и их содержание. Я цитирую в качестве примера короткое пророчество, приписываемое Ахкул Челю, «жрецу идолов». Оно найдено в нескольких старейших рукописях майя и, по всей вероятности, является подлинным, так как не содержит ничего, что заставило бы нас предположить, что это один из «благочестивых обманов» миссионеров.

“Enhi cibte katune yume, maixtan à naaté;

Uatac u talel, mac bin ca ɔabac tu coɔ pop;

Katune yume bin uluc, holom uil tucal ya;

Tali ti xaman, tali ti chikine; ahkinob uil yane yume;

Mac to ahkin, mac to ahbobat, bin alic u than uoohe;

Yhcil Bolon Ahau, maixtan à naaté?”

“The lord of the cycle has been written down, but ye will not understand;

“He has come, who will give the enrolling of the years;

“The lord of the cycle will arrive, he will come on account of his love;

“He came from the north, from the west. There are priests, there are fathers,

“But what priest, what prophet, shall explain the words of the books,

“In the Ninth Ahau, which ye will not understand?”[234]

Из этого намеренно неясного песнопения мы понимаем, что древние жрецы записывали свои предсказания в книги, которые впоследствии объяснялись народу. Выражение bin alic u than uoohe — буквально «он произнесет слова букв» — по-видимому, указывает на фонетическое письмо, но так как оно может быть использовано в переносном смысле, я не буду делать на нем акцент.

4.— Существующие кодексы.

Слово «Кодекс» в американской археологии должно быть ограничено рукописями на оригинальном письме туземцев. Некоторые авторы говорили о «Кодексе Чимальпопока», «Кодексе Сумаррага» и «Кодексе Перес», которые являются не чем иным, как рукописями на местных или испанском языках, написанными латинским алфавитом.

Из известных кодексов майя опубликованы только четыре, которые я упомяну в порядке их появления.

Дрезденский кодекс. — Это важная рукопись майя, хранящаяся в Королевской библиотеке в Дрездене. Как и когда она попала в Европу, неизвестно. Она была получена от какого-то неизвестного лица в Вене в 1739 году.

Этот кодекс соответствует по размеру, внешнему виду и способу складывания описаниям книг майя, которые я представил выше из испанских источников. В нем тридцать девять листов, тридцать пять из которых раскрашены и исписаны с обеих сторон, а четыре — только с одной, так что всего семьдесят четыре страницы материала. Общая длина листа составляет 3,5 метра, высота каждой страницы — 0,295 метра, ширина — 0,085 метра.

Первая публикация какой-либо части этого кодекса была осуществлена Александром фон Гумбольдтом, который заказал копию пяти его страниц для своего труда Vues des Cordillères et Monumens des Peuples Indigenes de l’Amérique, изданного в Париже в 1813 году (не в 1810, как указано на титульном листе). Затем он был очень тщательно скопирован полностью итальянским художником Агостино Альо для третьего тома великого труда лорда Кингсборо «Мексиканские древности», первый том которого вышел в 1831 году.

Из труда Кингсборо несколько страниц кодекса время от времени переиздавались в других книгах, которые не требуют особого упоминания; а две страницы были скопированы с оригинала в «Истории письма» Вуттке, Лейпциг, 1872 год.

Наконец, в 1880 году весь кодекс был весьма достойно хромофотографирован заведением А. Наумана в Лейпциге в количестве пятидесяти экземпляров, сорок из которых поступили в продажу. Это первая работа, когда-либо опубликованная в хромофотографии, и поэтому она имеет высокий научный, а также антикварный интерес.

Редактором был доктор Э. Фёрстеманн, придворный советник и главный библиотекарь Королевской библиотеки. Он написал введение (17 стр. в 4-ю долю листа), дающее историю рукописи, а также библиографические и другие примечания к ней, представляющие большую ценность. Одно мнение, которое он защищает, нельзя оставить без внимания. Оно заключается в том, что Дрезденский кодекс — это не одна, а части двух оригинальных рукописей, написанных разными руками.

По-видимому, он всегда состоял из двух неравных фрагментов, которые все предыдущие авторы приписывали случайному повреждению оригинала. Доктор Фёрстеманн приводит ряд причин полагать, что это неверное объяснение, а что мы имеем здесь части двух разных книг, имеющих общее сходство, но также много точек различия.

Это разделение привело к ошибочной (или, возможно, ошибочной) последовательности страниц в издании Кингсборо. Художник Альо взял сначала один фрагмент и скопировал обе стороны, а затем перешел к следующему; и неясно, начинает ли он в обоих случаях с первой страницы в оригинальном порядке книги.

Кодекс Пересианус, или Мексиканский кодекс № II, Национальной библиотеки Парижа. — Этот фрагмент — ибо, к сожалению, это не более чем он — был обнаружен в 1859 году профессором Леоном де Рони среди массы старых бумаг в Национальной библиотеке. Он состоит из одиннадцати листов, двадцати двух страниц, каждая 9 дюймов в длину и 5¼ дюймов в ширину. Письмо сильно повреждено, но, очевидно, было высокохудожественным, вероятно, самым художественным из всех известных рукописей. Он, несомненно, относится к рукописям майя.

Его происхождение неизвестно. На бумагах, в которые он был завернут, стояло имя «Перес» испанским почерком XVII века, и поэтому ему было дано название «Пересианус». По приказу министра народного просвещения были подготовлены десять фотографических копий этого кодекса без уменьшения для использования учеными. Ни одна из них не была выставлена на продажу, и, насколько мне известно, единственная, которая попала в Соединенные Штаты, находится в моей собственной библиотеке. Обычная литографическая репродукция была дана в Archives paléographiques de l’Orient et de l’Amérique, том I (Париж, 1869–1871).

Кодекс Тро, или Троано. — Публикацией этого ценного кодекса мы обязаны энтузиазму аббата Брассера (де Бурбура). По возвращении с Юкатана в 1864 году он посетил Мадрид и нашел эту рукопись во владении дона Хуана де Тро-и-Ортолано, профессора палеографии, который сам был потомком Эрнана Кортеса. Аббат назвал его «Троано» как соединение двух имен его владельца; но более поздние авторы часто довольствуются тем, что называют его просто «Кодекс Тро».

Он состоит из тридцати пяти листов и семидесяти страниц, каждая из которых больше страницы Дрезденского кодекса, но меньше страницы Кодекса Пересианус. Он был опубликован методом хромолитографии в Париже в 1869 году, с предисловием аббата, содержащим исследование графической системы майя, и попыткой перевода. Репродукция, выполненная под эффективным наблюдением М. Леонса Ангранда, чрезвычайно точна.

Кодекс Кортесианус. — Этот кодекс, опубликованный в Париже в 1883 году под редакцией профессора Леона де Рони, представляет собой наиболее близкую аналогию к Кодексу Троано, частью которого он, вероятно, и являлся. В нем сорок два листа, плотно исписанных калькулиформными знаками. Нет никаких доказательств того, что он был привезен в Испанию Кортесом, но из-за предания на этот счет он и получил свое название.

Все четыре этих кодекса были написаны на бумаге, изготовленной из листьев растения магей, такой, какая была в обычном употреблении в Мексике. На языке майя магей называется ci, разновидности различаются различными приставками. Он пышно растет в большинстве частей Юкатана, и хотя любимым напитком древних жителей была медовуха, они были не чужды опьяняющему пульке, ликеру из магея, если судить по их слову для пьяницы — ci-vinic (vinic = человек). Старые авторы, вероятно, ошибались, когда говорили, что книги были сделаны из коры деревьев; или, по крайней мере, не все они были из этого материала.

Вышеупомянутые рукописи — единственные, которые были опубликованы. Я не буду перечислять те, которые, как говорят, существуют в частных руках. Пока они скрыты от изучения учеными, они не могут добавить ничего к общему запасу знаний, а поскольку утверждения о них не поддаются проверке, делать их бесполезно.

В дополнение к рукописям у нас есть настенные росписи и надписи, найденные в Паленке, Копане, Чичен-Ице и различных разрушенных городах в пределах границ народов, говорящих на языках майя. В этих надписях нет никакой ошибки. Они, несомненно, того же характера, что и рукописи, хотя легко заметить и различия, которые отчасти объясняются необходимыми различиями в технике между живописью и скульптурой, а отчасти, несомненно, разделением по возрасту и времени.

Фотографии и «оттиски» воспроизвели многие из этих надписей с полной точностью. Мы также можем полагаться на точный карандаш Кезервуда, чьи изображения никогда не были превзойдены. Но рисунки Вальдека и некоторых других путешественников не заслуживают никакого доверия и не должны цитироваться в обсуждении этого предмета.

КНИГИ ЧИЛАН БАЛАМ.

Цивилизация в древней Америке достигла своего наивысшего уровня среди майя Юкатана. Не говоря уже об архитектурных памятниках, которые до сих пор свидетельствуют об этом, у нас есть свидетельства ранних миссионеров о том, что они одни из всех туземцев Нового Света обладали литературой, написанной «буквами и знаками», сохраненной в аккуратно переплетенных томах, бумага для которых была изготовлена из материала, полученного из волокнистых растений, и проклеена прочным белым лаком.

Несколько таких книг до сих пор остаются, сохранившись для нас случайно в великих европейских библиотеках; но большинство из них было уничтожено монахами. Их содержание, как оказалось, относилось главным образом к языческому ритуалу, традициям языческих времен, астрологическим суевериям и тому подобному. Поэтому они считались вредоносными и сжигались везде, где их обнаруживали.

Это уничтожение их священных книг поразило туземцев наиболее сильно, о чем нам прямо сообщает епископ Ланда, сам один из самых безжалостных вандалов в этом отношении. Но уже некоторые из наиболее интеллигентных выучили испанский алфавит, и миссионеры добавили к нему достаточное количество знаков, чтобы с приемлемой точностью выразить фонетику языка майя. Полагаясь на свою память и, несомненно, пользуясь помощью некоторых тайно сохраненных рукописей, многие туземцы принялись записывать этим новым алфавитом содержание своих древних записей. Многое было добавлено из того, что привнесли европейцы, и многое опущено из того, что стало непонятным или устаревшим после завоевания; в то же время, конечно, разные авторы, различаясь в мастерстве и знаниях, создавали произведения самого разного достоинства.

Тем не менее, каждая из этих книг носила одно и то же название. В какой бы деревне она ни была написана или чьей бы рукой, она всегда называлась и сегодня до сих пор называется «Книгой Чилан Балам». Чтобы различать их, добавляется название деревни, где была найдена или написана копия. Вероятно, в прошлом веке почти в каждой деревне была такая книга, которая хранилась с суеверным почтением. Но противодействие падресов этому виду литературы, угасание древних симпатий и особенно долгая расовая война, которая с 1847 года опустошила так много на полуострове, уничтожили большинство из них. Однако остаются части или описания не менее шестнадцати таких любопытных записей. Они известны по названиям деревень, соответственно, как Книга Чилан Балам из Набулы, Чумайеля, Кауа, Мани, Ошкуцкаба, Ишиля, Тихосуко, Тишкокоба и т. д., причем это названия различных местных городов на полуострове.

Когда я добавлю, что ни одна из них никогда не была напечатана или даже полностью переведена на какой-либо европейский язык, каждому археологу и лингвисту станет очевидно, какой богатый и неисследованный кладезь информации об этом интересном народе они могут представлять. Мое намерение в этой статье — лишь коснуться нескольких ярких моментов, чтобы проиллюстрировать это, оставив тщательное обсуждение их происхождения и содержания будущему редактору, который представит их вниманию ученого мира.

Переходя сначала к значению названия «Чилан Балам», нетрудно найти его происхождение. «Чилан», — говорит епископ Ланда, второй епископ Юкатана, чье описание местных обычаев является для нас бесценным источником, — «было именем их жрецов, в чьи обязанности входило обучать наукам, назначать святые дни, лечить больных, приносить жертвы и, особенно, изрекать оракулы богов. Их так высоко почитали люди, что обычно их носили на носилках на плечах преданных». Строго говоря, на языке майя «чилан» означает «толкователь», «рупор», от «chij» — «рот», и в этом обычном смысле часто встречается в других писаниях. Слово «балам» — буквально «тигр» — также применялось к классу жрецов и до сих пор используется среди туземцев Юкатана как обозначение защитных духов полей и городов, как я подробно показал в предыдущем исследовании этого слова, встречающегося в местных мифах Гватемалы. «Чилан Балам», следовательно, — это не собственное имя, а титул, и в древние времена обозначал жреца, который объявлял волю богов и объяснял священные оракулы. Это объясняет универсальность названия и священность его ассоциаций.

Даты книг, которые дошли до нас, различны. Одна из них, «Книга Чилан Балам из Мани», была, несомненно, составлена не позднее 1595 года, что доказывается внутренними свидетельствами. Различные отрывки в трудах Ланды, Лисаны, Санчеса Агилара и Когольюдо — всех ранних историков Юкатана — доказывают, что многие из этих местных рукописей существовали в XVI веке. Несколько рескриптов датируются XVII веком, большинство — второй половиной XVIII века.

Имена авторов, как правило, не указываются, вероятно, потому, что книги в том виде, в каком мы их имеем, являются копиями более старых рукописей с лишь случайным добавлением текущих примечательных событий переписчиком; так, например, злокачественная эпидемия, свирепствовавшая на полуострове в 1673 году, упоминается как текущее событие переписчиком «Книги Чилан Балам из Набулы».

Я перехожу теперь к содержанию этих любопытных произведений. То, что они содержат, можно удобно классифицировать по четырем заголовкам:

Астрологические и пророческие вопросы;

Древняя хронология и история;

Медицинские рецепты и указания;

Более поздняя история и христианские учения.

Последние состоят из переводов «Doctrina», библейских историй, повествований о событиях после завоевания и т. д., которые я опущу как наименее интересные.

Астрология, по-видимому, отчасти является воспоминаниями о той, что была в их древнем язычестве, отчасти заимствованной из европейских альманахов 1550–1650 годов. Они, как известно, были переполнены предсказаниями и гаданиями. Тщательный анализ, основанный на сравнении с испанскими альманахами того времени, несомненно, выявил бы, сколько было взято из них, и было бы справедливо предположить, что остальное — это пережиток древних местных теорий.

Но не недостает и действительных пророчеств гораздо более поразительного характера. Они приписывались древним жрецам и дате, задолго предшествующей приходу христианства. Некоторые из них были напечатаны в переводах в «Historias» Лисаны и Когольюдо, а оригиналы некоторых были опубликованы покойным аббатом Брассером де Бурбуром во втором томе отчетов «Mission Scientificque au Mexique et dans l’ Amérique Centrale». Их подлинность встретила значительный скептицизм со стороны Вайца и других, особенно потому, что они, по-видимому, предсказывают прибытие христиан с Востока и введение поклонения кресту.

Мне кажется, что это недоверие излишне. Известно, что в конце каждого из их более крупных делений времени (так называемых «катунов») «чилан», или вдохновенный прорицатель, изрекал предсказание о характере года или эпохи, которая должна была начаться. Как и другие претендующие на роль пророков, он, несомненно, усвоил, что мудрее предсказывать зло, чем добро, поскольку вероятности зла в этом нашем беспокойном мире перевешивают вероятности добра; и когда зло приходит, его слова вспоминаются в его пользу, в то время как если, случайно, его мрачные прогнозы не сбываются, никто не будет держать на него зла за то, что он ошибся. Темперамент этого народа был, кроме того, мрачным, и им подходило слышать об угрожающей опасности и разрушении от иностранных врагов. Но, увы! для них. Худшее, что предвещали зловещие слова оракула, было ничем по сравнению с ужасным событием, которое постигло их — разрушение их нации, их храмов и их свободы под железной пятой испанского завоевателя. Как говорит мудрый Гёте:

“Seltsam ist Prophetenlied,

Doch mehr seltsam was geschieht.”

Что касается предполагаемого упоминания креста и его почитания, можно заметить, что туземное слово, переведенное миссионерами как «крест», просто означает «кусок дерева, установленный вертикально», и в прежние времена вполне могло иметь иное, особое значение.

В качестве образца этих пророчеств я приведу одно из «Книги Чилан Балам из Чумайеля», сразу оговорившись, что при переводе я опирался на сопоставление испанской версии Лисаны, который был слепо предвзят, и французской версии аббата Брассера де Бурбура, который почти ничего не знал о языке майя, с оригиналом. Поэтому легко понять, что это скорее пересказ, чем буквальный перевод. Оригинал состоит из коротких афористичных предложений и, несомненно, распевался с грубым ритмом:

“What time the sun shall brightest shine,

Tearful will be the eyes of the king.

Four ages yet shall be inscribed,

Then shall come the holy priest, the holy god.

With grief I speak what now I see.

Watch well the road, ye dwellers of Itza.

The master of the earth shall come to us.

Thus prophesies Nahau Pech, the seer,

In the days of the fourth age,

At the time of its beginning.”

Таковы неясные и зловещие слова древнего оракула. Если дата достоверна, то это примерно 1480 год — «четвертая эпоха» в системе исчисления времени майя, представляющая собой период в двадцать или двадцать четыре года в конце пятнадцатого века.

Впрочем, не имеет большого значения, являются ли они точными копиями древних пророчеств; они остаются, по крайней мере, верными подражаниями им, составленными в том же духе и форме, которые были приняты у местных жрецов. Приведено несколько текстов, гораздо более длинных, чем вышеупомянутый, и содержащих различные любопытные отсылки к древним обычаям.

У них есть еще одна общая черта со всем остальным текстом этих книг, и она будет по достоинству оценена любым исследователем языков. По общему признанию всех компетентных авторитетов, это подлинные произведения туземного разума, облеченные в идиоматические формы родного языка теми, для кого он был родным с рождения. Как бы свободно иностранец ни владел неродным языком, он никогда не сможет использовать его так, как тот, кто знаком с ним с детства. Эта общая максима вдесятеро верна, когда мы применяем ее к европейцу, изучающему американский язык. Ход мысли, представленный в этих двух языковых семьях, направлен в столь разные стороны, что никакая практика не может сделать человека одинаково точным в обеих. Отсюда важность изучения языка в том виде, в каком он используется носителями; и отсюда столь высокая оценка, которую я даю этим «Книгам Чилан Балам» как лингвистическому материалу — оценка, значительно возросшая из-за большой редкости самостоятельных сочинений на собственных языках, созданных представителями коренных народов этого континента.

Теперь я перехожу к тому, что считаю особой ценностью этих записей, помимо лингвистической формы, в которую они облечены; а именно — к свету, который они проливают на хронологическую систему и древнюю историю майя. В некоторой степени это уже было представлено общественности. Покойный дон Пио Перес, находясь в Юкатане, передал г-ну Стивенсу эссе о методе исчисления времени у древних майя, а также краткий синопсис истории майя, по-видимому, восходящий к третьему или четвертому веку христианской эры. Оба они были опубликованы г-ном Стивенсом в приложении к его «Путешествиям по Юкатану» и с тех пор неоднократно появлялись на английском, испанском и французском языках. До настоящего времени они составляли почти единственные наши источники информации по этим интересным вопросам. Дон Пио Перес довольно туманно высказывался о том, откуда он черпал свои знания. Он ссылается на «древние рукописи», «старых авторитетов» и тому подобное; но, как справедливо сетует аббат Брассер де Бурбур, он редко цитирует их слова и не дает описаний того, что это были за документы или как он получил к ним доступ. На самом деле вся информация сеньора Переса была почерпнута из этих «Книг Чилан Балам»; и, нисколько не желая умалять его репутацию антиквара и исследователя майя, я вынужден сказать, что он обращался с ними так, как ученые часто поступают со своими источниками: то есть, сформулировав свои теории, он цитировал то, что находил в их пользу, и пренебрегал тем, что, как он видел, противоречило им.

Таким образом, кардинальным вопросом в юкатанской археологии является то, охватывала ли эпоха или век, по которым исчислялся великий цикл (ахау катун), двадцать или двадцать четыре года. Вопреки всем испанским авторитетам, Перес высказался за двадцать четыре года, опираясь на «рукописи». Правда, существуют три «Книги Чилан Балам» — Мани, Кауа и Ошкуцкаб, — которые определенно высказываются в пользу двадцати четырех лет; но, с другой стороны, есть четыре или пять других, которые явно указывают на период в двадцать лет, и о них дон Перес не сказал ни слова, хотя копии более чем одной из них находились в его библиотеке. То же самое касается эпох, или катунов, истории майя; в этих книгах есть три или более копий, которые он, по-видимому, не сравнил с той, которую предоставил Стивенсу. Его работу придется повторить в соответствии с методами современной критики и с использованием дополнительного материала, полученного с тех пор, как он писал.

Еще одной ценной особенностью этих записей являются подсказки, которые они дают относительно иероглифической системы майя. Почти единственным нашим авторитетом до сих пор было эссе Ланды. Оно несколько утратило доверие, поскольку у нас не было средств проверить его утверждения и сравнить приводимые им знаки. Д-р Валентини даже зашел так далеко, что назвал некоторые из его утверждений «фабрикациями». Это скептицизм, который выходит за рамки как справедливости, так и вероятности.

Хронологические части «Книг Чилан Балам» частично написаны с использованием древних знаков дней, месяцев и эпох, и они также предоставляют нам изображения «колес», которые туземцы использовали для исчисления времени. Первые настолько важны для исследователя иероглифов майя, что я добавил их фотографические репродукции к этой работе, приведя также изображения знаков Ланды для сравнения. Можно заметить, что знаки дней в большинстве случаев отчетливо схожи, но знаки месяцев едва ли похожи.

Иероглифы дней, взятые из «Кодекса Троано», древней книги майя, написанной до Конкисты, вероятно, около 1400 года, также добавлены для иллюстрации вариаций, которые возникали в руках разных писцов. Те, что взяты из «Книг Чилан Балам», скопированы из рукописи, известной исследователям майя как «Кодекс Переса», несомненной подлинности и древности.

Результат сравнения, которое я таким образом провожу, является триумфальным опровержением сомнений и нападок, которые были брошены на труд епископа Ланды, и подтверждает его очень высокую степень точности.

Иероглифы месяцев довольно сложны, и в «Книгах Чилан Балам» они нарисованы грубо; но, несмотря на это, два или три из них явно идентичны тем, что содержатся в календаре, сохраненном Ландой. Несколько лет назад профессор де Рони выразил большое сомнение относительно точности начертания этих иероглифов месяцев, главным образом потому, что не смог найти их в двух имевшихся у него кодексах. Как он отмечает, это составные знаки, и это объясняет расхождение; ибо можно считать установленным, что письменность майя допускала использование нескольких знаков для одного и того же звука, и скульптор или писец не был обязан всегда представлять одно и то же слово одной и той же фигурой.

Рис. 1. — Знаки месяцев из Книги Чилан Балам из Чумайеля.

Рис. 2. — Знаки месяцев, как они приведены епископом Ландой.

В тесной связи с хронологией находится система нумерации и арифметических знаков. Они обсуждаются с достаточной полнотой, особенно в «Книге Чилан Балам из Кауа». Числительные представлены точно такими же фигурами, какие мы находим в рукописях майя из библиотек Дрездена, Пешта, Парижа и Мадрида; то есть точками до пяти, а пятерки — одиночными прямыми линиями, которые могут быть без разбора нарисованы вертикально или горизонтально. Та же книга содержит таблицу умножения на испанском и языке майя, которая проясняет некоторые спорные моменты в использовании двадцатеричной системы майя.

Любопытная глава в нескольких книгах, особенно в книгах Кауа и Мани, посвящена тринадцати ахау катунам, или эпохам, великого цикла майя. Этот цикл охватывал тринадцать периодов, которые, как я уже отмечал, исчисляются некоторыми по двадцать лет каждый, другими — по двадцать четыре года каждый. Каждым из этих катунов управлял вождь или король, что и означает слово ахау. Вышеупомянутые книги дают как имя, так и портрет, нарисованный и раскрашенный грубой рукой туземного художника, каждого из этих королей, и они наводят на несколько интересных аналогий.

Они, во-первых, идентичны, за одним исключением, тем, что изображены на древней туземной картине, гравюра с которой приведена отцом Когольюдо в его «Истории Юкатана» и объяснена им как изображение события, произошедшего после прибытия испанцев на полуостров. Очевидно, туземец, в чьих руках достойный отец нашел ее, опасаясь, что он разделяет фанатизм, который привел миссионеров к уничтожению столь многих записей их народа, обманул его относительно ее смысла и дал ему объяснение, которое придало свитку характер безобидной истории.

Единственным исключением является последний, тринадцатый вождь. Когольюдо добавляет к этому имя индейца, который, вероятно, действительно пал жертвой своей дружбы с испанцами. Это имя, как своего рода гарантию правдивости остальной части своего рассказа, туземный писец вставил вместо подлинного. Особенность фигуры заключается в том, что в ее глаз вонзена стрела или кинжал. Это не только упоминается информатором Когольюдо, но и изображено на картинах в обеих вышеупомянутых «Книгах Чилан Балам», а также, по счастливой случайности, на одной из календарных страниц «Кодекса Троано», таблица XXIII, в примечательном картуше, который, благодаря совершенно независимому ходу рассуждений, был некоторое время назад идентифицирован известным антикваром, профессором Сайрусом Томасом из Иллинойса, как картуш одного из ахау катунов, и, вероятно, последнего из них. Мне доставляет большое удовольствие добавить столь убедительное доказательство проницательности его предположения.

Рис. 3. — Знаки дней. Первый столбец справа — от Ланды. Второй — из «Кодекса Троано». Остальные четыре — из Книги Чилан Балам из Кауа.

Существуют и другие доказательства того, что гравюра у Когольюдо является реликвией чистейшего древнего символизма майя — одной из самых интересных, что сохранились до нас; но углубляться в ее объяснение в этой связи было бы слишком далеко от моей нынешней темы.

Любимой темой авторов «Книг Чилан Балам» было лечение болезней. Епископ Ланда объясняет «чиланов» как «колдунов и врачей» и добавляет, что одной из их главных обязанностей было диагностировать болезни и указывать соответствующие средства для их лечения. Поэтому, как и следовало ожидать, значительное внимание уделяется описанию симптомов и предложениям по их облегчению. Кровопускание и применение препаратов из местных растений являются обычными предписаниями; но есть и другие, которые, вероятно, были заимствованы из какого-то домашнего лечебника европейского происхождения.

Покойный дон Пио Перес уделял много внимания сбору этих туземных рецептов, и его рукописи были тщательно изучены д-ром Берендтом, который обладал всеми необходимыми знаниями — ботаническими, лингвистическими и медицинскими, — и который оставил большую рукопись под названием «Recetarios de Indios», где эта тема представлена полностью. Он считает научную ценность этих средств почти ничтожной, а язык, на котором они записаны, — заметно уступающим языку остальной части «Книг Чилан Балам». Следовательно, он полагает, что эта часть древних записей была вытеснена где-то в прошлом веке медицинскими представлениями, привнесенными из европейских источников. Таково, по сути, утверждение самих переписчиков книг, поскольку эти рецепты и т. д. иногда встречаются в отдельном томе под названием «Книга еврея» — El Libro del Judio. Кем был этот предполагаемый еврейский врач, оставивший столь широкую и прочную славу среди туземцев Юкатана, никто из археологов выяснить не смог.

Язык и стиль большинства этих книг афористичны, эллиптичны и неясны. Язык майя с момента их написания, естественно, претерпел значительные изменения; поэтому даже для компетентных читателей обычного языка майя они нелегко понятны. К счастью, однако, существуют превосходные словари, которые, если бы они были опубликованы, были бы достаточны для этой цели.

О «КАМНЕ ВЕЛИКАНОВ».

На последнем заседании этого Общества была получена фотография Piedra de los Gigantes, или «Камня великанов», ныне находящегося в Эскамеле, недалеко от города Орисаба, Мексика. Она была любезно переслана мексиканским антикваром, отцом Дамасо Сотомайором, и передана Обществом мне для возможной интерпретации представленных фигур.

Отправитель сопроводил посылку экземпляром газеты, издаваемой в Орисабе под названием El Siglo que Acaba, которая содержала пространную интерпретацию фигуры отцом Сотомайором в соответствии с принципами, изложенными в его недавно опубликованной работе по дешифровке ацтекских иероглифов. Отец видит в начертанных фигурах мистический намек на приход Христа к язычникам и на события, которые, как предполагается в еврейском мифе, произошли в Эдемском саду. Поскольку я не могу согласиться с его гипотезой даже в самой малой степени, я не буду говорить о ней дальше, а перейду к изложению того, что считаю истинным значением начертанных фигур.

Я должен предварить свои замечания упоминанием о том, что этот камень не является недавним открытием в мексиканской археологии. Он был исследован капитаном Дюпе в 1808 году и изображен в иллюстрациях к его объемному повествованию. Однако фигура, которую он приводит, настолько ошибочна, что дает лишь слабое представление об истинном характере и значении рисунка. Она опускает украшение на груди, а также линии вдоль правой стороны лица великана, которые, как я покажу, являются отличительными чертами. Она наделяет его поясом там, где он не нарисован, а относительный размер и пропорции всех трех фигур сильно искажены. Дюпе, однако, сообщает нам несколько подробностей, которые преподобный Сотомайор упустил. Из описания первого мы узнаем, что камень, или, скорее, скала, на которой найдена надпись, имеет грубо треугольную форму, представляя почти прямую границу в тридцать футов с каждой стороны. Он твердый, однородный по текстуре и темного цвета. Длина или высота главной фигуры составляет двадцать семь футов, а врезанные линии, обозначающие различные объекты, глубоко и четко вырезаны. В нынешнем положении камня, которое совпадает с указанным капитаном Дюпе, голова главной фигуры, называемой «великаном», обращена к востоку, в то время как правая рука вытянута к северу, а левая — к западу. Остается сомнительным, было ли это расположение случайным или преднамеренным, поскольку есть основания полагать, что камень сейчас находится не в своем первоначальном положении или не в том, для которого он предназначался.

Вдоль основания камня, толщина которого составляет около пяти футов, у ног великана начертан ряд фигур, которые сейчас почти стерлись; по крайней мере, фотографии, присланные Обществу, не дают о них ясного представления, а гравюры Дюпе, очевидно, по большей части фантастичны. Однако их присутствие там доказывает, что блок не предназначался для установки на ребро или вставки вертикально в стену, так как любое из этих расположений скрыло бы эти иероглифы.

Теперь я перехожу к дешифровке надписей. Любой, кто сведущ в знаках мексиканского календаря, сразу поймет, что она содержит дату определенного года и дня. Слева от великана виден кролик, окруженный десятью круговыми углублениями. Эти углубления являются хорошо известными ацтекскими знаками для числительных, а кролик представляет один из четырех астрономических знаков, с помощью которых они корректировали свой хронологический цикл в пятьдесят два года. Три других — дом, тростник и кремень. Каждый из них повторялся тринадцать раз в их цикле, составляя, как я уже сказал, срок в пятьдесят два года в общей сложности. Год обозначался одним из четырех имен с соответствующим числом; например, «3 дом», «12 кремень», «4 тростник» и т. д., при этом последовательность строго соблюдалась.

Дни были организованы в зоны или недели по двадцать дней, различные серии были пронумерованы, а также названы по последовательности из восемнадцати астрономических знаков, называемых «ветер», «ящерица», «змея», «олень» и т. д. Пять дней, недостающих до завершения 365, были интеркалированы. Вторая, или ритуальная, система имела тринадцать недель по двадцать дней каждая; но поскольку тринадцать умножить на двадцать дает только двести шестьдесят, в этом исчислении оставалось 105 дней, которые нужно было назвать и пронумеровать. Их устройство для достижения этого было простым: они просто начинали заново нумерацию и наименование недель для этого остатка, добавляя третью серию названий, взятых из списка девяти знаков, называемых «правителями ночи». По окончании солнечного года они начинали все сначала, как в начале предыдущего года.

Имея в виду эти факты, мы можем приступить к нашей задаче с уверенностью. Камень несет тщательно датированную запись, где год и день четко изложены. Год представлен слева от фигуры и является тем, что пронумеровано «десять» под знаком кролика, на языке науатль — xihuitl matlacth tochtli; день года пронумерован «один» под знаком рыбы — ce cipactli.

Эти точные даты повторялись один раз, и только один раз, каждые пятьдесят два года; и повторялись только один раз между 1450 годом нашей эры и испанским завоеванием Мексики в 1519–20 годах. Мы можем начать наши исследования с той эпохи, поскольку, исходя из других обстоятельств, таких как местная традиция и характер работы, маловероятно, что надпись была сделана до середины пятнадцатого века. В пределах указанного периода год «10 кролик» ацтекского календаря соответствовал 1502 году григорианского календаря. Сложнее определить день, поскольку математические задачи, связанные с ацтекскими суточными исчислениями, чрезвычайно сложны и еще не были удовлетворительно решены; но я думаю, можно с уверенностью сказать, что согласно обоим наиболее вероятным расчетам день «один рыба» — ce cipactli — пришелся на первый месяц 1502 года, который совпадал полностью или частично с нашим февралем.

Такова дата на надписи. Теперь, что, как подразумевается, произошло в эту дату? Ключ к этому дает фигура великана.

Присмотревшись к ней, мы замечаем, что она представляет огра ужасного вида с оскалом мертвой головы и грозными зубами, его волосы дикие и длинные, пряди спадают на шею; а в качестве украшения на груди подвешена кость нижней челюсти человека с резцами. Левая нога выброшена вперед, как при ходьбе, а руки подняты, ладони открыты, пальцы растопырены, как в момент захвата добычи или жертвы. Линии вокруг пупка представляют узел пояса, который поддерживал маштли, или набедренную повязку.

Рис. 1. Камень великанов.

Нет сомнений в том, какого персонажа ацтекского пантеона представляет эта внушающая страх фигура; это Цонтемок Миктлантекутли, «Владыка царства мертвых, Тот, у кого падают волосы», грозный бог смерти и мертвых. Его отличительные знаки налицо: мертвая голова, падающие волосы, челюстная кость, ужасный вид, гигантский размер.

Не может быть сомнений в том, что Piedra de los Gigantes устанавливает дату смерти; что это некрологическая табличка, погребальный памятник, и, судя по его размеру и мастерству исполнения, что он предназначался как мемориал в память о кончине какой-то очень важной персоны в древней Мексике.

Вооружившись этими выводами из самого камня, давайте обратимся к записям древней Мексики и посмотрим, подтверждают ли они высказанное мнение. К счастью, мы обладаем несколькими из этих почтенных документов, хрониками империи до того, как Кортес разрушил ее, написанными иероглифами, которые изобретательный гений туземцев разработал. Взяв две из этих хроник, одну, известную как Codex Telleriano-Remensis, другую как Codex Vaticanus, и обратившись к году, пронумерованному «десять» под знаком кролика, я обнаруживаю, что обе представляют одну и ту же запись, которую я копирую на следующем рисунке.

Рис. 2. Выдержка из Ватиканского кодекса.

Вы заметите знак года, кролика, показанный для краткости только его головой. Десять точек, которые дают его номер, находятся рядом с ним. Прямо под ним находится любопытное четвероногое, с которого, как предполагается, капают капли воды. Животное — еж, и фигуру следует толковать икономатически, то есть ее нужно читать как ребус через посредство языка науатль. На этом языке вода — atl, в составе — a, а еж — uitzotl. Соедините их, и вы получите ahuitzotl, или, с почтительным окончанием, ahuitzotzin. Это было имя правителя или императора, если позволите так выразиться, древней Мексики до восшествия на престол того Монтесумы, которого испанский конкистадор Кортес предал смерти. Его иероглиф, как я его описал, хорошо известен в мексиканских кодексах.

Возвращаясь к странице из хроники, мы замечаем, что иероглиф Ахуицоцина помещен непосредственно над трупом, спеленатым в погребальные ткани, как это было принято при погребении высших слоев общества в Мексике. Это означает, что смерть Ахуицоцина произошла в том году. Рядом находится фигура его преемника, его имя икономатически представлено головным убором знати — tecuhtli, дающим средние слоги «Mo-tecuh-zoma». Внизу также находится фигура нового правителя с очертаниями цветка и дома, что было бы переведено икономатической системой как xochicalli или xochicalco; но значение этих знаков нас здесь не касается.

Эта страница Кодексов дает нам, таким образом, запись о смерти в году «10 tochtli» — 1502 — величайшей важности. Ни один предыдущий правитель не приводил древнюю Мексику к такой высоте славы и могущества. «В его правление, — говорит Ороско-и-Берра, — Мексика достигла своего максимального расширения. Дань взималась во всех направлениях, и сказочные богатства стекались в столичный город». Смерть правителя была, следовательно, событием глубочайшего национального значения. Мы вполне можем поверить, что оно было бы увековечено каким-то художественным произведением, соразмерным его важности; и это, как я утверждаю, было целью Piedra de los Gigantes из Эскамелы.

Но мы можем добавить дальнейшее и убедительное свидетельство к этой интерпретации. День месяца ce cipactli, 1 Рыба, выгравирован справа от фигуры как связанный с увековеченным событием. Теперь, хотя я не нашел в записях точного дня смерти Ахуицоцина, я обнаруживаю, что туземный историк Иштлильшочитль приписывает этот самый день, ce cipactli, 1 Рыба, как день восшествия на престол Монтесумы; а другой туземный историк, Чимальпахин, прямо заявляет, что это произошло «немедленно» после смерти его предшественника на троне. Возможно, это было в самый день кончины Ахуицоцина, поскольку еще один туземный писатель, Тезозомок, сообщает нам, что она не была внезапной, а стала медленным результатом раны на голове.

Действительно примечательно, что мы находим точные даты, год и день года, изображенные на этом камне, а также записанные различными туземными писателями как связанные с кончиной императора Ахуицоцина. Эти совпадения таковы, что они не оставляют сомнений в том, что La Piedra de los Gigantes из Эскамелы является некрологической табличкой, увековечивающей смерть императора Ахуицоцина где-то в феврале 1502 года.

ПОЭЗИЯ КОРЕННЫХ АМЕРИКАНЦЕВ.

В нашей современной цивилизации мы склонны считать, что вкус к поэзии — это признак высокой культуры, нечто, принадлежащее исключительно тренированному ментальному складу и образованному восприятию. Поэтому нас несколько удивляет, когда мы изучаем психологию диких племен, обнаруживать, что они почти повсюду являются страстными любителями стиха и размера, музыки и песни. Этот факт, хорошо установленный этнологическими исследованиями, был признан не одним проницательным мыслителем еще до рождения этнологии. В прошлом веке этот эксцентричный гений Гаман, известный в немецкой литературе как «маг севера», написал памятные слова: «Поэзия — это общий родной язык человеческого рода», и настаивал, что для достижения ее благороднейших высот «мы должны вернуться к младенчеству рода и к простоте детской веры», — изречение, горячо поддержанное философствующим Гердером и энтузиазмом молодого Гёте. Позже Вильгельм фон Гумбольдт, глубочайший из психологов, размышляя над проблемами, связанными с происхождением языков, выразил убеждение, что человек как зоологический вид — это поющее животное, подобно многим птицам; что его голосовые органы обращаются к пению как к своей подобающей функции с такой же спонтанностью, как его разум обращается к мысли или его глаза — к свету.

Если мы исследуем психологический принцип, который делает ритм приятным для слуха, мы обнаружим, что этот принцип — повторение. Я мог бы провести анализ еще дальше и продемонстрировать вам, что физиологический принцип всякого удовольствия выражается в формуле: «максимум действия при минимуме усилий»; и что на нервы слуха наиболее успешно воздействуют в соответствии с этим законом ограниченные повторения с гармоничными интервалами. Все метры, весь ритм, все формы аллитерации и ассонанса — это лишь разнообразные применения принципа гармоничного повторения; и поэта, как поэта, как художника, следует оценивать, и практически всегда оценивают, по мастерству, с которым он использует ресурсы повторения. Возвышенные мысли, красивые метафоры, тонкие аллюзии — это его внешние вспомогательные средства, и отнюдь не его исключительная собственность; но форма — его собственная, будь то количество, рифма, аллитерация или ударение.

Я счел необходимым очень кратко изложить эти общие принципы, чтобы представить в надлежащем свете ту форму поэзии, которая наиболее распространена среди коренных племен Америки. Вы не найдете у них развитых примеров ни рифмы, ни аллитерации; их диалекты не допускают фиксированной вокалической долготы, как латынь; даже ударение и ассонанс, которые являются более несовершенными ресурсами поэтического искусства, обычно отсутствуют. Что же тогда, в литературном анализе, составляет их поэтическую форму?

Я отвечаю: повторение в его простейших выражениях. Их два. Один и тот же стих может повторяться снова и снова; или формулировка стихов может меняться, но каждый из них может сопровождаться бременем или рефреном, который повторяется певцом или хором. Это две фундаментальные характеристики поэзии аборигенов, и они встречаются повсюду на американском континенте. Рефрен обычно междометный и бессмысленный; а стихи часто повторяются без изменений, четыре или пять раз подряд.

Мы можем, если захотим, начать наш обзор континента с его самых северных обитателей, эскимосов, чье жилище находится вдоль негостеприимных берегов Арктического моря. Можно было бы подумать, что вечные снега, окружающие их, огромные ледники, охлаждающие воздух на многие мили за своими пределами, также заморозили бы и убили всякий огонь поэзии. Совсем наоборот. Сомневаюсь, что на всем американском континенте я мог бы назвать вам более глубоко поэтичный народ, получающий большее удовольствие от пения, чем эти самые северные, поедающие ворвань, скованные льдом эскимосы. Их великое наслаждение — в длинных сказках о магии и приключениях, и в импровизации. Эскимосский охотник, обладающий готовностью слагать стих за стихом их своеобразной поэзии, вскоре распространяет свою славу за пределы своей родной деревни и становится известным на многие лиги вверх и вниз по побережью. Часто долгими зимними ночами организуются настоящие песенные турниры между чемпионами деревень, не похожие на те, что проходили в прекрасном Провансе в лучшие дни la gaye science. Более того, меня заверил д-р Франц Боас, который недавно провел два года среди эскимосов Земли Баффина, живя с ними как один из них, что нередко случается, когда откровенно враждебные чувства, личные обиды улаживаются тем, что противники встречаются по установленному случаю и поют друг другу сатирические и оскорбительные песни. Тот, кто выходит победителем, вызывая больше смеха за счет своего антагониста, считается победителем, и его враг принимает поражение. Эти состязательные песни были названы датскими писателями «нид-песнями», от слова nith, которое также является староанглийским и означает проклятие и раздор.

Выдающийся путешественник д-р Генрих Ринк, проведший девятнадцать зим в Гренландии, предоставил мне оригиналы с переводами нескольких таких нид-песен.

В качестве примера я прочитаю вам одну, которая произошла между двумя соперниками, Савдлатом и Пулангит-Сиссоком. Савдлат жил на севере, Пулангит-Сиссок — на юге. Чтобы оценить сатиру, вы должны знать, что эскимосский джентльмен гордится главным образом двумя вещами: во-первых, тем, что он говорит на своем родном языке с точно правильным акцентом, который, не нужно говорить, он считает акцентом своей собственной деревни, где бы она ни была; и во-вторых, тем, что он искусный лодочник.

Савдлат начинает поэтическую дуэль такими словами:

SAVDLAT AND PULANGIT-SISSOK.

SAVDLAT—

The South shore, O yes, the South shore, I know it;

Once I lived there and met Pulangit-Sissok,

A fat fellow who lived on halibut; O yes, I know him.

Those South-shore folk can’t talk;

They don’t know how to pronounce our language;

Truly they are dull fellows;

They don’t even talk alike;

Some have one accent, some another;

Nobody can understand them;

They can scarcely understand each other.

PULANGIT-SISSOK—

O yes, Savdlat and I are old acquaintances;

He wished me extremely well at times;

Once I know he wished I was the best boatman on the shore;

It was a rough day, and I in mercy took his boat in tow;

Ha! ha! Savdlat, thou didst cry most pitiful;

Thou wast awfully afeared;

In truth, thou wast nearly upset;

And hadst to keep hold of my boat strings,

And give me part of thy load.

O yes, Savdlat and I are old acquaintances.

Подобный юмористический тон очень заметен в большинстве эскимосских песен. Действительно, я не знаю другого племени в Америке, где подлинный жизнерадостный дух бил бы ключом так свободно. В Мексике и Центральной Америке, посреди прекрасных пейзажей и там, где цветущая земля нежится в объятиях вечной весны, тон большинства песен печален и заунывен; или, если юмористичен, то с сатирическим, горьким, нездоровым юмором, Schadenfreude, который далек от здорового веселья. Д-р Берендт, который провел семнадцать лет, изучая языки Центральной Америки, остро обратил внимание на большое преобладание в них слов, выражающих болезненные эмоции, над теми, что выражают приятные. Это учит нас тому, как мало счастье человека зависит от его окружения, что самый веселый из американских народов находится именно там, где, согласно нашим обычным представлениям, почти каждый ободряющий и оживляющий элемент изъят из жизни, где тьма, холод и нищета имеют безраздельное господство.

Но я не буду продолжать подобные обобщения, какими бы привлекательными они ни были. Позвольте мне разрядить их сухость маленькой эскимосской песней, полный эскимосский текст которой вы найдете напечатанным в работе д-ра Ринка под названием «Сказки эскимосов». Как обычно, за каждой строкой следует междометное бремя, которое я повторю лишь частично. Песня называется

THE SONG OF KUK-OOK, THE BAD BOY.

This is the song of Kuk-ook, the bad boy.

Imakayah—hayah,

Imakayah—hah—hayah.

I am going to run away from home, hayah,

In a great big boat, hayah,

To hunt for a sweet little girl, hayah;

I shall get her some beads, hayah;

The kind that look like boiled ones, hayah;

Then after a while, hayah,

I shall come back home, hayah,

I shall call all my relations together, hayah,

And shall give them all a good thrashing, hayah;

Then I shall go and get married, hayah,

I shall marry two girls at once, hayah;

One of the sweet little darlings, hayah,

I shall dress in spotted seal-skins, hayah,

And the other dear little pet, hayah,

Shall wear skins of the hooded seal only, hayah.

Но вы не должны делать вывод из этих образцов, что эскимосы — только шутники и балагуры. Некоторые из их поэтических произведений обнаруживают истинное и глубокое понимание чудесных, впечатляющих и красивых сцен, которые представляют их земля и климат. Выдающимися чертами в их сказках и песнопениях являются сверкающее, разноцветное северное сияние, чьи стреляющие стримеры, по их басням, являются душами ушедших героев; млечный путь, мерцающий в тихой арктической ночи, который они рассматривают как мост, по которому души добрых и храбрых восходят к месту радости; обширные, сверкающие, безмолвные снежные поля; и могучий, грохочущий ледник, откалывающий от своих береговых утесов ледяные горы, которые уплывают в великий океан.

В качестве примера этого понимания природного пейзажа я прочитаю вам песню, полученную д-ром Ринком на небольшой торговой станции Арсут на южном побережье Гренландии, недалеко от Фредериксхааба. Рядом с Арсутом стоит гора Кунак, чьи отвесные склоны поднимаются на целых четыре тысячи футов над волнами Атлантики, которые разбиваются о ее подножие. Именно игра облаков вокруг горы вдохновляет поэта:

MOUNT KOONAK: A SONG OF ARSUT.

I look toward the south, to great Mount Koonak,

To great Mount Koonak, there to the south;

I watch the clouds that gather round him;

I contemplate their shining brightness;

They spread abroad upon great Koonak;

They climb up his seaward flanks;

See how they shift and change;

Watch them there to the south;

How the one makes beautiful the other;

How they mount his southern slopes,

Hiding him from the stormy sea,

Each lending beauty to the other.

Несомненно, среди туземцев были и есть много исторических или традиционных песен; но я бы не питал больших надежд на то, что смогу извлечь из них много информации действительно исторического характера. Их отсылки к событиям очень расплывчаты и скорее имеют форму намека, чем повествования. Предполагается, что слушатели знакомы с историей, и одного имени или заметного слова достаточно, чтобы напомнить ее им.

Я могу проиллюстрировать это короткой песней пауни, присланной мне г-ном Данбаром, чье близкое знакомство с языком и обычаями этого племени придает полный авторитет всему, что он пишет о них.

Около 1820 года пауни захватили молодую девушку у своих врагов, падука, и, согласно обычаю, приготовились сжечь ее заживо. В назначенный день она была привязана к столбу, и деревня собралась вокруг, чтобы начать пытки, которые должны были предшествовать ее смерти. В этот момент молодой храбрец пауни по имени Питале-Шару, чье сердце было тронуто жалостью, а может быть, и любовью, безумно бросился в круг с двумя быстрыми лошадьми. В одно мгновение своим готовым ножом он разрезал ремни, которыми девушка была привязана к столбу, бросил ее на одну лошадь, сам вскочил на другую и помчался по прерии к деревне ее отца. Пауни были буквально поражены немотой. Они молча удалились в свои хижины, и когда три дня спустя Питале-Шару вернулся в деревню, никто не оспорил его действия. Все рассматривали это как акт божественного вдохновения, даже спрашивать о котором было бы святотатством. Этот поступок помнят в племени по сей день и увековечивают в следующей песне:

A PAWNEE COMMEMORATIVE SONG.

Well, he foretold this,

Well, he foretold this,

Yes, he foretold this;

I, Pitale-Sharu,

Am arrived here.

Well, he foretold this,

Yes, he foretold this,

I, Pitale Sharu,

Am arrived here.

Одна из военных песен пауни имеет любопытный метафизический поворот. Это песня, которую поют, когда воин берется совершить какой-то особенно дерзкий индивидуальный подвиг, который вполне может стоить ему жизни. Слова, кажется, призывают богов решить, является ли эта смертная жизнь лишь иллюзией или божественной истиной под руководством божественного разума.

PAWNEE WAR-SONG.

Let us see, is this real,

Let us see, is this real,

Let us see, is this real,

Let us see, is this real,

This life I am living?

Ye gods, who dwell everywhere,

Let us see, is this real,

This life I am living?

Так называемые индейские лечебные песни нельзя понять без глубокого понимания привычек и суеверий этих народов, и вас только утомило бы, если бы я повторял их вам.

Я предпочитаю обратиться к некоторым из менее эзотерических произведений туземной музы, к некоторым из ее выражений тех эмоций, которые общи человечеству повсюду и которые повсюду ищут свое выражение в метре и ритме.

Недавний немецкий путешественник, г-н Теодор Бейкер, предоставил мне пару простых, непритязательных, но подлинно аборигенных песен, которые он слышал среди индейцев кайова. Одна из них —

SONG OF A KIOWAY MOTHER WHOSE SON HAS GONE TO WAR.

Young men there are in plenty,

But I love only one;

Him I’ve not seen for long,

Though he is my only son.

When he comes, I’ll haste to meet him,

I think of him all night;

He too will be glad to see me,

His eyes will gleam with delight.

Второй пример от кайова — это песня о настоящей любви в обычном смысле. Такие редки среди североамериканских индейцев где бы то ни было. Большинство их песнопений в отношении другого пола эротичны, а не эмоциональны; и это в равной степени верно для тех, которые в некоторых племенах по определенным случаям адресуются женщинами мужчинам. Та, которую я привожу вам от кайова, не подлежит этому порицанию

A KIOWAY LOVE-SONG.

I sat and wept on the hill-side,

I wept till the darkness fell

I wept for a maiden afar off

A maiden who loves me well

The moons are passing, and some moon

I shall see my home long-lost,

And of all the greetings that meet me,

My maiden’s will gladden me most.

Образец характерной любовной песни чиппева приведен в одной из работ покойного Генри Р. Скулкрафта. Она распевалась любовником ночью перед жилищем девушки, которую он хотел пленить. Песня состоит из четырех куплетов, и будет замечено, что каждый куплет все ближе и ближе подходит к окончательной просьбе. Следует понимать, что каждый куплет должен был повторяться несколько раз, чтобы дать красавице возможность выразить свое одобрение или неодобрение некоторыми из тех знаков, которые принадлежат масонству любви во всем мире. Если знак был отрицательным и отталкивающим, певец резко прекращал свое песнопение и удалялся, скрытый темнотой ночи; но если его поощряли или слушали без упрека, он продолжал в надежде, что по окончании песни робкие пальцы частично отодвинут занавеску, закрывающую дверь ложи, и что его мольба будет услышана.

Серенада звучит следующим образом:

SERENADE SONG OF A CHIPEWAY LOVER TO HIS MISTRESS.

I would walk into somebody’s dwelling,

Into somebody’s dwelling would I walk.

Into thy darkened dwelling, my beloved,

Some night would I walk, would I walk.

Some night at this season, my beloved,

Into thy darkened dwelling would I walk.

On this very night, my beloved,

Into thy darkened dwelling would I walk.

Занимаясь этими любовными излияниями, я добавлю одну или две с другой части карты, от племен, которые нашли свой дом в нашей сестринской республике, Мексике. Вы знаете, что там много племен, едва тронутых европейской культурой или религией. Они сохраняют наследственные языки и способы мышления. Меч и кнут испанца принудили к внешнему послугованию церкви и государству, но почтение к тому и другому было неохотным и в минимальной степени. Следовательно, там тоже поле для исследований богато и практически не возделано. Используя туземную метафору, частую у ацтекских поэтов, я заставлю вас почувствовать аромат нескольких цветов, которые я собрал на тех лугах.

Мой покойный друг, д-р Берендт, лично известный, я не сомневаюсь, некоторым присутствующим, получил любопытную ацтекскую любовную песню из уст индейской девушки в Сьерра-де-Тамаулипас. Она особенно примечательна странным, мистическим самомнением, которое она содержит: что для человека, который по-настоящему любит, простое телесное присутствие или отсутствие любимого объекта неважно, более того, даже не замечено. Буквальный перевод этой песни следующий:

I know not whether thou hast been absent:

I lie down with thee, I rise up with thee,

In my dreams thou art with me.

If my ear drops tremble in my ears,

I know it is thou moving within my heart.

Этот грубый перевод был облечен в метрическую форму следующим образом:

A MODERN AZTEC LOVE-SONG.

I knew it not that thou hadst absent been,

So full thy presence all my soul had left;

By night, by day, in quiet or changing scene,

’Tis thee alone I see, sense of all else bereft.

And when the tinkling pendants sway and ring,

’Tis thou who in my heart dost move and sing.

В другой любовной песне на том же языке я встретил самомнение, которое отчетливо помню, как читал у какого-то старого английского поэта, — о любовнике, который жалуется, что его сердце было собрано вместе с ее цветами девушкой, собирающей розы.

Буквальный перевод этой песни гласит так:

On a certain mountain side,

Where they pluck flowers,

I saw a pretty maiden,

Who plucked from me my heart.

Whither thou goest,

There go I.

В качестве метрического расширения этого двустишия было предложено следующее:

AZTEC LOVE-SONG.

Do you know that mountain side

Where they gather roses?

There I strolled one eventide

In the garden closes.

Soon I met a lovely maid

Fairer than all fancies,

Quick she gathered in my heart

With her buds and pansies,

But take heed, my pretty may,

In reaping and in sowing,

Once with thee, I’ll ever stay,

And go where thou art going.

Возможно, утонченность некоторых из этих чувств может вызвать скептицизм. Среди определенного класса писателей существует излюбленная доктрина, что деликатность сексуального чувства совершенно неизвестна среди диких племен, что, действительно, всеобщий закон заключается в том, что преобладает простое скотство, более или менее сдерживаемое суеверием и племенным законом. Я хорошо знаком с этой теорией нескольких популярных философов и нисколько не принимаю ее. Любое подобное догматическое утверждение ненаучно. Деликатность чувства не имеет никакой постоянной связи с культурой. Каждый присутствующий знает это. Он может назвать среди своих знакомых людей необычайной культуры, которые являются грубыми сластолюбцами, и других с самым скромным образованием, которые обладают деликатностью утонченной женщины. Так обстоит дело с семьями, и так обстоит дело с племенами. Я проиллюстрировал это недавно анализом слов, означающих «любить» во всех его смыслах в пяти ведущих американских лингвистических семьях, и показал неопровержимым доказательством языка, насколько они различаются в этом отношении, и насколько также одно и то же племя может отличаться от самого себя в различные периоды своего роста. В результате этого и подобных исследований я могу заверить вас, что нет повода сомневаться в существовании высокоделикатных чувств среди некоторых американских племен.

Как я нашел мексиканские любовные стихи наиболее деликатными, так я нашел их военные песни наиболее волнующими. У нас есть ряд образцов, записанных на туземном языке вскоре после завоевания. Они никогда не были переведены или опубликованы, но я дам вам перевод одной, находящейся в моем распоряжении, которая, по внутренним признакам, была написана около 1510 года. Я говорю «написана» намеренно, ибо народ, который пел эти песни, обладал фонетическим алфавитом и написал много томов стихов с его помощью. Их историк, Бернардино де Саагун, особо упоминает, что работы, используемые для обучения молодежи в их школах, содержали «стихи, написанные античными знаками».

Первая из моих подборок, как предполагается, адресована поэтом неким его друзьям, которые не желали идти на войну.

A WAR-SONG OF THE OTOMIS.

1. Огорчает меня, дорогие друзья, что вы не идете со мной в духе, что нет у меня вашей компании в сценах радости и удовольствия, что никогда более в единстве не ищем мы одни и те же пути.

2. Действительно ли вы видите меня, дорогие друзья? Неужели ни один Бог не снимет слепоту с ваших глаз? Что есть жизнь на земле? Могут ли мертвые вернуться? Нет, они живут далеко в небесах, в месте радости.

3. Радость Господа, Дарителя Жизни, там, где поют воины и поднимается дым военного огня; где цветы щитов расправляют свои листья; где дела доблести сотрясают землю; где роковые цветы смерти покрывают поля.

4. Битва там, начало битвы там, на открытых полях, где дым военного огня вьется и поднимается вверх от роковых военных цветов, которые украшают вас, о друзья и воины чичимеков.

5. Пусть душа моя не страшится того открытого поля; я искренне желаю начала бойни, душа моя жаждет убийственной схватки.

6. О вы, кто стоит там в битве, я искренне желаю начала бойни, душа моя жаждет убийственной схватки.

7. Военное облако поднимается вверх, оно поднимается в синее небо, где обитает Даритель Жизни; в нем расцветают цветы доблести и отваги, под ним, на поле битвы, дети созревают до зрелости.

8. Радуйтесь со мной, дорогие друзья, и радуйтесь вы, дети, выходящие на открытое поле битвы; давайте радоваться и пировать среди этих щитов, цветов убийственной схватки.

Песня, которую я только что прочитал, как и большинство тех, что я представляю вам, не имеет имени автора. Поэт ушел в вечное забвение, хотя его работа остается. Более удачлив композитор следующей, которую я вам прочитаю. Это стихотворение ацтекского принца и барда, который носил звучное имя Тетлапан Кетцаницин. Я мало что могу рассказать вам о нем. В то время, когда Кортес вошел в город Мехико, Тетлапан Кетцаницин был правителем одного из его пригородов, Тлакопана или Такубы. На встрече, когда дерзкий испанец схватил Монтесуму и сделал его пленником, этот Тетлапан был одним из приближенных ацтекского монарха, и записано, что он совершил побег и исчез. Я не нашел никакого упоминания о его последующих приключениях.

Эта военная песня — одна из двух его поэм, уцелевших после крушения древней литературы. Она весьма метафорична. На первый взгляд может показаться, что это застольная песня, но опьянение, о котором в ней говорится, — это боевой угар, «ярость берсерка» норвежских викингов; цветы, которые он воспевает, — это украшенные ярким орнаментом боевые щиты, а плодородные равнины, которые он превозносит, — это те, что орошены кровью героев. Наконец, я должен сказать вам, что белое вино, о котором он говорит, было священным напитком у мексиканцев, подававшимся во время определенных торжественных празднеств. Как и остальное их вино, оно изготавливалось из агавы.

A WAR-SONG OF TETLAPAN QUETZANITZIN (1519).

1. Почему это опечалило вас, о друзья, почему причинило вам боль, что вы были пьяны вином? Восстаньте от своего оцепенения, о друзья, подойдите сюда и пойте; давайте искать дома в какой-нибудь цветущей стране; забудьте свое опьянение.

2. Старо как мир наставление, что следует пить крепкое белое вино в минуту трудности, как при вступлении на поле битвы, когда человек выходит к месту разбитых камней, где дробятся драгоценные камни, изумруды, бирюза, юноши, дети. Поэтому, друзья и братья, пейте теперь льющееся белое вино.

3. Давайте пить вместе среди цветов, давайте строить наши дома среди цветов, где благоухающие бутоны источают свои ароматы, подобно тому как фонтан изливает свои воды, где дыхание пропитанных росой цветов делает воздух сладким; именно там благородство и сила прославят наши дома, там цветы войны расцветают над плодородной землей.

4. О друзья, разве вы не слышите меня? Пойдемте, пойдемте, давайте разольем белое вино, крепкое вино битвы; давайте пить вино, которое сладко, как роса роз, пусть оно опьянит наши души, пусть наши души будут погружены в его наслаждения, пусть они обогатятся, как в каком-нибудь роскошном месте, на какой-нибудь плодородной земле. Почему это тревожит вас? Пойдемте со мной и слушайте мою песню.

Наряду с этими образцами из Мексики я приведу военную песню перуанцев. Она взята из драмы «Ольянта» — произведения, датируемого временем незадолго до завоевания и являющегося одним из наиболее интересных памятников туземной литературы Америки. Герой, Ольянта, прославленный воин незнатного происхождения, благодаря своим успехам в борьбе с врагом просил руки дочери Инки, но получил презрительный отказ. Вся его преданность и верность сменяются ненавистью, и он поет свою военную песню против родной страны и ее правителя следующими словами:

A WAR-SONG OF OLLANTA.

O Cuzco, beautiful city,

Henceforward I shall be thy enemy.

I shall break the walls of thy bosom,

I shall tear out thy heart

And fling it to the vultures.

Thy cruel king shall witness

My thousands of warriors,

Armed and led by me,

Gather, like a cloud of curses,

Against thy citadel.

The sky shall be red with thy burning,

Bloody shall thy couch be,

And thy king shall perish with thee.

Gasping in death, with my hand on his throat,

We shall see if again he will say:

“Thou art unworthy of my daughter,

Never shall she be thine.”

Разновидностью поэтического творчества, часто встречающейся у аборигенов, является пророческая поэзия. Вы знаете, что она отнюдь не свойственна только им; дельфийский оракул, сивиллины книги в Капитолии, слова еврейских провидцев и даже предсказания Нострадамуса обычно облекались в поэтическую форму. Стремление приподнять завесу будущего неискоренимо в человеческой душе, и вера в его возможность универсальна. Те пророки, что мудры, те авгуры, что перемигиваются друг с другом, предпочитают великую неясность и двусмысленность в своих сообщениях или же выражаются банальностями вроде того, что человек смертен, что всякая красота увядает, что власть преходяща и тому подобное. Мы находим, что оба вида процветали в древней Америке. Вы, возможно, помните, что Монтесума во время своей первой встречи с Кортесом сказал испанскому завоевателю, что прибытие белого и бородатого завоевателя с Востока давно предсказывалось мексиканскими прорицателями. Подобные пророчества были распространены на Юкатане, в Перу и в других частях континента. Все они легко объяснимы, и нет повода ни сомневаться в самом факте, ни искать для них какого-либо сверхъестественного вдохновения. Углубление в обсуждение их смысла увело бы меня от темы, но я хотел бы прочитать вам два кратких примера. Оба они взяты из языка майя на Юкатане, и я не сомневаюсь, что оба они предшествуют завоеванию. Первый, согласно выражению в самой поэме, был сочинен в 1469 году. Это было предсказание жреца майя в конце индикта или цикла, который завершился в том году нашего летоисчисления.

THE PROPHECY OF PECH, PRIEST OF CHICHEN-ITZA (1469).

Ye men of Itzá, hearken to the tidings,

Listen to the forecaste of this cycle’s end;

Four have been the ages of the world’s progressing.

Now the fourth is ending, and its end is near.

A mighty lord is coming, see you give him honor;

A potent lord approaches, to whom all must bow;

I, the prophet, warn you, keep in mind my boding,

Men of Itzá, mark it, and await your lord.

Второй пример этих мистических песнопений, который я вам приведу, взят из любопытного туземного произведения под названием «Книга Чилан Балам» — сборника диких фантазий и отрывков древних и современных магических знаний, который является самой Библией индейцев майя. Хотя у меня есть его копия, я не смог перевести сколько-нибудь значительную часть, а мои корреспонденты на Юкатане, хотя некоторые из них говорят на языке майя так же свободно, как на испанском, находят выражения слишком архаичными и неясными, чтобы быть понятными. Эта конкретная песня принадлежит жрецу и прорицателю Чилану, от которого священная книга получила свое название. Есть все основания полагать, что она датируется пятнадцатым веком.

RECITAL OF THE PRIEST CHILAN.

Eat, eat, while there is bread,

Drink, drink, while there is water;

A day comes when dust shall darken the air,

When a blight shall wither the land,

When a cloud shall arise,

When a mountain shall be lifted up,

When a strong man shall seize the city,

When ruin shall fall upon all things,

When the tender leaf shall be destroyed,

When eyes shall be closed in death;

When there shall be three signs on a tree,

Father, son and grandson hanging dead on the same tree;

When the battle flag shall be raised,

And the people scattered abroad in the forests.

Такие поэмы по праву относятся к мифологическому классу. Этот класс был широко представлен в произведениях первобытных бардов, но главным образом из-за предрассудков ранних миссионеров сохранилось лишь немного примеров.

Я мог бы продолжать представлять вам образцы этого причудливого и древнего знания. Моя сокровищница отнюдь не опустела. Но, вероятно, я сказал достаточно для своей цели. Вы видите, что изучение поэзии аборигенов нашего континента открывает неожиданно богатое поле для исследований. Оно проливает новый свет не только на народные песни других народов, но и на общую историю развития поэтического дара. Более того, оно возвышает наше мнение о народах, которых мы привыкли называть дикими и варварскими. Мы узнаем, что во многом из того, что мы склонны считать своими особыми прерогативами, они также имеют свою долю. В самых драгоценных владениях человечества, в его стремлениях к бесконечному и вечно истинному, они также принимают участие. Они также приобщаются, и в немалой степени, к этому сладостному наследию человека, к славному дару песни, «видению и божественному дару».

ЧАСТЬ IV. ЛИНГВИСТИКА.

ВВЕДЕНИЕ.

Психические и логические процессы, которые лежат в основе членораздельной речи и видоизменяют ее формы, еще предстоит определить и классифицировать таким образом, чтобы обеспечить их всеобщее признание учеными. Хотя эти процессы действуют и распознаваемы во всех языках, мне всегда казалось, что они более очевидны и прозрачны в бесписьменных языках диких племен. Подобно тому как поток более прозрачен у своего истока, подобно тому как проблема органической жизни легче изучается на низших группах животных и растений, эти аналогии побуждают нас выбирать некультурную речь самых грубых представителей нашей расы, чтобы обнаружить законы роста человеческого выражения.

Хотя такие законы не являются в точности одинаковыми в пространстве и времени, они, несомненно, обладают той же единообразностью, которую мы отмечаем в других природных явлениях, и еще не было описано ни одного языка, который стоял бы особняком в своем формировании.

Возможно, общие законы, согласно которым следует группировать языки, уже определены настолько точно, насколько это позволяет предмет. Труды Вильгельма фон Гумбольдта, дополненные профессором Штейнталем, по-видимому, представляют собой наиболее всеобъемлющую и удовлетворительную классификацию из всех предпринятых до сих пор. К такому выводу привели меня мои собственные исследования по этому вопросу, и в первых трех эссе этой части я довольно подробно изложил применение этого мнения к языкам Америки. Особенно во втором эссе я попытался популяризировать более глубокий философский анализ этих языков, чем тот, что до сих пор появлялся в работах по данной теме.

Эссе «Древнейшая форма человеческой речи» предлагает ряд выводов, сделанных на основе изучения американских языков относительно общих характеристик членораздельных высказываний вида, когда он впервые обрел — посредством какого-то медленного эволюционного процесса — способность передавать идеи с помощью членораздельных звуков. Это применение фактов, почерпнутых из ограниченного числа языков, к лингвистическому статусу всего вида в неопределенно отдаленный период, но, я думаю, это справедливое использование предложенных материалов.

Анализ слов, обозначающих чувства, является темой эссе «Концепция любви в некоторых американских языках». Это пример того, как лингвистика может быть использована в науке о расовой психологии; в то время как эссе о словах для линейных мер в некоторых языках иллюстрирует, какие знания о состоянии искусств народа могут быть получены путем изучения его лексики.

Следующее эссе, посвященное любопытному розыгрышу, совершенному над некоторыми европейскими и американскими лингвистами путем создания нового американского языка несколькими французскими студентами, является примером, не совсем беспрецедентным, неуместной изобретательности с одной стороны и легкой доверчивости с другой. Оно относится к числу «литературных курьезов».

Профессиональные лингвисты, вероятно, сочтут наиболее важным обобщением, обсуждаемым в этой части, вопрос об идентичности или различии агглютинативных и инкорпорирующих процессов в языках. Большинство представителей современной французской школы рассматривают эти два процесса как формы одного, но я настаивал на их радикальном различии, следуя упомянутым выше немецким авторам; и я далее настаивал на том, что инкорпорирующий план является тем, который особенно заметен в американских языках.

АМЕРИКАНСКИЕ ЯЗЫКИ И ПОЧЕМУ МЫ ДОЛЖНЫ ИХ ИЗУЧАТЬ. [263]

Содержание. — Индейские географические названия — Язык как путеводитель в этнологии — Раскрывает развитие искусств и психологические процессы народа — Иллюстрация на примере языка ленапе — Структура языка лучше всего изучается на языках дикарей — Ранг американских языков — Характерные черты; местоименные формы; идея личности; полисинтетизм; инкорпорация; голофразис; происхождение этих явлений — Ясность американских языков; их словари; способность выражать абстрактные идеи — Заключение.

Я предстаю перед вами сегодня вечером, чтобы выступить в защиту одной из самых запущенных отраслей знаний, изучения, которое обычно считается безнадежно сухим и непродуктивным, — изучения языков американских аборигенов.

Можно было бы подумать, что такая тема в Америке и среди американцев привлечет достаточно большое число студентов. Интерес, который привязан к нашей родной почве и к домам наших предков, можно было бы предположить, распространяется и на языки тех народов, которые на протяжении бесчисленных поколений владели землей, которую мы занимаем относительно так недолго.

Это предположение казалось бы тем более разумным ввиду того факта, что в некотором смысле эти языки не вымерли среди нас. Правда, они больше не являются средствами общения, но они выживают в тысячах географических названий по всей нашей земле. Только в штате Коннектикут их более шестисот, а в Пенсильвании — еще больше.

Безусловно, самой законной заботой было бы стремление к сохранению правильных форм и точных значений этих многочисленных и по-своему национальных обозначений. Можно было бы подумать, что одно это не преминет вызвать нечто большее, чем вялое любопытство к американской лингвистике, по крайней мере в наших учебных заведениях и обществах исторических исследований.

То, что этот предмет получил столь незначительное внимание, я приписываю сравнительно недавнему пониманию ценности изучения языков в целом и, в частности, тому факту, что никто, насколько мне известно, не изложил цели, ради которых мы должны исследовать эти языки, и результаты, которые мы ожидаем достичь с их помощью. Это я и намерен попытаться сделать сейчас, насколько это возможно в рамках вечернего выступления.

Прошло не так много времени с тех пор, как единственными вескими причинами для изучения языка считались либо то, что мы могли бы таким образом ознакомиться с его литературой; либо то, что могли быть обслужены определенные деловые, торговые или политические интересы; либо то, что народ, говорящий на нем, мог быть ознакомлен с благами цивилизации и христианства. Все это были веские и достаточные причины, но я не могу привести ни одну из них в поддержку своего призыва сегодня вечером: ибо языки, о которых я буду говорить, не имеют литературы; все сделки с их носителями могут быть проведены так же хорошо или лучше на европейских языках; и, по сути, многие из этих народов больше не существуют — они вымерли или слились с другими. То, за что я должен ратовать, — это изучение мертвых языков вымерших и варварских племен.

Вы легко увидите, что мои аргументы должны быть почерпнуты из иных соображений, нежели соображения непосредственной пользы. Я должен искать их в более широких областях этнологии и философии; я должен взывать к вашему интересу к человеку как к расе, как к члену общего вида, как к существу, обладающему во всех своих семьях и племенах одним и тем же разумом, одной и той же душой. Язык — почти единственный наш ключ к открытию родства тех бесчисленных рассеянных орд, которые бродили по лесам этого широкого континента. Их традиции смутны или утрачены, письменных записей у них не было, их обычаи и искусства вводят в заблуждение, их религии поняты превратно; одни лишь их языки остаются свидетельствовать о единстве крови, часто, казалось бы, отрицаемом междоусобной враждой.

Я прекрасно осознаю границы, которые мудрая осторожность отводит использованию лингвистики в этнологии, и я слишком хорошо знаком со многими глупыми, ненаучными попытками использовать ее применительно к американской расе. Но, несмотря на все это, я повторяю, что это самый верный и почти единственный наш способ проследить древние связи и миграции народов в Америке.

Только с ее помощью мы достигли твердого знания о том, что большая часть территории Южной Америки, включая все Вест-Индию, была занята тремя великими семьями народов, ни одна из которых не образовала сколько-нибудь значительного поселения на северном континенте. Подобными же свидетельствами мы знаем, что племя, которое приветствовало Пенна, когда он высадился на месте этого города, где я сейчас говорю, было членом одной обширной семьи — великого алгонкинского рода, — чьи различные кланы простирались от пальмовых болот Каролины до покрытых снегом холмов Лабрадора и от самого восточного мыса Ньюфаундленда до вершин Скалистых гор, охватывая 20° широты и 50° долготы. Мы также знаем, что общее направление миграции на северном континенте было с севера на юг, и что это верно не только для более диких племен, таких как алгонкины, ирокезы и атапаски, но и для тех, кто в благоприятных южных землях приблизился к форме цивилизации: ацтеков, майя и киче. Эти и многие другие этнологические факты уже были получены благодаря изучению американских языков.

Но такая внешняя информация — лишь малая часть того, что они способны раскрыть. Мы можем направить их, подобно зеркалу микроскопа, на тайные и скрытые мистерии человека-аборигена и обнаружить его сокровенные мотивы, его импульсы, его скрытые надежды и страхи, те, что породили его обычаи и законы, его уклад общественной жизни, его суеверия и его религии.

Личные имена, фамилии, титулы, формы приветствия, способы обращения, слова нежности, уважения и упрека, слова, выражающие эмоции, — вот что безошибочно раскрывает повседневную социальную семейную жизнь общины и то, как ее члены относятся друг к другу. Они столь же точны при применении к исследованию американской расы, как и в других случаях, и они тем более ценны именно здесь, потому что глубоко укоренившееся недоверие индейца к белым захватчикам — для чего, признаем, у него были веские причины — побуждало его практиковать скрытность и уклончивость в этих личных темах.

Никаким иным способом нельзя достичь истории развития его искусств. Вы, несомненно, знаете, что прилежным исследователям арийских языков удалось верно изобразить искусства и привычки той древней общины, в которой общие предки греков и римлян, персов и датчан, брахманов и ирландцев жили вместе как люди одной крови и одного языка. Это было сделано путем установления того, какие бытовые слова являются общими для всех этих языков и, следовательно, должны были быть в употреблении среди первобытной орды, от которой они все произошли. Метод является убедительным и дает положительные результаты. Нет причин, по которым он не должен быть применен к американским языкам, и мы можем быть уверены, что он был бы весьма плодотворным. Как ценно было бы взять даже несколько слов, таких как маис, табак, трубка, лук, стрела и тому подобное, каждое из которых представляет широко распространенное искусство или обычай, и проследить их деривации и родство через языки всего континента! Мы можем быть уверены, что были бы получены поразительные и неожиданные результаты.

Эти языки также предлагают занимательное поле для психолога.

Благодаря их прозрачности, как я могу это назвать, той ясности, с которой они сохраняют первоначальные формы своих радикалов, они позволяют нам проследить рост слов и, таким образом, раскрыть операции туземного разума с помощью ряда свидетелей, чьи показания не могут быть поставлены под сомнение. Часто таким образом обнаруживаются любопытные ассоциации идей, весьма поучительные для исследователя человечества. Можно было бы привести много иллюстраций этого, но я не хочу утомлять ваши уши множеством неизвестных звуков, поэтому я ограничусь одной, взятой из языка ленапе, или делаваров.

Я постараюсь проследить один единственный радикал в этом языке и показать вам, как много и как странно разнообразных идей было построено на нем.

Радикал, который я выбираю, — это личное местоимение первого лица, I (я), латинское Ego. В делаварском это один слог, легкий носовой, Nē или Ni.

Позвольте мне предварить это тем, что сообщу вам, что это одновременно личное и притяжательное местоимение; оно означает и «я», и «мой». Оно одновременно единственного и множественного числа, и «я», и «мы», и «мой», и «наш».

Изменения в применении этого корня производятся путем добавления к нему суффиксов.

Я начну с ni'hillan, буквально «мой, это так» или «она, это, поистине мое», с ударением на первом слоге, ni', мой. Но обычное значение этого глагола в делаварском языке более значимо в плане собственности, чем это вялое выражение. Это активный, одушевленный глагол, означающий «я бью или ударяю кого-то». Для грубого разума создателей этого языка владение означало право бить то, чем владеешь.

Мы могли бы надеяться, что этот смысл ограничивался низшими животными; но это не так. Измените ударение с первого на второй слог, ni'hillan на nihil'lan, и вы получите одушевленный активный глагол с интенсивной силой, который означает «забить до смерти», «убить кого-то»; и отсюда, с помощью другого суффикса, вы получаете nihil'lowen, убивать, и nihil'lowet, убийца. Плохой смысл корня здесь доведен до предела.

Но корень развивался и в более благородном направлении. Добавьте к ni'hillan окончание ape, которое означает мужчину, и вы получите nihillape, буквально «я, это правда, человек», что как прилагательное означает свободный, независимый, сам себе хозяин, «я сам себе человек». Отсюда происходят существительное nihillapewit, свободный человек; глагол nihillapewin, быть свободным; и абстрактное nihillasowagan, свобода, воля, независимость. Это славные слова; но я могу пойти еще дальше. От этой же темы происходит глагол nihillape-wheu, освобождать, даровать свободу, искупать; и отсюда миссионеры составили слово nihillape-whoalid, Искупитель, Спаситель.

Вот неожиданная антитеза: слова для убийцы и Спасителя — оба от одного корня! Это иллюстрирует, как странно сплетение человеческих мыслей.

Это отнюдь не все производные от корня ni, я.

При редупликации как nĕnĕ, он имеет множественную и усиленную форму, подобно «наш собственный». С простительной и почти всеобщей слабостью, которую мы разделяем с ними, народ, говоривший на этом языке, считал себя первыми созданными из смертных и наиболее облагодетельствованными Творцом. Поэтому все, что они обозначали как «наше», было и старше, и лучше других подобных вещей. Отсюда nenni стало означать древний, первобытный, туземный, и как таковое оно является частым префиксом в делаварском языке. Опять же, поскольку они считали себя первыми и единственными истинными людьми, а другие были варварами, врагами или чужаками, nenno понималось как один из нас, человек, подобный нам, нашего народа.

В их различных диалектах звуки n, l и r чередовались, так что, хотя Томас Кампаниус, который перевел Катехизис на делаварский около 1645 года, писал слово rhennus, более поздние авторы давали его как lenno и переводят его как «человек». Это слово мы находим в названии Lenni Lenape, которое по своей деривации означает «мы, мы люди». Предшествующее lenni излишне. Собственным названием делаварской нации было и остается Len âpé, «мы люди» или «наши люди», и те критики, которые утверждали, что это было неверное название, введенное мистером Хекевельдером, ошибались в фактах. [264]

Я еще не закончил с корнем nē. Я мог бы продолжать и показать вам, как он лежит в основе указательных местоимений «этот», «тот», «те» в делаварском языке; как он является радикалом слов для мышления, размышления и медитации; как он также порождает слова, выражающие сходство и идентичность; как он означает быть впереди, стоять впереди других; и, наконец, как он означает прийти ко мне, объединиться или собраться вместе. Но, несомненно, я достаточно долго злоупотреблял вашим слухом незнакомыми словами.

Такие предположения, как эти, дадут вам некоторое представление о ценности американских языков для американской этнологии. Но я поступил бы несправедливо по отношению к своему предмету, если бы ограничил свои аргументы в пользу их изучения этим горизонтом. Если они необходимы для понимания красной расы, то не менее необходимы они и для науки о лингвистике в целом. Эта наука имеет дело не с языками, а с языком. Она смотрит на идиому народа не как на сухой каталог слов и грамматических правил, а как на живое выражение мыслительной силы человека, как на высшее проявление той духовной энергии, которая подняла его с уровня зверя, полное определение которой, в ее происхождении и эволюции, является высочайшей целью всемирной истории. Поскольку намерение всякой речи — выражение мысли, а конечная цель всякого мышления — открытие истины, так идеал языка, точка, к которой он стремится, — это абсолютная форма для реализации интеллектуальной функции.

В этом высоком поиске ни один язык не может быть упущен из виду, ни один не может быть оставлен без внимания. Один так же важен, как и другой. Гёте однажды сказал, что тот, кто знает только один язык, не знает ни одного; мы можем расширить этот афоризм и сказать, что до тех пор, пока на земном шаре существует хотя бы один язык, который не понят и не проанализирован, наука о языке будет неполной и иллюзорной. Часто оказывалось, что исследование одного узкого, неясного диалекта меняло самые важные теории истории. Что сделало больше всего для того, чтобы опровергнуть или, по крайней мере, серьезно пошатнуть освященное веками представление о том, что белая раса впервые пришла из Центральной Азии? Это было изучение литовского диалекта на Балтийском море, языка крестьян, без литературы или культуры, но который демонстрирует формы более архаичные, чем санскрит. Что привело к полному изменению взглядов на доисторическое население Южной Европы? Изучение баскского языка, языка, неизвестного за пределами нескольких уединенных долин в Пиренеях.

Существует много причин, почему бесписьменные языки, подобные американским, более интересны, более многообещающи в результатах для исследователя лингвистики, чем те, которые поколениями были отлиты в конвенциональные формы письменной речи.

Их структура более прямая, простая, прозрачная; они более ясно раскрывают законы лингвистических сил в их повседневном упражнении; они менее привязаны к наследственным формулам и бессмысленным повторениям.

Если мы хотим объяснить сложную структуру высокоорганизованных языков, подобных нашему, если мы хотим узнать законы, которые наделили его материальными и формальными элементами, мы должны обратиться к наивной речи дикарей, чтобы увидеть там в их наготе те процессы, которые слишком неясны в нашем собственном.

Если нас занимает много обсуждаемый вопрос о происхождении языка, мы должны искать его решение в простых радикалах диких идиом; и если мы хотим провести сравнение между относительными силами языков, мы ни в коем случае не можем исключить их из нашего списка. Они предлагают нам сырой материал, существенные и необходимые требования членораздельного общения.

Поскольку структура языка в некоторой мере отражает и, с другой стороны, в некоторой мере контролирует и направляет ментальные процессы тех, кто на нем говорит, исследователь психологии должен заниматься речью самых неграмотных рас, чтобы понять их теорию вещей, их представления о том, что их окружает. Они учат его беспрепятственной эволюции нетренированного ума.

Как биолог в погоне за тем чудесным нечто, что мы называем «жизненным принципом», обращается от сложных организмов высших животных и растений к жизни в ее простейшем выражении в микробах и одиночных клетках, так и в будущем лингвист обнаружит, что он ближе всего к решению самых весомых проблем своей науки, когда направляет свое внимание на наименее культурные языки.

Убежденный в правильности этой аналогии, я осмелюсь предсказать, что в будущем анализ американских языков будет рассматриваться как одна из самых важных областей в лингвистических исследованиях и будет весьма существенно изменять выводы этой науки. И я делаю это предсказание тем более уверенно, что меня поддерживает в нем великий авторитет Вильгельма фон Гумбольдта, который двадцать лет посвятил их исследованию.

Поскольку я так горячо выступаю за то, чтобы больше внимания уделялось этим языкам, справедливо, чтобы вы потребовали от меня сказать что-то описательное о них, объяснить некоторые их особенности структуры. Чтобы сделать это должным образом, мне потребовался бы не конец одной лекции, а целый курс лекций. И все же, возможно, я могу сказать сейчас достаточно, чтобы показать вам, как много в них такого, что стоит изучать.

Прежде чем я перейду к этому, однако, я хотел бы побороть предрассудок, который, боюсь, вы можете питать. Это тот самый древний предрассудок, который заставлял древних греков называть всех тех, кто не говорил на их звучных идиомах, варварами; ибо это слово означало не что иное, как лепечущие (βαλβαλοι), люди, которые говорили на непонятном языке. Современные цивилизованные нации все еще придерживаются этого предрассудка в том смысле, что каждый настаивает на том, что его собственный язык — лучший из существующих, самый высокий в шкале, и что в том, в чем другие отличаются от него по структуре, они являются низшими.

Так неудачно расположен этот предрассудок по отношению к моему предмету, что в самом томе, изданном нашим правительством в Вашингтоне для поощрения изучения индейских языков, есть длинное эссе, доказывающее, что английский — самый благородный, самый совершенный язык в мире, в то время как все туземные языки по сравнению с ним — очень низкого уровня! [265]

Автор эссе черпает свои аргументы главным образом из отсутствия флексий в английском языке. Тем не менее, многие из самых глубоких лингвистов этого века утверждали, что полностью флективный язык, такой как греческий или латинский, именно по этой причине стоит выше всех остальных. Мы можем подозревать, что когда писатель превозносит свой родной язык за счет других, он находится под влиянием предрассудка в его пользу и отсутствия легкости в других.

Те, кто лучше всего знаком с американскими языками, хвалят их наиболее высоко за гибкость, точность и ресурсы выражения. Они ставят некоторые из них выше любого арийского языка. Но что это для тех, кто их не знает? Тому, кто не может согнуть лук Улисса, он естественно кажется бесполезным и неуклюжим оружием.

Я не прошу вас принять и это мнение; но я прошу, чтобы вы избавили свои умы от предвзятости и чтобы вы не осуждали язык только потому, что он сильно отличается от того, на котором вы говорите.

Американские языки, действительно, очень сильно отличаются от тех, что знакомы арийскому слуху. Не то чтобы они все были одинаковы по структуре. Это было поспешное обобщение, датируемое временем, когда они были менее известны. И все же подавляющее большинство из них имеют определенные общие характеристики, достаточные для того, чтобы поместить их в лингвистический класс самих по себе. Я назову и объясню некоторые из них.

В качестве первостепенной важности я бы упомянул значимость, которую они придают местоимениям и местоименным формам. Действительно, один выдающийся лингвист был настолько впечатлен этой чертой, что предложил классифицировать их как «местоименные языки». У них много классов местоимений, иногда до восемнадцати, что более чем в два раза больше, чем в греческом. Часто нет различия между существительным и глаголом, кроме местоимения, которое управляет им. То есть, если слово используется с одной формой местоимения, оно становится существительным, если с другим местоимением — оно становится глаголом.

У нас есть нечто подобное в английском. В фразе «I love» (я люблю) love — глагол; но в «my love» (моя любовь) — это существительное. Примечательно, что это обращение со словами как с существительными или глаголами, как нам угодно их использовать, было развито Шекспиром дальше, чем любым другим английским писателем. Он, казалось, угадал в такой черте языка огромные ресурсы для разнообразного и острого выражения. Если я могу рискнуть предположением о том, как это придает особую силу выражениям, то это то, что оно выдвигает на первый план идею Личности; оно направляет все предметы дискурса понятием индивида, живой, личной единицы. Это придает живость повествованиям, а также прямоту и жизнь суждениям.

Из этих местоимений местоимение первого лица обычно наиболее развито. От него во многих диалектах происходят указательные и относительные местоимения, которые в арийских языках были взяты из третьего лица. Эта значимость Ego, эта уверенность в себе — черта расы, а также их речи. Она составляет часть той дикой независимости характера, которая препятствовала их объединению в великие нации и побуждала их предпочесть смерть рабству.

Другая характеристика, которая одно время считалась универсальной на этом континенте, — это то, что мистер Питер Дю Понсо назвал полисинтетизмом. Он имел в виду под этим способность объединять несколько слов в одно, отбрасывая их части и сохраняя только значимые слоги. Длинные описательные названия всех объектов цивилизованной жизни, новых для индейцев, таким образом придумывались с величайшей легкостью. Некоторые из них довольно любопытны. Индейцы павант называют школу одним словом, которое означает «место остановки, где практикуется колдовство»; их представление о книжном обучении состоит в том, что оно относится к сверхъестественным искусствам. Делаварское слово для лошади означает «четвероногое животное, которое несет на своей спине».

Этот метод словообразования, однако, отнюдь не универсален в американских языках. Он преобладает в большинстве языков Британской Америки и Соединенных Штатов, в ацтекском и различных южноамериканских идиомах; но в других, таких как диалекты, найденные на Юкатане и в Гватемале, и в языке тупи в Бразилии, отоми в Мексике и кламат на тихоокеанском побережье, он едва ли присутствует или отсутствует вовсе.

Другая черта, однако, которая была смешана с этой мистером Дю Понсо, но на самом деле принадлежит к другой категории грамматической структуры, является поистине отличительной для языков континента, и я не уверен, что хотя бы один из них был показан как полностью лишенный ее. Это то, что называется инкорпорацией. Она включает в глагол или в глагольное выражение объект и способ действия.

Это достигается путем превращения субъекта глагола в неотделимый префикс и путем вставки между ним и самим глаголом, или иногда непосредственно в последнем, между его слогами, объекта, прямого или косвенного, и частиц, указывающих на модус. Частицы времени или тенса, с другой стороны, будут помещены на одном конце этого соединения, либо как префиксы, либо как суффиксы, тем самым помещая все выражение строго в пределы глагольной формы речи.

Обе вышеуказанные характеристики, я имею в виду полисинтетизм и инкорпорацию, являются бессознательными попытками осуществить определенную теорию речи, которая была довольно метко названа голофразисом, или вложением всей фразы в одно слово. Это цель каждого из них, хотя каждый стремится достичь ее разными средствами. Инкорпорация ограничивается исключительно глагольными формами, в то время как полисинтетизм охватывает как существительные, так и глаголы.

Предположим, мы продолжим анализ и посмотрим, сможем ли мы получить ответ на вопрос: почему это стремление к смешению форм речи получило такое широкое распространение? Такой запрос покажет, насколько ценным для лингвистического поиска оказалось бы изучение этой группы языков.

Я думаю, нет сомнений в том, что это безошибочно указывает на тот самый древний, на тот первобытный период человеческого высказывания, когда люди еще не научились соединять слова в предложения, когда их величайшие усилия в членораздельной речи не выходили за пределы отдельных слов, которые, подкрепленные жестами и знаками, служили для передачи их ограниченного интеллектуального общения. Такие отдельные слова не принадлежали ни к какой конкретной части речи. В той античной речи не было грамматики. Ее несвязные восклицания сами по себе означают целые предложения.

Большая часть человеческого рода, особенно, но не исключительно, аборигены этого континента, продолжали традицию этого способа выражения в структуре своих языков долгое время после того, как союз мысли и звука в слышимой речи был доведен до высокой степени совершенства.

Хотя я таким образом рассматриваю одну из самых заметных особенностей американских языков как пережиток чрезвычайно низкой стадии человеческого развития, из этого отнюдь не следует, что это доказательство их неполноценности.

Китайцы, которые не делали попыток объединить первобытные слова в одно, а располагали их обнаженно рядом, преуспели не лучше американских индейцев; и нет ничего, кроме утверждений, чтобы доказать, что арийцы, которые через свои флексии отмечали отношение каждого слова в предложении многочисленными ярлыками падежа, рода, числа и т. д., приблизились к идеальному совершенству языка.

Если мы применим то, что является, безусловно, очень справедливым тестом, а именно: использование, к которому язык применяется и может быть применен, я не вижу, чтобы хорошо развитый американский язык, такой как ацтекский или алгонкинский, каким-либо образом уступал, скажем, французскому или английскому.

Правда, во многих из этих языков не делается различия между выражениями, которые у нас тщательно разделены и таковы в мышлении. Так, в языке тупи в Бразилии и в других местах есть только одно слово для трех выражений: «его отец», «он отец» и «у него есть отец»; во многих простая форма глагола может передавать три разные идеи, как в языке юте, где слово для «он хватает» означает также «хватающий», и как описательное существительное — «медведь», животное, которое хватает.

Это было поставлено в вину этим языкам как отсутствие «дифференциации». Грамматически это так; но то же обвинение с почти равной силой относится к английскому языку, где одно и то же слово может принадлежать к любой из четырех, пяти, даже шести частей речи, зависящих полностью от связи, в которой оно используется.

В качестве компенсации американские языки избегают путаницы выражений, которая преобладает в европейских языках.

Так, ни в одном из последних, когда я говорю «the love of God», «l’amour de Dieu», «amor Dei», вы не можете понять, что я имею в виду. Вы не знаете, имею ли я в виду любовь, которую мы имеем или должны иметь к Богу, или любовь Бога к нам. И все же в мексиканском языке (и многих других американских языках) эти две совершенно противоположные идеи настолько четко различаются, что, как отец Карочи предупреждает читателей своей «Мексиканской грамматики», смешать их было бы не просто тяжким солецизмом в речи, но и грозной ересью.

Другой пример. Что вы можете понять из этого предложения, которое строго правильно по английской грамматике: «John told Robert’s son that he must help him?» Вы ничего не можете из него понять. Оно может иметь любое из шести разных значений, в зависимости от лиц, к которым относятся местоимения «he» и «him». Никакая подобная прискорбная путаница не могла бы произойти ни в одном известном мне американском языке. Язык чиппева, например, имеет три местоимения третьего лица, которые обозначают близкие и отдаленные антецеденты с самой ясной точностью.

Есть еще один момент, который я должен упомянуть в этой связи, потому что я обнаружил, что он почти всегда упускался из виду или неправильно понимался критиками этих языков. Они были свободны в осуждении синтетических форм конструкции. Но они, кажется, не знают, что их использование в значительной степени факультативно. Так, в мексиканском языке можно составить одно и то же предложение в аналитической или синтетической форме, и это также имеет место, в меньшей степени, в алгонкинском. Благодаря этому языку добавляется замечательное богатство. Чем выше степень используемого синтеза, тем более поразительным, возвышенным и острым становится выражение. В обычной жизни длинные соединения редки, в то время как в туземной мексиканской поэзии каждая строка часто представляет собой лишь одно слово.

Переходя теперь от структуры этих языков к их словарям, я должен исправить широко распространенное мнение, что они скудны по объему и лишены средств для выражения возвышенных или абстрактных идей.

Конечно, есть много областей мысли и знаний, знакомых нам сейчас, которые были совершенно неизвестны американским аборигенам, и не менее неизвестны нашим собственным предкам несколько столетий назад. Было бы очень несправедливо сравнивать словарь индейского языка с последним изданием словаря Вебстера. Но возьмите английские словари второй половины шестнадцатого века, до того как Спенсер и Шекспир написали свои произведения, и сравните их с мексиканским словарем Молины, который содержит около 13 000 слов, или со словарем майя монастыря Мотуль, который представляет более 20 000, оба подготовленные в ту дату, и ваша процедура будет справедливой, и вы найдете ее не невыгодной для американской стороны вопроса.

Недостаток абстрактных терминов в целом верен для этих языков. У них их не было, потому что у них не было в них нужды — и тем более благословенным было их состояние. Европейские языки были нагружены несколькими тысячами таковых метафизикой и мистицизмом, и потребовалось много поколений, чтобы обнаружить, что они — пустые мешки, полные звука и не значащие ничего.

И все же студентам хорошо известно, что способность к формированию абстракций в замечательной степени присуща многим туземным языкам. Самые сокровенные формулы догматической религии, такие как определение Троицы и различие между консубстанциацией и транссубстанциацией, были переведены на многие из них без введения иностранных слов и в полном соответствии с их грамматической структурой. Действительно, доктор Августин де ла Роса из Университета Гвадалахары говорит, что мексиканский язык особенно приспособлен для передачи этих метафизических тонкостей.

Я был удивлен, что некоторые писатели приводят первичное значение слова в американском языке, чтобы сделать вывод о грубости его вторичного значения. Это странно несправедливое действие, которое могло бы быть направлено с равным эффектом против наших собственных языков. Так, я недавно читал путешественника, который плохо отзывался об индейском племени, потому что их слово для «любить» было производным от того, что означало «покупать», а отсюда «ценить». Но что означали латинское amare и английское to love вначале? Плотская жизнь вместе — вот что они означали вначале, и это не более благородная деривация, чем у индейцев. Даже сейчас, когда самая утонченная из европейских наций, та, которая больше всего превозносит la grande passion, не различает в языке любовь к своим женам и симпатию к своим обедам, а использует одно и то же слово для обоих чувств, нам вряд ли разумно предаваться большой широте выводов из таких этимологий.

Таков общий характер американских языков, и таковы причины, почему их следует сохранять и изучать. Поле огромно и требует многих работников, чтобы собрать все плоды, которые оно обещает. В настоящее время считается, что среди аборигенов этого континента существует около двухсот полностью независимых языковых семей. Они варьируются наиболее широко в словаре и, по-видимому, не менее широко в грамматике.

Помимо этого, каждая из этих семей подразделяется на диалекты, каждый из которых отличается своим собственным рядом фонетических изменений и своими собственными новыми словами. Какая возможность предлагается таким образом для изучения естественной эволюции языка, не скованной окаменяющим искусством письма!

Это дело, которое я представляю вам и о рассмотрении которого я искренне прошу. И чтобы я мог добавить вес своему призыву, я заканчиваю цитированием слов одного из самых выдающихся ученых Америки, профессора Уильяма Дуайта Уитни из Йельского колледжа, который пишет по этому поводу:

«Изучение американских языков — самая плодотворная и самая важная отрасль американской археологии».

ИССЛЕДОВАНИЯ ВИЛЬГЕЛЬМА ФОН ГУМБОЛЬДТА В ОБЛАСТИ АМЕРИКАНСКИХ ЯЗЫКОВ. [266]

Содержание. — Что привело Гумбольдта к американским языкам — Ход его исследований — Фундаментальная доктрина его философии языка — Его теория эволюции языков — Мнение об американских языках — Его критерий относительного совершенства языков — Не обилие форм — Не словесное богатство — Американские языки не являются дегенерациями — Классификация языков Гумбольдтом — Психологическое происхождение инкорпорации в языке — Ее недостатки — В простых предложениях — В сложных предложениях — Отсутствие истинных формальных элементов — Природа американского глагола.

Основы философии языка были заложены Вильгельмом фон Гумбольдтом (родился 22 июня 1767 года, умер 8 апреля 1835 года). Принципы, которые он отстаивал, часто понимались неправильно, и некоторые из них были изменены или даже опровергнуты более обширными исследованиями; но тщательный обзор тенденций современной мысли в этой области покажет, что философская схема природы и роста языков, которую он изложил, постепенно восстанавливает свое влияние после того, как ею пренебрегали и ее отрицали из-за преобладания так называемой «натуралистической» школы в течение последней четверти века.

Время, следовательно, кажется подходящим для того, чтобы довести общие принципы его философии до сведения американских ученых, как они были применены им самим к анализу американских языков.

Эти языки серьезно занимали внимание Гумбольдта на протяжении многих лет. К их изучению его впервые подтолкнул брат Александр, который подарил ему обширную лингвистическую коллекцию, собранную во время своих путешествий по Южной и Северной Америке.

Будучи прусским посланником в Риме (1802–1808 гг.), Вильгельм тщательно изучал библиотеку Collegio Romano в поисках редких или неопубликованных работ об американских наречиях; он получил от бывшего иезуита Форнери все сведения, которые тот мог предоставить о языке юрари, на котором говорили на реке Мета в Новой Гранаде; и он обеспечил получение точных копий всех рукописных материалов по этим идиомам, оставленных усердным коллекционером и лингвистом аббатом Эрвасом.

Несколько лет спустя, в 1812 году, мы находим его письмо к своему другу барону Александру фон Ренненкампфу, находившемуся тогда в Санкт-Петербурге: «Я выбрал американские языки в качестве специального предмета своих исследований. Они имеют самую тесную связь из всех с языками северо-восточной Азии; и поэтому я прошу вас достать для меня все словари и грамматики последних, какие только сможете».

Из этого отрывка можно сделать вывод, что Гумбольдт тогда изучал эти языки с той ограниченной этнографической точки зрения, с которой он написал свое эссе о баскском языке, объявление о котором действительно появилось в том же 1812 году, хотя сама работа была опубликована лишь в 1821 году.

Еще десять лет изучения и размышлений привели его к гораздо более высокому полету мысли. Он стал рассматривать каждый язык как организм, все части которого находятся в гармоничных отношениях друг с другом, пребывая в определенной связи с интеллектуальным и эмоциональным развитием народа, говорящего на нем. Каждый язык, в свою очередь, относится к языку вообще так же, как вид к роду или род к отряду, и посредством всестороннего процесса анализа он надеялся прийти к тем фундаментальным законам членораздельной речи, которые образуют философию языка и которые, будучи также законами человеческого мышления, в определенной точке, как он полагал, совпадают с законами философии истории.

При завершении этой обширной схемы он продолжал придавать огромное значение американским языкам.

Его иллюстрации постоянно черпались из них, и они всегда были предметом его серьезных исследований. Он ценил их как в определенных отношениях наиболее ценные для философа-исследователя человеческой речи.

Так, в 1826 году он объявил перед Берлинской академией, что готовит исчерпывающий труд об «Организме языка», для которого он выбрал исключительно американские языки, как наиболее подходящие для этой цели. «Языки великого континента, — пишет он, — населенного многочисленными народностями, вероятно, никогда не подвергавшимися иностранному влиянию, предлагают для этой области лингвистического изучения особо благоприятный материал. В Америке насчитывается до тридцати малоизвестных языков, для которых у нас есть средства изучения, каждый из которых подобен новому природному виду, помимо многих других, данные о которых менее полны».

В своем мемуаре, прочитанном два года спустя, «О происхождении грамматических форм и их влиянии на развитие идей», он выбрал большинство своих примеров из идиом Нового Света; а в следующем году он прочитал монографию о глаголе в американских языках, на которую я ссылаюсь на следующей странице.

В последующем сообщении он объявил, что его специальное исследование этой группы все еще находится в стадии подготовки. Однако оно так и не было завершено. Его искреннее желание постичь фундаментальные законы языка привело его к долгой серии исследований систем зафиксированной речи, фонетических иероглифов и алфавитного письма, по которым он прочитал весьма проницательные мемуары.

В одном из них он снова упоминает свои исследования американских наречий и пользуется случаем, чтобы защитить их от распространенного обвинения в том, что они находятся на низкой ступени лингвистической шкалы. «Безусловно несправедливо, — пишет он, — называть американские языки грубыми или дикими, хотя их структура широко отличается от тех, что сформированы совершенно».

В 1828 году было опубликовано его письмо, в котором он назначает встречу аббату Тавенэ, миссионеру канадских алгонкинов, находившемуся тогда в Париже, «чтобы насладиться удовольствием беседы с ним о его интересных исследованиях алгонкинского языка». А частное письмо сообщает нам, что в 1831 году он с новым рвением взялся за освоение тонкостей мексиканской грамматики.

Все эти годы он работал над завершением исследований, которые привели его к далеко идущему обобщению, лежащему в основе его лингвистической философии.

Позвольте мне в нескольких словах изложить, чему учит эта философия.

Она стремится установить как фундаментальную истину, что разнообразие структуры языков является одновременно необходимым предшественником и необходимым следствием эволюции человеческого разума.

При обосновании этого тезиса он начинает с тонкого анализа природы речи в целом, а затем переходит к определению взаимных влияний, которые мышление оказывает на нее, а она — на мышление.

Легко заметить, что следствием этой теоремы является то, что наука о языке есть и должна быть самым поучительным, незаменимым руководством в изучении ментальной эволюции человеческого рода. Гумбольдт полностью это осознавал. Он учил, что в высшем смысле философия языка едина с философией истории. Наука о языке упускает свою цель, если не ищет своего главного предназначения в объяснении интеллектуального роста человечества.

Каждый отдельный язык — это «мир мыслей в звуках», установленный между разумом тех, кто на нем говорит, и объективным миром вне его. Каждый отражает в себе дух нации, к которой принадлежит. Но он также имеет более раннее и независимое происхождение; он является продуктом концепций предшествующих поколений и, таким образом, оказывает формирующее и направляющее влияние на национальный разум — влияние не слабое, а более мощное, чем то, которое национальный разум оказывает на него.

Он полностью признавал прогресс, органический рост в человеческой речи. Этот рост может происходить из двух источников: один — это культивирование языка внутри нации путем обогащения его словарного запаса, разделения и классификации его элементов, фиксации его выражений и, таким образом, адаптации его к более широкому использованию; второй — путем насильственного слияния с другим языком.

Последнее всегда оказывает более глубокое и часто более благотворное влияние. Организм обоих языков может быть разрушен, но растворяющая сила также является органической и жизненной, и из руин обоих она создает речь с более грандиозными планами и более широкими взглядами. «По-видимому, бесцельные и запутанные смешения первобытных племен посеяли семена для цветов речи и песни, которые расцвели столетия спустя».

Непосредственными причинами улучшения языка через насильственную примесь другого являются: то, что он вынужден отбросить все ненужные вспомогательные элементы в суждении; то, что отношения идей должны выражаться условными, а не значимыми слогами; и то, что ограничения мышления, налагаемые гением языка, насильственно ломаются, и таким образом разуму дается более широкий простор для его способностей.

Такие влияния, однако, не действуют в соответствии с фиксированными законами роста. Не существует таких законов, которые имели бы универсальное применение. Развитие монгольских или арийских языков совсем не то же самое, что американских. Цель одна и та же, но пути к ней бесконечны. По этой причине каждая группа или класс языков должны изучаться отдельно, а их собственные специфические законы развития должны быть установлены путем исследования их истории.

Что касается роста американских языков, Гумбольдт придерживался мнения, что они проявляют крайнюю неподатливость как к внешним влияниям, так и к внутренним модификациям. Они обнаруживают удивительную цепкость традиционных слов и форм не только в диалектах, но даже в отдельных классах общества: мужчины имеют выражения, отличные от женских, старые — от молодых, высшие классы — от низших. Они поддерживаются со скрупулезной точностью на протяжении поколений, и три столетия ежедневного общения с белой расой едва ли изменили их грамматику или фонетику.

И это нельзя отнести к контрасту между арийским и американским языком. Та же несмешиваемость проявляется и между ними самими. «Даже там, где многие радикально различные языки расположены в непосредственной близости, как в Мексике, я не нашел ни одного примера, где один оказывал бы конструктивное или формирующее влияние на другой. Но именно при столкновении больших и контрастных различий языки обретают силу, богатство и полноту. Только так познавательные способности, воображение и чувства побуждаются обогащать и расширять средства выражения, которые, если оставить их на попечение одного лишь рассудка, рискуют остаться скудными и сухими».

Единственным критерием языка для Гумбольдта была его способность ускорять и стимулировать ментальную деятельность. Он утверждал, что это достигается ровно в той мере, в какой грамматическая структура способствует четкому определению отдельной идеи в отрыве от ее отношений; иными словами, в какой она отделяет материальные элементы речи от флективных. Ясное мышление, утверждал он, означает прогрессивное мышление. Поэтому он отводил более низкое положение как тем языкам, которые неразрывно связывают идею с ее отношениями, как большинство американских языков, так и тем, которые, подобно китайскому и в меньшей степени современному английскому, почти не имеют формальных элементов, а зависят от положения слов (placement) для обозначения их отношений. Но он предупреждает нас, что важно полностью осознавать, «что грамматические принципы живут скорее в разуме говорящего, чем в материале и механизме его языка», и что способность выражать идеи на любом языке гораздо больше зависит от интеллектуальных способностей говорящего, чем от структуры самого языка.

Он осуждает распространенную ошибку (распространенную сейчас так же, как и в его время), что обилие и регулярность форм в языке являются признаком совершенства. Эта самая множественность, эта чрезмерная избыточность является бременем и недостатком и затемняет интеграцию мысли, прикрепляя к ней множество ненужных квалификаций. Так, в языке абипонов местоимение меняется в зависимости от того, воспринимается ли лицо, о котором идет речь, как присутствующее, отсутствующее, сидящее, идущее, лежащее или бегущее — все это совершенно ненужные уточнения.

В некоторых языках многое предстает как форма, что при ближайшем рассмотрении таковым не является.

Это недопонимание царило почти повсеместно при рассмотрении американских наречий. Грамматики, которые были написаны по ним, обычно исходят из принципов латыни и применяют к объясняемым формам ряд грамматических названий, совершенно неуместных для них и вводящих в заблуждение. Наш первый долг при изучении такой грамматики, как, например, грамматика американского языка, — отбросить всю классификацию «частей речи» и путем анализа слов и фраз установить, с помощью какой расстановки элементов они выражают логические, значимые отношения.

Например, в языке карибов грамматики дают aveiridaco как второе лицо единственного числа, сослагательного наклонения имперфекта, «если бы ты был». Проанализируйте это, и мы обнаружим, что a — это притяжательное местоимение «твой»; veiri — это «быть» или «бытие» (в каком-то месте); а daco — это частица определенного времени. Следовательно, буквальный перевод — «в день твоего бытия». Так называемый сослагательный имперфект оказывается отглагольным существительным с предлогом. Во многих американских языках гипотетическое предположение, выраженное в латинском сослагательном наклонении, обозначается тем же описательным оборотом.

Далее, инфинитив в его классическом смысле неизвестен в большинстве, вероятно, во всех американских языках. В языке тупи в Бразилии и часто в других местах он является просто существительным; caru означает и «есть», и «еда»; che caru ai-pota — «я хочу есть», буквально «моя еда я желаю».

Многие авторы продолжают утверждать, что критерием языка является его лексикографическое богатство — количество слов, которыми он обладает. Даже недавно профессор Макс Мюллер применил такой тест к американским языкам и, обнаружив, что один из огнеземельских диалектов, как сообщается, имеет почти тридцать тысяч слов, утверждает, что это доказательство того, что эти дикари являются выродившимся остатком какого-то гораздо более высокоразвитого предка. Основываясь в значительной степени на подобных фактах, Александр фон Гумбольдт применил к американским народам выражение, что они — «des débris échappés à un naufrage commun» (обломки, спасшиеся после общего кораблекрушения).

Таковым, однако, не было мнение его брата Вильгельма. Он постиг глубины лингвистической философии гораздо глубже, чем просто принять обилие слов как доказательство богатства языка. Многие языки дикарей имеют двадцать слов, обозначающих поедание конкретных вещей, но ни одного слова, означающего «есть» в общем смысле; язык эскимосов имеет разные слова для ловли рыбы для каждого вида рыбы, но нет слова «рыбачить» в общем смысле. Такое кажущееся богатство на самом деле является фактической бедностью.

Гумбольдт учил, что качество, а не только количество слов, является решающей мерой словесного богатства. Такое качество зависит от отношений конкретных слов, с одной стороны, к первобытным объективным восприятиям в их корне, а с другой — к абстрактным общим идеям, частными представителями которых они являются; и помимо этого, от отношений, которые произнесенное слово, членораздельный звук, имеет к философским законам формирования языка в целом.

В своем письме к Абелю-Ремюза он обсуждает теорию о том, что американские языки указывают на некогда более высокое состояние цивилизации и являются испорченными идиомами деградировавших рас. Он отрицает наличие лингвистических доказательств какой-либо подобной теории. Эти языки, говорит он, обладают замечательной регулярностью структуры и очень немногими аномалиями. Их грамматика не представляет никаких видимых следов разлагающих смешений.

Классификация языков Гумбольдта основывалась на отношении слова к предложению, что, выраженное в логике, означало бы отношение простой идеи к суждению. Он учил, что планы, по которым языки объединяют слова в предложения, являются базовой характеристикой их структуры и делят их на классы, столь же отчетливые и столь же решающие для их будущего, как классы позвоночных и беспозвоночных животных в естественной истории.

Эти планы делятся на четыре типа:

1. Изоляция.

Слова ставятся в соположение без изменений. Их отношения выражаются только их местоположением (placement). Типичным примером этого является китайский язык.

2. Агглютинация.

Предложение формируется путем присоединения к слову, выражающему главную идею, ряда других, более или менее измененных, выражающих отношения. Примерами этого являются эскимосский язык Северной Америки и североазиатские диалекты.

3. Инкорпорация.

Ведущее слово предложения разделяется, а вспомогательные слова либо включаются в него, либо присоединяются к нему в сокращенных формах, так что все предложение принимает форму и звучание одного слова.

4. Флексия.

Каждое слово предложения указывает своей собственной формой на характер и отношение к главному суждению идеи, которую оно представляет. Санскрит, греческий и латынь — знакомые примеры флективных языков.

Можно предположить, что все четыре эти формы развились из какого-то первобытного состояния речи, неизвестного нам, подобно тому как натуралисты верят, что все органические виды развились из гомогенной протоплазматической массы; но так же трудно понять, как любая из них в своей нынешней форме могла перейти в другую, как понять, как лучистое могло превратиться в моллюска.

Из четырех упомянутых планов инкорпорация является тем, который характерен для американских языков, хотя и не ограничивается ими.

Психологическое происхождение этого плана объясняется Гумбольдтом довольно любопытно как результат превознесения воображаемых элементов разума над интеллектуальными. Этим методом лингвистическая способность стремится представить рассудку всю мысль в максимально компактной форме, чтобы облегчить ее понимание; и делает она это потому, что мысль, представленная в одном слове, более ярка и стимулирует воображение, более индивидуальна и живописна, чем когда она изложена в ряде слов.

Инкорпорация может проявляться в более высокой или более низкой степени, но ее намерение везде — это попытка передать в одном слове все суждение. Глагол, как та часть речи, которая особенно передает синтетическое действие ментальной операции, выбирается в качестве основы этого слова-предложения; все остальные части являются подчиненными аксессуарами, лишенными синтаксической ценности.

Более высокая степень инкорпорации включает в себя подлежащее, дополнение и глагол в одном слове, и если по какой-либо причине дополнение не включено, схема предложения все равно сохраняется в глаголе, а дополнение выносится наружу, как в аппозиции, без падежного окончания и в форме, отличной от его первоначальной и простой.

Это легко понять из следующих примеров из мексиканского языка.

Предложение ni-naca-qua является одним словом и означает «Я, плоть, ем». Если желательно выразить дополнение независимо, выражение становится ni-c-qua-in-nacatl, «Я его ем, плоть». Окончание tl не принадлежит корню существительного, а добавляется, чтобы показать, что оно находится во внешнем и, так сказать, неестественном положении. Таким образом, как прямое, так и косвенное дополнение могут быть инкорпорированы, и если они не инкорпорированы, а добавлены отдельно, схема предложения все равно сохраняется; как ni-te-tla-maca, буквально «Я, кому-то, что-то, даю». Насколько тесно эти аксессуары инкорпорированы, иллюстрируется тем фактом, что темпоральные аугменты добавляются не к основе, а ко всему слову; o-ni-c-temaca-e, где o — это префикс перфекта.

В этих языках каждый элемент в предложении, который не инкорпорирован в глагол, фактически вообще не имеет синтаксиса. Глагольная часть исчерпывает всю формальную часть языка. Отношения других слов подразумеваются их положением. Так, ni-tlaçotlaz-nequia, я хотел любить, буквально означает: «Я, я буду любить, я хотел». Tlaçotlaz — это первое лицо единственного числа будущего времени; ni-nequia — я хотел; которое разделено, и вставлена форма будущего времени. То же выражение может выглядеть так: ni-c-nequia-tlaço-tlaz, где c — это интеркалированное относительное местоимение, а буквальный перевод: «Я его хотел, я буду любить».

В языке луле конструкция с инфинитивом просто такова, что два глагола следуют друг за другом в одном и том же лице, как caic tucuec, «Я привык есть», буквально: «Я привык, я ем».

Ни одно из этих устройств не выполняет всех функций инфинитива, и поэтому все они уступают ему.

В языках, лишенных формальных элементов, недостаток должен восполняться разумом. Слова просто ставятся в соположение, а их отношение угадывается. Так, когда язык строит свои падежи просто путем добавления предлогов к неизмененному существительному, грамматической формы нет; в языке мбайя e-tiboa переводится «через меня», но на самом деле это «я, через»; l’emani переводится «он желает», но строго это «он, желание».

В таких языках одно и то же расположение слов часто соответствует совершенно разным значениям, так как точное отношение мыслей не определяется никакими формальными элементами. Это хорошо иллюстрируется в языке тупи. Слово uba означает «отец»; с префиксным местоимением третьего лица это tuba, буквально «он, отец». Это может означать «его отец», или «он отец», или «у него есть отец», в зависимости от того, чего требует смысл остальной части предложения.

Конечно, язык, который таким образом оставляет смешанными столь различные идеи, уступает тому, который их различает; и именно поэтому формальные элементы языка так важны для интеллектуального роста. Тупи могут быть энергичным и умелым народом, но со своим языком они никогда не смогут занять положение хозяев в царстве идей.

Отсутствие пассива в большинстве американских наречий восполняется подобными неадекватными соположениями слов. В уастекском, например, nana tanin tahjal переводится «Я рассматриваюсь им»; на самом деле это: «Я, меня, рассматривает он». Это не пассив, а просто идея Эго, связанная с идеей другого, действующего на него.

Это значительно ниже уровня флективной речи; ибо нельзя слишком настойчиво утверждать, что грамматические отношения разговорного языка тем совершеннее и благоприятнее для интеллектуального роста, чем теснее они соответствуют логическим отношениям мысли.

Иногда то, что кажется флексией, при проверке оказывается просто адъюнкцией. Так, в языке мбайя есть такие глагольные формы, как daladi, ты будешь бросать, nilabuite, он спрял, где d — это знак будущего, а n — перфекта. Они выглядят как флексии; но на самом деле d — это просто реликт quide, впредь, позже, а n находится в том же отношении к quine, что означает «и также».

Чтобы стать истинными формальными элементами, все такие адъюнкты должны полностью утратить свое независимое значение; потому что если они сохраняют его, их материальное содержание требует квалификации и отношения, как и любое другое слово-основа.

Несколько американских языков, возможно, достигли этой стадии. В мексиканском есть окончания ya или a в имперфекте, аугмент o в претерите и другие в будущем времени. В таманака настоящее время заканчивается на a, претерит на e, будущее на c. «В обоих этих языках нет ничего, что указывало бы на то, что эти знаки времени имеют независимое значение, и поэтому нет причин, по которым их нельзя было бы классифицировать вместе с таковыми в греческом и санскрите как истинные флективные элементы».

Теория инкорпорации, как будет замечено, заключается в том, чтобы выразить все суждение, насколько это возможно, в одном слове; и та часть его, которая не может быть так выражена, остается без какого-либо синтаксиса вообще. Это относится не только к отдельным словам в предложении, но и распространяется на различные придаточные предложения сложного предложения, которые в арийских языках показывают свое отношение к главным предложениям с помощью предлогов, союзов и относительных местоимений.

Когда анализируются методы, с помощью которых главным и второстепенным предложениям присваиваются их соответствующие значения в этих языках, становится очень ясно, какие трудности выражения влечет за собой система инкорпорации. Мало у каких из них есть истинное связующее слово любого из трех вышеупомянутых классов. Они зависят от едва завуалированных материальных слов, просто поставленных в соположение.

Вероятно, предлоги и союзы всех языков были сначала значимыми словами, и степень, в которой они утратили свои первичные значения и стали чисто формальными элементами, выражающими отношение, является одной из мер грамматической эволюции языка. В большинстве американских идиом их происхождение от существительных легко узнаваемо. Часто эти существительные относятся к частям тела, и это, кстати, предполагает древность этого класса слов и их ценность для сравнения.

В языке майя tan означает в, к, среди; но это также грудь или передняя часть тела. Мексиканский имеет три класса предлогов — первый, происхождение которого от существительного не может быть обнаружено; второй, где объединены неизвестный и известный элементы; третий, где существительное совершенно ясно. Примером последнего является itic, в, составленное из ite, живот, и локативной частицы c; фраза ilhuicatl itic, на небе, буквально «в животе неба». Точно так же и в какчикель pamcah, буквально «живот, небо» = на небе. В мексиканском notepotzco — «позади меня», буквально «моя спина, у»; это снова соответствует какчикель chuih, позади меня, от chi, у, u, мой, vih, лопатки. Предлоги миштека представляют грубую природу своего происхождения без маскировки, chisi huahi, живот, дом — то есть перед домом; sata huahi, спина, дом — позади дома.

Союзы столь же прозрачны. «И» в майя — yetel, в мексиканском ihuan. Можно было бы предположить, что такая незаменимая связка давно должна была стереться до неразложимой сущности. Напротив, оба эти слова сохраняют свое полное материальное значение. Yetel — это соединение y, его, et, спутник, и el, определенное окончание существительных. Ihuan — это притяжательное i и huan, ассоциированный спутник, используемый также как окончание для образования определенного класса множественных чисел.

Недостаток истинных союзов и относительных местоимений во многих американских языках восполняется обращением плана выражения, принятого у нас. Относительное предложение становится главным. В этом есть определенная логическая справедливость; ибо если мы поразмыслим, станет очевидным, что главное суждение в нашей конструкции представлено как одно из условий второстепенного. «Я утону, если упаду в воду» означает, что из различных результатов моего падения в воду одним из них будет то, что я утону. «Я иду по дороге, которую вы описали» означает, что вы описали дорогу, и одним из результатов этого вашего действия было то, что я иду по ней.

Это объясняет план построения сложных предложений в языке кечуа. Вместо того чтобы сказать «Я пойду по дороге, которую вы описываете», конструкция такова: «Вы описываете, этой дорогой я пойду»; а вместо «Я утону, если упаду в воду», было бы: «Я падаю в воду, я утону».

Мексиканский язык вводит относительное предложение словом in, которое является артиклем и указательным местоимением, или, если суждение является условным, словом intla, которое на самом деле означает «внутри этого» и передает смысл, что главное суждение включено в условия второстепенного предложения. Условная частица какчикель — vue, если, которая, по-видимому, является просто частицей утверждения «да», используемой для придания расширения второстепенному предложению, которое, как правило, ставится первым.

Или может быть принято условное расположение слов, которое передаст идею определенных придаточных предложений, например, выражающих сходство, как это часто бывает в мексиканском.

Около 1822 года Гумбольдт прочитал в Берлинской академии мемуар об «Американском глаголе», который оставался неопубликованным ни на немецком, ни на английском языках, пока я не перевел и не напечатал его в «Трудах Американского философского общества» в 1885 году. В конце он подводит итоги своих результатов, и это резюме станет подходящим заключением к настоящему обзору его трудов в области американской лингвистики:

«Если мы поразмыслим над структурой различных проанализированных здесь глагольных форм, придем к определенным общим выводам, которые призваны пролить свет на весь организм этих языков.

«Ведущей и управляющей частью речи в них является местоимение; каждый предмет дискурса связан с идеей личности.

«Существительное и глагол не разделены; они становятся таковыми только благодаря присоединенному к ним местоимению.

«Использование местоимения двояко: одно применяется к существительному, другое — к глаголу. Оба, однако, передают идею принадлежности к лицу — в существительном проявляясь как обладание, в глаголе как энергия. Но именно в этом пункте, в том, смешаны ли эти идеи и неясны, или же они определены и ясны, зависит грамматическое совершенство языка. Правильное различение видов местоимений поэтому является решающим, и в этом отношении мы должны отдать решительное превосходство мексиканскому».

«Из этого следует, что говорящий должен постоянно составлять свои глаголы, вместо того чтобы использовать уже имеющиеся; а также что структура глагола должна быть идентичной во всем языке, что должно быть только одно спряжение и что глаголы, за исключением нескольких неправильных, не могут обладать никакими особенностями.

«Это иначе в греческом, латинском и древнеиндийском. В этих языках многие глаголы должны изучаться отдельно, так как они имеют многочисленные исключения, фонетические изменения, недостатки и т. д., и в других отношениях несут с собой выраженную индивидуальность.

«Разница между этими культурными и теми грубыми языками в основном лишь во времени и в более или менее удачном смешении диалектов; хотя, конечно, она также в некоторой мере зависит от первоначальных ментальных способностей народов.

«Те, чьи языки мы здесь проанализировали, в речи постоянно складывают элементарные части; они не соединяют ничего прочно, потому что следуют меняющимся требованиям момента, соединяя только то, чего требуют эти требования, и часто оставляют связанным по привычке то, что ясное мышление обязательно разделило бы.

«Следовательно, не может возникнуть правильного деления слов, такого, какого требует точное и адекватное мышление, требующее, чтобы каждое слово имело фиксированное и определенное содержание и определенную грамматическую форму, и как того требуют также высшие фонетические законы.

«Народы, богато одаренные умом и чувством, будут иметь инстинкт к таким правильным делениям; непрерывное движение туда-сюда элементарных частей речи будет им неприятно; они будут искать истинную индивидуальность в словах, которые используют; поэтому они будут соединять их прочно, они не будут накапливать слишком много в одном и будут оставлять связанным только то, что таково в мысли, а не просто в употреблении или привычке».

НЕКОТОРЫЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ АМЕРИКАНСКИХ ЯЗЫКОВ.

Содержание. — Изучение человеческого вида по географической системе — Есть ли у американских языков общая черта? — Теория полисинтетизма Дюпонсо — Гумбольдт о полисинтетизме и инкорпорации — Фрэнсис Либер о голофразисе — Профессор Штейнталь об инкорпоративном плане — Критика Люсьена Адама — Неадекватное утверждение профессора Мюллера — Упущение майора Пауэлла при рассмотрении этого — Определения полисинтетизма, инкорпорации и голофразиса — Иллюстрации — Критическое применение теории к языку отоми — К языку бри-бри — К диалектам тупи-гуарани — К муцун — Выводы — Дополнение: критика этого эссе М. Адамом.

По мере того как продвигается тщательное изучение положения человека по отношению к его окружению, становится все более очевидным, что, подобно другим представителям высшей фауны, он имеет много тесных корреляций с географической областью, которую населяет. Поэтому нынешняя тенденция антропологии состоит в возвращении к классификации, предложенной Линнеем, которая в широком смысле подразделяет человеческий вид в зависимости от континентальных областей, в основном населенных им в ранние исторические времена. Обнаружено, что это согласуется с цветом кожи и дает пять подвидов или рас: белая или европейская, черная или африканская, желтая или монгольская (азиатская), коричневая или малайская (океаническая) и красная или американская расы.

Ни один этнолог в наши дни не будет стремиться установить фиксированные и абсолютные границы между ними. Они переходят друг в друга во всех своих особенностях, и ни у одной нет черт, совершенно неизвестных другим. Тем не менее, в массе характеристики каждой из них являются заметными, постоянными и безошибочными; и отрицать их из-за случайных исключений — значит выдать неспособность оценить относительную ценность научных фактов.

Распространяется ли это расовое сходство на язык? На поверхности, по-видимому, нет. Только одна из названных рас — малайская — является моноглотной. Все остальные, кажется, говорят на языках, не имеющих генетического родства, по крайней мере, ни одного, указанного этимологией. Более глубокое изучение языка, однако, приводит к другому выводу — к тому, который, как осторожно выразился один недавний автор, учит, что «каждая большая, связанная, земная область развила только один, или едва ли более одного, фундаментальный лингвистический тип, и это с такой выраженной индивидуальностью, что редко какой-либо из ее языков отступал от общей схемы».

Это сходство следует искать не в подобии слов, а во внутреннем структурном развитии языков. Установление и оценка таких идентичностей — гораздо более тонкое предприятие, чем сравнение колонок слов в словарях; но оно пропорционально более ценно.

И мы не должны ожидать, что оно будет абсолютным. Пример басков в чисто белой нации в Западной Европе предупреждает нас, что существуют исключения, которые, хотя и могут найти историческое объяснение, запрещают нам все догматические утверждения. Их так мало, однако, что я цитирую слова доктора Винклера как правильное выражение новейшей лингвистической науки, и я хотел бы, чтобы какой-нибудь исследователь сделал это девизом своего изучения американских языков.

Задача — не из легких, — которая стояла бы перед таким исследователем, заключалась бы, во-первых, в том, чтобы установить, какие структурные черты образуют генеральный план или планы (если их больше одного) языков Нового Света. На этом генеральном плане он обнаружил бы, что были воздвигнуты очень разные здания, которые, тем не менее, могут быть классифицированы по группам, каждая из которых отмечена чертами, общими для каждого ее члена. Эти черты и группы он должен тщательно определить. Затем возник бы отдельный вопрос о том, имеет ли эта общность черт генетическое объяснение или нет. Если бы решение было утвердительным, мы могли бы ожидать выводов, которые продвинули бы нас гораздо дальше этимологических сравнений и могли бы сформировать научную основу для классификации американских народов.

Возможно, можно было бы обнаружить одну или две особенности, которые, хотя и не являются специфическими для американских языков и не полностью присутствуют в каждом из них, все же распространяли бы влияние на них всех и придавали бы им в совокупности определенный аспект, который можно было бы справедливо назвать отличительным. Утверждается, что такие особенности были найдены в грамматических процессах полисинтетизма и инкорпорации.

Питер Стивен Дюпонсо, в свое время президент Американского философского общества, был первым, кто заявил, что в американских языках существует преобладающее единство грамматических схем. Его первое опубликованное высказывание было в 1819 году, когда он различал, хотя и не с желаемой ясностью, два вида синтетической конструкции: одну (инкорпорация), применимую к глагольным формам выражения, другую (полисинтетизм) — к именным выражениям. Его слова таковы:

«Полисинтетическая или синтаксическая конструкция языка — это та, в которой наибольшее количество идей заключено в наименьшее количество слов. Это делается главным образом двумя способами. 1. Способом составления оборотов, который не ограничивается соединением двух слов вместе, как в греческом, или изменением флексии или окончания радикального слова, как в большинстве европейских языков, а путем переплетения наиболее значимых звуков или слогов каждого простого слова, чтобы сформировать соединение, которое пробудит в уме сразу все идеи, по отдельности выраженные словами, из которых они взяты. 2. Аналогичной комбинацией различных частей речи, особенно посредством глагола, так что его различные формы и флексии будут выражать не только главное действие, но и наибольшее возможное количество моральных идей и физических объектов, связанных с ним, и будут сочетаться в наибольшей степени с теми концепциями, которые являются предметом других частей речи и в других языках требуют выражения отдельными и самостоятельными словами. Таков, я полагаю, общий характер индейских языков».

Мнение Дюпонсо нашел способный сторонник в лице Вильгельма фон Гумбольдта, который, как уже было показано, поместил американские языки среди тех, что действуют по инкорпоративному плану — das Einverleibungssystem. Дух этой системы он определяет как «впечатление единства предложения в рассудок путем рассмотрения его не как целого, состоящего из различных слов, а как одного слова». Совершенный тип инкорпорации будет группировать все элементы предложения в глаголе и вокруг него, так как это единственная связь между несколькими идеями. Обозначение времени и образа действия, то есть знаки времени и наклонения, будут включать как дополнение, так и подлежащее глагола, таким образом подчиняя их понятию действия. «Незаменимой основой» этой системы является то, что должно быть различие в форме слов при инкорпорации и без нее. Это применимо в некоторой мере к существительным и глагольным формам, но особенно к местоимениям, и Гумбольдт называет «характерной тенденцией» американских языков, непосредственно вытекающей из их инкорпоративного плана, то, что личные местоимения, как субъективные, так и объективные, используемые в связи с глаголами, имеют иную форму, чем независимые личные местоимения, либо значительно сокращенную, либо происходящую от совершенно иных корней. Вне глагола, сформированного таким образом как центральная точка предложения, нет синтаксиса, нет флексий, нет склонения существительных или прилагательных.

Гумбольдт был далек от того, чтобы говорить, что инкорпоративная система наблюдается исключительно в американских языках, так же как система изоляции — в китайском или флексия — в арийской речи. Напротив, он отчетливо заявляет, что каждый язык, который он исследовал, показывает следы всех трех планов; но преобладание одного плана над другим настолько заметно и настолько отличительно, что они предоставляют нам лучшие средства, известные для морфологической классификации языков, особенно потому, что эти черты возникают из психологических операций, широко разнообразных и оказывающих немалое влияние на развитие интеллекта.

Доктор Фрэнсис Либер в эссе «План мышления в американских языках» возражал против терминов «полисинтетизм» и «инкорпорация», что «они начинаются не с того конца; ибо эти названия указывают на то, что то, что было разделено, соединяется, как если бы человек начинал с анализа, тогда как он заканчивает им». Поэтому он предложил существительное «голофразис» с прилагательным «голофрастический», не как замену терминам, которые он критиковал, а чтобы выразить смысл или цель этих процессов, которая заключается в том, чтобы передать все предложение или суждение в одном слове. Полисинтетизм, объясняет он, указывает на чисто этимологический процесс, голофразис «относится к значению слова, рассматриваемому с философской точки зрения».

Если мы рассматриваем инкорпорацию и полисинтетизм как структурные процессы языка, стремящиеся достичь определенной теоретической формы речи, то будет удобно иметь это слово «голофразис» для обозначения этой теоретической формы, которая, короче говоря, является выражением всего суждения в одном слове.

Выдающийся лингвист профессор Г. Штейнталь развил теорию инкорпорации более полно, чем любой другой автор. Он выражает себя без оговорок в том мнении, что все американские языки построены по этому же плану, более или менее развитому.

Мне нет нужды делать длинные цитаты из такой известной работы, как его «Charakteristik der hauptsächlichsten Typen des Sprachbaues», один раздел которой, длиной около тридцати страниц, посвящен поиску и восхитительному представлению характеристик инкорпоративного плана, как он показан в американских языках. Но я могу кратко изложить то, что он считает наиболее поразительными чертами этого плана. Их особенно три:

1. Построение слов смешанной системой деривации и нового образования.

2. Отношение дополнения рассматривается как вид обладания; и

3. Отношение обладания рассматривается как ведущее и существенное и контролирует форму выражения.

Первое из них соответствует тому, что я назвал бы полисинтетизмом; остальные — инкорпорации в ограниченном смысле этого термина.

Некоторые специальные исследования по этому предмету были опубликованы М. Люсьеном Адамом, и он утверждает, что они опровергли и ниспровергли тезис Дюпонсо, Гумбольдта и Штейнталя о том, что существует процесс, называемый инкорпоративным или полисинтетическим, который можно проследить во всех американских языках, и хотя не во всех пунктах ограниченный ими, может справедливо и с пользой считаться характерным для них и показательным для психологических процессов, лежащих в их основе. Это мнение М. Адам называет «стереотипной фразой, которая абсолютно ложна».

Столь грубое иконоборчество должно привлечь наше пристальное внимание. Давайте спросим, что М. Адам понимает под терминами «полисинтетизм» и «инкорпорация». К нашему удивлению, мы обнаружим, что в двух работах, опубликованных в одном и том же году, он выдвигает определения, отнюдь не идентичные. Так, в своем «Исследовании шестнадцати американских языков» он говорит: «Полисинтетизм состоит, по существу, в присоединении подчиненных личных местоимений к существительному, предлогу и глаголу». В своем «Изучении шести языков» он пишет: «Под полисинтетизмом я понимаю выражение в одном слове отношений причины и следствия, или подлежащего и дополнения».

Конечно, эти два определения не являются взаимозаменяемыми, и мы почти вынуждены подозревать, что автор, который их дает, не имел ясного представления о природе процесса. Во всяком случае, они сильно отличаются от плана или метода, изложенного Гумбольдтом и Штейнталем как характерного для американских языков. М. Адам, показывая, что полисинтетизм в его понимании термина не ограничивается американскими наречиями и не является характерным для них, упустил суть и впал в ignoratio elenchi.

Столь же узким является его определение инкорпорации. Он пишет: «Когда дополнение интеркалируется между подлежащим и глагольной основой, имеет место инкорпорация». Если это следует понимать как объяснение немецкого выражения Einverleibung, то оно было урезано до такой степени, что не осталось ничего, кроме основы.

Что касается предложения доктора Либера использовать «голофрастический» как прилагательное, выражающее план мышления, лежащий в основе полисинтетизма и инкорпорации, М. Адам суммарно отвергает его как «педантичный суррогат» для нашего лингвистического словаря.

Я не могу признать, что положения, столь тщательно разработанные Гумбольдтом и Штейнталем, были опровергнуты М. Адамом; я должен сказать, действительно, что скудное значение, которое он придает инкорпоративному процессу, по-видимому, показывает, что он не уловил его как структурный мотив в языке и широко идущий психологический процесс.

Профессор Фридрих Мюллер, чьи исследования американских языков являются одними из самых обширных и полезных в настоящее время, не уделил этой специфической черте того внимания, которого мы могли бы разумно ожидать. Действительно, в стандартном трактате о науке о языке, который он опубликовал, проявляется почти та же расплывчатость относительно природы инкорпорации, которую я указал в работах М. Адама. Так, на одной странице он определяет инкорпорирующие языки как те, которые «устраняют различие между словом и предложением»; в то время как на другой он объясняет инкорпорацию как «включение дополнения в тело глагола». Он называет это «особенностью большинства американских языков, но не всех». Что структурный процесс инкорпорации отнюдь не исчерпывается приемом дополнения в тело глагола, и даже что это не требуется для инкорпорации, я постараюсь показать.

Наконец, я могу завершить этот краткий обзор истории данных доктрин упоминанием того факта, что ни одна из них не упоминается в официальном «Введении в изучение индейских языков», изданном Бюро этнологии США! То, как автор этой работы, майор Дж. У. Пауэлл, директор Бюро, мог написать трактат об изучении американских языков и не сказать ни слова об этих доктринах, являющихся наиболее яркими и характерными чертами данной группы, кажется мне столь же необъяснимым, сколь и экстраординарным. Он, безусловно, не мог полагать, что теория Дюпонсо полностью мертва и предана забвению, ибо Штейнталь, самый выдающийся философ-лингвист эпохи, все еще преподает в Берлине, и преподает то, что я уже цитировал из его трудов об этих чертах. Более того, майор Пауэлл даже не ссылается на этот структурный план и не включает его в то, что он называет «грамматическими процессами», которые он объясняет. Это, по сути, пьеса «Гамлет» без роли Гамлета!

Я полагаю, что для научного изучения языка, и особенно американских языков, будет полезно восстановить и четко разграничить различие между полисинтетизмом и инкорпорацией, смутно осознаваемое Дюпонсо и выраженное им в уже процитированных словах. Вместе с ними можно сохранить неологизм Либера — голофразис, и определить эти три понятия следующим образом:

Полисинтетизм — это метод словообразования, применимый как к именам, так и к глаголам, который использует не только соположение с аферезисом, синкопой, апокопой и т. д., но также слова, формы слов и значимые фонетические элементы, не имеющие отдельного существования вне таких сложных образований. Эта последняя особенность полностью отличает его от процессов агглютинации и коллокации.

Инкорпорация (Einverleibung) — это структурный процесс, ограниченный глаголами, посредством которого именные или местоименные элементы суждения подчиняются глагольным элементам либо по форме, либо по положению; в первом случае они не имеют независимого существования в языке в форме, требуемой глаголом, а во втором — включаются в специфические глагольные показатели времени и наклонения. В полностью инкорпорирующем языке глагол исчерпывает синтаксис грамматики, а все остальные части речи остаются изолированными и лишенными структурной связи.

Голофразис относится не к структурным особенностям языка, а к психологическому импульсу, который лежит в основе полисинтетизма и инкорпорации. Он одинаков в обоих случаях — это стремление выразить все суждение одним словом. Это, в свою очередь, вызвано более сильным стимулом, который воображение получает от идеи, передаваемой одним словом, а не многими.

Несколько примеров помогут закрепить эти определения в сознании.

В качестве полисинтетических элементов мы имеем неотделимые притяжательные местоимения, которые во многих языках присоединяются к названиям частей человеческого тела и словам, обозначающим близких родственников; также так называемые «родовые форманты» — частицы, которые ставятся в префиксальной, суффиксальной или инфиксальной позиции для указания того, к какому классу или материалу принадлежат объекты; также «числительные окончания», присоединяемые к порядковым числительным для указания природы подсчитываемых объектов; отрицательные, уменьшительные и увеличительные частицы, которые передают определенные концепции общего характера, и так далее. Они постоянно используются в словообразовании, но, как правило, сами по себе не являются словами, не имея независимого статуса в языке. Это могут быть отдельные буквы или даже просто чередования гласных и замены согласных, но они обладают четко определенным значением.

При инкорпорации объект может присоединяться к глагольной основе либо как префикс, суффикс или инфикс; или, как в науатль и др., местоименный представитель объекта может быть таким образом присоединен к глаголу, в то время как сам объект ставится в изолированном приложении.

Субъект обычно представляет собой местоимение, неразрывно связанное с глаголом или, по крайней мере, включенное в показатель времени; к нему именной субъект стоит в приложении. Как субъективные, так и объективные местоимения склонны иметь форму, отличную от независимых личных или притяжательных местоимений, и это различие форм может быть принято в качестве априорного доказательства инкорпорирующего плана структуры, хотя существуют и другие возможные источники этого явления. Показатели времени и наклонения обычно являются отделяемыми и, особенно в сложных временах, как видно, относятся не только к самому глаголу, но и ко всему объему его действия, например, показатель времени предшествует субъекту.

Некоторые дальнейшие наблюдения прольют на эти особенности еще более ясный свет.

Хотя в полисинтетизме мы говорим о префиксах, суффиксах и соположении, мы не должны понимать эти термины так же, как в связи с арийскими или агглютинативными языками. В полисинтетических языках они предназначены не для образования слов, а предложений; не для выражения идеи, а суждения. Это фундаментальное логическое различие между двумя классами языков.

С определенными префиксами, такими как указывающие на принадлежность, форма самого слова меняется, как в мексиканском: amatl — книга, no — мой, но namauh — моя книга. Подобным образом суффиксы или послелоги влияют на форму слов, к которым они добавляются.

Поскольку голофрастический метод не предусматривает синтаксиса предложения вне выражения действия (т. е. глагола и того, что он охватывает), существительные и прилагательные не склоняются. «Падежи», которые появляются во многих грамматиках американских языков, обычно являются указаниями на пространство, направление или принадлежность, а не падежными окончаниями в смысле арийской грамматики.

Дальнейшим следствием того же метода является отсутствие настоящих относительных местоимений, соединительных союзов и, как правило, механизмов придаточных предложений. Об устройствах для введения подчиненных суждений я упоминал в предыдущем эссе (см. выше, стр. 346).

Поскольку стремление говорить предложениями, а не словами влечет за собой постоянное изменение этих слов-предложений, возникает как огромное увеличение глагольных форм, так и умножение выражений для близких идей. Это причина кажущихся бесконечными спряжений многих таких языков, а также изобилия их словарей словами с очень схожим значением. Древняя ошибка — которую, однако, я нахожу повторенной в официальном «Введении в изучение индейских языков», изданном нашим Бюро этнологии, — состоит в том, что примитивное состояние языков — это такое, «где мало идей выражается немногими словами». Напротив, языки, структурно находящиеся в нижней части шкалы, имеют огромное и бесполезное избыточное количество слов. Дикие племена равнин называют цвет тремя или четырьмя разными словами, в зависимости от того, на каких объектах он появляется. У эскимосов около двадцати слов для обозначения рыбной ловли, в зависимости от вида рыбы. Все это проистекает из «голофрастического» плана мышления.

Из этих объяснений видно, что определение инкорпорации, данное М. Люсьеном Адамом (процитировано выше), является ошибочным, а определение профессора Мюллера — неадекватным. Первый сводит его к простому вопросу положения или размещения; второй либо не отличает его от полисинтетизма, либо ограничивает его только одним из нескольких его проявлений.

На самом деле инкорпорация может происходить при любой из шести возможных модификаций грамматической формулы «субъект + глагол + объект». Для теории совершенно безразлично, что из этого стоит первым, а что последним; хотя наиболее обычной формулой является либо,

subject + object + verb, or,

object + subject + verb;

причем глагол понимается только как глагольная основа — без показателей времени и наклонения. Там, где встречается любое из вышеперечисленных расположений, мы можем считать это указанием на инкорпорирующую тенденцию; но поскольку простого положения недостаточно в качестве доказательства, инкорпорация может присутствовать и при других расположениях элементов суждения.

В качестве наглядного примера полисинтетизма в существительных мы можем выбрать слово «крест» в языке кри. Индейцы передают его как «молящаяся палка» или «святое дерево», и их слово для «наши молящиеся палки» (кресты) выглядит так:

N't'ayamihewâttikuminânak.

Это анализируется следующим образом:

n't', притяжательное местоимение, 1-е лицо множественного числа.

ayami, нечто, относящееся к религии.

he, изъявительное окончание предыдущего.

w, соединительный элемент.

âttik, суффикс, указывающий на деревянный материал или сделанный из дерева.

u, соединительный элемент.

m, знак принадлежности.

i, соединительный элемент.

nân, окончание 1-го лица множественного числа.

ak, окончание одушевленного множественного числа (о кресте говорят как об одушевленном предмете в силу фигуры речи).

Ни один из вышеперечисленных элементов не может быть использован как самостоятельное слово. Все они — лишь сырой материал для вплетения в слова и их создания.

В качестве характерного образца инкорпорации мы можем выбрать это слово-предложение на языке науатль:

onictemacac,

I have given something to somebody:

которое анализируется следующим образом:

o, augment of the preterit, a tense sign.

ni, pronoun, subject, 1st person.

c, “semi-pronoun,” object, 3d person.

te, “inanimate semi-pronoun,” object, 3d person.

maca, theme of the verb, “to give.”

c, suffix of the preterit, a tense sign.

Здесь можно заметить, что между показателями времени, которые логически являются существенными ограничениями действия, включены как агент, так и ближние и дальние объекты действия.

В модификациях значения, которым они подвергаются, американские глагольные основы могут быть разделены на два больших класса, в зависимости от того, выражают ли они эти модификации (1) с помощью суффиксов к неизменяемому радикалу или (2) путем внутренних изменений самого радикала.

Последние наиболее характерны для синтетических языков. Во всех чистых диалектах алгонкинских языков гласный глагольного корня претерпевает особое изменение, называемое «сплющиванием», когда суждение переходит из «изъявительного» в «предположительное» наклонение. Тот же принцип поразительно иллюстрируется в языке чокто, как покажет следующий пример:

takchi, to tie (active, definite).

takchi, to be tying (active, distinctive).

tak'chi, to tie (active, emphatic).

taiakchi, to tie tightly (active, intensive).

tahakchi, to keep tying (active, frequentative).

tahkchi, to tie at once (active, immediate).

tullakchi, to be tied (passive, definite).

tallakchi, to be the one tied (passive, distinctive), etc., etc.

Этот пример, однако, далеко позади оставляет язык кечуа в Перу, который с помощью ряда так называемых «глагольных частиц», прикрепляемых к глагольной основе, придает своим глаголам почти бесконечное разнообразие модификаций. Так, Анчорена в своей грамматике приводит форму и оттенки значения 675 модификаций глагола munay — любить.

Эти глагольные частицы — не другие слова, как наречия и т. д., уточняющие значение глагола и просто добавленные к нему, а элементы, не имеющие независимого существования в языке. Фон Чуди, чьим восхитительным анализом этого интересного языка нельзя не восхищаться, объясняет их как «глагольные корни, которые никогда не достигли независимого развития, или фрагменты, дошедшие из какой-то более ранней эпохи эволюции языка». Таким образом, они являются истинно синтетическими элементами в смысле определения Дюпонсо, а вовсе не примерами коллокации или соположения.

Хотя гений американских языков таков, что они допускают, а многие из них и поощряют образование длинных сложных слов, выражающих все предложение в одном слове, это отнюдь не является обязательным. Большинство примеров слов из десяти, двадцати и более слогов — не подлинные туземные слова, а новинки, созданные миссионерами. В обычном общении такие сложные слова не используются, и речь сравнительно проста.

О двух наиболее синтетических языках, алгонкинском и науатль, у нас есть прямое свидетельство экспертов, что они могут использоваться в простых или сложных формах, как предпочитает говорящий. Аббат Лакомб отмечает, что в языке кри «иногда можно использовать очень длинные слова для выражения целой фразы, хотя те же идеи могут быть легко переданы перифразом». В программе лекций по языку науатль профессора Агустина де ла Роса из Университета Гвадалахары я отмечаю, что он объясняет, когда науатль следует использовать в синтетической, а когда в аналитической форме.

Теперь я перейду к рассмотрению тех американских языков, которые были авторитетно объявлены исключениями из общих правил американской грамматики как лишенные инкорпорирующего и полисинтетического характера.

ОТОМИ.

Как я уже говорил, отоми был камнем преткновения для г-на Дюпонсо и заставил его отказаться от своей теории полисинтетизма как характеристики американских языков. Хотя в своих ранних работах он прямо называет его одним из примеров, подтверждающих его теорию, позже, в жизни, информация, полученная им от сеньора Эммануэля Нахеры, заставила его рассматривать его как изолирующий и односложный язык, вполне наравне с китайским. Он выразил эту смену взглядов самым откровенным образом, и с тех пор писатели говорят об отоми как о заметном исключении по структуре из общих правил синтеза в американских языках. Это остается верным даже в последних работах, как, например, в недавно опубликованной «Антропологии Мексики» доктора Ами.

Давайте рассмотрим основания этого мнения.

Отоми — древняя и обширная семья, которая с самых отдаленных традиционных эпох занимала центральные долины и горы Мексики к северу от ацтеков и тескоканцев. Их язык, называемый ими самими nhiân hiû, «фиксированная или текучая речь» (nhiân — речь, hiû — стабильный, фиксированный), представляет чрезвычайные фонетические трудности из-за своих носовых, гортанных и взрывных звуков.

Это один из группы родственных диалектов, которые можно классифицировать следующим образом:

{
The Othomi.

The Mazahua.

The Pame and its dialects.

The Meco or Jonaz.

По мнению М. Шаранси, другим членом этой группы был пиринда или матлацинка; позиция, оспариваемая сеньором Пиментелем, который признает наличие некоторых общих слов, но считает их просто заимствованными.

Нахера сделал заявление, что мазауа является односложным, — ошибка, в которой его послушно повторили его переписчики; но Пиментель прямо опровергает это утверждение и показывает, что это ошибка как для мазауа, так и для паме и их диалектов.

Мы можем начать наше изучение языка с рассмотрения

Tense-signs in Othomi.
 
PRESENT TENSE.
 

1. I wish,
di nee.

2. Thou wishest,
gui nee.

3. He wishes,
y nee.

 
 
PAST AORIST.
 

1. I wished,
da nee.

2. Thou wished,
ga nee.

3. He wished,
bi nee.

 
PERFECT.
 

1. I have wished,
xta nee.

2. Thou hast wished,
xca nee.

3. He has wished,
xpi nee.

 
PLUPERFECT.
 

1. I had wished,
xta nee hma.

2. Thou hadst wished,
xca nee hma.

3. He had wished,
xpi nee hma.

 
FIRST FUTURE.
 

1. I shall wish,
ga nee.

2. Thou wilt wish,
gui nee.

3. He will wish,
da nee.

 
SECOND FUTURE.
 

1. I shall have wished,
gua xta nee.

2. Thou wilt have wished,
gua xca nee.

3. He will have wished,
gua xpi nee.

Используемые здесь местоимения — не обычные личные или притяжательные (хотя отоми допускает притяжательное спряжение), а глагольные местоимения, строго аналогичные тем, что встречаются в различных других американских языках. Радикалы таковы:

I,
d—.

Thou,
g—.

He, it,
b—.

В настоящем времени первое и второе лица присоединяются в качестве префиксов к тому, что на самом деле является простой конкретной формой глагола, y-nee. В прошедших временах личные знаки по-разному соединяются с частицами, обозначающими прошедшее время или прошлое, такими как a — конец, завершать, ma и hma — вчера, и префикс x, который весьма примечателен тем, что он точно такой же по звучанию и использованию, как тот, что мы находим в прошедшем и будущем временах какчикель. Он произносится как «ш» (как в слове «shove») и предшествует всему глаголу, включая субъект, объект и основу; в то время как в плюсквамперфекте второй знак прошедшего времени hma является суффиксом к коллективному выражению.

Будущее третьего лица дается Неве как da, но Пересом как di, последнее из которых, по-видимому, происходит от частицы будущего ni, приведенной Неве. Во втором будущем отличительная частица gua предшествует всему глаголу, таким образом заключая субъект вместе с основой в показатель времени, строго в соответствии с принципами инкорпорирующего спряжения.

Этот инкорпорирующий характер еще более выражен в объективных спряжениях, или «переходах». Объект, действительно, следует за глаголом, но он не только инкорпорирован с ним, но в сложном времени включен в двойные показатели времени.

Так, я нахожу в Катехизисе Переса,

di
ûn-ba
magetzi,

He will
give-them
heaven.

В этом предложении di — личное местоимение, объединенное с показателем будущего; а глагол — ûn-ni, давать другому, который в соединении с личным местоимением ba — их, отбрасывает свой конечный слог, образуя истинный синтез.

В фразе,

xpi
ûn-ba
hma
magetzi,

he had
give them
(had)
heaven,

как субъект, так и объект — последний заключен в синтез с радикалом основы, первый фонетически изменен и слит с частицей времени — включены в двойной показатель времени x-hma. Это такой же реальный пример инкорпорации, какой можно найти в любом американском языке.

Обычный синтез слов, отличных от глаголов, отнюдь не редок в отоми. Простое соположение, которое Нахера называет правилом, вовсе не является универсальным. Такое заявление с его стороны заставляет нас подозревать, что он обладал лишь тем элементарным знанием языка, о котором Неве упоминает в сильном пассаже в своих «Reglas». Он пишет: «Значительная часть трудности этого языка заключается в его обычае синкопирования; и поскольку новички, которые им пользуются, не синкопируют его, их композиции настолько грубы и лишены гармонии для ушей туземцев, что последние считают их речь не лучше, чем у конюхов, как мы бы сказали».

Степень этого синкопирования иногда такова, что сохраняется лишь фрагмент исходного слова. Как:

The charcoal-vendor, na māthiâ.

Здесь na — указательная частица, подобная ацтекскому in, а māthiâ — соединение pà — продавать, и thêhñâ — уголь.

Выражение,

y mahny oqha, he loves God,

анализируется так,

y
mâhdî
nuny
oqha;

he
loves
him
God;

где мы видим не только синтез, но и объект, стоящий в приложении к местоимению, представляющему его, которое инкорпорировано с глаголом.

Так: yot-gua, свет здесь; от yotti — освещать, nugua — здесь.

Эти примеры из многих, приведенных в работе Неве, кажутся мне доказывающими вне всяких сомнений, что отоми демонстрирует, при правильном произношении, точно такие же теории инкорпорации и полисинтетизма, как и другие американские языки, хотя, несомненно, его более односложный характер и крайняя сложность фонетики не позволяют развить эти особенности в той же степени, как во многих других.

И я не одинок в этом мнении. Это уже было объявлено графом де Шаранси как результат его сравнения этого языка с мазауа и пиринда. «Отоми, — пишет он, — имеет весь вид языка, который сначала был инкорпорирующим, и который, изношенный трением и лингвистическим распадом, в конце концов стал имитировать язык соположения».

Некоторые другие особенности языка, хотя и не имеющие прямого отношения к вопросу, указывают в том же направлении. Определенный класс сложных глаголов, по словам Неве, имеет притяжательное склонение. Так, из двух слов puengui — он тянет, и hiâ — дыхание, образуется глагол buehiâ, который спрягается путем использования глагола в неопределенном третьем лице и вставки притяжательных местоимений ma, ni, na — мой, твой, его; таким образом,

ybuemahia, I breathe.

ybuenihia, thou breathest.

ybuenahia, he breathes.[308]

Буквально это было бы «это-тянет, мое дыхание» и т. д.

В диалектах мазауа существует замечательное изменение в объективных спряжениях (переходах), где вся форма глагола, по-видимому, меняется. В этом языке ti = я; ki или khe = ты.

I give, ti une.

I give thee, ti dakke.

He will give us, ti yakme.[309]

Последний пример не полностью объяснен моими источниками; но он показывает глагольное изменение.

Нечто подобное происходит в диалектах паме. Они обнаруживают явное безразличие к целостности основы, характерное для полисинтетических языков. Так, наш единственный авторитет по паме, отец Хуан Гуадалупе Сориано, приводит формы претерита глагола «помогать»:

Ku pait, I aided.

Ki gait, thou aidedest.

Ku mait, he aided.

Так, от «жечь»:

Knu aum, я сжег.

Kuddu du taum, они сожгли.

Большое количество таких изменений проходит через спряжение. Пиментель называет их фонетическими изменениями, но в некоторых случаях они, безусловно, являются истинными синтезами.

Все эти черты отоми и родственных ему диалектов служат для того, чтобы несомненно поместить их в рамки общего плана структуры американских языков.

ЯЗЫК БРИ-БРИ.

Покойный г-н Уильям М. Гэбб, который первым предоставил удовлетворительную информацию о нем и родственных ему диалектах в Коста-Рике, представляет язык бри-бри, на котором говорят в высокогорьях этого штата, цитируя слова Александра фон Гумбольдта о том, что «множество времен характеризует самые грубые американские языки». На это г-н Гэбб замечает: «Это, безусловно, не относится к коста-риканской семье, которая столь же примечательна простотой своих флексий».

Это утверждение, предложенное с такой уверенностью, было принято и передано без тщательного изучения несколькими необычайно внимательными лингвистами. Так, профессор Фридрих Мюллер в своем кратком описании бри-бри (взятом исключительно из работы Гэбба) вставляет замечание: «Простая структура этого идиома достаточна, чтобы опровергнуть теории, общепринятые об американских языках». А М. Люсьен Адам недавно привел его глаголы в качестве примечательных примеров флективной простоты. Изучение этой группы языков становится, таким образом, особенно важным для моей нынешней темы.

С тех пор как г-н Гэбб опубликовал свои мемуары, некоторый независимый материал, как грамматический, так и лексикографический, был предоставлен преподобным Б. А. Тилем, епископом Коста-Рики, и я получил, кроме того, несколько рукописных словарей и заметок по языку, подготовленных профессором П. Дж. Дж. Валентини и другими.

Семья разделена на три группы родственных диалектов, следующим образом:

I. Брунка, бронка или борука, ныне на юго-западе Коста-Рики, но, как полагал Гэбб, они были первыми из этой семьи, кто занял эту землю, и были вытеснены более поздними прибывшими.

II. Тириби и терраба, главным образом в верховьях реки Рио-Телорио и к югу от гор.

III. Бри-бри и кабекар в верховьях реки Рио-Тилири. Бисейтас (визейтас) или качис, недалеко от устья той же реки, являются ответвлениями бри-бри; так же как и небольшие племена в Ороси и Тукуррике, которые были переселены в эти местности испанцами.

Бри-бри и кабекар, хотя и являются диалектами одной и той же исходной речи, недостаточно похожи, чтобы быть взаимно понятными. Кабекары занимали землю до бри-бри, но были завоеваны и теперь подчинены им. Вероятно, их диалект более архаичен.

Бри-бри — язык крайней бедности, и в том виде, в каком на нем говорят в настоящее время, он явно испорчен. Гэбб оценивает общее количество слов, которые он содержит, вероятно, не превышающим полутора тысяч. Некоторые из них, хотя Гэбб считает, что не очень многие, заимствованы из испанского; но показательно, что среди них есть местоимение «тот», испанское ese.

Давайте теперь рассмотрим глагол бри-бри, который называют столь удивительно простым. Мы сразу же поражены замечанием г-на Гэбба (сразу после того, как он говорил об их беспрецедентной простоте), что флексии, которые он приводит, «были проверены с такой тщательностью, какую допускали трудности случая». Очевидно, значит, были трудности. Что они собой представляют, становится ясно, когда мы пытаемся проанализировать формы восемнадцати кратких парадигм, которые он приводит.

Личные местоимения таковы:

je, I.
sa, we.

be, thou.
ha, you.

ye, he, etc.
ye-pa, they.

Они являются как именительными, так и объективными, личными и, с суффиксом cha, притяжательными.

Времена обычно, хотя и не всегда, обозначаются суффиксами к основе; но они варьируются, и для них не дано никакого правила, и не указано, может ли одна и та же основа использоваться со всеми ними. Таким образом,

To burn, ĭ-norka,
present,
i-nyor-ket-ke.

To cook, i-lu’.
“
ĭ-luk.

To start, i-be-te.
“
i-be-te.

Здесь три формы для настоящего времени, не объясненные. Являются ли они тремя спряжениями, или они выражают три оттенка значения, как три английских настоящих времени? Я подозреваю последнее, ибо под ikiana — хотеть, Гэбб замечает, что форма на -etke означает «он хочет тебя», т. е. является эмфатической.

Прошедшее аорист имеет два окончания, одно на -na и одно на -e, об использовании и значениях которых мы остаемся в равном неведении.

Будущее совершенно необъяснимо. Даже профессор Мюллер, сразу после своей заметки, привлекающей внимание к «большой простоте» языка, вынужден отказаться от этого времени с замечанием: «структурные законы, регулирующие образование будущего, все еще остаются в неясности!» Не было ли несколько преждевременно останавливаться на простоте языка, чьи простейшие времена он сам признает неспособным проанализировать?

Будущие времена некоторых глаголов раскроют трудности этого времени:

To burn, i-nyor-ka;
future,
i-nyor-wane-ka.

To cook, i-lu’;
”
i-lu’.

To start, i-bete;
”
i-bete.

To want, i-ki-ana;
”
i-kie.

To count, ishtaung;
”
mia shta’we.

В последнем примере mia — это будущее глагола imia — идти, и используется как вспомогательный глагол.

Объяснение, которое я должен предложить для этих варьирующихся форм, заключается либо в том, что они представляют на самом деле то самое «множество временных образований», на которое намекал Гумбольдт и которые были слишком тонкими, чтобы быть понятыми г-ном Гэббом за время, которое он посвятил изучению языка; либо в том, что они являются в современном бри-бри, который, как я показал, заметно испорчен, пережитками этих образований, но теперь в значительной степени игнорируются самими туземцами.

Признаки инкорпорирующего плана не отсутствуют в языке. Так, в объективном спряжении не только объект помещается между субъектом и глаголом, но последний может претерпевать видимые синтетические изменения. Таким образом:

Je be sueng.

I thee see.

Ke je be wai su-na.

Not I thee (?) see-did.

В последнем предложении na — знак прошедшего аориста, и глагол в синтезе с ним отбрасывает свой последний слог. wai Гэбб не смог объяснить. Будет замечено, что отрицание предшествует всей глагольной форме, тем самым указывая, что оно рассматривается как коллективная идея (голофрастически).

Предлоги всегда появляются как суффиксы к существительным, которые в составе могут подвергаться элизии. Это строго аналогично науатль и другим синтетическим языкам.

Другие примеры развитого синтеза не являются редкостью, как —

away, imibak, from imia to go, jebak, already.

very hot, palina, from ba + ilinia.

Мнение, что бри-бри в настоящее время является значительно испорченным и изношенным диалектом группы изначально высокосинтетических языков, подтверждается изучением скудных материалов, которые у нас есть по его ближайшим родственникам.

Так, в терраба мы находим то же излишнее богатство местоименных форм, которое встречается во многих южноамериканских языках: одна указывает, что человек сидит, другая — что он стоит, третья — что он идет.

Брунка имеет несколько различных форм в настоящем времени:

I eat, cha adeh, and atqui chan (atqui = I).

Хотя епископ Тиль предоставляет ряд глагольных форм из этого диалекта, план их построения не очевиден. Это видно из сравнения настоящего и перфектного времен в различных словах. Местоимения таковы:

⅓
atqui, I.

ique, he.

Например:

Brunka Verbal Forms.

To kill (radical, ai).

Present, I kill, cha atqui i aíra.

Perfect, he has killed, iang i aíc.

To die (radical, cojt).

Present, I die, cójo drah.

Perfect, he has died, cojt crah.

To hear (radical, dój).

Present, I hear, aari dój ograh.

Perfect, I have heard, aqui dój crah.

To forget.

Present, I forget, asqui chita uringera.

Perfect, I have forgotten, ochita uringea.

Этих примеров достаточно, чтобы показать, что спряжения брунка не являются ни правильными, ни простыми, и таково эмфатическое утверждение епископа Тиля, как о нем, так и обо всех этих родственных диалектах. В своем введении он заявляет, что еще не готов предложить грамматику этих языков, хотя хорошо обеспечен лексикографическими материалами, и что «их глаголы особенно трудны».

Диалект кабекар, на котором он приводит несколько туземных погребальных поэм без переводов, по-видимому, сложнее, чем бри-бри. Слова песен длинные и кажутся сильно синкопированными.

ДИАЛЕКТЫ ТУПИ-ГУАРАНИ.

Несколько писателей самого высокого положения утверждали, что эти диалекты, на которых говорят на столь значительной части территории Бразилии, не являются ни полисинтетическими, ни инкорпорирующими. Так, покойный профессор Чарльз Ф. Хартт в своих «Заметках о Lingoa Geral или современном тупи» выразился так: «В отличие от языков североамериканских индейцев, языки семьи тупи-гуарани не являются полисинтетическими по структуре». С не меньшей уверенностью профессор Фридрих Мюллер пишет: «Объективное спряжение тупи-гуарани не показывает инкорпорации, обычно наблюдаемой в американских языках, а скорее простое соположение».

Я признаю, что несколько рискованно высказывать мнение, противоречащее столь превосходным авторитетам. Но я должен сказать, что, хотя, несомненно, тупи по своей структуре сильно отличается от алгонкинского или науатль, он все же, кажется, представляет безошибочные признаки инкорпорирующего и полисинтетического характера, такие, которые было бы трудно найти за пределами Америки.

Меня поощряет придерживаться этого недавний пример эрудированного доктора Амаро Кавальканти, самого хорошо и практически знакомого с разговорным тупи наших дней, который выпустил ученый трактат, чтобы доказать, что «бразильские диалекты представляют, несомненно, все предполагаемые характеристики агглютинативного языка и принадлежат к той же группе, что и многочисленные другие диалекты или языки Америки». Доктор Кавальканти, правда, не различает так четко между агглютинативными и инкорпорирующими языками, как мне бы хотелось, но направление его работы полностью параллельно аргументам, которые я собираюсь выдвинуть.

К счастью, мы не страдаем от недостатка материалов для изучения тупи, древнего и современного. В нем есть множество словарей, грамматик и текстов, и даже «Метод Оллендорфа» для тех, кто предпочитает эту интеллектуальную (!) систему.

Все недавние писатели согласны с тем, что современный тупи существенно изменился из-за длительного контакта с белыми. Торговцы и миссионеры оказали дезинтегрирующее влияние на его древние формы, к некоторым из которых я буду иметь повод обратиться.

O Selvagem i Curso da Lingua Geral. Доктор Коуто де Магальяйнш (Рио-де-Жанейро, 1876).

Обращая наше внимание сначала на его синтетический характер, нельзя не удивиться, прочитав мнение профессора Хартта, процитированное выше, обнаружив, что он несколько страниц спустя знакомит нас со следующим примером «словообразования более чем обычно полисинтетического характера».

akáyu, head; ayú, bad.

akayayú, crazy.

muakayayu, to seduce (make crazy).

xayumuakayayú, I make myself crazy, etc.

Такие примеры, однако, не редки, как можно увидеть, перелистывая страницы «Tesoro de la Lengua Guarani» Монтойи. Самая заметная и самая «американская» особенность таких сложных слов заключается в том, что они не являются соположениями слов, как агглютинативные сложные слова урало-алтайских языков, а состоят из частиц и фонетических элементов, не имеющих отдельной жизни в языке.

Отец Монтойя обращает особое внимание на это в первых словах своего «Advertencia» к своему «Tesoro». Он говорит: «Основа этого языка состоит из частиц, которые часто не имеют значения, если брать их отдельно; но когда они соединяются с целыми или частями других (ибо они сильно их режут в составе), они образуют значимые выражения; по этой причине в языке нет независимых глаголов, так как они строятся из этих частиц с существительными или местоимениями. Так, ñemboé состоит из трех частиц ñe, mo, e. Ñe — взаимная; mo — активная частица; e — указывает на навык; и все вместе означает «упражняться», что мы переводим как «учиться» или «учить» неопределенно; но с добавленным личным знаком, anemboe — «я учусь»».

Этот анализ, который Монтойя проводит гораздо дальше, напоминает нам об исключительно остром анализе языка кри (алгонкинского) г-ном Джеймсом Хаусом. Несомненно, оба языка были построены из значимых частиц (не слов) таким же образом.

Некоторые из этих частиц придают особый оборот всему предложению, который трудно выразить в наших языках. Так, элемент é, присоединенный к последнему слогу сложного слова, придает противопоставительный смысл всему выражению; например, ajur — «я прихожу» просто; но если следует вопрос: «Кто приказал тебе прийти?», ответом может быть ajuré — «я прихожу по своей воле; никто не приказывал мне».

Кавальканти отмечает, что многие из этих формообразующих элементов, которые существовали в старом тупи, теперь вышли из употребления. Это одно из нескольких свидетельств изменения структуры языка, потери его более гибких и творческих сил.

Этот синтез также проявляется в тупи, как и в кри, через неразрывное соединение определенных существительных с местоимениями. Последние постоянно соединяются с терминами родства и, как правило, с терминами частей тела, причем форма существительного претерпевает существенные модификации. Таким образом:

tete, body; cete, his body; xerete, my body.

tuba, father; oguba, his father; xerub, my father.

mymbaba, domestic animal; gueymba, his domestic animal.

tera, name; guera, his name.

Послелоги подобным образом иногда сливаются с существительными или местоимениями, которые они ограничивают. Так: tenonde — перед; guenonde — перед ним.

Мне кажется, что субстрат, структурная теория такого языка, решительно полисинтетичен, а не агглютинативен, и тем более не аналитичен.

Давайте теперь спросим, есть ли какие-либо признаки инкорпорирующего процесса в тупи.

Мы сразу же поражены особенностью, что существуют два специальных набора местоимений, используемых с глаголами, один набор субъективный, а другой объективный, некоторые из которых нельзя использовать ни в какой другой конструкции. Это почти диагностический признак голофрастического метода речи. Местоимения в таких случаях, очевидно, рассматриваются языковой способностью как подчиненные аксессуары к глаголу, и вопрос о том, слиты ли они с ним фонетически или нет, является вторичным.

Местоимения тупи (ограничиваясь единственным числом ради краткости) таковы:

 
Verbal affixes.

Independent personals.
Possessives.
Subject.
Object.

ixe or xe.
se or xe.
a.
xe.

inde or ne.
ne or re.
re, yepe.
oro.

ae or o.
ae or i.
o.
ae or i.

Глагольные аффиксы соединяются с основой с различными фонетическими изменениями, и настолько тесно, что образуют одно слово. Грамматики приводят такие примеры, как:—

areco, I hold;
guereco, they hold him.

ahenoi, I call;
xerenoi, they call me.

ayaca, I dispute him;
oroaca, I dispute thee.

В первом лице единственного числа две местоименные формы xe и a обычно сливаются в синтез xa; как xamehen — я люблю.

Другой особенностью, указывающей на инкорпорирующий план, является расположение объекта. Правилом в старом языке было ставить объект во всех случаях перед глаголом, то есть между глаголом и его субъектом, когда последний был чем-то иным, чем личный суффикс. Доктор Кавальканти говорит, что это теперь в некоторой степени изменилось, так что когда объект третьего лица, он ставится после глагола, хотя в первом и втором лицах старое правило все еще остается в силе. Таким образом, древние тупи сказали бы:

boia
aè
o-sou,

snake
him
he-bites.

Но в современном языке это:

boia
o-sou
aé

snake
he-bites
him.

С другими лицами правило все еще состоит в том, чтобы объект предшествовал и был прикреплен к основе:

xeoroinca, I thee kill.

xepeinca, I you kill.

xeincayepe, me killest thou.

Многие высокосложные глагольные формы кажутся мне иллюстрирующими тесную инкорпорирующую тенденцию. Давайте проанализируем, например, слово,

xeremimboe,

которое означает «тот, кого я учу» или «то, чему я учу». Его основа — глагол mboe, который в отрывке, который я сделал выше из Монтойи, показан как синтез трех элементарных частиц ñe, mo и e; xe — притяжательная форма личного местоимения, «мой»; за ним следует причастное выражение temi или tembi, которое, по Монтойе, эквивалентно «illud quod facio»; его конечный гласный синкопирован с относительным y или i, «его, это»; так что отдельные части выражения таковы:—

xe + tembi + y + ñe + mo + e.

Я не буду продолжать исследование тупи дальше. Было бы, конечно, легко умножить примеры. Но я готов оставить дело как есть и спросить лингвистов, не было ли, в свете вышесказанного, преждевременным суждение, которое объявило его языком, не являющимся ни полисинтетическим, ни инкорпорирующим.

МУТСУН.

Это также один из языков, который был объявлен «ни полисинтетическим, ни инкорпорирующим», а построение его глагола — «простым до последней степени».

Мы знаем язык только через грамматику и разговорник отца де ла Куэсты, который признает, что очень несовершенно знаком с ним. Вместе с родственными диалектами на нем говорили недалеко от места нынешнего города Сан-Франциско, Калифорния.

Глядя сначала на глагол, его «крайняя простота» не так очевидна, как заставили бы нас ожидать утверждения о нем.

Во-первых, голая глагольная основа претерпевает множество изменений путем вставки и суффиксов, подобных тем, что в киче и кечуа, которые модифицируют его значение. Таким образом:

Ara,
to give.

Arsa,
to give to many, or to give much.

Arapu,
to give to oneself.

Arasi,
to order to give, etc., etc.

Опять же:

Oio,
to catch.

Oiñi,
to come to catch.

Oimu,
to catch another, etc.

Автор перечисляет тридцать одну форму, таким образом производную от каждого глагола, некоторые спрягаются как он, некоторые неправильно. Что касается времен, он дает восемь претеритов и четыре будущих времени; и нельзя сказать, что они образованы просто добавлением наречий времени, так как сама основа принимает другую форму в нескольких из них, aran, aras, aragts и т. д. В рефлексивном спряжении местоимение следует за глаголом и соединяется с ним: Как,

aragneca, I give myself,

где ca — суффиксальная форма can — я; ne представляет nenissia — себя; g — по-видимому, соединительный элемент; а основа — ara. Это вполне в духе полисинтетической теории, а также инкорпорирующее.

Такие синтезы заметны в повелительных формах. Так, от вышеупомянутого глагола oio — ловить, мы имеем,

oiomityuts, Gather thou for me,

в котором mit, по-видимому, второе лицо men, с послелогом tsa, mintsa; в то время как yuts — глагольный фрагмент от yuyuts, который автор объясняет как означающий «приступать» или «закончить». Это повелительное наклонение, следовательно, является глагольным существительным в синтезе с междометием, «покончи с твоим сбором». Это заметный случай полисинтетизма. Ряд таких встречается в приведенных фразах мутсун, как:

Rugemitithsyuts cannis, Give me arrows.

В этом сложном слове cannis — это can + huas, меня + для; yuts — повелительное междометие для yuyuts; остальная часть слова не ясна. Фраза приводится в другом месте

Rugemitit, Give (thou) me arrows.

Не углубляясь далее в этот язык, о котором мы так мало знаем, будет очевидно, что он очень далек от простого и что он, безусловно, высокосинтетичен в различных чертах.

ВЫВОДЫ.

Выводы, к которым приводит вышеприведенное исследование, можно кратко суммировать следующим образом:

1. Структурные процессы инкорпорации и полисинтетизма являются гораздо более влиятельными элементами в морфологии языка, чем это было признано некоторыми недавними писателями.

2. Они ясно видны в ряде американских языков, где их присутствие до сих пор отрицалось.

3. Хотя, пока мы не имеем средств для изучения всех американских языков, будет преждевременно утверждать, что эти процессы преобладают во всех, тем не менее можно с уверенностью сказать, что их отсутствие не было продемонстрировано ни в одном из тех, по которым у нас есть достаточный и аутентичный материал, на котором можно основывать решение.

4. Мнение Дюпонсо и Гумбольдта, следовательно, о том, что эти процессы принадлежат к генеральному плану американских языков и являются их ведущими характеристиками, должно по-прежнему рассматриваться как правильное обобщение.

[ПРИЛОЖЕНИЕ.

Critique by M. Lucien Adam on the above.

Вскоре после того, как вышеуказанное эссе появилось в «Трудах Американского философского общества», его аргументы и выводы были энергично атакованы М. Люсьеном Адамом в «Revue de Linguistique et de Philologie Comparée», том XIX (Париж, 1886). Он начинает с указания на то, что примеры инкорпорации можно найти в языках Старого Света — что никогда не отрицалось (см. выше, стр. 353–4). Признав неполноту своих собственных определений, он намекает, что те, которые я даю, рассчитаны скорее на поддержку моей теории, чем на доказательство лингвистической черты. Затем он переходит к длительной и детальной критике анализов, которые я сделал для примеров, приведенных в рамках различных обсуждаемых языков. Я вполне готов признать, что с несовершенными грамматиками и лексиконами этих языков, опубликованными до сих пор, я мог иногда ошибаться в таких анализах; но я далек от признания того, что все анализы М. Адама верны, и я вполне уверен, что в некоторых он ошибается. Вопрос, однако, невозможно обсуждать в этом месте, и я должен оставить его; но я бы отослал серьезного студента к острой и ученой статье М. Адама, которая является самой тщательной из всех написанных на отрицательной стороне дебатов.]

ДРЕВНЕЙШАЯ ФОРМА ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ РЕЧИ, КАК ЕЕ РАСКРЫВАЮТ ЯЗЫКИ АМЕРИКИ. [329]

Археологи говорят нам, что создатели тех грубых каменных орудий, называемых палеолитами, бродили по миру, пока длился период, насчитывающий около двухсот тысяч лет, с его лишенными событий столетиями. Многие полагают, что эти древние мастера не обладали способностью к членораздельной речи, чтобы выражать свои эмоции или идеи; если же они и обладали ею, то она ограничивалась нечленораздельными хрюканьем и криками.

Геккель предложил для вида в этот период его существования название Homo alalus, человек бессловесный. Анатомы выступили с доказательствами того, что нижнечелюстные кости, найденные в пещерах Ла-Нолет и Шипка, имеют такое строение, что их первоначальные владельцы не могли обладать способностью к артикуляции. [330] Но последние исследователи этого вопроса пришли к противоположному выводу. [331] Мы должны, однако, признать, что устное общение людей в ту долгую эпоху носило весьма рудиментарный характер; противоречит любой теории интеллектуальной эволюции предположение, что они обладали речью, хотя бы отдаленно приближающейся к самым низкоорганизованным из существующих ныне языковых семей. Можем ли мы, внимательно рассмотрев некоторые из этих низших семей, составить более или менее верное представление о том, каков был характер рудиментарных высказываний этого вида? Я думаю, что можем, но, поскольку полагаю, что я первый, кто пытается создать такую картину, я предлагаю ее с подобающей скромностью.

Физиологическая возможность того, что палеолитический человек обладал языком, как я уже сказал, была доказана; и то, что он был интеллектуально способен к речи, я думаю, вряд ли может отрицать кто-либо, кто поразмыслит над концепциями симметрии, техническим мастерством и мудрой приспособленностью к использованию, проявленными в некоторых из древнейших образцов его искусства; как, например, топоры, извлеченные из древних пластов Сан-Исидро близ Мадрида, найденные на глубине сорока футов в постледниковых гравиях близ Трентона, штат Нью-Джерси, или некоторые из тех, что были описаны Де Мортилье как происходящие из отложений Соммы во Франции. [332] У нас есть доказательства того, что в тот период человек пользовался огнем; что он возводил укрытия, чтобы защититься от непогоды; что он обладал какими-то средствами передвижения по рекам; что он мог временами одолевать могучих и свирепых зверей; что он уже уделял некоторое внимание украшению своего тела; что он жил общинами; и что его миграции были обширными. [333] В свете всего этого, не является ли крайне маловероятным, что он был лишен каких-либо голосовых способностей для выражения своих планов и желаний? Я утверждаю, что мы должны отбросить Homo alalus как научный роман, который отжил свое время.

Более того, я верю, что путем разумного изучения существующих языков, особенно тех, которые мало пострадали от смешения или отдаленных переселений, мы можем с достаточной точностью представить характер древнейших языков, на которых говорил человек, речь палеолитического века.

Это примитивное высказывание, конечно, не было везде одинаковым. Оно варьировалось бесконечно. Но, несмотря на это, почти несомненно, что во всех местностях оно развивалось по аналогичным линиям, точно так же, как языки развивались везде и во все времена с тех пор. Изучая простые и изолированные языки, те, которые меньше всего пострадали от контакта с другими или от изменений в условиях культуры, мы можем уловить некоторые проблески характера древнейшего значимого выражения человека, «детского лепета вида», если я могу использовать это выражение. Я собрал определенное количество таких черт в области американской лингвистики и представляю их вам как курьезы, которые, подобно другим курьезам, имеют значительный смысл для тех, кто освоит их полное значение.

Вопрос, который я собираюсь рассмотреть, как вы заметите, совершенно отличается от того, который касается происхождения языковых семей. Многие из них, несомненно, возникли задолго после того, как человек приобрел хорошо развитые языки, и когда мозговые извилины, активность которых проявляется в членораздельной речи, приобрели высокую степень развития благодаря наследственной тренировке. Как могли возникнуть такие семьи, было ясно изложено моим ученым другом г-ном Горацио Хейлом. Он демонстрирует на многих примерах, что в нынешней церебральной эволюции человека младенцы развивают членораздельный язык с той же естественной легкостью, с какой любой другой вид животных развивает голосовые высказывания, свойственные его роду. [334]

Но в этом эссе я рассматриваю человека таким, каким он был до того, как сотни поколений говорящих предков развили такие мозговые способности.

Я начну с некоторых наблюдений над фонетическими элементами. Это не что иное, как то, что мы называем алфавитом, простые звуки, которые в сочетании друг с другом составляют слова языка. Во всех европейских языках сами по себе буквы алфавита не имеют значения и не передают никакой идеи; более того, их значение в слове фиксировано; и, в-третьих, будучи расставленными в слове, они достаточны для передачи его звучания и смысла тому, кто знаком с их значениями.

Судя по некоторым американским примерам, все три эти, казалось бы, фундаментальные характеристики фонетических элементов отсутствовали в примитивной речи и стали стабильными только в результате длительного процесса роста. Мы находим языки, в которых первичные звуки сами по себе значимы, и в то же время они крайне изменчивы; и мы находим много примеров, в которых они неадекватны для передачи смысла членораздельного звука.

В качестве примера этих особенностей я возьму тинне, или атапаскский язык, на котором широко говорят в Британской Америке и ветвями которого являются апачи и навахо в Соединенных Штатах. Вы знаете, что в английском языке гласные A, E, I, O, U и согласные, как таковые, F, S, K и другие, не передают вашему разуму никакого значения, не привязаны к какой-либо идее или ходу мыслей. В тинне все совершенно иначе. Мы информированы епископом Фаро, [335] глубоким знатоком этого языка, что его значимыми радикалами являются пять примитивных гласных звуков: A, E, I, O, U. Из них A выражает материю, E — существование, I — силу или энергию, O — существование сомнительное, а U — отсутствие существования, несуществование, отрицание или последовательность. Эти гласные «приводятся в действие», как он выражается, одиночными или двойными согласными, «которые имеют большее или меньшее значение в зависимости от того, насколько сильна гласная». Эти согласные звуки, как мы подробно узнаем из работ по этому языку отца Петито, также материально значимы. Их много, всего шестьдесят три, и они разделены на девять различных классов, каждый из которых передает ряд связанных или ассоциированных идей в сознании туземца.

Таким образом, губные выражают идеи времени и пространства, такие как возраст, длина, расстояние, а также белизну, последнее, возможно, через ассоциацию с седыми волосами старости или бесконечными снежными полями их зимы. Зубные выражают все, что относится к прекращающейся силе, следовательно, бесполезность, пустоту, лишение, малость, слабость; а также величие, возвышение, двигательную силу. Носовые передают общее понятие движения в повторении; следовательно, вращение, редупликацию, гравитацию и, по удивительно логичной ассоциации, органическую жизнь. Гортанные указывают на движение по кривым; следовательно, извилистость, гибкость, бурление, округлость и, согласно линейной фигуре, отличной от той, что лежит в основе латинского rectitudo, справедливость, правильность. H, как придыхательный или как хиатус, вводит идеи команды и подчинения, возвышения и падения и тому подобное. [336]

Вы заметите, что в некоторых из этих случаев значение звука включает как понятие, так и его противоположность, например, величие и малость. Это интересная особенность, к которой я обращусь позже.

Обратимся теперь к другому языку, кри. Географически он примыкает к тинне; но, говорит епископ Фаро, который свободно владел обоими, они похожи друг на друга не больше, чем французский на китайский. Тем не менее, мы обнаруживаем ту же самую особенность материально значимых фонетических элементов. Хаус в своей «Грамматике кри» отмечает, что гортанный K и губной W составляют существенную часть всех интенсивных терминов в этом языке, «будь то атрибутивные, формообразующие или личные акциденции». Действительно, он утверждает, что членораздельные звуки кри все выражают относительные силы, слабость или силу, независимо от их положения по отношению к другим звукам.

Вы можете спросить, приписывается ли в различных группах американских языков одно и то же или похожее значение какому-либо одному звуку или звукам какого-либо одного органа. Если бы это было так, это подтвердило бы те теории, которые утверждают, что существует некая фиксированная связь между звуком и смыслом в радикалах языков. Я должен ответить, что нашел очень мало доказательств этой теории; и все же некоторые есть. Например, звук N выражает понятие «эго», «самости», во многих языках, далеких географически и лингвистически. Он находится в основе личного местоимения первого лица и слов для обозначения «человека» в многочисленных диалектах Северной и Южной Америки. Опять же, звук K почти так же широко ассоциируется с идеями «иности» и находится в основе личного местоимения второго лица единственного числа и выражений для сверхчеловеческих личностей, божественного существования. [337] Он по своей сути демонстративен по своей силе.

Опять же, в длинном ряду языков в различных частях света субъективное отношение выражается звуком M, как было указано доктором Винклером; и можно было бы добавить другие примеры. Многие из них невозможно приписать происхождению из общего источника. Некоторые писатели утверждают, что звуки имеют субъективную и фиксированную связь с идеями; другие называют такие совпадения «слепой случайностью», но им следует помнить, что сама случайность означает лишь действие законов, еще не открытых.

Вы могли бы предположить, что это различие, я имею в виду различие между «я» и «другим», между «я», «ты» и «он», является фундаментальным, что речь не могла бы развиваться без него. Вы бы ошиблись. Американские языки предоставляют убедительные доказательства того, что на протяжении бесчисленных поколений человечество вполне обходилось без какого-либо подобного различения. Один и тот же односложный звук служил для всех трех лиц и обоих чисел. Значение этого односложного звука, несомненно, было «любое живое человеческое существо». Только спустя долгое время оно стало дифференцироваться путем добавления локативных частиц в понятия «Я — живое человеческое существо», «Ты — живое человеческое существо», «Он — живое человеческое существо» и так далее. Даже язык, на котором говорит такой культурный народ, как древние перуанцы, несет на себе несомненные следы этого процесса, как было показано фон Чуди в его замечательном анализе этого языка; а язык бауре в Боливии до сих пор представляет примеры глаголов, спрягаемых без местоимений или местоименных аффиксов. [338]

Чрезвычайное развитие местоимений во многих американских языках — некоторые имеют до восемнадцати различных форм, в зависимости от того, рассматривается ли лицо как стоящее, лежащее, в движении, в покое, в одиночестве, в компании и т. д. — это многообразие форм является доказательством для научного лингвиста того, что эти языки лишь недавно развили эту грамматическую категорию. Везде, где мы находим перерост, почва новая, а урожай буйный.

Несмотря на значение, придаваемое фонетическим элементам, они во многих американских языках удивительно расплывчаты и изменчивы. Если бы в английском языке мы произносили три слова, loll, nor, roll, безразлично как одно или другое, вы видите, какое насилие мы бы совершили над теорией нашего алфавита. Тем не менее, аналогичные примеры постоянны во многих американских языках. Их согласные «чередуются» в больших группах, их гласные «перестановочны». М. Петито называет это явление «буквенным сродством» и показывает, что в тинне оно происходит не только между согласными одной группы, например, губными, но и разных групп, как губные с зубными, а зубные с носовыми. Эти различия не просто диалектные; они встречаются в одной и той же деревне, одной и той же семье, у одного и того же человека. Они не свойственны только тинне; они повторяются в кламат. Доктор Берендт был озадачен ими в чапанекском языке. «Ни один другой язык, — пишет он, — не оставлял меня в таком сомнении, как этот. Один и тот же человек произносит одно и то же слово по-разному; и когда его внимание обращают на это, он будет настаивать, что это одно и то же. Так, для дьявола он даст Tixambi и Sisaimbui; для ада — Nakupaju и Nakapoti». [339] Говоря о гуарани, отец Монтойя говорит: «В этом языке происходит постоянное изменение букв, для которого нельзя дать достаточных правил». [340] А доктор Дарапски в своем недавно опубликованном исследовании арауканского языка Чили дает следующее уравнение перестановочных букв в этом языке:

B=W=F=U=Ú=I=E=G=GH=HU.[341]

Законы преобразования звуков одного органа в звуки другого еще не открыты; но вышеприведенные примеры, которые отнюдь не являются изолированными, служат предостережением нам, что фонетические элементы примитивной речи, вероятно, не имели фиксированности.

Есть еще одна странность в некоторых из этих согласных звуков, которую я могу заметить мимоходом. Некоторые из них не являются истинными элементарными звуками; они не могут стоять отдельно, а всегда должны иметь другой согласный, связанный с ними. Так, губной B обычен в гуарани; но ему всегда должен предшествовать M. В науатле плавный L часто встречается; но он не является начальным ни в одном слове этого языка. Науа, по-видимому, не могли произнести его, если только какой-либо другой членораздельный звук не предшествовал ему.

Альборнос в своей «Грамматике языка чапанек» [342] утверждает, что туземцы не могут произнести начальные B, G, Y или D, не произнеся перед ними звук N.

Третий момент в фонологии этих языков, на который я намекнул, — это частота, с которой фонетические элементы, как они выражены графически, неадекватны для передачи идеи. Я могу процитировать замечание Хауса в его «Грамматике кри», которое, вероятно, верно для всей примитивной речи: «Эмфаза, ударение и модификации голосового выражения, которые неадекватно выражены на письме, по-видимому, составляют существенную, возможно, жизненно важную часть индейского языка». В такие модификации я включаю тон, ударение, напряжение, голосовую интонацию, количество и паузу. Их с большим трудом или вовсе невозможно включить в графический метод, и все же они часто значимы. Возьмем паузу или хиатус. Я уже упоминал, что в тинне он соотносит целый ряд идей. М. Белькур в своей «Грамматике сото», алгонкинского диалекта, утверждает, что пауза может полностью изменить значение слова и поместить его в другой класс; она также существенна в этом языке при образовании времен. [343] Это имеет место в гуарани Южной Америки. Монтойя иллюстрирует это примером: Peru o’u, Петр съел это; но Peru ou, Петр пришел; совсем другое дело, заметите вы. [344]

Напряжение, приложенное к гласному звуку, часто меняет его значение. В сото, как указывает Белькур, это составляет единственное различие между первым и вторым лицом в причастиях. В науатле только это отличает многие формы множественного числа от их единственного числа; и можно было бы привести много подобных примеров.

Сталкиваясь с трудностями такого рода, человек, привыкший к определенной фонологии европейских языков, естественно, оказывается в тупике. Испанский ученый Урикоэчеа выражает это, рассказывая о своих попытках выучить чибча в Новой Гранаде, языке, также характеризующемся этой изменчивой фонетикой. Он посетил регион, где на нем до сих пор говорят, с грамматикой и разговорником в руках, и к своему разочарованию обнаружил, что они не могли понять ни слова из того, что он говорил. Затем он нанял туземца, который говорил по-испански, и с ним практиковал некоторые фразы, пока не поверил, что довел их до совершенства. Еще одно разочарование — ни одна из них не была понята. Он вернулся к своему учителю и снова повторил их; но каково было его смятение, когда даже его учитель не узнал ни одного слова! После этого Урикоэчеа оставил попытки. [345]

Оставляя теперь область фонологии и переходя к лексикографии, я укажу вам на очень любопытное явление в примитивной речи. Я уже намекал на него, цитируя замечание М. Петито о том, что в тинне звук часто означает как понятие, так и его противоположность; что, например, одно и то же слово может выражать хорошее и плохое, а другое — как высокое, так и низкое. Используя собственные слова М. Петито, «определенное количество согласных имеет силу выражать данный порядок идей или вещей, а также противоречащее этому порядку». В тинне очень многие слова для противоположных идей одинаковы или почти одинаковы, происходят из одних и тех же значимых элементов. Так, son — хороший, sona — плохой; tezo — сладкий, tezon — горький; ya — огромный, ya — очень маленький; inla — один раз, inlasin — каждый раз; и так далее.

Это объединение противоположных значений вновь появляется в конечных радикалах языка кри. Они, говорит г-н Хаус, [346] чью «Грамматику» я снова цитирую, выражают Бытие в его положительном и отрицательном модусах: «Эти противоположные модусы выражаются модификациями одного и того же элемента, предоставляя два класса терминов, широко отличающихся друг от друга по значению». В кри ведущий субстантивный радикал — eth, который первоначально означал как Бытие, так и Небытие. В нынешнем языке eth остается как текущее положительное, ith — как текущее привативное. It означает внутри, ut — снаружи; и подобные параллелизмы проходят через многие выражения, указывая на то, что многочисленные ряды противоположных идей являются развитиями из одних и тех же первоначальных звуков.

Я нашел ряд таких примеров в науатле Мексики, и я убежден, что они очень обычны в американских языках. Доктор Карл Абель указал на многие из них в древнем коптском языке, и я не сомневаюсь, что они были характерны для всей примитивной речи.

Чтобы объяснить их присутствие, мы должны поразмыслить о природе человеческого разума и установленных законах мышления. Один из этих фундаментальных и необходимых законов мышления, обычно называемый вторым, был выражен старыми логиками фразой Omnis determinatio est negatio, а их современными последователями — формулой «A не есть не-A»; другими словами, качество, идея, элемент знания могут подняться до познания, только будучи ограниченными тем, чем они не являются. То, чем они ограничены, известно в логике как их приватив. В работе, опубликованной несколько лет назад, я указал, что этот приватив не является независимой мыслью, как утверждали некоторые, а что положительное и его приватив — это на самом деле два аспекта одной и той же мысли. [347] Это чрезвычайно важное различие объясняет, как в примитивной речи, до того как идея поднялась до ясного познания, как она, так и ее приватив выражались одним и тем же звуком; а когда она действительно поднялась до такого познания, а затем до выражения, первоначальное единство проявляется в идентичности радикала. Так случается, что из такого неожиданного источника, как анализ грамматики кри, мы получаем подтверждение отправной точки логики Гегеля в его положении о том, что идентичность Бытия и Небытия является конечным уравнением мысли.

Постепенное развитие грамматики поразительно иллюстрируется в этих языках. Их самая заметная черта — это то, что называется инкорпорацией. Подлежащее, сказуемое, прямое дополнение и косвенное дополнение — все выражается в одном слове. Некоторые утверждали, что существуют американские языки, о которых это неверно; но я думаю, что показал в эссе, опубликованном некоторое время назад, [348] что это мнение возникает из нашего недостаточного знания предполагаемых исключений. Во всяком случае, эта инкорпорация, несомненно, была чертой примитивной речи в Америке и других местах. Первобытный человек, говорил Гердер, был как ребенок; он хотел сказать все сразу. Он сжимал все свое предложение в одно слово. Архидиакон Хантер в своей «Лекции о языке кри» приводит в качестве примера библейскую фразу «Я буду иметь вас своими учениками», которая на этом языке выражается одним словом. [349]

Насколько я смог проанализировать эти примитивные предложения-слова, они всегда выражают бытие в отношении; и, следовательно, они скорее причастны к природе глаголов, чем существительных. В этом выводе я вынужден разойтись с выдающимся лингвистом профессором Штейнталем, который в своем глубоком изложении отношений психологии к грамматике утверждает, что, хотя примитивное предложение было одним словом, это слово было существительным, именем. [350]

Очевидно, что первобытный человек не связывал свои предложения. Одно следовало за другим разрозненно, несвязно. Это так четко выражено в американских языках, что механизм для соединения предложений отсутствует. Этот механизм должным образом состоит из относительного местоимения и союза. Вы будете удивлены, услышав, что нет ни одного американского языка, ни одного, который я знаю, который обладал бы любой из этих частей речи. То, что выполняет функцию союза в майя и науатле, например, — это существительное, означающее «соратник» или «компаньон», с префиксным притяжательным местоимением. [351]

Столь же чуждым примитивной речи было любое выражение времени в связи с глагольными формами; другими словами, не было такой вещи, как времена. Мы так привыкли связывать действия со временем, прошлым, настоящим или будущим, что немного трудно понять, как это дополнение может быть опущено в понятной речи. Совершенно очевидно, однако, из изучения многих американских языков, что в один период их роста они обладали в течение долгого интервала только одним временем, которое служило безразлично для прошлого, настоящего и будущего; [352] и даже сейчас большинство из них образуют прошлое и будущее чисто материальными средствами, такими как добавление наречия времени, ударением, количеством или повторением, а в других временное отношение все еще неизвестно. [353]

В некоторых языках, например, омагуа верхнего Ориноко, нет никакой связи между глагольной основой и ее знаками времени, наклонения или лица. У них нет даже фиксированного порядка. В таких языках нет разницы в звучании между словами «я женюсь» и «моя жена»; «я ем» и «моя еда»; между «Павел умирает», «Павел умер», «Павел умрет» и «Павел мертв». [354] Через такие языки мы можем отчетливо различить время, когда глагол не имел ни времени, ни наклонения, ни лица; когда он не был даже глаголом и еще не глагольным словом, а эпиценовым звуком, который мог быть адаптирован к любой службе речи.

Также очевидно, что о вещах не думали и не говорили вне их естественных отношений. В большинстве американских языков до сих пор существуют большие классы слов, такие как части тела и термины родства, которые не могут стоять отдельно. Они всегда должны сопровождаться местоимением, выражающим отношение.

Мало американских языков имеют какие-либо прилагательные, кри, например, не более дюжины всего. Предлоги столь же редки, а артикли не встречаются. Эти факты свидетельствуют о том, что то, что называется «грамматическими категориями», полностью отсутствовало в примитивной речи человека.

Так же отсутствовали и те прилагательные, которые называются числительными. Существуют американские языки, в которых вообще нет слов для каких-либо числительных. Числовые понятия «один», «два», «три», «четыре» не могут быть выражены в этих языках из-за отсутствия терминов с каким-либо таким значением. [355] Это было большой загадкой для миссионеров, когда они брались разъяснять своим паствам доктрину Троицы. Они были в худшем положении, чем миссионер у орегонского племени, который, чтобы передать понятие «душа» своим слушателям, не мог найти в их языке слова ближе, чем то, которое означало «нижняя кишка».

Очень интересная глава в изучении этих языков — та, которая раскрывает эволюцию специфических различий, тех индуктивных обобщений, под которыми первобытный человек классифицировал объекты вселенной вокруг себя. Эти различия были либо грамматическими, либо логическими, то есть либо формальными, либо материальными. Наиболее широко распространенное в Америке — это деление всего сущего на то, что считается живым, и то, что считается неживым. Это составляет второе великое обобщение первобытного разума, первое, как я сказал, было делением на Бытие и Небытие. Различия живого и неживого породили одушевленные и неодушевленные спряжения. Грамматическое различие по полу, которое является преобладающим в грамматиках арийских языков, не существует ни в одном известном мне американском диалекте. [356]

Правда, абстрактные общие термины отсутствуют или редки в самых примитивных языках. С другой стороны, мы находим в них очень много классификационных частиц. Они соответствуют лишь отдаленно чему-либо известному в арийской речи и кажутся гораздо более абстрактными, чем родовые существительные. Я проиллюстрирую, что они собой представляют, на примере, взятом из хидатса, диалекта дакота.

Слово для обозначения саней в этом диалекте — midu-maidutsada. Первая часть этого сложного слова, midu, означает что-либо из дерева или то, во что входит дерево. Огонь — midé, потому что он поддерживается деревом. При фонетической расслабленности, которую я отмечал ранее, первый слог mi может быть так же правильно произнесен как bi или wi. Это обычный номинальный префикс, расплывчатого значения, но, по-видимому, классифицирует объекты как отличительные. Ma обозначает объекты, чье непосредственное использование не выражено; i обозначает инструмент или материал; du передает, что причина действия не указана; tsa намекает, что действие — это разделение; da — что это делается быстро (tsa-da, скользить). [357]

Таким образом, путем сопоставления одной классификационной частицы за другой, в количестве семи, все из которых являются логическими универсалиями, дикарь составляет название конкретного объекта.

Эта система была, вероятно, первой, принятой человеком, когда он начал приводить в порядок свои восприятия в рамках категорий своего понимания, с целью придания им голосового выражения. Это план, который мы находим наиболее высокоразвитым в самых грубых языках, и поэтому мы можем разумно полагать, что он характеризовал доисторическую речь.

Вопрос был поставлен психологическими грамматиками: какое из чувств больше всего помогло человеку в создании языка — или, выражаясь современным научным языком, был ли первобытный человек «визуалом» или «аудиалом»? Моделировал ли он свои звуки по тому, что слышал, или по тому, что видел? Первое мнение было более популярным и породило имитационную или «ономатопоэтическую» теорию языка. Без сомнения, в этом есть определенная доля истины, но анализ американских языков решительно склоняется к тому, чтобы классифицировать первобытного человека среди «визуалов». Его ранние значимые звуки, по-видимому, были выразительными для движения и покоя, энергии и ее отсутствия, пространства и направления, цвета и формы и тому подобного. Другое мнение поддерживалось Дарвином и многими, кто изучал проблемы, представленные происхождением слов с чисто физической или физиологической точки зрения, но тщательное исследование показывает, что именно чувство зрения, а не слуха, было побудителем к голосовому высказыванию. Но рассмотрение источника примитивных значимых звуков лежит вне границ моего настоящего исследования.

Из этих замечаний будет видно, что примитивная речь человека была гораздо более рудиментарной, чем любой известный нам язык. Она не имела грамматической формы; настолько изменчивой была ее фонетика, и так много зависело от жеста, тона и ударения, что ее слова не могли быть сведены к письму или расположены в алфавитном порядке; эти слова часто означали логические противоречия, и какое из антитетических значений имелось в виду, можно было угадать только по ударению или знаку; она не обладала предлогами или союзами, числительными, местоимениями любого рода, формами для выражения единственного или множественного числа, мужского или женского рода, прошлого или настоящего; различные гласные звуки и различные согласные группы передавали специфическое значение и были более важны, чем слоги, которые они образовывали. Понятие времени пришло гораздо позже, чем понятие пространства, и долгое время отсутствовало.

ПОНЯТИЕ ЛЮБВИ В НЕКОТОРЫХ АМЕРИКАНСКИХ ЯЗЫКАХ. [358]

«Слова, которые обозначают любовь, описывая чувство одновременно мощное и деликатное, раскрывают сокровенное сердце тех, кто их создал. Жизненная важность, придаваемая этому чувству, делает эти прекрасные слова особенно подходящими для того, чтобы указать на исключительную ценность языка как истинной автобиографии наций».

Эта цитата взята из эссе вдумчивого писателя, доктора Карла Абеля, в котором он собрал из четырех языков — латинского, английского, иврита и русского — их выражения для этой сладкой эмоции и подверг их тщательному анализу. [359] Чтение его статьи побудило меня провести некоторые подобные исследования американских языков; но с той разницей в методе, что в то время как доктор Абель берет названные языки в полноте их развития и не занимается генезисом терминов привязанности, я уделю более пристальное внимание их истории и происхождению как предоставляющим иллюстрации происхождения и роста тех альтруистических чувств, которые раскрываются в их сильнейшем выражении в эмоциях дружбы и любви.

На этих чувствах основаны те акты, которые объединяют человека с человеком в дружеском общении и взаимном обмене добрыми услугами, создавая тем самым более благородный социальный договор, чем тот, который покоится лишь на возросшей силе защиты или агрессии. Эти чувства — те, что связывают родителя с ребенком и ребенка с родителем, и тем самым поставляют фундамент, на котором должна покоиться семья в истинном значении этого термина. Это те, которые, будучи направлены к правителю или государству, находят выражение в личной лояльности и патриотической преданности. Превосходя все по пылкости и силе, эти чувства, когда проявляются в любви между полами, направляют большую часть деятельности каждой индивидуальной жизни, формируют формы социальных отношений и контролируют продолжение вида. Наконец, в своих последних и высших проявлениях эти чувства — те, которые подсказали чистейшим и яснейшим интеллектам как самое возвышенное интеллектуальное состояние человека, так и самое величественное определение божественности. [360] Поэтому есть веские причины, почему мы должны изучать с более чем обычной тщательностью термины для понятия любви в языках наций.

Другой целью, которую я буду иметь в виду, будет проиллюстрировать этими словами удивительный параллелизм, который повсюду проявляется в операциях человеческого разума, и показать, как он управляется одними и теми же ассоциациями идей как в новом, так и в старом свете.

В качестве подготовки к последней цели давайте взглянем на происхождение основных слов, выражающих любовь в арийских языках. Самые заметные из них могут быть прослежены до одной из двух правящих идей: одна намекает на сходство или подобие между любящими лицами, другая — на желание или стремление. Первая передает понятие, что чувство взаимно, вторая — что оно сильнее с одной стороны, чем с другой.

Эти разнообразные происхождения хорошо иллюстрируются французским aimer и английским love. Aimer, от латинского amare, приводит нас к греческому αμα, ομος, оба из которых происходят из санскритского som; из которого, в свою очередь, немцы получают свои слова sammt, вместе с, и zusammen, вместе; в то время как мы получаем из этого корня почти без изменений наши слова similar и same. Этимологически, следовательно, те, кто любит, подобны; они «одинаковы» в таких отношениях, что их влечет друг к другу, по пословице, что «птицы одного полета слетаются вместе».

Теперь, обращаясь к слову love, немецкому liebe, русскому «любовь», «любить», мы обнаруживаем, что оно ведет нас совсем другой дорогой. Оно прослеживается без каких-либо существенных изменений к санскритскому lobha, алчность, древнекоптскому λἰβε, хотеть, желать. В этом происхождении мы видим страсть, изображенную как стремление обладать любимым объектом; а в высшем смысле — наслаждаться присутствием и симпатией любимого, поддерживать сладкое общение с ним или ней.

Класс идей, тесно связанных с этим, передается такими словами, как «привязанный к», «влечение», «привязанность» и тому подобное, которые используют фигуру речи, что любовник привязан к, влеком к или связан с любимым объектом. Мы часто выражаем эту метафору полностью в таких фразах, как «узы дружбы» и т. д.

Этот третий класс слов, хотя в истории языка они часто являются более поздним ростом, чем два предыдущих, вероятно, выражает чувство, которое лежит в основе обоих, и это смутное, бессознательное чувство единства, которое открывается человеку наиболее совершенно в чистейшей и высочайшей любви, которая на своей самой возвышенной высоте устраняет антагонизм независимой личности и сливает «Я» и «ты» в единство существования.

Хотя в этом, его полнейшем выражении, мы должны искать примеры исключительно между лицами противоположного пола, будет хорошо рассмотреть в исследовании, подобном настоящему, любовь между мужчинами, которая называется дружбой, любовь между родителями и детьми и любовь к богам, дарителям всех благ. Слова, передающие такие чувства, проиллюстрируют многие черты религиозной и социальной жизни наций, использующих их.

I. Алгонкины.

Я начну с этой группы диалектов, некогда широко распространенных по всей долине Святого Лаврентия и прилегающим регионам; и среди них я выбираю особенно кри и чиппева, отчасти потому, что мы знаем о них больше, а отчасти потому, что они, вероятно, представляют общий язык в его старейшем и чистейшем типе. Они тесно связаны, одни и те же корни появляются в обоих с небольшими фонетическими вариациями.

В обоих из них обычные слова для любви и дружбы происходят из одного и того же односложного корня, sak. На нем, согласно флективным законам диалектов, строятся термины для любви мужчины к женщине, любовника, любви в абстрактном смысле, друга, дружбы и тому подобного. Он также иногда используется миссионерами для любви человека к Богу и Бога к человеку. [361]

В чиппева этот корень имеет только одну форму, sagi; но в кри он имеет две, слабую и сильную форму, saki и sakk. Значение последней — более конкретно «пристегивать к», «прикреплять к». От него происходят слова для веревки или шнура, глаголы «связывать», «прикреплять» и т. д.; а также некоторые из самых грубых слов для выражения сексуальных отношений. [362] Оба эти корня прослеживаются к первичному элементу алгонкинского языка, выраженному буквами sak или s—k. Это передает общее понятие силы или власти, оказываемой одним над другим, [363] и, по-видимому, точно идентично фундаментальному значению латинского afficio, «воздействовать на кого-то каким-либо образом активным агентством», [364] от которого, мне вряд ли нужно добавлять, произошли affectus и affectio и наше «привязанность» (affection); таким образом, мы сразу встречаем абсолютный параллелизм в работе арийского италийского и американского алгонкинского разума.

В кри есть несколько слов, которые ограничены родительской и сыновней любовью и той, которую боги питают к людям. Они построены на двусложном радикале espi или aspi, который является инструментальной частицей, означающей «посредством, с помощью». [365] По отношению к богам такие слова относятся к тем, кто помогает нам; по отношению к детям — к тем, кому помогают их родители; и от детей к родителям, опять же, к тем, от кого получена помощь.

Для любви между мужчинами, дружбы, кри использует некоторые слова от радикала sâki; но чаще те, что составлены с корнем wit или witch, который означает «в компании с», [366] и является точным аналогом слога com (латинское, con) в английских словах companion, comrade, compeer, confederate и т. д.; он передает идею ассоциации в жизни и действии, и эта ассоциация — добровольная и приносящая удовольствие.

В чиппева есть ряд выражений для семейной любви и дружбы, которые по своему происхождению возвращают нас к тому же психологическому процессу, который развил латинское amare из санскритского sam (см. выше). Они могут быть проиллюстрированы мелодичным термином, который в этом диалекте означает как дружбу, так и родство, inawendawin. Это абстрактное глагольное существительное от темы ni inawa, «я похож на него», которая построена из радикала in. Эта частица обозначает определенный преобладающий способ или манеру и появляется как в кри, так и в чиппева в разнообразных словах. [367] Принцип сходства, таким образом, полностью выражен как основа дружбы. Чтобы увидеть, насколько это очевидно, нам достаточно вспомнить английское «I like him», т. е. в нем есть что-то «подобное» мне.

Более слабое чувство простого расположения к человеку или вещи выражается в чиппева производным от прилагательного mino, хороший, хорошо, и означает, что он или оно кажется мне хорошим. [368]

Высшую форму любви, однако, ту, которая охватывает всех людей и все существа, ту, чье понятие передается в греческом ἀγἀπη, мы находим выраженной в обоих диалектах путем производного от корня, отличного от любого, который я упоминал. В своих диалектных формах это kis, keche или kiji, и по своему происхождению это интенсивное междометное выражение удовольствия, указывающее на то, что дает радость. [369] Конкретно оно означает то, что завершено, постоянно, мощно, усовершенствовано, совершенно. Поскольку дружба и любовь приносят самое возвышенное удовольствие, из этого корня туземцы извлекли фонд слов для выражения нежности, привязанности, гостеприимства, милосердия; и из того же достойного источника они выбрали то прилагательное, которое они применяли к величайшему и самому благожелательному божеству. [370]

II. Науатль.

Язык науатль, мексиканский или ацтекский, был широко распространен по всей Мексике и Центральной Америке, и каждое племя, которое использовало его, могло похвастаться степенью культуры, значительно превосходящей любую из алгонкинских общин. При таком положении дел довольно удивительно отметить, насколько крайне беден по сравнению с ними науатль в независимых радикалах, обозначающих любовь или привязанность. Фактически, в языке есть только одно слово, которое положительно имеет это значение, и оно, вместе со своими производными, призывается выражать каждое разнообразие любви, человеческой и божественной, плотской и целомудренной, между мужчинами и между полами, и человеческими существами по отношению к неодушевленным вещам.

Это слово — tlazótla, он любит. Нелегкое дело проследить его историю. По хорошо известным законам этимологии науатль мы знаем, что корень — zo. У нас есть от этого же корня несколько других слов с любопытно разнообразными значениями. Так, izo — кровоточить, пускать кровь, либо для здоровья, либо, как было обычаем тех наций, в качестве жертвы перед идолами; izolini — стареть, изнашиваться, применяется к одежде; tlazoti — предлагать на продажу по высокой цене; и zozo — нанизывать, как туземцы делали цветы, перцы, бусы и т. д. Теперь, какая идея послужила общей отправной точкой всех этих выражений? Ответ заключается в том, что мы находим ее в слове zo, примененном к остроконечному инструменту, шипу, или костяному или каменному шилу, использовавшемуся в древнейшие времена для прокалывания или пронзания объектов. Отсюда произошло zozo — пронзать таким инструментом и нанизывать на шнур; izoliui — быть полным дыр, как будто неоднократно проколотым, и, таким образом, изношенным; и izo — кровоточить, потому что это делалось путем прокалывания плоти шипами магея или острыми обсидиановыми точками. [371]

Но как мы приводим их в связь с чувством любви и его вербальным выражением? Мы могли бы, действительно, искать иллюстрацию переноса из классической мифологии и привести остроконечные стрелы Купидона, дротики любви, как указывающие на связь. Но я боюсь, что это было бы приписыванием древним науа более тонких чувств, чем они заслуживают. Я серьезно сомневаюсь, что они чувствовали стрелы нежной страсти с какой-либо такой восприимчивостью, чтобы использовать эту метафору. Гораздо вероятнее, что tlazótla, любить, происходит непосредственно от существительного tlazótl, которое означает что-то нанизанное или прикрепленное к другому. Это возвращает нас непосредственно к значению «привязанный к» в английском языке и к значению корня saki в алгонкинском, идее быть связанным с другим узами эмоции и привязанности.

Но есть одна черта в этом происхождении, которая серьезно говорит против национальной психологии науа; это их единственное слово для любви не происходит, как в алгонкинском, от первичного значения корня, а от вторичного и более позднего значения. Это зловеще намекает на вероятность того, что древний язык долгое время не имел вообще никакого слова для выражения этой, высочайшей и благороднейшей эмоции человеческого сердца, и что, следовательно, эта эмоция сама по себе не поднялась до сознания в национальном разуме.

Но упущения отцов были более чем искуплены усилиями их детей. Я не знаю более поучительного примера в истории языка, чтобы проиллюстрировать, как первоначальные дефекты исправляются в периоды более высокой культуры лингвистической способностью, чем этот точный момент в генезисе языка науатль. Науа, когда они приближались к верхним уровням эмоционального развития, обнаружили, что их язык удивительно беден радикалами, передающими такие концепции. Поскольку буквальные и материальные части их речи предлагали им такие неадекватные средства выражения, они обратились к ее тропическим и формальным частям и в этих сферах достигли степени развития в этом направлении, которая далеко превосходит таковую в любом другом известном мне языке.

В формальной части языка они не удовлетворились одним, а приняли множество устройств для этой цели. Так: все глаголы, выражающие эмоцию, могут иметь суффикс интенсивного окончания, придающий им дополнительную силу; опять же, определенные префиксы, указывающие на вежливость, уважение и привязанность, могут быть использованы в повелительном и желательном наклонениях; опять же, более высокая синтетическая конструкция может быть использована в предложении, с помощью которой выражаемая идея подчеркивается, устройство, постоянно используемое в их поэзии; и особенно сила эмоции указывается путем добавления ряда окончаний, выражающих презрение, почтение или любовь. Последние удивительно характерны для речи науатль. Они не ограничены глаголами и существительными, но могут быть добавлены к прилагательным, местоимениям, причастиям и даже к наречиям и послелогам. Таким образом, каждое слово в предложении заставляют нести свое бремя привязанности к уху любимого объекта!

Добавьте к этим средствам замечательную способность науатль придавать тропические и фигуральные смыслы словам путем использования риторических ресурсов и представлять их как одну идею посредством особенностей его конструкции, и мы не будем считать преувеличенным выражение профессора Де ла Роса, когда он пишет: «Не может быть вопроса о том, что в проявлении словами различных эмоций науатль не находит соперника не только среди языков современной Европы, но и в самом греческом». [372]

Слово науатль для дружбы — icniuhtli. Это соединение предлога ic, с; окончания существительного tli; и наречного yuh, или noyuh, которое означает «того же рода». Слово, следовательно, имеет ту же фундаментальную концепцию, что и латинское amicus и кри inawema, но оно не было развито в глагольное слово для выражения страдания самой страсти. [373]

III. Майя.

Весь полуостров Юкатан был населен майя, а племена, говорящие на родственных диалектах их языка, жили в Гватемале, Чьяпасе и на побережье Мексиканского залива к северу от Веракруса. Все они зависели главным образом от сельского хозяйства, были строителями каменных домов и использовали систему письменных записей. Их язык, следовательно, заслуживает особого внимания как язык народа с сильными естественными склонностями к развитию.

Обращаясь к слову «любовь» в словаре майя, мы сразу же поражаемся наличию целого ряда связанных слов, выражающих эту эмоцию, в то время как они же или другие, тесно с ними связанные и происходящие от того же корня, означают боль, вред, трудность, страдание, раны и несчастье. И те, и другие образованы по обычным правилам от односложного слова ya.

Были ли древние майя настолько чувствительны к ранам любви и мукам страсти, что выводили сами слова для обозначения страдания из названия этого чувства?

Нет; такое решение слишком маловероятно, чтобы мы могли его принять. Более вероятно, что перед нами пример развития языка из междометных восклицаний. Фактически, можно сказать, что у нас есть тому доказательство, ибо мы обнаруживаем, что этот однослог ya до сих пор сохраняется в языке как глагол со значением «глубоко чувствовать что-либо, будь то боль или удовольствие». Его производные развивались с обоими значениями, и, поскольку любовь и дружба являются высшими формами удовольствия, слово ya в своих более счастливых смыслах стало ограничиваться ими.

По-видимому, его было достаточно для выражения этого понятия во всех его формах, ибо авторы, писавшие на этом языке, применяют его к любви между полами, к любви между родителями и детьми, к любви между друзьями, а также к той любви, которую люди испытывают к Богу, и к той, которую, как утверждается, Он испытывает к людям.

Таким образом, майя превосходили науа тем, что обладали радикальным словом, выражающим радость любви; и их следует поставить выше даже ранних арийцев, поскольку этот радикал по своему значению был чисто психическим, относясь строго к ментальному состоянию, а не к сходству или желанию.

Примечательно, что этот междометный корень, хотя и принадлежащий к глубинной структуре языка, не встречается со значением «любовь» в диалектах группы майя. В них слова для обозначения этого чувства происходят от других корней.

Так, среди уастеков, проживающих на побережье Мексиканского залива к северу от Веракруса, слово для обозначения любви — canezal. Оно используется как для человеческой, так и для божественной любви, а также означает что-то ценное, что следует бережно хранить как преимущество для владельца. Нетрудно проследить его развитие, если обратиться к языку майя, который сохраняет наиболее многочисленные древние формы и значения среди всех диалектов этой группы. В нем мы обнаруживаем, что глагол can означает «воздействовать на другого каким-либо образом, передавать другому посредством физического контакта или примера добродетель, порок, болезнь или атрибут». Здесь мы снова сталкиваемся с точным коррелятом латинского afficio, от которого происходит наше «аффектация» и т. д.

Гватемальские племена, главными из которых были и остаются киче и какчикели, не приняли ни ya, ни can в качестве корня для построения своих выражений для чувства любви. В обоих этих диалектах слово «любить» — logoh. Оно также означает «покупать», и это побудило одного недавнего автора высмеять испанских миссионеров, которые выбрали это слово для выражения как человеческой, так и божественной любви. Д-р Штоль, упомянутый автор, намекает, что в чистом первоначальном языке оно не имело иного значения, кроме «покупать», и что единственным словом для обозначения страсти является ah — хотеть, желать. В этом он не проявляет своей обычной точности, ибо мы находим logoh, используемое в значении «нравиться», «любить» в «Анналах какчикелей», написанных туземцем, который достиг зрелости до того, как испанцы впервые вошли в его страну.

То, что глагол logoh означает как по происхождению, так и в более позднем употреблении «покупать», а также «любить», несомненно, верно. Его корень logh идентичен майяскому loh, который имеет значения «обменивать, покупать, искупать, освобождать». Это было слово, выбранное францисканскими миссионерами для выражения искупления мира Христом, и оно применялось к выкупу пленных и рабов. Можно было бы предположить, что оно содержит отсылку к «браку по покупке»; но я думаю, что «покупать» и «любить» можно истолковать как развитие одной и той же идеи высокой оценки. Когда мы говорим, что человек оценен по достоинству, мы на самом деле говорим, что ему назначена надлежащая цена. Латинское carus, которое Цицерон называет ipsum verbum amoris, означает «дорогой по цене», а также «любимый»; и нежное английское «dear» означает столь же часто, что объект дорог в покупке, как и то, что мы очень сильно его обожаем. Нам также не нужно выходить за пределы американских языков для иллюстраций; в языке науатль tlazóti означает «предлагать к продаже по высокой цене»; а в уастекском языке canel, от того же корня, что и canezal (любить), означает что-то ценное в денежном смысле, а также объект привязанности. Другие примеры представятся, когда мы перейдем к рассмотрению некоторых южноамериканских языков. Но из того, что я уже привел, очевидно, что в двойном значении глагола logoh нет ничего противоречивого.

IV. Кечуа.

Древние перуанцы, говорившие на языке кечуа, организовали систему управления и сложную социальную структуру, не имеющую себе равных на континенте. Многочисленные образцы их искусства, которые сохранились, решительно свидетельствуют о распущенности их нравов, что в этом отношении резко контрастирует с ацтеками, чье искусство было чистым. Следует рассматривать как отчетливо связанный с этим тот факт, что мы находим аналогичный контраст в их языках. Мы видели, что в науатль, по-видимому, не было слова с первичным значением «любить» или каким-либо подобным понятием. Кечуа, напротив, является, вероятно, самым богатым языком на континенте не только по отдельным словам, обозначающим привязанность, но и по их модификациям путем придания им тонких оттенков значения через добавление частиц. В качестве доказательства последнего достаточно привести тот факт, что д-р Анчорена в своей грамматике языка излагает почти шестьсот комбинаций слова munay — любить!

Кечуа повезло и в других отношениях; у него есть своя литература, и его структура была тщательно изучена компетентными учеными; поэтому возможно исследовать его речевые обороты более удовлетворительным образом, чем это бывает с большинством американских языков. Его самый знаменитый литературный памятник — драма «Ольянта», предположительно сочиненная примерно во времена завоевания. Она неоднократно редактировалась и переводилась, наиболее точно — Пачеко Сегаррой. Его текст можно считать стандартом чистого древнего языка.

Из слов кечуа для обозначения привязанностей наиболее широко используется вышеупомянутое munay. Оно столь же универсально в своем применении, как и его английский эквивалент, применяясь к сыновней и родительской любви, а также к любви между полами, к привязанности между лицами одного пола и к любви к Богу. Ни одно другое слово этого класса не имеет такого широкого значения. Оно варьируется от выражения самого теплого чувства до того слабого обозначения предпочтения, которое передается в английском языке фразой «я бы предпочел».

При поиске его более раннего и конкретного смысла мы обнаруживаем, что munay выражало лишь чувство нужды, аппетит и сопутствующее желание удовлетворить его, следовательно, волю или желание, не субъективно, а в объективном проявлении. Поэтому по происхождению оно почти эквивалентно самому раннему значению «любви», как это видно в санскрите и коптском языке.

В то время как munay — это любовь на разумных основаниях и с определенной целью, слепая, неразумная, поглощающая страсть выражается словом huaylluni. Оно почти всегда ограничивается сексуальной любовью и передает идею чувства, проявляющего себя в действии через те нежные знаки и признаки преданности, которые так высоко ценятся любящим сердцем. Происхождение этого слова указывает на его чувственный и спонтанный характер. Его радикал — междометие huay, которое среди этого народа является нечленораздельным криком нежности и привязанности.

Глагол lluylluy означает буквально быть нежным или мягким, как плод или детеныши животных; а применительно к чувствам — любить с нежностью, иметь в качестве любимца, ласково ласкать. В нем меньше сексуальности, чем в последнем упомянутом слове, и оно применяется девушками друг к другу, а также как термин семейной нежности. Оно параллельно английскому «dear», «to hold dear» и т. д.

В более поздних сочинениях на кечуа любимым словом для обозначения любви является ccuyay. Первоначально это выражение означало жалеть, и в этом смысле оно встречается в драме «Ольянта»; но также даже там — как термин, обозначающий страсть любви, отдельную от какой-либо идеи сострадания. В более поздних песнях, сочинение которых можно отнести к этому столетию, оно предпочтительнее munay как наиболее подходящий термин для любви между полами. От него также происходит слово для обозначения милосердия и благожелательности.

Поскольку считается, что munay относится к естественной привязанности, ощущаемой внутри разума, mayhuay — это то показное чувство, которое проявляется в словах нежности и актах ласки, но оставляет открытым вопрос, являются ли они чем-то большим, чем симулированные признаки эмоции.

Этот список не является исчерпывающим для слов нежности в кечуа; но он послужит доказательством того, что язык был богат ими и что древние перуанцы признавали многие степени и формы этого волнующего чувства.

Что также примечательно, так это наличие в этом языке самого философского термина для обозначения дружбы в ее широчайшем смысле, который можно привести из любого американского языка. Это runaccuyay, составленное из вышеупомянутого ccuyani и runa (человек) — любовь к человечеству. Это сложное слово, однако, не встречается в драме «Ольянта», и, возможно, оно было создано миссионерами. Обычный термин — maciy, что означает просто «соратник», или kochomaciy — сотрапезник или собутыльник.

V. Тупи-гуарани.

Лингвистическая группа, имеющая самое широкое распространение в Южной Америке, — это та, которая представлена в Южной Бразилии гуарани, а в Центральной и Северной — тупи или Lingoa Geral. На последнем говорят вдоль Амазонки и ее притоков на протяжении двадцати пятисот миль. Он отнюдь не идентичен гуарани, но близкое родство этих двух языков несомненно. Гуарани представляет более простые и примитивные формы и может считаться более архаичным типом.

Слово для обозначения любви в гуарани — aihu, в другой форме haihu, при этом начальная h отбрасывается в составе слова. Это выражение используется для всех разновидностей чувства: между мужчинами, между полами, а также для того, что считается божественным. Для обозначения «друга» у них нет другого термина, кроме того, который означает посетителя или гостя; и от него происходит их выражение для «дружбы», которое на самом деле означает «гостеприимство».

Глагольные комбинации в гуарани визуально просты, и я не думаю, что мы сильно ошибемся, рассматривая aihu как соединение двух первичных слов ai и hu. Первое, ai, означает «я сам» или «тот же самый»; а второе, hu, — это глагол «находить» или «быть присутствующим». «Любить» в гуарани, следовательно, означало бы «находить себя в другом» или, менее метафизически, «обнаруживать в другом сходство с самим собой». Это, опять же, в точности первичное значение латинского amare; и если чувство произвело такое впечатление на варварских древних арийцев, нет причин, по которым оно не поразило бы гуарани таким же образом.

В тупи или Lingua Geral слово для обозначения любви — очевидно, лишь диалектная вариация такового в гуарани. Некоторые авторы приводят его как çaiçu, явно форму haihu; а другие — как çauçu. Эти формы не могут быть проанализированы в самом тупи, что иллюстрирует его более современный тип.

Существуют и другие диалекты этого широко распространенного корня, но не стоит прослеживать это выражение далее в его разнообразных формах. Интересно, однако, отметить то, которое появляется в аравакском языке, на котором говорят в Гвиане. В этом языке «любить» — kanisin, где радикал — ani или ansi. Теперь мы обнаруживаем, что ani означает «одного рода», «свойственный», «принадлежащий к» и т. д. И снова это понятие сходства, «рыбак рыбака видит издалека», которое лежит в основе выражения для концепции любви.

ВЫВОДЫ.

Если теперь мы рассмотрим пройденный нами путь и классифицируем концепцию любви, как она раскрывается в обсуждаемых языках, мы обнаружим, что их первоначальные способы выражения были следующими:

1. Нечленораздельные крики эмоций (кри, майя, кечуа).

2. Утверждения о тождестве или сходстве (кри, науатль, тупи, аравак).

3. Утверждения о соединении или союзе (кри, науатль, майя).

4. Утверждения о желании, стремлении или тоске (кри, какчикель, кечуа, тупи).

Эти категории не исчерпывают слова, которые я привел, но они включают большинство из них, и, вероятно, если бы это исследование было расширено, чтобы охватить многочисленные другие языки, мы обнаружили бы, что во всех них основные выражения для чувства любви взяты из того или иного из этих фундаментальных понятий. Самый поучительный факт заключается в том, что эти понятия лежат в основе большинства слов для обозначения любви в великой арийской семье языков. Таким образом, они раскрывают параллельные пути, которыми человеческий разум повсюду следовал, давая членораздельное выражение страстям и эмоциям души. В этом смысле существует единство во всех языках, что убедительно говорит о единстве чувственных и интеллектуальных атрибутов вида.

Мы можем также исследовать эти категории, показанные таким образом как практически универсальные, с другой точки зрения. Мы можем спросить, какая из них ближе всего подходит к правильному выражению любви в ее высшем философском значении. Было ли это значение понято, пусть даже смутно, человеком в самой колыбели его способности изобретать речь?

В другой работе, опубликованной несколько лет назад, я предпринял философский анализ чувства любви. Цитируя некоторых из самых тонких исследователей человеческих мотивов, я показал, что они провозглашают любовь «волением цели» или «покоем в объекте как в цели». Эти довольно неясные схоластические формулы я попытался объяснить определением: «Любовь — это ментальное впечатление рационального действия, цель которого заключается в нем самом». Поскольку каждая цель или намерение действия подразумевает волю или желание этой цели, наиболее истинно философскими являются те выражения любви, которые выражают волю, желание, стремление к объекту. Четвертая, следовательно, из вышеуказанных категорий — это та, которая представляет высшие формы выражения этой концепции. То, что она также выражает низшие формы, верно, но это лишь иллюстрирует эволюцию человеческого разума, выраженную в языке. Любовь — это всегда желание; но в то время как у низших рас и более грубых натур это желание направлено на объект, который, в свою очередь, является лишь средством для достижения цели, например, чувственного удовлетворения, у высших этот объект является самой целью, за пределы которой душа не стремится выйти, в которой она покоится и с которой и разум, и эмоция находят удовлетворение безграничной деятельности, не подвергаясь опасности пресыщения.

ЛИНЕЙНЫЕ МЕРЫ ПОЛУЦИВИЛИЗОВАННЫХ НАРОДОВ МЕКСИКИ И ЦЕНТРАЛЬНОЙ АМЕРИКИ.

Положительный прогресс в конструктивном искусстве можно точно оценить по виду и совершенству инструментов точности, используемых художниками. Правильная теория архитектуры или скульптуры должна иметь в своей основе правильную систему весов и мер, а также признанные единицы и стандарты тяжести и протяженности. Там, где их нет, все является догадками и более или менее случайным методом проб и ошибок.

При изучении продуктов искусства Мексики и Центральной Америки мне пришло в голову, что мы можем с пользой призвать на помощь лингвистику и попытаться установить путем анализа слов для обозначения весов и мер, какие единицы, если таковые имелись, использовались теми, кто возводил массивные сооружения в этом регионе, которые до сих пор остаются предметом нашего изумления. Языки, которые я буду исследовать, — это майя Юкатана, родственный ему диалект какчикель Гватемалы и науатль или ацтекский язык Мексики. Самые поразительные памятники искусства в Северной Америке находятся на территориях, где на них говорили во время Завоевания. Какчикель можно считать включающим киче и цутухиль, оба из которых тесно связаны с ним как диалекты одного и того же материнского языка.

МАЙЯ.

Родовое слово в языке майя как для измерения и взвешивания, так и для мер и весов в настоящее время — ppiz, радикальный смысл которого — «приводить в порядок», «устанавливать определенные пределы». Его кажущееся сходство с испанским pesar, французским peser и т. д. кажется случайным, так как в языке майя это корень различных слов, означающих битву, сражаться и т. д., от «боевого порядка», соблюдаемого в таких случаях. Любой вес или мера упоминаются как ppizib, измерять землю — ppiz-luum, мера стопы — ppiz-oc и т. д. Но я совершенно уверен, что первоначальный охват слова не включал вес, так как нет доказательств того, что древние майя знали что-либо о системе оценки количества по тяжести. Если слово не происходит от испанского pesar, оно расширило свое значение после завоевания.

Меры майя происходят непосредственно и почти исключительно от человеческого тела, и в значительной степени от кисти и стопы.

Oc — стопа; chekoc — след, отпечаток или длина стопы, является мерой длины. Другие формы того же самого — chekel, chekeb, chekeb-oc и т. д.; и это обилие синонимов, по-видимому, показывает, что мера стопы была очень знакомой и частой. Глагол — chekoc (tah, té), как во фразе:

Chekoctè y-otoch Ku.

He measured by feet His house God.

т. е. Он измерил стопами церковь. От этого отличалось—

Xukab — шаги, слово, ограниченное шагами человека. Глагол — Xukab (tah, té), шагать, измерять шагами.

Целый ряд мер был признан от земли (или, как говорят некоторые, от кончика стопы) до верхних частей тела.

Hun cal coy u-xul (один до шеи лодыжки его-конец), простирающийся от земли до самой узкой части лодыжки.

Hun ppuloc u-xul (один икра-ноги его-конец), от земли до самой высокой части икры ноги. Слово xul означает конец или предел и часто используется наречно, как во фразе uay u-xul, буквально «здесь его конец» или «до сих пор» (исп. hasta aqui).

Hun pixib — расстояние от земли (или кончика пальцев ног) до коленной чашечки, от piix — колено. Также называется hun hol piix, от hol — голова, коленная чашечка называется «коленная голова».

Hun hachabex — один пояс, от земли до пояса или ремня, к которому крепилась юбка (от hach — связывать, закреплять). Та же мера называлась hun theth, слово theth применяется к узлу пояса.

Hun tanam — от земли до края настоящих ребер; от tanam — печень. Diccionario de Motul дает пример: hun tanam in ual, один tanam (это) моя кукуруза, т. е. моя кукуруза доходит до моей груди. Он добавляет, что мера — от кончика стопы до груди.

Hun tzem — мера от земли до линии, проведенной от одной груди до другой.

Hun cal u-xul — один шея его-конец, от земли до края (верхнего или нижнего) шеи.

Hun chi — от рта, chi, до земли.

Hun holom — одна голова, от макушки головы до земли. Это также называется hun uallah, один раз рост или высота человека, от корня, означающего «тянуть к точке», «завершать». Испанские писатели говорят, что один uallah был равен примерно трем варам и использовался как квадратная мера при измерении кукурузных полей. Испанская vara отличалась так же сильно, как английский локоть, и для упомянутого автора не могла представлять полных двух футов. В другом месте он определяет vara как половину braza или сажени. (См. ниже, betan.)

Кисть руки в языке майя выражается словом kab, которое также означает руку, и поэтому более правильно переводится анатомическим термином «верхняя конечность». Это не редкий пример в американских языках. Когда необходимо определить кисть конкретно, майя говорят u cheel kab — «ветвь руки», а для пальцев — u nii kab — «точки (буквально, носы) руки» или верхней конечности.

Самые короткие измерения, известные им, по-видимому, были шириной пальца, которые выражаются фразой u nii kab. Большой палец назывался u nā kab, буквально «мать руки», и как мера длины использовалось расстояние от первого сустава до конца ногтя, обозначаемое тем же термином.

С открытой ладонью и вытянутыми пальцами майя признавали три различные меры или пяди.

1. Nāb — от кончика большого пальца до кончика среднего пальца.

2. Oecnab, или маленький nāb — от кончика большого пальца до кончика указательного пальца. Это пядь, наиболее используемая коренными жителями Юкатана (д-р Берендт).

3. Chi nāb, или nāb, который простирается до края, от кончика большого пальца до кончика мизинца (Пио Перес).

Kok была ручной мерой, образованной путем сжатия пальцев и вытягивания большого пальца. Измеряя от внешнего края кисти до кончика большого пальца, это было бы около семи дюймов.

Cuc или noch cuc (noch — термин, применяемый к костному выступу, в данном случае к локтевому отростку) был локтем и измерялся от вершины локтевого отростка до кончиков пальцев, около восемнадцати дюймов.

Самой важной из более длинных мер была zap или zapal. Это было расстояние между конечностями вытянутых рук, и обычно принимается за сажень или шесть футов.

Половина ее называлась betan или pātan, что означает «до середины груди». Трости и веревки нарезались фиксированной длины zap и носили название xapalche, zap-палки, как наш yard-stick (che == палка), и hilppiz, измерительные стержни (hil — вид тростника, и ppiz — измерять, Dicc. Motul).

На этом как на единице основывалась обычная земельная мера. Это был kaan, один короче, hun kaan tah ox zapalche, kaan из трех zap, и один длиннее, hun kaan tah can zapalche, kaan из четырех zap. Первый, как утверждается, составляет тридцать шесть квадратных саженей, второй — сорок восемь квадратных саженей. Двадцать kaan составляли vinic, человек, причем такое количество земли считалось площадью, необходимой для содержания одной семьи кукурузой.

Неопределенность относительно этой меры усиливается очевидной ошибкой епископа Ланды, или, что более вероятно, его переписчика, который приравнял vinic к 400 квадратным футам, что даже на самых благоприятных почвах никогда не прокормило бы семью. Он, вероятно, сказал «400 футов в квадрате», чего в том климате было бы достаточно. Kaan, по словам испанских писателей, равен мексиканскому mecate, который содержит 5184 квадратных фута. Я признаю, однако, что не примирил все утверждения, сообщенные авторами об этих земельных мерах.

Большие меры длины упоминаются редко. Путешествия измерялись lub, что испанцы переводили как «лиги», но по происхождению это означает «места отдыха», и я не установил, что она имела фиксированную длину.

Майя были склонны к составлению карт, и города имели границы своих общинных земель, проложенные по определенным линиям. У меня есть рукописи, некоторые датированы еще 1542 годом, которые описывают эти городские земли. В большинстве из них даны только курсы, но не расстояния. В одной, документе на владение в Акансе, есть расстояния, но в мере, совершенно мне неизвестной, sicina, которой предшествует числительное и его окончание, указывающее на меры, hulucppiz sicina, одиннадцать sicina.

Карты указывают только относительное положение и, очевидно, не были разработаны по масштабу или размечены пропорционально расстоянию. Выдающийся юкатанский антиквар, преподобный дон Кресченсио Каррильо, в своем эссе о картографии древних майя, по-видимому, пришел к такому же выводу, так как он не упоминает никакого метода измерения.

Я не знаю ни об одном измерении, предпринятом на Юкатане для установления метрического стандарта, используемого древними архитекторами. Правда, д-р Огастес Ле Плонжон утверждает категорически, что они знали и использовали метрическую систему и что метр и его деления — единственные размеры, которые можно применить к остаткам зданий. Но помимо эксцентричности этого утверждения, я не вижу из собственных измерений д-ра Ле Плонжона, что метр является в каком-либо смысле общим делителем для них.

Исходя из лингвистических данных, я склонен полагать, что oc, стопа, была их главной линейной единицей. Это название также применялось к седьмому дню серии из двадцати, которые составляли месяц майя; и может существовать некоторая связь между этими фактами и частым повторением числа семь в деталях их зданий.

КАКЧИКЕЛИ.

Корневое слово для измерения длины в языке какчикель — et. Его примитивное значение — знак, метка, характеристика. От этого корня происходят глагольные etah — измерять длину, составлять план, определять пределы; etal — знак, метка, предел; etabal — измерительное поле; etamah — знать, т. е. распознавать знаки и характеристики вещей; etamanizah — давать знать, учить, инструктировать и т. д.

Мои источники не предоставляют доказательств того, что какчикели использовали стопу как единицу измерения, отличаясь в этом от майя. У них, однако, как и у последних, был ряд измерений от земли до определенных точек тела, и они использовали специальную терминальную частицу bem (вероятно, от be — идти), «до», чтобы указывать на такие измерения, как vexibem, до пояса (vex — пояс, i — соединительная, bem — до, или «это идет до»).

Эти меры тела, насколько я нашел их названными, следующие:

quequebem, от земли до колена.

ru-vach a, от земли до середины бедра; буквально «его перед, бедро», ru — его, vach — лицо, перед, a — мышцы бедра.

vexibem, от земли до пояса, vex.

qaalqaxibem, от земли до первых настоящих ребер.

kulim, от земли до шеи (kul).

Более точные меры какчикелей происходили от верхней конечности. Самой маленькой была ширина пальца, и о ней говорили как об одном, двух, трех, четырех пальцах, han ca, cay ca, ox ca, cah ca (ca = палец). Это использовалось в связи с мерой, называемой tuvic, той же самой, которую я описал как майяскую kok, полученную путем сжатия кисти и вытягивания большого пальца. Они комбинировали их в таких выражениях, как ca tuvic raqin han ca, два tuvic с (плюс) одна ширина пальца.

Пядь какчикелей была исключительно той, которая получалась путем вытягивания большого пальца и пальцев и включения пространства между конечностями большого и среднего пальцев. Она называлась qutu, от радикала qut, который означает показывать, делать явным, и поэтому близка по значению к вышеупомянутому корню et.

Локоть, chumay, измерялся от кончика локтя до конечностей пальцев. Нас прямо информирует отец Кото, что это была обычная строительная мера. «Когда они строят свои дома, они используют этот локоть для измерения длины бревен. Они также измеряют веревки таким же образом и говорят: Tin chumaih retaxic riqam, я раскладываю в локтях веревку, которой собираюсь измерять».

Различные меры, взятые от рук, были:

chumay, от локтя до конца пальцев той же руки.

hahmehl, от локтя до концов пальцев противоположной руки, руки вытянуты.

telen, от точки плеча одной стороны до концов пальцев вытянутой руки на другой стороне.

tzam telen, от точки плеча до концов пальцев на той же стороне. Tzam означает нос, точку, клюв и т. д.

ru vach qux, от середины груди до конца вытянутой руки.

hah, от кончиков пальцев одной руки до кончиков другой, руки вытянуты.

Другая мера была от точки плеча до запястья.

Hah, или сажень, была одной из единиц земельной меры, и кукурузные поля и плантации какао измерялись и размечались веревками, qam, отмеченными в саженях. Поля описываются как состоящие из пяти веревок, десяти веревок и т. д., но я не нашел, сколько саженей содержала каждая веревка.

Другой единицей земельной меры, часто используемой, была maaoh. Это была окружность человеческой фигуры. Человек стоял прямо, ноги вместе, обе руки вытянуты. Конец веревки помещался под его ноги, ее слабина проходила над одной рукой, затем поверх головы, затем над другой рукой и, наконец, приводилась к соприкосновению с началом. Это дает несколько меньше, чем три высоты. Эта необычная единица описывается и Вареа, и Кото как находящаяся в обычном употреблении у туземцев.

Точных мер больших расстояний не было. Как и у майя, путешествия считались по местам отдыха, называемым в какчикель uxlanibal, буквально «места для дыхания», от uxla — дыхание, само по себе производное от радикала ux — существовать, быть, жить, дыхание принималось как самый очевидный признак жизни.

Первоначально в какчикель не было слова, означающего «взвешивать», как на весах, и поэтому они приняли испанское peso, как tin pesoih — я взвешиваю. Также, хотя они строили каменные стены значительной высоты, у них не было никакого знания о отвесе или грузиле. Название, которое они дали ему, даже показывает, что они не имели представления, каково его использование, так как они называли его «куском металла для скрепления вместе», полагая, что это помощь в цементировании каменной кладки, а не в регулировке ее линий.

АЦТЕКИ.

Обращаясь к мексиканцам или ацтекам, возникают некоторые интересные проблемы. Насколько я могу судить по языку науатль, меры, взятые от верхней конечности, имели второстепенное значение и не были основами их метрических стандартов, и, как я покажу, это подтверждается рядом доказательств из других направлений.

Пальцы, mapilli, по-видимому, были обычными мерами. Они упоминаются у ранних писателей как равные дюйму. Название mapilli — это синтез maitl, рука, и pilli, ребенок, потомство, добавление и т. д.

Пядь называлась miztetl или miztitl, слово очевидного происхождения, означающее «между ногтями пальцев», от iztetl — ноготь пальца. Эта пядь, однако, была не такой, как наша, от конечности большого пальца до конечности мизинца, и не такой, как у какчикелей, от конечности большого пальца до конечности среднего пальца, а такой, как та, что сейчас в употреблении у майя (см. выше), от конечности большого пальца до конечности указательного пальца.

Было четыре меры от точки локтя; одна до запястья той же руки, вторая до запястья противоположной руки, третья до концов пальцев той же руки и четвертая до концов пальцев противоположной руки, руки всегда рассматривались как вытянутые под прямым углом к телу. Термины для них даны несколько запутанно в моих источниках, но я полагаю, что следующие верны.

1. От локтя до запястья той же руки; cemmat zotzopatzli, «маленькая мера руки», от ce — а, один, ma от maitl — рука или кисть, tzotzoca — маленький, низший, patzoa — делать маленьким, уменьшать.

2. От локтя до запястья противоположной руки, cemmitl, стрела, древко, от ce и mitl — стрела, это расстояние — одобренная длина стрелы. Мы можем сравнить старое английское выражение «cloth-yard shaft».

3. От локтя до концов пальцев той же руки, cemmolicpitl, один локоть, ce — один, molicpitl — локоть. Это локоть.

4. От локтя до концов пальцев противоположной руки.

Следующими были меры руки:

Cemaçolli, от кончика плеча до конца кисти (ce — один, maçoa — вытягивать руку).

Cemmatl, от кончиков пальцев одной руки до кончиков другой. Хотя это слово, по-видимому, является синтезом ce — один, maitl — рука, и означает «одна рука», оно единообразно переводится ранними писателями как una braza, сажень.

Cenyollotli, от середины груди до конца пальцев (ce — один, yollotl — грудь).

Известно, что ацтеки имели стандартную меру длины, которую они использовали при разметке земель и строительстве зданий. Она называлась octacatl, но ни происхождение этого слова, ни точная длина меры, которую оно представляло, не были положительно установлены. Первый слог, oc, будет замечено, такой же, как слово майя для стопы, а в науатль xocopalli — «подошва стопы». Это использовалось как мера по десятичной системе, и в науатль были два отдельных и, по-видимому, оригинальных слова для выражения меры в десять длин стоп. Одно было:

Matlaxocpallatamachiualoni, который грозный синтез анализируется следующим образом: matla, от matlactli — десять, xocpal, от xocpalli — подошвы стоп, tamachiuia — измерять (от machiotl — знак или метка, как какчикель etal), l — для lo, знак пассивного залога, oni — глагольное окончание, «эквивалентное латинскому bilis или dus». Таким образом, слово означает то, что измеримо десятью длинами стоп.

Второе слово было matlacyxitlatamachiualoni.

Состав этого аналогичен предыдущему, за исключением того, что вместо, возможно, иностранного корня xoc — стопа, используется yxitl — стопа, который, по-видимому, был правильным термином науатль.

Поскольку эти слова доказывают, что длина стопы была одним из стандартов ацтеков, остается посмотреть, проливают ли они свет на octacatl. Я цитирую в связи с этим интересный отрывок туземного историка Фернандо де Альва Иштлильшочитля в его «Historia Chichimeca», опубликованной в великом труде лорда Кингсборо о Мексике (том ix, стр. 242). Иштлильшочитль описывает огромное общинное жилище, построенное тескокским вождем Несауалькойотлем, способное вместить более двух тысяч человек. Он пишет: «Эти дома были в длину с востока на запад четыреста одиннадцать с половиной [туземных] мер, что в пересчете на наши [испанские] меры составляет тысячу двести тридцать четыре с половиной ярда (varas), а в ширину, с севера на юг, триста двадцать шесть мер, что составляет девятьсот семьдесят восемь ярдов».

Этот отрывок был проанализирован ученым антикваром, сеньором Ороско-и-Берра. Туземная мера, упомянутая Иштлильшочитлем, была мерой Тескоко, которая была идентична мере Мексики. Ярд был vara de Burgos, который был приказан к принятию по всей колонии указом вице-короля Антонио де Мендосы. Эта vara была длиной 0,838 метра, и, поскольку, согласно хронисту, туземное измерение было ровно в три раза больше этого (411½ x 3 = 1234½, и 326 x 3 = 978), оно должно было быть 2,514 метра. Это равно в нашей мере 9,842 футам, или, скажем, девяти футам десяти дюймам.

Это сделало бы octacatl идентичным тем длинным десятифутовым мерам, которые, как я показал, были кратными длине стопы, что доказывается анализом их составных слов.

Этот результат столь же интересен, сколь и нов, поскольку он демонстрирует, что метрической единицей древней Мексики была та же, что и древнего Рима — длина отпечатка стопы.

Некоторые свидетельства другого рода могут быть приведены для иллюстрации этого пункта.

В 1864 году мексиканское правительство назначило комиссию для исследования знаменитых руин Теотиуакана под руководством дона Рамона Альмараса. По предложению сеньора Ороско этот способный инженер проложил ряд строительных линий, чтобы определить, каким был метрический стандарт строителей. Его решение было таковым, что он составлял «около» 0,8 метра, или, скажем, 31½ дюйма. Это очень близко к ровной трети octacatl, и, таким образом, было бы общим делителем длин, размеченных им.

Здесь я могу отвлечься от своей непосредственной темы, чтобы сравнить эти метрические стандарты со стандартами строителей курганов долины Огайо.

В журнале «American Antiquarian» за апрель 1881 года профессор У. Дж. Макги применил арифметическую систему «индуктивной метрологии» г-на Питри к большому количеству измерений курганов и земляных сооружений в Айове, в результате чего был установлен общий стандарт, равный 25,716 дюйма.

В 1883 году полковник Чарльз Уиттлси из Кливленда проанализировал восемьдесят семь измерений земляных сооружений в Огайо методом равных делителей и пришел к выводу, что тридцать дюймов — это приблизительная длина или один из кратных множителей их метрического стандарта.

Более того, пятьдесят семь процентов всех линий делились без остатка на десять футов. Я не могу сказать, в какой степени это могло быть обусловлено склонностью торопливых замерщиков округлять значения до пятерок и десяток; но если оставить это в стороне, существует вероятность того, что «строители курганов» использовали десятифутовую линейку для разметки своих сооружений.

Возможно, будет уместно добавить здесь предположение о применимости методов индуктивной метрологии к американским памятникам. Следует отметить, что пропорции, приведенные выше Иштлильшочитлем, поразительно нерегулярны (411½, 326). Было ли это случайностью или замыслом? Скорее всего, последнее, основанное на каком-то суеверном или астрологическом мотиве. Это далеко не единственный пример. Он повсюду повторяется в примечательных руинах Митлы. «Внимательное изучение, — говорит г-н Луи Г. Эме, — было направлено на то, чтобы сделать все сооружение асимметричным. * * * Эта асимметрия Митлы, я уверен, не случайна, а сделана намеренно. М. Дезире Шарне говорит мне, что наблюдал то же самое в Паленке». Эти примеры должны стать предостережением против безоговорочного доверия к математическим процедурам при определении линейных стандартов этих забытых народов.

Каким бы ни был линейный стандарт ацтеков, у нас есть достаточно доказательств того, что он был широко признан, весьма точен, официально определен и защищен. На большом рынке Мехико, куда стекались тысячи людей из окрестных земель (семьдесят тысяч в день, говорит Кортес, но мы можем сократить это число вдвое, сделав поправку на преувеличение энтузиаста), были регулярно назначаемые правительственные чиновники, которые проверяли меры, используемые торговцами, и сравнивали их с правильным стандартом. Если они оказывались неверными, меры ломали, а торговца сурово наказывали как врага общественного блага.

Дорожные меры ацтеков определялись по остановкам носильщиков, как мы видели, это было принято и в Гватемале. На языке науатль они назывались neceuilli — места отдыха, или netlatolli — места для сидения; расстояния исчислялись численно по ним, как одно, два, три и т. д. мест отдыха. Хотя это кажется расплывчатым и неточным методом, обычай придал этим терминам сравнительно определенные представления о расстоянии. Отец Дуран говорит нам, что вдоль дорог были установлены столбы или камни с отметками, показывающими, сколько таких остановок до следующих рыночных городов — по сути, своего рода верстовые столбы. Поскольку конкуренция между различными рынками была очень активной, каждый из них устанавливал свои собственные столбы, указывая расстояние и добавляя проклятие всем, кто не посещал их или был увлечен превосходными достоинствами конкурентов.

Насколько мне известно, вышеупомянутые линейные меры применялись для оценки площадей. На некоторых сохранившихся планах полей и т. д. размер отмечен туземными числительными на одной стороне плана, которые, как считается, указывают квадратную меру включенного участка. Слово на языке науатль, означающее «проводить съемку» или «измерять земли», — tlalpoa, буквально «считать землю», от tlalli — земля, poa — считать.

Ацтеки совершенно не знали весов, чаш весов или гирь. Кортес прямо говорит, что, когда он посетил большой рынок Мехико-Теночтитлана, он видел, что все товары продавались по счету и мере, и ничего — на вес. Историк Эррера подтверждает это со ссылкой на другие источники и добавляет, что когда продавали траву или сено, их оценивали по длине веревки, которую можно было обернуть вокруг связки.

Отвес также должен был быть неизвестен мексиканцам. Они называли его temetztepilolli, «кусок свинца, подвешенный сверху», от temetzli — свинец, и piloa — прикреплять что-то высоко. Свинец не был неизвестен ацтекам до завоевания. Они собирали его в провинциях Тлачко и Ицмикильпан, но не придавали ему большого значения, и их первое знакомство с ним как с отвесом должно было произойти, когда они увидели его в руках испанцев. Следовательно, их знание об этом инструменте не могло быть более ранним.

Выводы, к которым приводят вышеизложенные факты, следующие:

1. В системе линейных мер майя меры стопы, руки и тела были почти одинаково значимы, но единица стопы была обычным стандартом.

2. В системе какчикелей почти исключительно использовались меры руки и тела, причем преобладали меры руки.

3. В системе ацтеков измерения тела были неважны, меры руки и предплечья занимали второстепенное положение, в то время как мера стопы была принята в качестве официального и обязательного стандарта как в торговле, так и в архитектуре.

4. Ацтекские термины для их линейного стандарта, по-видимому, имеют происхождение из языка майя, что позволяет предположить, что их стандарт был заимствован у этого народа.

5. Ни один из трех народов не был знаком с системой оценки по весу, использованием отвеса или точным измерением больших расстояний.

ЛЮБОПЫТНАЯ МИСТИФИКАЦИЯ С ЯЗЫКОМ ТАЭНСА.

Можно подумать, что создать новый язык «из ничего» — трудная задача; но на самом деле это не требует больших усилий. Нам достаточно вспомнить, что за последние двенадцать лет было создано и предложено к принятию более дюжины «мировых языков», и мы сразу поймем, что умеренное знание языков и некоторая лингвистическая изобретательность — это все, что требуется.

Это невинное развлечение до тех пор, пока не совершается мошенническое использование изготовленного продукта; но искушение разыграть практическую шутку и обмануть чрезмерно доверчивых лингвистов так же велико в языкознании, как и в археологии — и каждый антиквар знает, с какой подозрительностью он должен изучать каждый новый экземпляр.

Любопытная мистификация, которая обманула некоторых из лучших лингвистов Европы и Америки, была совершена около десяти лет назад двумя молодыми французскими семинаристами, Жаном Паризо и А. Дежуи. Заинтересовавшись чтением Шатобриана и различными публикациями об американских языках, появившимися во Франции примерно в то время, они составили краткую грамматику и список слов того, что они назвали языком «танса», взяв название, которое они нашли в «Путешествии в Америку» Шатобриана, и на этот вымышленный язык они перевели «Отче наш», Символ веры, алгонкинский гимн, опубликованный в Париже, и другие материалы.

Сначала два студента занимались этим лишь ради забавы, но вскоре им пришло в голову, что на этом можно заработать; поэтому г-н Паризо отправил пачку предполагаемых «фрагментов» «танса» издателям, Maisonneuve et Cie, Париж, для публикации. Рукописи были переданы г-ну Жюльену Венсону, редактору «Révue de Linguistique», который обратился к молодому автору за дополнительными подробностями. Г-н Паризо ответил, что эти фрагменты являются копиями оригиналов, полученных много лет назад его дедом, из какого источника — он не знал, и на основании этого расплывчатого заявления они были должным образом опубликованы в «Révue».

Их публикация привлекла внимание выдающегося французского лингвиста г-на Люсьена Адама, который долгое время занимался американскими языками, и он вступил в переписку с г-ном Паризо. Тем временем запас последнего значительно увеличился. Он и его друг опубликовали в Эпинале, по-видимому, частным образом, небольшую брошюру с вводной заметкой на плохом испанском языке, содержащую ряд «песен» на «таэнса», как они теперь называли свой язык. В заметке они утверждали, что песни были получены путешественником в Америке в 1827 или 1828 году «в городе таэнса, на берегах Миссисипи или Алабамы»(!)

Имея под рукой этот обильный материал, молодой Паризо весело ответил г-ну Адаму и снабдил этого ученого «копиями» из предполагаемых родовых рукописей, которых было вполне достаточно, чтобы заполнить солидный том грамматики, песен, лексикона и различных принадлежностей лингвистического аппарата, все из которых доверчивый г-н Адам и его соавтор, г-н А. С. Гатше, эксперт-лингвист, прикомандированный к нашему Бюро этнологии, приняли за чистую монету и без малейшего подозрения в отношении шутника, который их обманул; и, что еще более странно, не имея ни тени сомнения, вызванного многочисленными и грубыми ошибками молодого семинариста.

Их совместная работа достигла Соединенных Штатов в 1883 году и в течение двух лет принималась как здесь, так и в Европе как подлинное произведение. Мое внимание было впервые привлечено к ней в 1883 году, и тогда я отозвался о ней как о «странном» произведении; но я не подвергал ее тщательному изучению до конца 1884 года. Это изучение побудило меня подготовить следующую статью, которая была опубликована в «American Antiquarian» за март 1885 года:

ГРАММАТИКА И СЛОВАРЬ ТАЭНСА.

A Deception Exposed.

Студент американских языков многим обязан редакторам и издателям «Bibliothéque Linguistique Américaine», девять томов которой были выпущены фирмой Maisonneuve et Cie., Париж. Большинство из них содержат ценный аутентичный оригинальный материал из одобренных источников, отредактированный с рассудительностью. Исключением из этого правила является последний выпущенный том, который по своему характеру заслуживает большего, чем мимолетная критика.

Этот том носит следующее название: «Grammaire et Vocabulaire de la Langue Taensa, avec Textes Traduits et Commentés par J. D. Haumonté, Parisot, L. Adam». Стр. 19, III. Он содержит то, что претендует на роль грамматики индейцев таэнса, которые жили недалеко от берегов нижнего Миссисипи, в одноименном приходе в Луизиане, когда он был впервые открыт, но которые давно вымерли. За грамматикой следуют «Тексты» — замечательная серия туземных песен на предполагаемом языке таэнса с французским переводом, сопровождаемая комментариями и словарем.

Весь этот массив был принят учеными без вопросов. Он выглядит настолько чрезвычайно научно и убедительно, что никто не осмелился оспорить его подлинность. Более того, книга выходит с историческим введением г-на Альберта С. Гатше из нашего Бюро этнологии, а одним из редакторов является г-н Люсьен Адам, джентльмен, стоящий во главе европейских американистов. Г-н Гатше, кроме того, полностью признает подлинность всего этого в своей последней работе, и до настоящего времени я не знаю никого, кто усомнился бы в этом, как в этой стране, так и в Европе.

Поэтому только после долгих размышлений и колебаний я теперь предаю гласности мнение, которое давно разделял, что при подготовке этой книги где-то была совершена грубая мистификация и что она совсем не то, за что себя выдает. Пусть будет понятно, что я определенно снимаю с названных мною джентльменов какую-либо долю ответственности в этом; их можно обвинить лишь в простительной ошибке, позволившей их энтузиазму к знаниям взять верх над их критической проницательностью.

Я приступлю к изложению с максимально возможной краткостью причин, которые побудили меня отвергнуть претендующий на подлинность характер этой работы.

И прежде всего я могу отметить, что как история предполагаемой оригинальной рукописи, так и метод, в котором она была представлена, в высшей степени неудовлетворительны. Относительно первого г-н Омон говорит нам, что среди бумаг своего деда, который умер в должности мэра Пломбьера в 1872 году, он нашел рукопись на испанском языке без даты и имени автора, и что именно эта рукопись, «переведенная и систематизированная», и является представленной нам работой. Г-н Адам добавляет, что со своей стороны он пересмотрел этот перевод и посоветовал исключить некоторые отрывки, не «полезные для науки». Из частного источника мне стало известно, что г-ну Адаму не показали оригинальную испанскую рукопись, хотя он просил ее увидеть. Таким образом, мы лишены какого-либо экспертного мнения относительно возраста рукописи или ее авторства.

Мы естественно спрашиваем, как эта рукопись оказалась на испанском языке? Никто не смог указать в объемных историях испанских миссий ни одной ссылки на кого-либо из таэнса. Более того, это племя находилось под постоянным французским наблюдением с момента его первого открытия Ла Салем в 1682 году до его полного уничтожения и исчезновения около 1730–40 годов, что подробно зафиксировано Шарлевуа, который даже добавляет имя плантатора, получившего концессию на их земли. При тех знаниях, которые у нас есть о ранней колонии Луизиана, было бы почти невозможно, чтобы испанский монах жил с ними достаточно долго, чтобы выучить их язык, и чтобы о нем не было упомянуто во французских отчетах. То, что испанец, не монах, попытался бы сделать это, вызвало бы еще большее внимание из-за национального недоверия.

Это предварительное основание для скептицизма не устраняется при обращении к самой грамматике. Как отмечает г-н Адам, язык является «чрезвычайно простым», настолько простым, что это вызывает нечто большее, чем чувство удивления. К сожалению, он не сообщает нам, какую свободу г-н Омон позволил себе при переводе; но я полагаю, что он вряд ли зашел так далеко, чтобы предлагать оригинальные мнения о произношении языка, который никто не слышал в живой речи уже более века. Если он этого не делал, то автор оригинальной рукописи должен был быть довольно хорошим лингвистом для своего времени, поскольку он объясняет произношение таэнса через французский, английский, немецкий и испанский языки!! (стр. 4). Я полагаю, что ссылки на стр. 11 на языки науатль, кечуа и алгонкинский сделаны переводчиком, хотя нам об этом не говорят; во всяком случае, они сделаны кем-то, кто уделил определенное количество времени изучению американских языков и мог составить один, не совсем на них не похожий. Однако в так называемом таэнса есть как раз достаточно непохожести на все остальные, чтобы заставить нас принять его «со всеми оговорками», как говорят французы. То, что американский язык должен иметь отчетливо выраженный грамматический род, что он должен иметь настоящее относительное местоимение, что его система числительных должна быть основана на девяти единицах чрезвычайно простым способом, предложенным здесь, что он должен иметь три формы множественного числа, что его глаголы должны представлять собой такую простоту — эти черты действительно не невозможны, но они слишком необычны, чтобы не требовать самых лучших доказательств.

Но доказательство, которое не оставляет сомнений в шарлатанстве во всем этом деле, находится в так называемом «Cancionero Taensa», или стихах таэнса. Их одиннадцать, и, по словам г-на Адама, «они дают нам неожиданную информацию о нравах, обычаях и социальном положении таэнса». Если бы он также добавил еще более неожиданную информацию о физической географии Луизианы, он сказал бы еще более точно. Например, наших ботаников очарует известие о том, что сахарный клен процветает в болотах Луизианы и что он служил любимой пищей туземцев. На него неоднократно ссылаются (стр. 31, 34, 45, 67). Они также узнают, что сахарный тростник выращивался таэнса, хотя в книгах говорится, что он был завезен в Луизиану иезуитами в 1761 году (стр. 45). Картофель и рис, яблоки и бананы также были им знакомы, а белая береза и дикий рис описываются как процветающие вокруг байу нижнего Миссисипи! Можно возразить, что все это — неправильные переводы неверно понятых туземных слов. На это я отвечу: что это за редактирование, которое не только могло допустить такие непростительные ошибки, но и отправить их в научный мир без намека на то, что они не претендуют ни на что большее, чем на догадки?

Но такое оправдание не может быть сделано. Автор этой фальсификации не принял простейших мер предосторожности, чтобы его утверждения совпадали с фактами. Насколько глубоко было его невежество в отношении климата Луизианы, проявляется в притворном «Календаре таэнса», который напечатан на стр. 41 его книги. Он говорит нам, что их год начинался в день весеннего равноденствия и состоял из двенадцати или тринадцати месяцев, названных следующим образом:

1. Moon of the sugar maples (April).

2. Moon of flowers (May).

3. Moon of strawberries (June).

4. Moon of heat (July).

5. Moon of fruits (August).

6. Moon of the summer hunts (September).

7. Moon of leaves, (falling leaves) (October).

8. Moon of cold (November).

9. Moon of whiteness (i. e. of snow) (December).

10. Moon of fogs (January).

11. Moon of winter hunts (February).

12. Moon of birds (returning). } (March).

13. Moon of green (returning green). }

Насколько абсурдным на первый взгляд был бы такой календарь для климата прихода Тенса, штат Луизиана, не нужно доказывать. Удивительно, что любой разумный редактор пропустил бы его без колебаний. Нечастые упоминания о снеге и льде могли и должны были насторожить его.

Текст и словарь изобилуют такими невозможностями; в то время как стиль предполагаемых оригинальных песен совершенно не похож на тот, что сообщается о любом другом туземном племени. Он гораздо больше напоминает напыщенные и надутые имитации предполагаемой дикарской простоты, довольно распространенные среди французских писателей восемнадцатого века.

В качестве наглядного примера бессмысленности всего этого я переведу последнюю песню, приведенную в книге, ту, что называется

THE MARRIAGE SONG.

1. Вождь чакта пришел на землю воинов «Я пришел». «Ты приходишь».

2. Вокруг его тела прекрасное одеяние, он носит большие гетры, сандалии, таблички из белого дерева, перья позади головы и позади плеч, на голове оленьи рога, тяжелая боевая дубинка в правой руке.

3. Каково желание великого воина, который пришел?

4. Он желает говорить с вождем многочисленных и могущественных таэнса.

5. Пусть воин войдет в дом стариков. Вождь сидит посреди стариков. Он непременно услышит тебя. Войди в дом стариков.

6. Великий вождь, старик, я вхожу. Ты приходишь. Войди; приведи его. Чего желает чужеземный воин? Говори, ты, который пришел.

7. Старики, древние люди, я вождь многих людей; в десяти днях пути вверх по реке лежит земля тополей, земля дикого риса, которая принадлежит храбрым воинам, братьям таэнса.

8. Они сказали мне — так как ты не выбрал невесту, иди к таэнса, нашим братьям, попроси у них невесту; ибо чакта сильны; мы попросим невесту у таэнса.

9. Это хорошо; но говори, воин, многочисленны ли чакта?

10. Считай; их шестьсот, и я сильнее десяти.

11. Это хорошо; но говори, умеют ли они охотиться на буйвола и оленя? бегает ли белка в ваших великих лесах?

12. Земля дикого риса не имеет великих лесов, но коровы, олени и лоси живут в нашей земле в большом количестве.

13. Какие растения растут в вашей стране?

14. Тополя, дерево слупе, мирт растут там, у нас есть сахарный клен, эбеновое дерево для изготовления ожерелий, дуб, из которого делают боевые дубинки; наши холмы имеют магнолии, чьи блестящие листья покрывают наши дома.

15. Это хорошо; у таэнса нет ни дерева слупе, ни эбенового дерева, но у них есть восковое дерево и виноградная лоза: есть ли это также в земле дикого риса?

16. Таэнса сильны и богаты, чакта также сильны, они братья таэнса.

17. Таэнса любят храбрых чакта, они дадут вам невесту; но скажи, ты пришел один? приносишь ли ты свадебные подарки.

18. Двадцать воинов со мной, и быки тянут повозку.

19. Пусть шесть, семь, двадцать воинов таэнса выйдут навстречу тем, кто идет. Что касается тебя, мы позволим тебе увидеть невесту, она моя дочь, моя, великого вождя; она молода; она прекрасна, как лилия вод; она пряма, как белая береза; ее глаза подобны слезам камеди, которые дистиллируются из деревьев; она знает, как готовить мясо для воинов и сок сахарного клена; она знает, как вязать рыболовные сети и содержать в порядке оружие войны — мы покажем тебе невесту.

20. Чужеземцы прибыли, быки втащили повозку. Воин предлагает свои подарки невесте, краску для ее глаз, тонкую тканую материю, скальпы врагов, ожерелья, прекрасные браслеты, кольца для ее ног и пеленки для ее первенца.

21. Отец невесты и старик получают шкуры, оленьи рога, прочные луки и заостренные стрелы.

22. Теперь пусть люди отдохнут в течение ночи; на восходе солнца будет пир; тогда вы возьмете невесту в жены.

И это песня бракосочетания.

Уверенность, с которой это было предложено как подлинное сочинение индейца Луизианы, сравнима только с покорностью, с которой оно было принято американистами. Признаки мошенничества на нем подобны лжи Фальстафа — «грубы как гора, открыты, очевидны». Чакта расположены в десяти днях пути вверх по Миссисипи в регионе дикого риса около верховьев реки, тогда как они были непосредственными соседями настоящих таэнса и жили, когда были впервые обнаружены, в средней и южной частях нынешнего штата Миссисипи. Сахарный клен заставляют расти в болотах Луизианы, широколистную магнолию и эбеновое дерево — в Миннесоте. Последняя описывается как земля мирта, а первая — виноградной лозы. Северный воин приносит ножные кольца и детскую одежду в качестве подарков, в то время как южная невеста знает все о кипячении кленового сока и похожа на белую березу. Но знание автором обычаев аборигенов проявляется наиболее ярко, когда он заставляет вождя с верховьев реки приехать на воловьей повозке и хвастаться своими коровами! После этого отрывка мне не нужно больше ничего говорить. Действительно невежествен тот, кто не знает, что ни одно вьючное животное, и ни одно, которое держали ради молока, никогда не было найдено среди туземцев долины Миссисипи.

Я сделал другие заметки, ведущие в том же направлении, но мне вряд ли нужно продолжать дальше. Если весь этот притворный язык таэнса был сфабрикован, это был бы не первый раз в литературной истории, когда совершалось такое мошенничество. В прошлом веке Джордж Псалманазар составил грамматику вымышленного языка на Формозе, который не существовал вовсе. Так, кажется, обстоит дело и с таэнса; ни клочка его нельзя найти где-либо еще, ни следа такого языка не осталось в Луизиане. Более того, все старые писатели определенно отрицают, что это племя имело какой-либо независимый язык. М. Де Монтиньи, который был среди них в 1699 году, отец Гравье, который также был в их городах, и Дю Прац, историк, все положительно говорят, что таэнса говорили на языке натчез и были частью того же народа. У нас есть достаточно образцов натчез, и он ничем не похож на этот предполагаемый таэнса. Более того, у нас есть в трудах старых писателей названия деревень таэнса, предоставленные самими таэнса, и они никоим образом не родственны материалу этой грамматики, а имеют происхождение чахта-мускоги.

То, что я сейчас сказал, я думаю, достаточно, чтобы заклеймить эту грамматику и связанные с ней тексты как обман, совершенный в отношении научного мира. Если редакторам и авторам введения к этой работе важно выяснить, кто совершил этот обман и несет за него ответственность, пусть будет представлена оригинальная рукопись и передана экспертам; если этого не будет сделано, пусть книга впредь будет выставлена к позорному столбу как самозванство.

Как только я смог получить оттиски вышеуказанной статьи, я переслал их г-ну Адаму и другим лицам, интересующимся американскими языками, и г-н Адам сразу же принял меры, чтобы получить от ныне «аббата» Паризо оригинальные рукописи. Тот молодой священнослужитель, однако, заявил о полном неведении относительно их местонахождения; он совершенно забыл, что он сделал с этой частью бумаг своего деда! Он также обвинил г-на Адама в том, что тот переработал (remanié) его материал; и, наконец, снял с себя всякую ответственность относительно него.

Несмотря, однако, на его весьма неудовлетворительные заявления, г-н Адам отказался признать фальсификацию языка и высказался по этому поводу подробно в брошюре под названием «Le Taensa a-t-il été forgé de toutes Pièces? Réponse à M. Daniel G. Brinton» (стр. 22, Maissonneuve Frères et Ch. Leclerc, Париж, 1885). Аргумент, который он использовал, будет виден из следующего ответа, который я опубликовал в «The American Antiquarian» в сентябре 1885 года:

ГРАММАТИКА И СЛОВАРЬ ТАЭНСА.

Критика грамматики таэнса, опубликованная в «American Antiquarian» в марте прошлого года, привела к ответу г-на Люсьена Адама, главного редактора, под следующим названием: «Le Taensa a-t-il-été forgé de toutes Piéces?». Поскольку рассматриваемый вопрос имеет существенное значение для американской археологии, я изложу аргументы г-на Адама в защиту грамматики.

Напомним, что критика, опубликованная в марте прошлого года, завершалась настоятельным призывом к представлению оригинальной рукописи, которую сам г-н Адам никогда не видел. Чтобы ответить на это, г-н Адам, как только представилась возможность, обратился к г-ну Паризо, который утверждал, что перевел грамматику с испанского оригинала, с просьбой представить этот оригинал. Г-н Паризо заявил, что не может этого сделать; хотя прошло всего два или три года, он не может вспомнить, что он с ней сделал, и думает, что возможно, она потеряна или уничтожена! Расследования, однако, выявляют два факта довольно ясно: во-первых, что оригинальная рукопись, если она была, не была на испанском языке, как утверждалось, и не была написана почерком деда г-на Паризо, как также утверждалось, поскольку последний, безусловно, не был тем человеком, который занимался бы подобным документом. Он держал своего рода пансион, и теперь предполагается, что один из его временных постояльцев оставил эту предполагаемую рукопись в его доме. Поскольку ее существование все еще под вопросом, эта неопределенность относительно ее происхождения не должна нас больше беспокоить.

Более важный вопрос заключается в том, содержит ли язык, представленный в грамматике и текстах, внутренние доказательства подлинности или нет.

Г-н Адам начинает с текстов, так называемых поэм. К моему удивлению, г-н Адам, поскольку они претендуют на роль туземных произведений, отбрасывает их без малейшего угрызения совести. «В глубине души, — пишет он, — я всегда считал их работой какого-то ученика отцов-иезуитов, который питал пристрастие к поэзии таэнса». Этот решительный отказ от их аборигенного происхождения побудил меня снова просмотреть том, так как мне казалось, что если таково было мнение ученого редактора, он, безусловно, должен был намекнуть на это своим читателям. Ни малейшего намека подобного рода нельзя найти на его страницах.

Оригинальная рукопись исчезла, а тексты были исключены как в лучшем случае халтурная работа какого-то европейца, г-н Адам занимает позицию в отношении грамматики и отстаивает ее подлинность с серьезностью.

В своей критике я назвал шесть пунктов в грамматической структуре предполагаемого таэнса, указав их как чрезвычайно редкие в американских языках, так что требовались самые лучшие доказательства, чтобы предположить, что все они присутствуют в этом необычайном языке.

Эти пункты обсуждаются с большой остротой и справедливостью г-ном Адамом, и его аргументы в этих пределах считаются убедительными таким выдающимся авторитетом, как профессор Фридрих Мюллер из Вены, которому они были представлены и чье письмо по этому поводу он публикует. То, что делает г-н Адам, — это показывает, что каждая из названных особенностей находит параллель в других американских языках, или он утверждает, что пункт взят неверно. Поскольку я никогда не отрицал первого, а лишь обращал внимание на редкость таких черт, вопрос в том, достаточно ли доказательств, чтобы предположить, что несколько из них существовали в этом языке; в то время как относительно правильности моей характеристики грамматики таэнса ученые решат сами.

Из вышесказанного видно, что даже если будет показано, что для этой грамматики и текстов таэнса существовала какая-то основа (что я, индивидуально, все еще отрицаю), она была представлена научному миру в условиях, которые были далеки от адекватных законным требованиям студентов.

Г-н Адам в тоне своего ответа очень справедлив и неизменно вежлив, за исключением последнего предложения, где он не может устоять перед искушением сделать выпад в наш адрес по поводу предполагаемой черты, которую Барнум и его собратья приписали нам среди тех, кто нас не знает. «Permettezmoi de vous dire, — пишет он, — que la France n’est point la terre classique du humbug». Забыл ли г-н Адам, что Джордж Псалманазар, тот, кто в прошлом веке сфабриковал язык из ничего, грамматику, словарь и все остальное, был французом по рождению и воспитанию? И что если автор тома таэнса сделал то же самое, его единственный предшественник в этой специфической индустрии — один из его собственной нации?

Г-н Адам продолжил свои похвальные усилия по обнаружению воображаемых оригиналов мистификации аббата Паризо, но с результатами, которые можно легко предвидеть — они не появились.

Дискуссия продолжалась в отрывочной манере некоторое время, и г-н Гатше приложил самые энергичные усилия во время своих официальных поездок в качестве правительственного лингвиста на юго-запад и на индейскую территорию, чтобы найти доказательства того, что он не был обманут изобретательными французскими семинаристами; но его продолжающееся молчание было достаточным доказательством того, что ничего подобного ему не попалось.

В 1886 году профессор Жюльен Венсон рассмотрел этот вопрос для «Révue de Linguistique» и вынес то, что можно считать окончательным вердиктом по этому делу. Он заключается в том, что весь предполагаемый язык таэнса — грамматика, словарь, проза и поэзия — является фальсификацией пары хитрых студентов, чтобы обмануть ученых. Я могу закончить собственными заключительными словами профессора:

«Que restera-t-il du taensa? A mon avis, une mystification sans grande portée et much ado about nothing».

УКАЗАТЕЛЬ АВТОРОВ И ИСТОЧНИКОВ.

Abbot, C. C., 27, 32, 53, 185.

Abel-Remusat, 339.

Abel, Carl, 402, 410.

Adair, James, 71, 78.

Adam, Lucien, 36, 355–7, 374, 379, 389, 405, 406, 453, sq.

Adler, C. J., 328, 329.

Aglio, Agostino, 250.

Aguilar, Pedro Sanchez de, 236.

Albornoz, R. F., 399.

Alcazar, Padre, 76.

Almaraz, Ramon, 446.

Ameghino, Fiorentino, 31.

Anales de Chimalpahin, 283.

Anales de Cuauhtitlan, 86, 90, 210, 283.

Anales del Museo Nacional, 210, 439.

Anchieta, Joseph de, 381, sq.

Anchorena, Jose D., 365, 425, 428.

“Ancient Nahuatl Poems,” 97, 154.

Ancona, Eligio, 258.

Andrews, 414.

Angrand, Leonce, 84, 253.

Annals of the Kakchiquels, 100, 423.

Anthony, A. S., 181–192.

Archives paléographiques de l’Orient et de l’Amérique, 253.

Aubin, J. M. A., 196, 209, 210, 212, 220, 231, 282.

Avé Lallemant, Dr. R., 64.

Aymé, Louis H., 448.

Babbitt, Frances, 54.

Baeza, Bart. G. de, 164, 166.

Baker, Theodore, 293.

Bandelier, A. F., 275, 278.

Baraga, Frederic, 131, 364, 414.

Bartram, John, 75.

Bartram, William, 71, 76, 78.

Beach, W. W., 45.

Beauvois, E., 148.

Belcourt, Pere, 399, 400.

Berendt, C. H., 119, 164, 171, 175, 179, 237, 272, 288, 295, 398.

Beverly, Robert, 70.

Bibliothéque Linguistique Américaine, 454.

Bichat, 57.

Biedma, his narrative, 72, 74.

Bienvenida, Lorenzo de, 26.

Blomes, Richard, 76.

Blumenbach, F. J., 38, 56, 57.

Boas, Franz, 22, 64, 286.

Books of the Jew, MS., 273.

Boole, Professor, 402.

Borde, M. de la, 123.

Boturini, B., 116.

Бурбур, Брассер де, см. Брассер.

Brasseur (de Bourbourg), C., 84, 105, 107, 120, 126, 128, 167, 170, 199, 210, 227, 231, 243, 263, 282.

Bristock, his fabulous narrative, 76.

Buenaventura, Gabriel de San, 237, 249.

Buschmann, J. C. E., 23, 92, 93.

Byington, Cyrus, 364.

Campanius, Thomas, 315.

Cancionero, Americano, 453.

Carochi, Horacio, 325, 418.

Carrillo, Crescencio, 258, 265, 439.

Carrillo, Estanislao, 164.

Cartailhac, Emile de, 391.

Casas, Bartolome de las, 124, 234.

Catherwood, Frederick, 254.

Cavalcanti, Amaro, 380–385, 430.

Ceron, Francisco, 107.

Champollion, 227.

Charencey, H. de, 59, 84, 167, 196, 372.

Charlevoix, P. F. X., 69, 456.

Charnay, D., 83, 86, 89, 97, 448.

Chateaubriand, 452.

Chilan Balam, Book of, 248, 254 sqq., 303.

Chimalpahin, D. F. de, 283.

Chronicles of the Mayas, 99, 100.

Cicero, M. T., 127, 424.

Clavigero, F., 84.

Codex Bolognensis, 158.

Codex Chimalpopoca, 210, 221.

Codex Cortesianus, 198, 253.

Codex Dresdensis, 199, 200, 250, sq.

Codex Mexicanus, No. II., 252.

Codex Peresianus, 252, 265.

Codex Poinsett, 154.

Codex Ramirez, the, 84, 89, 90, 91, 92.

Codex Telleriano-Remensis, 280.

Codex Troano, 114, 200, 202, 230, 253, 265.

Codex Vaticanus, 155, 280.

Codex Zumarraga, 250.

Codice Perez, 265.

Cogolludo, D. L., 127, 168, 235, 238, 268.

Colden, C., 68.

Coleccion de Documentos para la Historia de España, 235.

Comte, Auguste, 57.

Copway, George, 154.

Cortes, H. de, 448, 449.

Coto, Thomas, 106, 107, 110, 111 sq., 440 sq.

Cresson, H. T., 41, 53.

Cuesta, Arroyo de la, 386–388.

Culin, Stewart, 151.

Cuoq, J. A., 132.

Cushing, Frank, 108.

Cuvier, G., 38, 57, 61.

Darapsky, Dr., 398.

Darwin, Charles, 39, 43, 408.

Dawson, J. William, 44.

Dawson, George M., 395.

Dead, Book of the, 136–140.

Dejouy, A., 452 sq.

Dias, 430.

Diccionario Historico de Yucatan, 263.

Diccionario Huasteca-Español, MS., 221.

Diccionario Maya-Español de Motul, MS., см. Motul.

Dictionaire Galibi, 123.

Distel, Theodore, 330.

D’Orbigny, Alcide, 39.

Dorsey, J. O., 108.

Dumont, M., 77, 78.

Dumoutier, M., 150.

Dunbar, John B., 291.

Dupaix, Captain, 275, 276.

Duponceau, P. S., 36, 94, 191, 321, 351, 389.

Du Pratz, Le Page, 462.

Duran, Diego, 88, 89, 99, 159, 449.

Ehrenreich, Paul, 38, 65.

Eliot, John, 190.

El Siglo que Acaba, 274.

Ettwein, J., 183, 191.

Faraud, Henry, 21, 394, 395.

Fernandez, Alonzo, 124.

Finch, Prof., 70.

Flint, Earl, 28, 42.

Foley, Dr., 57.

Forneri, R. P., 329.

Förstemann, Dr. E., 200, 243, 251.

Foster, J. W., 67.

França, E. F., 430.

Gabb, William M., 374–378.

Gage, Thomas, 170.

Gallatin, Albert, 88, 100.

Гарсия и Гарсия, прил. 165.

Gatschet, A. S., 75, 454 sq.

Gayangos, P. de, 449.

Gœthe, J. W. von, 260, 284, 316.

Granados y Galvez, I. J., 117.

Gravier, P., 462.

Guzman, Pantaleon de, 107, 128.

Haeckel, E., 390.

Hale, Horatio, 35, 393.

Hamann, 284.

Hamy, E. T., 148, 140, 210, 367.

Harpe, M. de la, 77.

Hartmann, W., 189.

Hartt, Charles F., 380, 382.

Haumonté, J. D., 455 sq.

Haynes, H. W., 18, 31.

Heckewelder, John, 191, 315.

Hegel, 403.

Henry, V., 405, 467.

Herder, 284, 403.

Herrera, Antonio de, 89, 91, 92, 448, 450.

Hervas, Abbé, 330.

Hervé, Georges, 62.

Holden, 196, 197.

Holguin, R. P., 426, 428.

Holmes, W. H., 148.

Hovelacque, Abel, 62.

Howse, James, 36, 383, 395, 399, 401, 414, 415.

Humboldt, Alexander von, 20, 33, 60, 251, 338, 374, 377.

Humboldt, Wilhelm von, 36, 284, 318, 328–348, 353, 405.

Hunter, Archdeacon, 403.

Iconographic Encyclopædia, The, 52.

Ixtlilxochitl, F., 84, 87, 90, 92, 97, 283, 445.

Jesuits, Relations des, 78.

Jones, C. C., 79, 80.

Kalm, Peter, 185.

Kane, Paul, 69.

Kingsborough, Lord, 84, 87, 90, 99, 155, 210, 221, 231, 251, 280, 445.

Kollmann, J., 40.

Lacombe, Al., 131, 364, 366, 414.

Lafitau, J. F., 69.

Landa, Diego de, 119, 127, 159, 166, 199, 227, 240 sq., 256, 257, 265, 438.

Lang, Andrew, 102.

Leland, Charles G., 130, 133.

LePlongeon, A., 439.

Lieber, Francis, 355, 357.

Lindstrom, 183.

Linnæus, C., 38, 349.

Lizana, Bernardo de, 235, 260, 261.

Lower, M. A., 219.

Lopez, J. M., 164.

Luchan, von, 149.

Lund, Dr., 29.

Macedo, F. de, 148, 157, 159.

MacLean, J. P., 67.

Magalhaes, Dr. Couto de, 381, 430.

Magio, R. P., 397.

Mallery, Garrick, 156, 159.

Manuscrito Hieratico, 225.

Martyr, Peter, 233.

Matthews, Washington, 62, 407.

McGee, W. J., 447.

Meigs, James A., 63.

Mendoza, Gumesindo, 59.

Michel, F., 21.

Mitre, Bartolome, 26, 27.

Molina, Alonso de, 93, 325, 418, 443.

Montesinos, H., 23.

Montigny, M. de, 462.

Montoya, Ruiz de, 381–5, 398, 400, 429.

Morgan, Lewis A., 44, 45, 60.

Morgues, Le Moyne de, 75.

Morse, E. G., 60.

Mortillet, G. de, 390, 391.

Motolinia, P., 85, 99.

Motul, Diccionario de, MS., 119, 127, 177, 250, 325, 421 sq., 435 sq.

Müller, Frederick, 230, 357, 374, 379, 380, 386, 465.

Müller, Max, 338.

Narvaez, Pamfilo de, 72.

Naxera, Emanuel, 366, 371.

Neve y Molina, Luis de, 366, 370, 371.

Nikkanoche, Occola, his narrative, 77.

Nogueira, D. C. Da., 381.

Nostradamus, Michael, 301.

Ollanta, Drama of, 300, 425 sq.

Olshausen, 149.

Orozco y Berra, 23, 84, 87, 90, 95, 196, 210, 231, 277, 282, 446.

Ossado, Ricardo, 273.

Paredes, R. P., 420.

Parisot, J., 452 sq.

Peñafiel, Antonio, 210.

Perez, Francisco, 366, 370.

Perez, Pio, 120, 263, 264, 272.

Peschel, Oscar, 64.

Petit, Pere C., 77.

Petitot, Emile, 21, 58, 394, 398, 401.

Petrie, Prof., 447.

Piccolomini, Count, 367.

Pickering, Charles, 33.

Pickett, Thomas E., 82.

Pierret, Paul, 138.

Pimentel, Francisco, 368, 373.

Platzmann, Julius, 58.

Ponce, Alonzo, 234, 255.

“Popol Vuh,” the, 105 sq., 171, 424.

Powell, J. W., 68, 319, 358.

Pratz, Le Page du, 78.

Prescott, W. H., 84.

Psalmanazar, George, 462, 466.

Putnam, F. A., 53.

Rada y Delgada, J. de D., 226, 227.

Rajendalala, 146.

Ramirez, J. F., 23, 88, 196, 210.

Ramusio, 72, note.

Rand, S. T., 130.

Ranke, Dr., 64.

Rau, Charles, 31.

Recetarios de Indios, MS., 272.

Reichelt, G. H., 430.

Registro Yucateco, 164, 263.

Rennenkampff, A. von, 330.

Rink, Heinrich, 287, 289.

Romans, Bernard, 78.

Rosa, Agostin de la, 326, 366, 420.

Rosny, Leon de, 196, 199, 226, 252, 253, 265.

Ruiz de Montoya, Antonio, 381 sq.

Saint Hilaire, J. G. de, 164.

Santa Rosa, Beltran de, 238.

Sahagun, Bernardino de, 84, 86, 88, 93, 94, 97, 142, 280, 298.

Saz, P., 122.

Schasler, Max, 329.

Schellhas, Dr., 196, 200, 202.

Scherzer, Karl, 114.

Schoolcraft, H. R., 69, 133, 294, 354.

Schuhmann, T. S., 430.

Schweinitz, E. de, 430.

Seler, Ed., 196, 244.

Sequoyah, 198.

Shakespeare, W., 127, 219, 220, 320.

Shea, John G., 386.

Short, John T., 67.

Siméon, Rémi, 94, 283.

Smith, Spencer, 81.

Solana, Alonso de, 235.

Soriano, Juan G., 373.

Sosa, F. de P., 164.

Sotomayor, Damaso, 272, 277.

Sotomayor, J. de Villagutierre de, 239, 247.

Spinoza, B., 411.

Squier, E. G., 69, 81, 133.

Steinen, Karl von den, 34.

Steinthal, H., 329, 355, 390, 403.

Stephens, J. L., 164, 168, 263.

Stoll, Dr. Otto, 35, 100, 109, 112, 122, 423.

Storm, Gustav, 22.

Strebel, M. H., 275.

Sungimoto, K., 151.

Tanner, John, 157.

Tapia Zenteno, Carlos de, 423.

Taylor, S., 70.

Ten Kate, Dr. H. F. C., 66.

Testera, Jacobo de, 233.

Tetlapan Quetzanitzin, 299.

Teza, E., 332.

Tezozomoc, A., 23, 89, 93, 143, 283.

Thavenet, Abbé, 332.

Thiel, B. A., 375, 379.

Thomas, Cyrus, 82, 106, 200, 204, 230, 269.

Timberlake, Lieutenant, 71.

Tolmie, W. F., 396.

Topinard, Paul, 64.

Torquemada, J. de, 94, 234.

Tro y Ortolano, Juan de, 252.

Tschudi, J. J. von, 365, 397, 404.

Uricoechea, E., 400, 401.

Vaca, Cabeza de, 72.

Valades, D., 206.

Valentini, P. J. J., 197, 227, 228, 243, 263, 375.

Varea, Francisco, 106, 110, 129, 442.

Vedas, the, 142.

Vega, Garcilasso de la, 73, 77.

Veitia, E., 84, 90, 97.

Vico, R. P., 110.

Villacañas, Benito de, 107.

Villalpando, R. P., 250.

Villagutierre Soto-Mayor, Juan de, 239, 247.

Vinson, Julien, 453, 467.

Virchow, Rudolph, 63, 64, 153, 158.

Waitz, Theo., 260.

Waldeck, Baron de, 254.

Whitney, William D., 327.

Whittlesey, Charles, 447.

Williams, Roger, 131.

Winkler, Heinrich, 58, 350, 351, 386, 399.

Winsor, Justin, 18.

Woodham, 219.

Worsaae, J. J. A., 153, 158.

Wuttke, Dr., 250, 252.

Wyman, Jeffries, 28.

Ximenez, Francisco, 105, 111, etc.

Zegarra, G. Pacheco, 426.

Zeisberger, D., 187, 189.

Zetina, Lic., 164, 172, 175.

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ.

Abañeénga, language, 381.

Abipones, language of, 336.

Abundance, the house of, 145.

Acheron, the river of Hades, 141.

Acolhuacan, 86.

Acozpa, hieroglyph of, 224.

Adjectives, absence of, 405.

Adjidjiatig, or grave posts of Chipeways, 228.

Age of Iron, Bronze, and Stone, 49.

Agglutination in language, 340, 361.

Ahau katuns of Mayas, 264, 268, 269.

Ahkul Chel, a Maya priest, 248.

Ahpu, magicians, 118.

Ah-raxa-lak, a sacred name, 117.

Ah-raxa-sel, a sacred name, 117.

Ahuitzotzin, Emperor of Mexico, 281–3.

Akahal tribe, 423.

Algonkin grammar, remarks on, 190, 364, 366.

Algonkin language, extension of, 35;

radicals of, 36, 332, 400;

“love words” in, 413.

Algonkins, hero-god of, 130–134.

Algonkin stock, area of, 311.

Algonkin tribes, their “grandfather,” 184;

as mound-builders, 70;

legendary origin of, 24.

Alliteration, rare in primitive poetry, 285.

Allibamons, 71.

Alphabet, of Cherokees, 199;

of Valades, 200;

in early speech, 393;

of Landa, 199, 240–245;

of Chinese, etc., 214.

Alternating consonants, 398.

Amenti, the Egyptian Hades, 137.

American languages, tenacity of, 35;

diversity of, 35;

traits of, 36;

study of, 37, 308 sq.

American Indians, origin of, 17.

Anahuac, 84.

Analtés, sacred books of Itzas, 239, 247.

Andover, a rebus of, 223.

Animals, transformation into, 114, 170, 171.

Animate and inanimate conjugations, 406.

Animism, doctrine of, 117.

Антропоидные обезьяны, не найдены в

America, 43.

Anthropology, classification in, 349.

Apaches, language of, 35, 394.

Apalacha, fabulous description of, 76.

Apap, god of evil, in Egypt, 137.

Araucanian language, 398.

Araucanians, skulls of, 39.

Arawacks, tribe, 40;

language, 430.

Argillite implements, 41.

Arithmetic of Mayas, 268.

Arizona, ruins in, 25.

Arrhenic gender, 406.

Arrow, in Lenape, 183.

Arrow heads, ancient forms of, 31.

Arrow-release, the American, 60.

Arsut, a song of, 290.

Art, American, wholly indigenous, 60.

Arthur, King, story of, 130, 142.

Artificial shell-heaps, age of, 27.

Aryan languages, the, 312, 323, 344, 358;

dialects, alleged, in America, 59;

nations, mythology of, 141.

Assumptive arms, in heraldry, 219.

Astrology, native Yucatecan, 259.

Astronomic cycles of Mexicans and Mayas, 23.

Asymmetry, intentional, 448.

Athapascan language, the, 21, 58, 394;

extension of the, 35;

elements of, 36.

Atecpanamochco, 86.

Atlantis, the fabled, 43.

Atoyac, the river, 86.

Auroral gods, 111, 113.

Autochthony of American culture, 60.

Avalon, the Isle of, 142.

Aymarian depression in American skulls, 62.

Azteca or Aztecs, 85, 87, 367.

Aztec calendar explained, 276–9;

codices, 221;

love songs, 295–7;

war songs, 298;

year cycles of, 159, see Nahuatl, Mexican.

Aztlan, derivation of, 88.

Bacab, Maya deities, 173.

Baffin’s Land, natives of, 286.

Balam, meaning of, 128, 258;

the Maya prophet, 248.

Balams, Maya deities, 172–176.

Ball play in Mexico, 89.

Banana, not an American plant, 33, 34.

Basque language, the, 316, 351.

Bat, as a totemic animal, 114.

Baures, language of, 397.

Beard in American Indians, 39.

Being and Not-Being, in language, 401.

Biceitas, tribe, 375.

Bilderschrift, 207.

Birds as winds, 123, 175;

symbolism of, 169, 179.

Bi-sexual divinities, 96, 109.

Blackfeet, myths of, 131.

Black-tail, a fabulous snake, 178.

Blood, in myths, 114, 124.

Blowpipe, use of, 109.

Blue, as sacred color, 95, 118.

Boat of the Sun, 138;

of Charon, 141.

Bokol h’otoch, a Maya imp, 178.

Bones, collection of, 78.

Book, Maya word for, 247.

Books of Chilan Balam, 255 sqq.

Books of Mayas described, 232, 235, 237.

Bolivia, tribes of, 397, 405.

Boruca language, the, 375 sq.

Botocudos, traits of, 38, 39, 40, 65.

Bow-and-arrow, modern use of, 31, 183.

Brachycephalism in America, 63.

Brazil, designs of pottery from, 157, 159;

mound-builders from, 67;

ethnology of, 38, 40;

языках

of, 380 sq., 428 sq.;

shell heaps in, 28.

Bri-bri language, the, 374 sq.

Bronka or Brunka language, 375 sq.

Bronze, Age of, 49, 50.

Brush-net, use of, 184.

Buenos Ayres, archæology of, 31, 40.

Buffalo, Lenâpé name for, 184.

Burial customs, 75, 77, 78, 119.

Burial mounds in Florida, 75.

Cabecar language, the, 375 sq.

Cabrakan, god of earthquakes, 121, 122.

Cachis, tribe, 375.

Cahokia, pyramid at, 81.

Cakchiquels, totemic animals, 114;

language, 35, 104, 106, 107, 345, 347, 370, 423;

lineal measures of, 433, 439;

writing of, 228.

Cakulha-Hurakan, a Quiche god, 120, 121.

Calaveras skull, the, 40.

Calculiform writing explained, 243, 253.

Calendar, mystic relations of, 99, 129;

of Mexicans, 276–8;

the Quiche-Cakchiquel, 129;

of the Taensas, 469.

California, languages of, 386;

auriferous gravels of, 31;

remains from, 40.

Campeachy, Bay of, 233.

Canals, ancient, in Florida, 73.

Canek, chief of Itzas, 239.

Cannibalism, unknown in Yucatan, 235.

Canoes, manufacture of, 185.

Cantico, meaning of, 187.

Canting arms, in heraldry, 218.

Capaha, the village of, 73.

Caracaracol, a Haytian divinity, 116.

Cardinal points, sacred characters, 154, 161, 166, 167, 172, 175;

signs for in Maya, 203.

Carib language, 331, 337.

Caribs, mythology of, 123.

Carvara, the dog, 141.

Catarrhine monkeys not found in America, 43.

Ceh Pech, a province of Yucatan, 233.

Central America, poetry of, 288.

Centzon Huitznahua, the, 94.

Cerberus, the dog, 141, 146.

Chiapas, dialects of, 420.

Cincalco, in Aztec myth, 145.

Civilization, centers of, 61.

Chac, Maya deities, 173.

Chahta-Muskokee family, the, 71, 79.

Chahta tribes, the, 80, 81;

см. Чакта.

Chan Pal, a Maya imp, 177.

Chapallan, Lake, 88.

Chapanec language, 398.

Charon, the ferryman, 141.

Chelles, objects from, 32.

Cherokees, wars with Iroquois, 69;

as mound-builders, 71, 82;

alphabet, 198.

Che Vinic, a Maya ogre, 176.

Chibcha language, 400.

Chicagua, a village, 73.

Chichen Itza, 254, 302.

Chichimecs, tribe, 90, 298.

Chicomoztoc, land of, 23.

Chikasaws, 71.

Chilan, signification of, 258, 260, 272;

prophecy of, 303.

Chilan Balam, books of, 255.

Chile, languages of, 398.

Chimalman, the virgin, 96.

Chinese, alphabet of, 214, 215;

language, the, 323, 336;

supposed presence in America, 59;

philosophy and symbolism, 150, 151.

Chipi-cakulha, a Quiche god, 120.

Chipeways, build mounds, 70;

myths of, 131.

Chipeway pronouns, 324;

pictography, 228.

Чиппева, их «дед», 188.

Chipeway love song, 294;

love words, 418.

Chipped Stone, period of, 50.

Chiquita language, 405.

Chirakan Xmucane, a Quiche goddess, 122.

Choctaws, 24, 71, 77, 461;

см. Чахта.

Choctaw language, the, 364.

Chronological system of Mayas, 263.

Chumayel, book of, 248, 257, 291.

“Chunk yards” of the Creeks, 76.

Clark’s Works, mounds at, 81.

Classification of languages, 339.

Coatepetl, the, 86, 89.

Coatlan Tonan, an Aztec goddess, 94.

Codices, the existing Maya, 250.

Coatlicue, an Aztec goddess, 94, 95.

Colhua, Colhuacan, 85.

Color of American Indians, 39, 61.

Colors in races of men, 38;

phonetic value in hieroglyphs, 223;

symbolism of, 166, 167.

Columbian gravel, relics found in, 53.

Communal burial, 78.

Communal dwellings, 185, 445.

Conjunctions, in American languages, 345, 404.

Connecticut, Indian names in, 309.

Consonants, alternating, 398;

significance of, 394.

Copan, calendar stone from, 155, 254.

Coptic, ancient, 215, 402.

Cordova, Hernandez de, his expedition, 232.

Cortes, H., his conquest, 280, 282.

Costa Rica, age of shell-heaps in, 28, 31;

languages of, 374 sq.

Counter-sense in language, 401.

Courous, tribe, 77.

Coyote, as sacred animal, 112.

Cozumel, island of, 232.

Cranial characteristics of red race, 62, 63.

Craniologic data from the mounds, 82.

Cranioscopic formulas of American Indians, 40.

Cree, language, 21, 363, 383, 395, 401, 403;

love words in, 413.

Crees, myths of, 131.

Creeks, 24, 71, 76.

Criteria of languages, 336.

Cross, as a sacred symbol, 148 sqq.

Cubit, as a measure, 441.

Cukulkan, 84.

Culcalkin, a Maya ogre, 177.

Culture-heroes, American, 130.

Cycles, of Aztecs and Mayas, 159, 264.

Dakotas, 79;

winter counts of, 159;

dialects, 407.

Dawn, master of the, 113.

Day-maker, the, 111, 129.

Days, signs of, in Maya MSS., 270.

Death, prognostics of, 169;

lord of, 170;

primitive notion of, 143;

river of, 147.

Deer, as totemic animal, 114, 128.

Delaware, State, discoveries in, 32, 53.

Delaware river, relics from, 41, 53.

Индейцы делавары, см. ленапе.

Déné Dindjié, tribe, 21;

language, 395.

Dependent clauses, 404.

Determinatives, their use in writing, 216.

Devil, words for, 126.

Diluvial epoch, human remains in, 29.

Divination, by beans, 118;

by thorns, 94;

by stones, 165.

Diviners, of Mayas, 165.

Dogs, as sacred animals, 140, 141, 144, 146.

Dresden, the Maya MS. at, 250.

Dwarfs, fabulous, of Mayas, 177.

Dyes used by the Mayas, 246.

Earth, the heart of the, 126.

Ego, phonetic element of, 396.

Egyptian theory of the soul, 136–140;

hieroglyphic origin of, 216;

alphabet, 217.

Eight, as sacred number, 140, 146.

Ekoneil, a fabulous snake, 179.

Elephant, the American, 32.

Elysium, fields of, 141.

Epicanthus, in America, 64.

English language, the, 336.

Epochs of the Palæolithic Period, 51.

Escamela, inscribed stone at, 274.

Eskimo, skulls of, 63;

physical traits of, 65;

songs of, 286–290;

language, 58, 338, 340.

Etowah valley, mound in, 80.

Eye, oblique or Mongolian, in America, 63, 64.

Fac-simile of Landa’s MS., 242.

Father, the great, 175.

Feathers, as symbolic ornaments, 116.

Female line, hereditary, 189.

Fire, earliest knowledge of, 391;

festival of, among Mayas, 168.

Fish, the, in Aztec calendar, 283.

Fishing, ancient methods of, 184

Fleur-de-lys, origin of, 220.

Flores, island, capture of, 239.

Florida, ancient mounds in, 73, 75, 77;

shell heaps in, 28, 31;

limonite skeletons from, 41.

Folk-lore of Yucatan, 163;

of Lenâpé, 181.

Food-plants of native Americans, 33.

Foot, as measure of length, 434 sq., 444.

Four, as sacred number, 140, 146, 157.

Four Ages of World, 161.

Four hundred, meaning of, 94.

Friendship, native words for, 420, 428.

Fuegians, appearance of, 39;

language, 338.

Games, of Lenapé, 186.

Generation, gods of, 120.

Georgia, antiquities in, 80.

Ghosts, superstitions about, 127.

Giant bison, the American, 41, note.

Giant Grab, 176;

Stone of the, 274 sq.

Glacial age in North America, date of, 41, 44, 54;

in South America, 42, 55.

Gluskap the Liar, a Micmac hero, 130.

Grammatic forms, origin of, 331.

Grammatical categories, the, 405.

Graphic systems, phonetic elements of, 195 sq.

Graphic system of Mayas, 245.

Greek language, the, 344, 348.

Green, as a color symbol, 118.

Greenland, poetry from, 287–290.

Grijalva, Juan de, his expedition, 232.

Guadalajara, University of, 326.

Guarani, language, 35, 380 sq., 398, 399, 400;

love words in, 428.

Guarayos, bearded Indians, 39, note.

Guatemala, dialects in, 104;

tribes of, 105, 420.

Gucumatz, derivation of, 116;

transformations of, 171.

Gucumatz Cotuha, a king, 114.

Guiana, shell-heaps in, 31;

ethnology of, 39, 40.

Gulf States, antiquities of, 72–80.

Hades, derivation of, 141;

descent to, 125–6.

Hair, of American Indians, 62;

of the Sun-god, 99, 140, 146;

long, as symbol, 146, 280.

Hare, the Great, 132.

Harmachis, Egyptian divinity, 138.

Hatchet, burying the, 71.

Haiti, mythology of, 116, 121.

“Heart of the Lake,” a sacred name, 116.

Heart, as a symbol, 117.

Hell, words for, 126, 127;

descent to, 123–130.

Hemenway Exploring Expedition, 25.

Heraldry, methods of, 218, 219.

Hermapolis, eight gods of, 140.

Hesperides, garden of the, 142.

Hidatsa language, 407.

Hieroglyphs, Maya, 201, 265–7.

Hog, the, as a god, 113.

Holophrasis, explained, 322, 354 sq.

Homo alalus, the, 390–392.

Homophones in languages, 198, 215, 216.

Hooks, used in fishing, 184.

Horus, the Egyptian, 138.

Horse, Delaware word for, 321;

fossil, in America, 31, 32, 42.

Houses, of beams, 97;

communal, 185.

Huasteca language, the, 221, 331, 343;

love words in, 422.

Hueman, an Aztec hero-god, 96.

Huguenots, settlement of, 74.

Huitzilopochtli, an Aztec god, 85, 88;

derivation of, 95;

birth of, 96;

temple of, 25.

Huitznahua, Aztec divinities, 94, 95.

Human species, divisions of, 38.

Humor, among native Americans, 288.

Hun-ahpu, birth of, 125.

Hun-ahpu-utiu, derivation, 112.

Hun-ahpu-vuch, derivation of, 109.

Hun-came, a Quiche god, 124.

Hunhun-ahpu, a Quiche god, 124.

Hunting, ancient methods of, 184.

Hunyecil, meaning of, 237.

Hurakan, god of the storm, 120–123.

Hurons, burial customs, 69.

Hurricane, derivation of, 121, 122;

lord of, 167.

Ichcanziho, ancient name of Merida, 233.

Ideograms in phonetic writing, 197;

of Mayas, 248.

Idols of Lenâpé, 187;

of Itzas, 240;

priest of, 248.

Idols, superstitions concerning, 177.

Ikonographic writing, 213.

Ikonomatic method of phonetic writing, 86, 89, 207, 211, 213–229, 281.

Illinois, archæology of, 40, 81.

Implements, simple and compound, 30, 51, 52.

Inca bone, the, 62.

Incas of Peru, false lists of, 23.

Incorporative character of American languages, 36.

Incorporation, explained, 321, 340, 341, 352–357, 403.

Indo-Aryans, myths of, 146.

Industrial art in ancient America, 29.

Ioskeha, Iroquois hero-god, 130.

Iron, Age of, 49, 50.

Iroquois, 24, 68, 69;

Lenâpé name for, 184.

Itza, town in Yucatan, 302.

Ytzamal, temples of, 236.

Itzamna, hero-god of Mayas, 238.

Itzas, the tribe of, 239.

Itzmiquilpan, hieroglyph of, 223.

Jaguar, as sacred animal, 128.

Japanese writing, 231.

Jesuits, settlement near Savannah, 76.

Jew, Book of the, 273.

Jonaz language, the, 368.

Katun, lord of the, 249;

of Mayas, 260.

Katuns, of Mayas, 159.

Káua, Book of Chilan Balam of, 268.

Kentucky, archæology of, 82.

Язык кечуа, см. Qquichua.

Киче, см. Quiches.

Kichigouai, Algonkin divinities, 111.

Kin Ich, a Maya deity, 170.

Kinich-ahau, hero-god of Mayas, 238.

Kioways, songs of, 293.

Klamath language, the, 321, 398.

Koonak, Mt., poem about, 290.

Kitchen-middens, in America, 27.

Labrador, natives of, 311.

Lacandon, province of, 239.

Lagoa Santa, skulls from, 40.

La Naulette, jaw from, 390.

Language, ethnologic value of, 193;

origin of, 390.

Обсуждаемые языки: См. названия племен.

Laws of Thought, 402.

Lead, known to Mexicans, 450.

Leif Erikson, his voyage, 22.

Left hand, as stronger, 95.

Legends, value in savage tribes, 24.

Lenâpé, Folk-lore of the, 181;

derivation of, 183.

Lenâpé dialect, pronunciation of, 189;

grammar of, 190, 191, 313.

Letters, single, significant, 394.

Life, the Tree of, 161.

Light, the mother of, 119;

divinity of, 112, 129.

Lightning, as a deity, 121, 133, 174.

Lingoa Geral, of Brazil, 380.

Limonite skeletons from Florida, 41.

Lineal measures, American, 433 sq.

Linguistic stocks, number of in America, 34;

origin of, 392.

Lithuanian dialect, the, 316.

Lorelei, an American, 178.

Love, songs of, 293–7;

conceptions of in American languages, 410 sq.;

definition of, 432.

Lule language, the, 331, 342.

Mbaya language, the, 331, 342, 343.

Mackenzie River, tribes of, 35.

Madrid, Maya MSS. at, 253.

Maguey, the, a sacred plant, 88;

paper, 253.

Maize, origin and extension of, 33.

Malayan race, the, 349.

Malinalxochitl, an Aztec goddess, 88.

Mammoth, remains of, 32.

Manabozho, a Chipeway hero, 131, 133.

Man, not developed in America, 43;

oldest remains of, in America, 53;

a singing animal, 284;

subdivisions of, 348.

Manco Capac, his date, 22.

Mandioca, a native food-plant, 33.

Manhattan, derivation of, 183.

Mani, the Book of Chilan of, 264.

Manuscripts in Maya characters, 250.

Mapachtepec, hieroglyph of, 222.

Maps of Mayas, 438.

Markets, Mexican, 449.

Marriage song, 460.

Masks, used in rites, 114, 187.

Mass, the field, 165.

Maya language, the, 181, 345;

love words in, 420;

civilization, 84;

witch story, 171;

year-counts, 159;

phonetic characters, 199,

hieroglyphic system, 227, 228;

Mayas, ancient, writings and records of, 230–254;

earliest ancestors of, 24;

the, traditions of, 22;

conversion of, 164;

folk-lore of, 162;

burial customs of, 119;

lineal measures of, 434;

maps of, 438.

Mayacimil, meaning of, 237.

Mayapan, ancient city of, 239.

Maya-Quiche linguistic stock, 104.

Mazahua language, the, 368, 372 sq.

Meco language, the, 368.

Meconetzin, a name of Quetzalcoatl, 88.

Meday magic, figures in, 157.

Meda sticks of Chipeways, 228.

Medical practice among Delawares, 187.

Medicines of the Mayas, 272.

Medicine-songs, native, 292.

Mengwe, name of Iroquois, meaning of, 184.

Merida, ancient ruins at, 26, 233.

Messier Mound, the, 80.

Messianic hope, among natives, 183.

Мессу, см. Мичабо.

Meta river, tribes of, 329.

Metrical standards, native, 446–8.

Mexcalla, an island, 88.

Mexi or Mexica, 85, 87.

Mexican phonetic writing, 205.

Mexitl, an Aztec chief, 88.

Mexico, ancient, 23, 84, 88, 282;

human remains in, 42.

Mexican grammar, 324, 341, 344, 346.

См. Ацтекский, науатль.

Mexico-Tenochtitlan, 85.

Micmacs, mythology of, 130.

Michabo, a Chipeway deity, 131, 132–4.

Michoacan, 88.

Mictlan, the Aztec Hades, 143.

Mictlantecutli, the Aztec Pluto, 145.

Migration, lines of in America, 44, 45.

Minsi tribe, 181;

derivation of, 189.

Mississippi, the, 74, 77.

Mitla, ruins of, 448.

Mixteca language, the, 331, 345.

Mongolian affinities, alleged, of the American race, 56.

Mongolian eye, the, in America, 63.

Mongoloid traits in Americans, 38, 39, 56.

Monosyllabism in languages, 215.

Montejo, Francisco de, 233.

Montezuma, his hieroglyphs, 208, 209, 282;

his forebodings, 302.

Montezuma, Rio de, 86.

Months, hieroglyphs of, of Mayas, 265–7.

Moon, origin of, 125.

Moraines, the line of, in North America, 54.

Moteuczomatzin, 283.

Mound-Builders, their nationality, 67;

their metrical standard, 447.

Mounds in Ohio and Mississippi valleys, age of, 27.

Mural paintings, of Mayas, 254.

Muskokees, 71, 75.

Mutsun language, 386 sq.

Mythology, interpretations of, 101.

Nabula, the book of, 259.

Nagualism, in Central America, 170.

Nahua ollin, the, 161.

Nahuatl hieroglyphs, dictionary of, 210;

geographic names, 210;

lineal measures, 444.

Nahuatl language, 23, 59, 205, 363, 366, 399;

love words in, 417.

Nahuas, tribes of, 22, 85, 418.

См. Ацтеки, мексиканцы.

Names, bestowal of, 114.

Nanabojoo, a Chipeway hero, 131.

Nanahuatl, an Aztec divinity, 116.

Nanih Waiya, the Sloping Hill, 80.

Nanticokes, native name of, 189.

Napiw, a Blackfoot hero, 131.

Nasal index in American Indians, 39, 64.

Natchez, 71, 77, 78, 463.

Navaho language, 394.

Nebraska, ancient lake-beds of, 31.

Nenaboj, a Chipeway hero, 131.

Neolithic period, the, 30, 51.

New England Indians, 131.

Newfoundland, natives of, 311.

New Granada, tribes of, 330;

languages, 400.

New Jersey, archæology of, 32, 53.

New Mexico, ruins in, 25.

New York State, earthworks in, 69.

Nezahualcoyotl, a chief, 445.

Nicaragua, ancient human footprints in, 42.

Night, master of the, 113.

Nim-ak, meaning of, 113.

Nine Waters, river of, 143.

Nith songs of Eskimo, 287.

Norsemen, myths of, 142.

North Pacific coast, tribes of, 65.

Northmen, voyages of, 22, note.

Nova Scotia, discovered by Northmen, 22.

Nun, the celestial river, 137, 139.

Numbers, sacred or mystic, 99.

См. Четыре, семь, двенадцать и т. д.

Numerals, deficiency of, 326.

Numeration, Maya signs of, 268;

words for, 406.

Oblique eye as racial trait, 39, 63, 64.

Obsidian found in Ohio, 32.

Occipital bone in American skulls, 62.

Ocelotl, or jaguar, in myths, 128.

Окнакучил, значение 237.

Ogier the Dane, 142.

Ohio, mounds in, 27, 67–81;

obsidian in, 32.

Ojibway picture writing, 153, 154.

Offogoula, tribe, 77.

Ollanta, drama of, 300.

Omagua language, 405.

Oriental symbols in America, 148 sqq.

Origin of language, 317.

Orinoco, tribes of, 405.

Orizaba, inscribed stone at, 274.

Orosi, natives at, 375.

Os Incæ, the, in Americans, 62.

Osiris, the Egyptian god, 137–140.

Otchipwe language, the, 364.

Otherness, how expressed, 396.

Otomis, or Othomis, the tribe, 117;

war songs, 298.

Otomi language, the, 59, 366 sq.

Ouspie, tribe, 77.

Owl, superstitions concerning, 114, 169.

Pacaha, a province, 74.

Paducas, tribe of, 291.

Pah ah tun, Maya deities, 166, 173.

Palæoliths, American and other, 48.

Palæolithic period, the, 30, 51, 390.

Palæolithic man, his habitat, 54;

language, 390 sq.

Palenque, the ruins of, 26, 84, 126, 254, 448.

Palpan, a place name, 87.

Pame language, the, 368, 373.

Pampas, lacrustine deposits of, 31;

skulls from, 40.

Papa, name of Quetzalcoatl, 99.

Paper of Maya MSS., 253.

Paradise, the Aztec, 144.

Patagonians, height of, 39.

Patine, as a sign of age, 51.

Pavant Indians, the, 321.

Pawnees, poetry of, 291–2.

Pech, a Maya priest, 302.

Pennsylvania, ancient works in, 70;

Indian names in, 309;

relics found in, 53.

Penobscots, mythology of, 130.

Personality, idea of in language, 320.

Peru, ruined cities of, 26.

Peruvians, language of, 397;

songs of, 300.

Peten, Lake, conquest of, 239.

Petroglyph, near Orizaba, 274.

Philosophy of language, 328.

Phonetic elements, origin of, 393.

Phonetics of Mexican and Maya writing, 195.

Phoneticism in writing, origin of, 216.

Picture writing, 213, 231;

Ojibways, 153, 154, 228;

of Mexicans, 221 sq.

Pirinda language, the, 368, 372.

Pisote, the white, 113.

Pleasure, physiological principle of, 285.

Pleistocene epoch, human remains in, 29.

Plumed serpents, house of, 97.

Plummet, unknown in America, 442, 450.

Pluto, the Greek god, 141.

Poetry, native American, 284 sq.

Pokonchi dialect, the, 104, 112.

Polished stone, period of, 50.

Polychromatic hieroglyphs, 223.

Polynesians, alleged migrations of, 18, 43.

Polysynthesis, explained, 36, 321, 351 sq.

Pontemelo, ancient skull from, 40.

Pop, name of a Maya month, 249.

Popol Vuh, the, 105 sq.

Potato, the, its extension, 33.

Pottery, designs on, 157, 159;

of Lenâpé, 185.

Pound-the-stones, Miss, 179.

Prehistoric archæology, 392.

Prepositions, in American languages, 345.

Pronominal languages, 320.

Pronouns, in American languages, 396–8.

Proper names, in early times, 218.

Prophecies of Mexicans and Mayas, 302.

Pueblo Indians, 25, 87.

Pulque, liquor made from, 254.

Quetzalcoatl, 24, 84 sq.;

baths of, 86;

absent, 145.

Quiches, myths of, 104 sq., 124, 171;

dialect of the, 104, 423;

king of, 114;

lineal measures of, 433;

writing of, 228;

sacred book of, 105 sq., 171.

Qquichua language, the, 346, 365, 425;

traditions, 22;

love-words in, 425 sq.

Qux cah, a sacred name, 116.

Qux cho, a sacred name, 116, 120.

Qux palo, a sacred name, 116.

Ra, the sun-god, 137, 140.

Rabbit myths, 112, 132, 179, 276.

Races of men, 348.

Rain, the gods of, 175.

“Rakan,” meaning of, 122.

Rattlesnake bites, cure for, 188.

“Rax,” in Quiche, meaning of, 118.

Raxa-cakulha, a Quiche god, 120.

Rebus, method of writing by, 211, 215, 219.

Red, as sacred color, 144, 166, 176.

Refref, serpent in Egyptian myth, 137.

Relative pronouns, in American languages, 346.

Religious sentiment, the, 432.

Remedies, native, 272.

Repetition, in poetry, 285.

Reproductive principle, worship of, 119.

Rhyme, unknown in native poetry, 285.

Ring-cross, the, 158.

Rio de Montezuma, 86.

Rio de Tula, 86.

Ritual of the dead, in Egypt, 139.

Rituals of Mayas, 247.

River, the celestial and infernal, 137–145.

Rock Bluff, skulls from, 40.

Rosetta stone, the, 218.

St. Augustine, Florida, 74, 75, 77.

St. John River, 74.

St. Louis, “big mound” at, 81.

San Isidro, stone relics from, 391.

Sacred book of the Quiches, 105, 107.

Saliva, in myths, 124.

Salonge, an ogre, 176.

Salt, magic power of, 171.

Sanscrit language, the, 340, 344, 415;

alleged affinity with Nahuatl, 57.

Sambaquis, shell heaps in Brazil, 28, 29.

Sarbacane, the, 109.

Sauteux, language of, 400.

Savacon, a Carib deity, 123.

Schipka cave, bones from, 390.

Sciences of the Mayas, 245.

Seminoles, 71, 77.

Semitic traditions, supposed in America, 21.

Serpent, as sacred animal, 116, 132, 133.

Serpent mount, the, 86.

Serpent, fabulous, of Mayas, 179.

Seven, as sacred number, 124, 129, 171, 439.

Seven Caves, land of the, 23.

Sex distinctions in grammar, 406.

Shell-heaps, the age of, 27;

in Florida, Tennessee, Costa Rica, Brazil, 28;

in Gulf States, 72.

Shooting stars, in myths, 174.

Shoshonian family, languages of, 23.

Signatures of natives, 234.

Skin, color of, in American Indians, 39.

Skull, shape of, in Americans, 63.

Skulls, types of, in Brazil, 29.

Sky, soul of the, 120.

Snake-Hill, the, 86.

Sodomy, not found in Yucatan, 235.

Sonora, languages of, 23.

Soto, Hernando de, his expedition, 72, 74.

Soul, seat of, 117;

food of the, 168;

Journey of the, 135–145.

Sound-writing, 213, 230.

Span, as measure, 441.

Speech, earliest form of, 390 sq.

Speechless man, 390–392.

Spiral, development of the, 159, note.

Spittle, as genetic fluid, 124.

Squaw, word for, 181.

Stars, origin of, 125.

Stature of American Indians, 39.

Stone, age of, its subdivisions, 50;

survivals of, 183.

Stone and brick edifices, 25.

Stone of the Giants, 274 sq.

Stone implements, oldest specimens, 391.

Stone, the clear, divination by, 165.

Stones, adoration of, 40;

column of, 70.

Storm, Quiche gods of, 120.

Straw bird, the, 179.

Sun-god, Aztec myth of, 116;

in Yucatan, 167.

Sun, origin of, 125;

worship in Egypt, 137–140;

in America, 146;

in picture writing, 156–8.

Sun worship in Apalacha, 76;

“brother of,” 77, 78;

the mother of, 119;

four motions of, 157, 161;

worship, 170;

place of the, 93;

creation of, 95;

rays of in symbolism, 146, 280.

Svastika, the, as a symbol, 148 sqq.

Sweat lodge, of Lenâpé, 187.

Syllabic writing, 231.

Symbols, phonetic, 197;

the sacred, in America, 149 sqq.

Symbolic writing, 213.

Syncope in American languages, 371.

Syphilis, sacred associations of, 115, 116, 144.

Taensa language, the hoax of, 452 sq.

Ta Ki, a Chinese symbol, 148 sqq.

Tales, Indian, 182.

Tamanaca language, the, 331.

Tamaulipas, Sierra of, 295.

Tampa Bay, mound at, 75.

Tamuch, a Huasteca town, 221.

Tarascas, a tribe, 228.

Tat Acmo, a Maya deity, 175.

Tata Polin, a Maya sprite, 170.

Tat Ich, a Maya sprite, 170.

Tennessee River, shell heaps on, 28.

Tenochtitlan, 25, 85, 100.

Tenochtitlan, state of, 23, 283.

Teotihuacan, ruins of, 446.

Tepeu, sacred name, meaning of, 115.

Terminos, Bahia de, 232.

Terraba language, the, 375 sq.

Tertiary, human remains in, 43.

Tezcatlipoca, 85, 90;

the black and white, 96;

contests of, 98.

Tezcuco, State of, 23, 25, 86, 445.

Tezcucans, the, 367;

philosophy of, 154.

Thirteen, as sacred number, 161, 167.

T’Ho, native name of Merida, 26.

Thought-writing, 213, 230.

Three-legged figures, 149.

Thunder, in mythology, 174.

Tiahuanaco, ruins near, 26.

Tiger, as totemic animal, 114, 128.

Time, idea of, absent, 404.

Time-wheel, Mexican, 160, 161.

Timuquana tribe, 75.

Tin, use of, 86.

Tinné language, 35, 394, 400.

Tiribi language, the, 375 sq.

Titicaca, Lake, ruins near, 26.

Tlacopan, State of, 23, 299.

Tlalocan, the Aztec Paradise, 144.

Tlalocs, Aztec rain-gods, 144.

Tlamapa, hieroglyph of, 225.

Tla-pallan, the place of colors, 87.

Tlapan, hieroglyph of, 224.

Tobacco, its origin and extension, 33.

Tollan, 93.

Tollanatl, the, 86, 96.

Toltecs, supposed mound-builders, 67;

their fabulous history, 24, 83–100;

their mythical home, 145.

Tomahawk, word for, 183.

Tomaka, a town, 77.

Tonacatecutli, an Aztec god, 96.

Tonalan, the sunny place, 93.

Topiltzin, king of Tula, 84.

Totem marks, as autographs, 234.

Totemic deities, 88, 113, 114;

divisions of Lenâpé, 189.

Tradition, permanence of, in savages, 22.

Transitions in verbs, 370.

Tree of Life, in Maya and Mexican art, 161.

Trenton gravels, objects discovered in, 32, 53.

Trepanned skulls from Peru, 188.

Trephining, among the Lenâpé, 188.

Tribute rolls of ancient Mexicans, 231.

Triplicate constitution of things, 154.

Triple division of the human race, 57.

Triquetrum, as a symbol, 149 sqq.

Triskeles, a sacred symbol, 149 sqq.

Tucurrique, tribes at, 375.

Tula, the story of, 83–100;

derivation, 93.

Tupi, the language, 323, 343, 380 sq., 400;

love words in, 428.

Turanian languages, 58.

Turtle totem of Lenâpé, 189.

Twins, the divine, 125.

Twelve, as sacred number, 187.

Tzendal dialect, 126.

Tzontemoc, Aztec deity, 146.

Tzontemoc mictlan tecutli, 278–9.

Tzutuhil dialect, the, 104, 434.

Ua ua pach, a Maya god, 176.

Ucita, a town in Florida, 75.

Underworld, the, in Quiche myth, 125;

in other tribes, 128.

Uniter, the Great, 150.

Unwritten languages, study of, 305.

Ural-Altaic languages, 58.

Ursua, General, expedition of, 239.

Usumasinta, river, 126.

Ute language, the, 323.

Utlatlan, a Quiche city, 124.

Vaku, a Quiche god, 123.

Valladolid, in Yucatan, 236.

Vancouver’s Island, tribes on, 22;

black slate from, 32.

Vara, Spanish, length of, 436, 446.

Verb, the American, 347, 405.

Verb, in Algonkin grammar, 190.

Vineland, its position, 22, note.

Virginia, antiquities of, 70.

Virginia, West, Cherokees in, 82.

Virgin-mother, the myths of, 95, 96, 124, 125.

Visuaires, primitive men were, 408.

Vizeitas, tribe, 375.

Vowels, permutable, 398;

significance of, 394.

Vuch, the opossum, etc., 111.

Vukub-came, a Quiche god, 124.

Vukub-hun-ahpu, a Quiche god, 124.

Wampum, use among Lenapé, 188.

Warraus, height of, 39.

War clubs, 183.

War Songs of Aztecs, 299 sq.

War-whoop, name for, 184.

Way cot, a Maya imp, 178.

Weighing, unknown in America, 434, 449.

West, as abode of souls, 141–144.

West Indies, no palæoliths in, 42, 55;

native tribes of, 310.

Wetucks, a hero-god, 131.

Wheels, of Mayas, for computing time, 264.

Wheel-cross, the, 158.

White, as sacred color, 113, 132, 166, 186, 188.

Wigwams of Lenâpé, 185.

Winds, the gods of, 123, 175.

Winter-counts, of Dakotas, 139.

Wisakketjâk, a Cree hero, 131, 132.

Wives, buying, 424.

Wooden utensils of Lenâpé, 185.

Woods, the Man of the, 176.

Words, number of in American tongues, 325.

Writing, different methods of, 213, 230.

Xbalanque, the Quiche hero-god, 123–129.

X bolon thoroch, a Maya imp, 178.

X’Kanleox, a Maya goddess, 166.

Xibalba, the Quiche Hades, 84, 123–129.

Xipacoyan, a river, 86.

Xmucane, a Quiche goddess, 118, 119, 122, 124.

Xocotitlan, a place name, 93.

Xochicalco, hieroglyph of, 282.

Xpiyacoc, a Quiche deity, 118, 119, 124.

Xquiq, the Virgin mother, 124.

X tabai, a Maya sprite, 178.

X Thoh Chaltun, a Maya sprite, 178.

Yancopek, a Maya imp, 178.

Yasous, tribe, 77.

Ycasqui, a province, 74.

Year counts, of natives, 159, 160.

Yellow, symbolism of, 166, 167.

Yin and Yang, 151.

Yucatan, ancient, 302;

folk-lore of, 163;

dialects in, 104;

civilization of, 84;

ruins in, 26;

legendary peopling of, 24.

Yum cim-il, a Maya divinity, 169.

Yurari, the language, 329.

Zaki-nim-ak, name of a god, 113.

Zaki-nima-tzyiz, 113.

Zapote, superstition concerning, 169.

Zapotecs, a Mexican tribe, 228.

Zaztun, the, of Mayas, 165.

Zohol chich, a phantom bird, 179.

Zuñis, the, 108.

1. Проф. Г. У. Хейнс, в «The Narrative and Critical History of America», стр. 329. Под ред. Джастина Уинсора. Бостон, 1889.

2. Эта статья была моим обращением в качестве вице-президента Американской ассоциации содействия развитию науки перед Секцией антропологии на собрании в 1887 году. Я добавил сноски и пересмотрел текст.

3. Vues des Cordillières, et Monumens des Peuples Indigènes de l’Amérique. Введение.

4. См. Ф. Мишель, «Dix-huit Ans chez les Sauvages. Voyages et Missions de Mgr. Henry Faraud» (Париж, 1866), и Эмиль Петито, «Monographie des Dènè-Dindjié» (Париж, 1876).

5. Профессор Густав Сторм сделал вероятным, что Винланд норманнов находился не южнее Новой Шотландии. См. его «Studies on the Vineland Voyages» в «Mems. de la Société Royale des Antiquaires du Nord», 1888.

6. Таково было мнение покойного Хосе Фернандо Рамиреса, одного из самых проницательных и ученых мексиканских антикваров. См. его слова во введении Ороско-и-Берры к «Cronica» Тезозомока, стр. 213 (Мехико, 1878).

7. Die Spuren der Aztekischen Sprache in Nördlichen Mexiko и т. д. (Берлин, 1859.)

8. Я бы отослал читателя, который хочет углубиться в эту область предмета, к моему анализу этих историй в «The Myths of the New World» (второе изд., Нью-Йорк, 1876) и «American Hero-Myths» (Филадельфия, 1882).

9. Результаты недавней «Юго-западной исследовательской экспедиции Хеменвея» нисколько не опровергают это утверждение.

10. Краткое, но весьма интересное описание этих памятников сохранилось в письме императору Карлу V от монаха Лоренцо де Бьенвенида, написанном из Юкатана в 1548 году.

11. Las Ruinas de Tiahuanaco. Por Bartolomé Mitre. (Буэнос-Айрес, 1879.)

12. Это утверждение было атаковано д-ром К. К. Эбботтом в обращении к Американской ассоциации в 1888 году (Proceedings, том XXXVII, стр. 308). Но если мы предположим, что средневековый период европейской истории начался с падения Западной империи, я не отступаю от своей позиции.

13. Д. Г. Бринтон, «The Floridian Peninsula, its Literary History, Indian Tribes and Antiquities», стр. 177–181 (Филадельфия, 1859). Кучи раковин вдоль реки Теннесси я описал в «Annual Report of the Smithsonian Institution» за 1866 год, стр. 356.

14. Его отчеты были преимущественно в Четвертом и Седьмом отчетах музея Пибоди.

15. См. Verhandlungen der Berliner Gesellschaft für Anthropologie, 1886, 1887, 1888.

16. Я выделил различие между эпохой простых орудий и эпохой составных орудий в статье, которая перепечатана в этом сборнике. Выражения «ранний» и «поздний», примененные к этим эпохам, не относятся к абсолютным периодам времени, а являются относительными к прогрессу отдельных цивилизаций.

17. Исключениями являются некоторые из флоридских куч раковин и ограниченное число в других местах.

18. Флорентино Амегино, «La Antiguedad del Hombre en el Plata», том II, стр. 434 и др. (Буэнос-Айрес, 1881). Лук и стрелы, будучи составным орудием, нигде не принадлежали к самой ранней стадии человеческой культуры. См. также статью Г. У. Хейнса «The Bow and Arrow unknown to Palæolithic Man» в «Proceedings of Boston Soc. Nat. History», том XXIII.

19. Д-р К. К. Эбботт, первооткрыватель и главный исследователь этих гравийных отложений, сообщил о своих открытиях в многочисленных статьях, и особенно в своей работе «Primitive Industry», глава xxxii.

20. Expedition durch Central-Brasilien, стр. 310–314 (Лейпциг, 1886).

21. Ссылка на обращение г-на Горацио Хейла «On the Origin of Language and the Antiquity of Speaking Man». См. Proc. of the Am. Assoc. for the Adv. of Science, том xxxv., стр. 239, сл.

22. Ethnographie der Republik Guatemala, стр. 157 (Цюрих, 1884).

23. См. Howse, Grammar of the Cree Language, стр. 143, сл.

24. Этот вопрос обсуждается более подробно в следующем эссе.

25. L’Homme Americain, том I, стр. 126. Племя — гуарайо, ответвление гуарани.

26. Zeitschrift für Ethnologie, 1884, стр. 181.

27. С тех пор как было произнесено это обращение, г-н Г. Т. Крессон сообщил о находке сколотых орудий из аргиллита в отложениях среднеледникового возраста на берегах реки Делавэр — Proc. Boston Soc. Nat. Hist. том xxiv; и части двух скелетов, полностью превращенных в лимонит, были выставлены в Академии естественных наук в Филадельфии из отложений во Флориде, ниже тех, что содержат останки вымершего гигантского бизона.

28. Я подробно обсудил это в статье в Proceedings of the Amer. Philosoph. Soc. за 1887 год под названием «On an Ancient Human Footprint from Nicaragua».

29. Человек должен был произойти от узконосых обезьян, ни одна из которых не встречается в Новом Свете. См. Дарвин, «Происхождение человека», стр. 153.

30. Обращение в Британской ассоциации содействия развитию науки, 1887.

31. Его статья, которая была впервые напечатана в «North American Review» в 1870 году, может быть найдена в «Indian Miscellany» Бича, стр. 158 (Олбани, 1877).

32. Тема обращения к Американской ассоциации содействия развитию науки в 1888 году, с пересмотром.

33. Самая ранняя публикация, которую я сделал по этому предмету, была в статье по доисторической археологии, написанной для «The Iconographic Encyclopædia» (том II, стр. 28, Филадельфия, 1886).

34. Возможным исключением могла быть линия реки Миссисипи, где палеолитическая мастерская, по-видимому, была обнаружена выше Сент-Пола мисс Бэббит.

35. Эта статья была прочитана перед Американской ассоциацией содействия развитию науки на ее собрании в Кливленде, 1888.

36. См. Фоли, «Des Trois Grandes Races Humaines», Париж, 1881.

37. Uralaltaische Völker und Sprachen, стр. 167. Я не думаю, что словесные совпадения, указанные Петито в его «Monographie des Déné Dindjé» и Платцманном в его «Amerikanisch-Asiatische Etymologien», заслуживают серьезного рассмотрения.

38. Бринтон, в «Proceedings of the American Philosophical Society» за 1885 год; Шаранси, «Mélanges de Philologie et Palaéographie Américaine», стр. 80 (Париж, 1883). См. также более позднее эссе в этом томе.

39. Этот пример неверно направленной эрудиции можно увидеть в «Anales del Museo Nacional de Mexico», том I.

40. Проф. Морс также указал мне, что монгольский способ выпуска стрелы — один из самых характерных для всех способов выпуска — нигде не был найден на американском континенте. Это важный факт, доказывающий, что ни как охотники, ни как завоеватели никакие заблудшие монголы не оставили следа в американской культуре.

41. Овелак и Эрве, «Anthropologie», стр. 231, 234, 236; а об инкской кости см. д-ра Вашингтона Мэтьюза в «American Anthropologist», том II, стр. 337.

42. В Verhandlungen der Berliner Anthrop. Gesellschaft, 1881–82.

43. Д-р Франц Боас, чьи точные исследования индейцев побережья Северо-Запада хорошо известны, сообщает мне, что он редко или никогда не отмечал косой разрез глаз среди них. Однако именно на этом побережье мы должны были бы искать его, если бы монгольская теория имела какое-либо основание. Недавние исследования д-ра Ранке доказали, что косой разрез глаз является лишь задержкой развития.

44. Elements d’ Anthropologie, стр. 1003.

45. Когда эта статья появилась в «Science» (14 сентября 1888 года), она привела к ответу д-ра Г. Ф. К. Тен Кейта из Лейдена, который опубликовал различные исследования, пытаясь доказать монголоидный характер американской расы. Его аргументы, однако, были лишь повторением тех, которые, как я полагаю, я опроверг в вышеуказанной статье, и по этой причине я не включаю эту дискуссию.

46. The North Americans of Antiquity, стр. 106, (1880 г.)

47. The Mound-Builders, гл. xii, (Цинциннати, 1879 г.)

48. Pre-Historic Races of the United States of America, стр. 388, 347, (Чикаго, 1873 г.)

49. Transactions of the Anthropological Society of Washington, D. C., стр. 116, (1881 г.)

50. History of the Five Nations, Введение, стр. 16 (Лондон, 1750 г.).

51. Meurs des Sauvages Américains comparés aux Meurs du Premiers Temps, гл. xiii.

52. Journal Historique, стр. 377.

53. Wanderings of an Artist among the Indians of North America, стр. 3 (Лондон, 1859 г.).

54. Г. Р. Скулкрафт, Notes on the Iroquois, стр. 162, 163, сравните стр. 66, 67.

55. Сквайр и Дэвис, Ancient Monuments of the Mississippi Valley, стр. 44.

56. Aboriginal Monuments of the State of New York, стр. 11.

57. Г-н С. Тейлор, American Journal of Science, том xliv, стр. 22.

58. History of Virginia, книга ii, гл. iii, гл. viii.

59. См. хорошо подготовленную статью на эту тему профессора Финча в American Journal of Science, том vii, стр. 153.

60. History of Virginia, кн. iii, гл. vii.

61. Travels, стр. 367 (Дублин, 1793 г.).

62. History of the North American Indians, стр. 184. См. примечание в конце этого эссе.

63. Relatione que fece Alvaro Nurez, detto Capo di Vacca, Ramusio, Viaggi, tom. iii,
fol. 317, 323 (Venice, 1556.)

64. Ла Вега, Historia de la Florida, кн. ii, гл. xxii.

65. Там же, кн. vi, гл. vi. Другие примеры из этой работы см.: кн. ii, гл. xxx, кн. iv, гл. xi, кн. v, гл. iii и т. д.

66. Relation de ce qui arriva pendant le Voyage du Capitaine Soto, стр. 88 (изд. Терно-Компана).

67. Proceedings of the American Philosophical Society, 1879–1880 гг.

68. Histoire Notable de la Floride, стр. 138, 164 и т. д.

69. Brevis Narratio, в De Bry, Peregrinationes in Americam, часть ii, табл. xl, (1591 г.)

70. Алькасар, Chrono-Historia de la Compania de Jesus en la Provincia de Toledo, том ii, дек. iii, гл. vi, (Мадрид, 1710 г.)

71. The Present State of His Majestie’s Isles and Territories in America, стр. 156, (Лондон, 1667 г.)

72. The Floridian Peninsula, стр. 95 и сл. (Филадельфия, 1859 г.)

73. Рукописи Бартрама в библиотеке Исторического общества Пенсильвании.

74. Narrative of Occola Nikkanoche, Prince of Econchatti, его опекуном, стр. 71–72, (Лондон, 1841 г.)

75. Annals, в Louisiana Hist. Colls., стр. 196.

76. Memoires Historiques de la Louisiane, том ii, стр. 109.

77. Letters Edifiantes et Curieuses, том i, стр. 261.

78. History of Louisiana, том ii, стр. 188, (англ. пер., Лондон, 1763 г.)

79. Адэйр, History of the North American Indians, стр. 184, 185; Уильям Бартрам, Travels, стр. 561; Дюмон, Memoires Historiques de la Louisiane, том i, стр. 246, 264 и др.; Бернард Романс, Natural and Civil History of Florida, стр. 88–90, (хорошее описание).

В Relations des Jesuits описывается обычай, существовавший среди северных индейцев.

80. Antiquities of the Southern Indians, в частности племен Джорджии, стр. 135, (Нью-Йорк, 1873 г.)

81. Подробности см. в моей книге Myths of the New World, стр. 241–242, (Нью-Йорк, 1876 г.)

82. Ч. К. Джонс, Monumental Remains of Georgia, стр. 32.

83. Там же, Antiquities of the Southern Indians, стр. 169.

84. Сквайр и Дэвис, Ancient Monuments of the Mississippi Valley, стр. 29.

85. Origin of the Big Mound of St. Louis, доклад, прочитанный в Академии наук Сент-Луиса.

86. Томас Э. Пикетт, The Testimony of the Mounds: Considered with especial reference to the Pre-historic Archæology of Kentucky and the Adjoining States, стр. 9, 28, (Мейсвилл, 1876 г.)

87. Myths of the New World. Д. Г. Бринтон, гл. vi, passim.

88. Особенно в American Hero Myths, a study in the Native Religions of the Western Continent, стр. 35, 64, 82 и т. д. (Филадельфия, 1882 г.)

89. М. Шарне в своем эссе La Civilisation Toltèque, опубликованном в Revue d’ Ethnographie, т. iv, стр. 281, 1885 г., излагает свой тезис следующим образом: «Я хочу доказать существование тольтеков, которое некоторые отрицали; я хочу доказать, что американские цивилизации — это одна и та же цивилизация; наконец, я хочу доказать, что эта цивилизация — тольтекская». Я считаю каждое из этих утверждений полным заблуждением. В своей работе Anciennes Villes du Nouveau Monde М. Шарне зашел так далеко, что приложил карту, показывающую миграции древних тольтеков. Поскольку перевод этой работы вместе с данной картой был недавно опубликован в этой стране, мне представляется тем более необходимым четко заявить о беспочвенности тольтекской легенды.

90. Иштлильшочитль в своих Relaciones Historicas (в Antiquities of Mexico лорда Кингсборо, том ix, стр. 333) говорит, что во время правления Топильцина, последнего царя Тулы, тольтекское владычество простиралось на тысячу лиг с севера на юг и на восемьсот с востока на запад; и в войнах, сопровождавших его падение, было убито пять миллионов шестьсот тысяч человек!!

91. Саагун (Hist. de la Nueva España, кн. viii, гл. 5) относит разрушение Тулы к 319 г. до н. э.; Иштлильшочитль (Historia Chichimeca, iii, гл. 4) переносит его на 969 г. н. э.; Codex Ramirez (стр. 25) — на 1168 г.; и так далее. Существует такое же расхождение относительно даты основания города.

92. После написания вышеизложенного я получил от графа де Шаранси оттиск его статьи о Шибальбе, в которой он излагает теорию покойного М. Л. Анграна о том, что вся древняя американская цивилизация была обязана своим возникновением двум «потокам» тольтеков: западным, «прямоголовым» тольтекам, которые проникли в Анауак по суше с северо-запада, и восточным, «плоскоголовым» тольтекам, которые прибыли морем из Флориды. Именно для критики подобных расплывчатых теоретизирований я и написал эту статью.

93. Мотолиния в своей Historia de los Indios de Nueva España, стр. 5, называет это место «el puerto llamado Tollan», проход или ворота, называемые Толлан. Через них, утверждает он, прошли сначала кольхуа, а затем мешика, хотя он добавляет, что некоторые настаивают на том, что это был один и тот же народ. На самом деле, «кольхуа» — это форма слова, означающего «предки»: colli — праотец, no-col-huan — мои предки, Colhuacan — «место предков», где они жили. В ацтекском пиктографическом письме это представлено холмом с изогнутой вершиной, согласно «икономатическому» принципу, от глагола coloa, означающего «гнуть», «наклонять». Те мешика, которые говорили, что кольхуа предшествовали им в Туле, просто имели в виду, что там жили их собственные предки. Anales de Cuauhtitlan (стр. 29, 33) прямо утверждает, что те тольтеки, которые пережили войны, изгнавшие их на юг, слились с кольхуа. Поскольку эти войны в значительной степени возникли из-за гражданских распрей, несомненно, верно утверждение, что другие поселились в Акольхуакане, на восточном берегу главного озера в долине Мехико. Название означает «Кольхуакан у воды» и было государством, столицей которого был Тескоко.

94. Это описание взято с карты местности в книге М. Шарне Anciennes Villes du Nouveau Monde, стр. 83. Измерения, которые я сделал по карте, не совпадают с теми, что указаны в тексте книги, но, полагаю, они более точны.

95. Иногда называемая Rio de Montezuma, а также Tollanatl, вода Тулы. Этот поток играет заметную роль в мифах о Кетцалькоатле. По-видимому, это та же река, что и Атояк (= текущая или разливающаяся вода, alt, toyaua) или Шипакоян (= где моют драгоценные камни, от xiuitl, paca, yan), упоминаемая Саагуном, Hist. de la Nueva España, кн. ix, гл. 29. В ней находились знаменитые «Бани Кетцалькоатля», называемые Atecpanamochco, «вода в оловянном дворце», вероятно, из-за того, что они были украшены этим металлом (Anales de Cuauhtitlan).

96. См. Codex Ramirez, стр. 24. Почему он называется Змеиным холмом, легенда не говорит. Мне нет нужды напоминать, насколько заметным объектом является змей в ацтекской мифологии. Название представляет собой соединение coatl, змея, и tepetl, холм или гора, что также может означать город или поселение, поскольку они обычно строились на возвышенностях. Форма Coatepec — это данное слово с послелогом c, означающее «у змеиного холма» или, возможно, «у Змеиного города».

97. Или к одному из них. Название сохранено Иштлильшочитлем, Relaciones Historicas, в Kingsborough, Mexico, том ix, стр. 326. Его этимология восходит к palli, цвет (корень pa), и послелогу pan. Примечательно, что эта легенда гласит, что Кетцалькоатль в своем воплощении как Ce Acatl родился в Палпане, «Доме цветов»; в то время как обычная история гласила, что он пришел из Тлапаллана, места цветов. Это указывает на то, что оба сообщения являются версиями одного и того же мифа.

98. Существуют два древних кодекса, дающих в пиктографическом письме миграции меши. Они неоднократно публиковались частично или полностью с разной степенью точности. Ороско-и-Берра приводит их библиографию в своей Historia Antigua de Mexico, том iii, стр. 61, примечание. Эти кодексы сильно различаются и кажутся противоречивыми, но Ороско-и-Берра примирил их удачным предположением, что они относятся к последовательным, а не одновременным событиям. Однако предстоит еще многое сделать, прежде чем будет выяснено их полное значение.

99. Название Ацтлан — это название места, а Мешитль — имя человека, и от них происходят Aztecatl, мн. ч. Azteca, и Mexicatl, мн. ч. Mexica. Говорят, что ацтеки покинули Ацтлан под предводительством Мешитля (Codex Ramirez). Радикалы обоих слов в настоящее время несколько затемнены в языке науатль. Мое собственное мнение состоит в том, что отец Дуран (Hist. de Nueva España, том i, стр. 19) был прав, переводя Ацтлан как «место белизны», el lugar de blancura, от радикала iztac, белый. Это может относиться к Востоку как месту рассвета; но есть также искушение рассматривать Ацтлан как синкопу a-izta-tlan = «у соленой воды».

Mexicatl — это nomen gentile, производное от Mexitl, которое было другим именем племенного бога или раннего вождя Уицилопочтли, как об этом прямо заявляет Торквемада (Monarquia Indiana, кн. viii, гл. xi). Саагун объясняет Mexitl как соединение metl, магей, и citli, что означает «заяц» и «бабушка» (Hist. de Nueva España, кн. x, гл. 29). Примечательно, что одно из имен Кетцалькоатля — Meconetzin, сын магея (Иштлильшочитль, Rel. Hist., в Kingsborough, том ix, стр. 238). Эти два бога изначально были братьями, хотя каждый из них имел различных мифических предков.

100. Ороско-и-Берра, Historia Antigua de Mexico, том iii, гл. 4. Но Альберт Галлатин был первым, кто поместил Ацтлан не далее на запад, чем Мичоакан (Trans. American Ethnolog. Society, том ii, стр. 202). Ороско считает, что Ацтлан был небольшим островом под названием Мешкалла на озере Чапаллан, по-видимому, потому, что он думает, что это название означает «дома меши»; но оно также может означать «где в изобилии листья магея», поскольку этот деликатес называется mexcalli на языке науатль, а окончание a означает местоположение или изобилие. (См. Саагун, Historia de Nueva España, кн. vii, гл. 9.) В настоящее время один из видов магея меньшего размера называется mexcalli.

101. Вполне вероятно, что каменное изображение, зарисованное Шарне в Anciennes Villes du Nouveau Monde, стр. 72, и каменное кольцо, использовавшееся в tlachtli, игре в мяч, которое он изображает на стр. 73, являются теми, о которых говорится в исторической легенде.

102. Codex Ramirez, стр. 24, весьма авторитетный источник, выражается вполне ясно. Пиктографическое письмо, которое на самом деле является фонетическим, или, как я его назвал, «икономатическим», представляет Коатепек знаком холма (tepetl), заключающего в себе змею (coatl). Тесозомок в своей Cronica Mexicana, гл. 2, представляет более подробный, но более запутанный отчет. Дуран, Historia de las Indias de Nueva España, гл. 3, заслуживает сравнения. Искусственное затопление равнины, о котором упоминается в сообщениях, вероятно, означает, что для защиты подножия холма был вырыт ров или канал. Эррера говорит: «Cercaron de agua el cerro llamado Coatepec». Decadas de Indias, дек. iii, кн. ii, гл. 11.

103. «Анналы Куаутитлана», хроника, написанная на языке науатль, отводит 309 лет от основания до разрушения Тулы, но называет династию всего из четырех правителей. Вейтия относит основание Тулы к 713 г. н. э. (Historia de Nueva España, гл. 23). Давайте предположим, вместе с трудолюбивым и критичным Ороско-и-Берра (примечания к Codex Ramirez, стр. 210), что меши покинули Ацтлан в 648 г. н. э. Эти три даты вписались бы в рациональную хронологию, если помнить, что в ацтекских записях признается наличие пробела в несколько лет примерно в XI и XII веках (Ороско-и-Берра, примечания к Codex Ramirez, стр. 213). В Anales de Cuauhtitlan основание Тулы датируется после основания Тлашкаллана, Уэшоцинко и Куаутитлана (стр. 29).

104. Как обычно, Иштлильшочитль противоречит сам себе в своих списках правителей. Те, что приведены в его Historia Chichimeca, отнюдь не совпадают с теми, что перечислены в его Relaciones Historicas (Kingsborough, Mexico, том ix содержит все сочинения Иштлильшочитля). Совершенно отличным от обоих является список в Anales de Cuauhtitlan. Насколько Иштлильшочитль склонен к эвгемеризму в своих интерпретациях мексиканской мифологии, видно из того, что он называет двух ведущих божеств науатль, Тескатлипоку и Уицилопочтли, «некими отважными воинами» («ciertos caballeros muy valerosos». Relaciones Historicas, в Kingsborough, том ix, стр. 326).

105. См. примечание к стр. 84. Но вовсе не похоже, что Тула была абсолютно заброшена. Напротив, Эррера утверждает, что после основания Мехико и прилегающих городов (despues de la fundacion de Mexico i de toda la tierra) она достигла своей величайшей славы благодаря искусным мастерам. Decadas de Indias, дек. iii, кн. ii, гл. 11. Общее утверждение состоит в том, что места на Коатепеке и прилегающие луга были не заселены в течение нескольких лет — Anales de Cuauhtitlan говорит о девяти годах — после гражданских распрей и резни, а затем были заселены снова. В Historia de los Mexicanos por sus Pinturas, гл. 11, говорится: «y ansi fueron muertos todos los de Tula, que no quedó ninguno».

106. См. Бушман, Ueber die Aztekischen Ortsnamen, стр. 682, 788. Ороско-и-Берра, Geografia de las Lenguas de Mejico, стр. 248, 255.

107. Historia de las Indias Occidentales, дек. iii, кн. ii, гл. 11.

108. Relaciones Historicas, в Mexico Кингсборо, том ix, стр. 392. Сравните его Historia Chichimeca.

109. Бушман, Ueber die Aztekischen Ortsnamen, стр. 682, 797.

110. Cronica Mexicana, гл. 1, «Partieron de alli y vinieron á la parte que llaman Coatepec, términos de Tonalan, lugar del sol». На языке науатль tonallan обычно означает лето, солнечное время. Это синкопа от tonalli и tlan; последнее является локативным окончанием; tonalli означает тепло, солнечность, сродни tonatiuh, солнце; но оно также означает душу, дух, особенно в сочетании с притяжательными местоимениями, как totonal, наша душа, наша нематериальная сущность. В результате дальнейшей синкопы tonallan сократилось до Tollan или Tullan, и вследствие элизии конечного полугласного это снова превратилось в Tula. Таким образом, это название может означать «место душ», дополнительное значение, которое, несомненно, повлияло на рост мифов об этой местности.

Может быть важным отметить, что Тула или Толлан изначально было названием не города, а местности — то есть теплых и плодородных лугов у подножия Коатепека. Город сначала назывался Шокотитлан, место фруктов, от xocotl, фрукт, ti, соединительный элемент, и tlan, локативное окончание. (См. Саагун, Historia de Nueva España, кн. x, гл. 29, секции 1 и 12.) Это название также применялось к одному из кварталов города Мехико, когда он был завоеван Кортесом, как мы узнаем из того же источника.

111. Бушман, Ueber die Aztekischen Ortsnamen, стр. 794, 797, (Берлин, 1852 г.)

112. Глагольный радикал — tona, согревать (hazer calor, Молина, Vocabulario de la Lengua Mexicana, s. v.); от этого корня происходят многие слова, означающие тепло, плодородие, изобилие, солнце, восток, лето, день и другие, выражающие душу, жизненный принцип и т. д. Симеон, Dict. de la Langue Nahuatl, s. v. tonalli. Как в алгонкинских диалектах слова для обозначения холода, ночи и смерти происходят от одного и того же корня, так и в науатль — слова для обозначения тепла, дня и жизни. (Ср. Дюпонсо, Mémoire sur les Langues de l’Amérique du Nord, стр. 327, Париж, 1836 г.)

113. Coatlan, to-nan, от coatl, змея; tlan, среди; to-nan, наша мать. Она была богиней цветов, и цветоводы оказывали ей особое поклонение (Саагун, Historia, кн. ii, гл. 22). Один из районов города Мехико был назван в ее честь, а также одно из зданий в главном храме города. Здесь ей и Уицнауа приносили в жертву пленников. (Там же, кн. ii. Приложение. См. также Торквемада, Monarquia Indiana, кн. x, гл. 12.)

114. Centzon Huitznahua, «Четыреста прорицателей с шипами». Четыреста, однако, на языке науатль означает любое неопределенно большое число, и поэтому правильно переводится как мириады, легион. Nahuatl означает мудрый, искусный, прорицатель, но также является собственным именем племен, говорящих на языке науатль; и поскольку науа выводили свое слово для обозначения юга от huitzli, шип, Уицнауа может означать «южные науа». Саагун имел это в виду, когда говорил, что Уицнауа были богинями, обитавшими на юге (Historia de Nueva España, кн. vii, гл. 5). Это слово принимается отцом Дураном как собственное имя индивида, как мы увидим в более позднем примечании.

115. Huitzilopochtli, от huitzilin, колибри, opochtli, левая сторона или рука. Это обычная этимология; но я совершенно уверен, что это ошибка, возникшая из икономатического представления имени. Имя его брата, Уицнауа, убедительно указывает на то, что префикс обоих имен идентичен. Это, я не сомневаюсь, от huitz-tlan, юг; ilo происходит от iloa, поворачивать; это дает нам значение «левая рука, повернутая к югу». Ороско-и-Берра указал, что мешика считали леворуких воинов более грозными (Historia Antigua de Mexico, том i, стр. 125). Наряду с этим следует помнить, что легенда гласит, что Уицилопочтли родился в Туле и настаивал на том, чтобы вести мешика на юг, противодействие чему со стороны его брата привело к резне и разрушению города.

116. Этот миф записан Саагуном, Historia de Nueva España, кн. iii, гл. 1, «О происхождении богов». Он сохранился с некоторыми любопытными вариациями в Historia de los Mexicanos por sus Pinturas, гл. 11. Когда боги создали солнце, они также сформировали четыреста мужчин и пять женщин, чтобы он мог их съесть. После смерти женщин их одежды были сохранены, и когда люди принесли их на Коатепек, пять женщин снова ожили. Одной из них была Коатликуэ, нетронутая девственница, которая после четырех лет поста положила пучок белых перьев себе на грудь и немедленно забеременела. Она породила Уицилопочтли, полностью вооруженного, который сразу же уничтожил Уицнауа. Отец Дуран переводит все это в простую историю. Его версия заключается в том, что когда ацтеки некоторое время занимали Толлан и укрепили холм и возделали равнину, возникли разногласия. Одна группа, последователи Уицилопочтли, хотела двигаться дальше; другая, возглавляемая вождем Уицнауа, настаивала на том, чтобы остаться. Первые напали на вторых ночью, вырезали их, разрушили плотины и здания и ушли (Historia de las Indias de Nueva España, том i, стр. 25, 26). Согласно нескольким сообщениям, Уицнауа был братом Уицилопочтли. См. мои American Hero Myths, стр. 81.

117. Я обсудил оба этих сообщения в моих American Hero Myths, гл. iii, и здесь нет необходимости повторять источники.

118. Самые красочные описания мифической Тулы можно найти в третьей и десятой книгах Historia de Nueva España Саагуна, в Anales de Cuauhtitlan и в различных сочинениях Иштлильшочитля. Более поздние авторы, такие как Вейтия, Торквемада и др., копировали их. Иштлильшочитль говорит о «легионах басен» о Тулане и Кетцалькоатле, которые даже в его время были еще в ходу («otras trescientas fabulas que aun todavia corren». Relaciones Historicas, в Mexico Кингсборо, том ix, стр. 332).

119. В сборнике Ancient Nahuatl Poems, который составляет седьмой том моей Library of Aboriginal American Literature, стр. 104, я напечатал оригинальный текст одной из старых песен, напоминающих о славе Тулы, с ее «домом из балок», huapalcalli, и ее «домом из пернатых змей», coatlaquetzalli, приписываемым Кетцалькоатлю.

120. Les Anciennes Villes du Nouveau Monde, стр. 84 (Париж, 1885 г.).

121. Historia de Nueva España, кн. viii, гл. 5.

122. Отец Дуран рассказывает: «Даже по сей день, когда я спрашиваю индейцев: „Кто создал этот проход в горах? Кто открыл этот источник? Кто обнаружил эту пещеру? или Кто построил это здание?“, они отвечают: „Тольтеки, ученики Папы“». Historia de las Indias de Nueva España, гл. 79. Папа, от papachtic, кудрявый, был одним из имен Кетцалькоатля. Но более ранний миссионер, отец Мотолиния, прямо заявляет, что мешика изобрели свои собственные искусства и ничем не были обязаны никаким воображаемым учителям, тольтекам или другим. «Hay entre todos los Indios muchos oficios, y de todos dicen que fueron inventores los Mexicanos». Historia de los Indios de la Nueva España, Tratado iii, гл. viii.

123. Кетцалькоатль объявил, что его возвращение должно произойти через 5012 лет после его окончательного отбытия, как упоминается Иштлильшочитлем (в Mexico Кингсборо, том ix, стр. 332). Это число, вероятно, имеет какое-то мистическое отношение к календарю.

124. American Hero Myths, стр. 35. Единственный писатель по древней американской истории до меня, который полностью отверг тольтеков, — это, я полагаю, Альберт Галлатин. В своем глубоком и критическом исследовании происхождения американской цивилизации (Transactions of the American Ethnological Society, том i, стр. 203) он полностью исключил их из исторического рассмотрения словами: «Традиция, касающаяся тольтеков, восходит к столь отдаленной дате и настолько неясна и перемешана с мифологическими баснями, что невозможно определить ни местоположение их первоначальных обителей, ни время, когда они впервые появились в окрестностях долины Мехико, ни то, предшествовали ли им народы, говорящие на тех же или других языках». Если бы этот обоснованный скептицизм достиг ушей писателей после 1845 года, когда он был опубликован, мы были бы избавлены от огромного количества мусора, который был нагроможден под названием истории.

Д-р Отто Штоль (Guatemala; Reisen und Schilderungen, стр. 408, 409, Лейпциг, 1886 г.) присоединился к отрицанию этнического существования тольтеков. Поскольку в более позднем науатль слово toltecatl означало не только «житель Толлана», но также «ремесленник» и «торговец», д-р Штоль считает, что центральноамериканские легенды, говорящие о «тольтеках», следует интерпретировать просто как относящиеся к иностранным механикам или разносчикам, а не к какой-либо конкретной национальности. Я полностью согласен с этой точкой зрения.

125. Эндрю Лэнг, Custom and Myth, стр. 28.

126. Переработанные выдержки из статьи, прочитанной в Американском философском обществе в 1881 г.

127. Las Historias del Origen de los Indios de esta Provincia de Guatemala. Преподобный отец Ф. Франсиско Хименес.

128. См. д-р Отто Штоль, Ethnographie der Republik Guatemala, стр. 118. Я сожалею, что расхожусь во мнениях с этим способным автором, чьи исследования Quiche und Cakchiquel являются самыми тщательными из всех сделанных до сих пор и из чьей версии взят вышеприведенный перевод начальных строк Пополь-Вух.

129. В его рукописном словаре есть следующая запись:

«Poder: vtziniçabal, vel vtzintaçibal; это имя использует Cartilla в Credo, чтобы сказать „силой или властью Святого Духа“. Власть, которую имеют священники прощать грехи и совершать таинства, называется, или называлась, puz, naual. Так отец Вареа в своем Diccionario, и святой Вико в Theologia Indorum используют во многих местах эти слова в этом смысле. Они уже не так часто используются, так как понимают под именем poder и vtzintaçibal; и это слова, которые в древности применяли к своим идолам, и сегодня стараются, чтобы они забывали все то, с помощью чего можно было бы сохранить память о них».

130. Кото говорит: «Vugh; заметьте, что это же имя имеет род танца, в котором ногами кружатся вокруг палки; также означает дрожь тела, которая бывает при лихорадке, или само это состояние; означает также, когда начинает светать, то потемнение неба; также, когда вода в реке или лагуне бывает, по антипарастазису, теплой, такое тепло называют Vugh».

131. Я подробно проследил рост этого мифа в The Myths of the New World, a Treatise on the Symbolism and Mythology of the Red Race of America, гл. vi, (Нью-Йорк, 1876 г.). Д-р Отто Штоль в своем самом последнем обсуждении мифа о Хунахпу не настаивает на значении «охотник на опоссумов» и отмечает, что в диалекте покончи henahpo означает «лунный человек» и «месяц», относясь, следовательно, к ночному божеству. Ethnologie der Indianer Stämme von Guatemala, стр. 32, (Лейден, 1889 г.)

132. Пополь-Вух, стр. 40.

133. Там же, стр. 225, 249.

134. Там же, стр. 314.

135. Die Indianer von Santa Catalina Istlavacan; ein Beitrag zur Culturgeschichte der Urbewohner Central Amerikas. Д-р Карл Шерцер, стр. 9 (Вена, 1856 г.)

136. Там же, стр. 11.

137. Escolios à las Historias del Origen de los Indios, стр. 157.

138. Цитируя его слова:

«Bubas: galel vel tepex. * * Когда они прошли, говорят xin colah ahauarem, id est, они уже оставили свое господство, потому что тот, у кого они есть, сидит, ничего не делая, как если бы он был господином или госпожой».

«Señora: xogohau; Señoria, xogohauarem. * * Это имя xogohau используют метафорически, чтобы сказать, что молодая женщина имеет бубоны; потому что она сидит, ничего не делая, сложа руки, * * и когда они добавили о болезни, говорят, если это мужчина: xucolah rahauarem achi rumal tepex. Tepex — это болезнь бубонов».

139. Саагун, Historia de Nueva España, кн. vii, гл. 2. Он переводит Nanahuatzih как «el buboso». Ср. Ботурини, Idea de una Nueua Historia de la America, стр. 37, 38.

140. Рукописный словарь Кото говорит, s. v. Corazon: «Приписывают ему все аффекты способностей, память, понимание и волю, * * unde ahgux, заботливый, понимающий, памятливый * *; берут это имя gux для души человека и для жизненного духа всего живого, v. g. xel ru gux Pedro, умер Педро, vel, вышла душа Педро, * * от этого имени gux образуется глагол tin gux lah, для мышления, заботы, воображения».

141. «Откуда», — замечает Гранадос-и-Гальвес, — «происходит то, что мои отоми одним и тем же образом называют душу и сердце, применяя к обоим слово muy». Tardes Americanas, Tarde iv, стр. 101. (Мехико, 1778 г.)

142. Хименес, Gramatica de la Lengua Quiche, стр. 17.

143. Пополь-Вух, стр. 18, 20, 23, 69 и т. д.

144. «Вещь, которая скрыта или похоронена». Diccionario de Motul — самый полный словарь майя, когда-либо созданный. Он датируется примерно 1590 годом и получил свое название от города Мотуль, Юкатан, где он был написан. Автор неизвестен. Существует только две копии, одна из которых, очень тщательно сделанная, с многочисленными примечаниями д-ра Берендта, находится у меня. Это толстый кварто в 1500 страниц.

145. Relacion de las Cosas de Yucatan, § XXXIII.

146. «R’atit zih, r’atit zak», Пополь-Вух, стр. 18, 20.

147. Особенно membrum virile, Пио Перес, Diccionario de la Lengua Maya, s. v.

148. «Входить, соединяться самцу с самкой». Брассёр, Vocabulaire Maya-Français, s. v.

149. Пополь-Вух, стр. 8, 14.

150. Я беру следующие записи из рукописей Кото:

«Larga Cosa: Обычно ставят rakan, чтобы обозначить длину палки, веревки и т. д.

«Gigante: hu rapah rakan chi vinak, hu chogah rakan chi vanak; это имя используется для любого животного, которое в своем виде выше других. Мео. П. Саз, serm. de circumsciss, говорит о гиганте Голиафе: tugotic rogoric rakan chiachi Gigante Golias».

Не зная, по-видимому, этого значения, д-р Штоль продолжает в своей последней работе интерпретировать Хуракан как «с одной ногой». Die Ethnologie der Indianer Stämme von Guatemala, стр. 31, (Лейден, 1889 г.) Глава о мифологии — наименее удовлетворительная в этой важной работе.

151. Де ла Борд, Relation de l’origine, etc., des Caraibes, стр. 7. (Париж, 1674 г.)

152. Лас Касас, Historia Apologetica de las Indias Occidentales, гл. cxxiv (Мадридское издание): П. Ф. Алонсо Фернандес, Historia Ecclesiastica de Nuestros Tiempos, стр. 137 (Толедо, 1611 г.)

153. Dissertation sur les Mythes de l’Antiquité Americane, § 8 (Париж, 1861 г.); см. также его примечание к Пополь-Вух, стр. 70.

154. Ch’u qux uleu, «в сердце ее земля». (Кото, Dicc. s. v.)

Кото добавляет, что древнее значение этого слова было привидение или видение ушедшего духа — «в древности это имя Xibalbay означало демона, vel умерших или видения, которые им являлись, и так говорили, и даже есть некоторые, кто говорит это сегодня xuqutzii xibalbay ri cetzam chi nu vach, мне явился умерший».

155. «Демон назывался Xibilha, что означает тот, кто исчезает или рассеивается». Historia de Yucatan, кн. iv, гл. vii. Когольюдо прожил на Юкатане двадцать один год, когда делал окончательную редакцию своей Истории, и был умеренно хорошо знаком с языком майя.

156. Diccionario de Motul, рукопись, дает:

«Xibil, xibi, xibic: распространяться как капля масла; рассеиваться пище в пищеварении, и таять соли, снегу или льду, дыму или туману. Item: исчезать видению или призраку. Item: дрожать от страха и пугаться».

157. De Legibus, кн. ii, гл. 2.

158. «Les petits Tigres», Mythes de l’Antiquité Americane, § viii, Пополь-Вух, стр. 34, примечание.

159. Compendio de Nombres en Lengua Cakchiquel, рукопись.

160. Las Historias del Origen de los Indios, стр. 16.

161. Отец Вареа в своем Calepino de la Lengua Cakchiquel, рукопись, дает следующие записи:

«Balam: тигр, zakbalam, тигр маленький по своей природе; gana balam, большой, tainbein означает знак индейцев. Maceval gih Po balam, или Maria xbalam. Balam называют колдуна».

«Queh: олень. Означает определенный день; в другое время два дня; в другое время это знак тринадцати, в другое время пяти или шести дней по счету индейцев: xa hun queh vœ gih, или, cay queh, voo queh, vahaki, или, oxlahuh queh».

162. Опубликовано в American Antiquarian за май 1885 г.

163. The Algonquin Legends of New England, (Бостон, 1884 г.)

164. Слово микмаков kĕlooskăbāwe означает «он обманщик», вероятно, тот, кто обманывает ложью. См. Рэнд, Micmac Dictionary, s. v. A cheat.

165. Dictionnaire de la Langue des Cris, sub. voce Wisakketjâk. «Сказочный человек различных северных племен, которому они приписывают сверхъестественную силу, а также множество хитростей, уловок и безумств. Его считают главным духом и основателем этих народов. У оджибве его называют Ненабож, у черноногих — Напиу. Wisakkeljakow — это плут, обманщик».

166. Baraga, Otchipwe Dictionary.

167. Key into the language of America, p. 24.

168. Lexique de la Langue Algonquine, p. 443. (Montreal, 1886.)

169. См. его статью в The American Review за 1848 год под названием «Манабозо и Великий Змей, алгонкинская легенда».

170. Algic Researches, Vol. 1, p. 134.

171. Доклад, прочитанный на ежегодном собрании Нумизматического и антикварного общества Филадельфии и опубликованный в его Proceedings за 1883 год.

172. Эта работа была зачитана в Американском философском обществе в декабре 1888 года и напечатана в его Proceedings.

173. Д-р Э. Т. Ами, An Interpretation of one of the Copan Monuments, в Journal of the Anthropological Institute, февраль 1887 г.; также Revue d’ Ethnographie, 1886, стр. 233; того же автора, Le Svastika et la Roue Solaire en Amérique, Revue d’ Ethnographie, 1885, стр. 22. Э. Бовуа в Annales de Philosophie Chretienne, 1877, и в различных более поздних публикациях. Феррас де Маседо, Essai Critique sur les Ages Prehistorique de Bresil, Лиссабон, 1887 и др.

174. См. его статью «Art in Shell of the Ancient Americans», Second Annual Report of the Bureau of Ethnology, стр. 270.

175. См. его статью в Zeitschrift für Ethnologie, 1886, стр. 223.

176. Фон Лушан в Zeitschrift für Ethnologie, 1886, стр. 301.

177. См. Дюмутье, Le Svastika et la Roue Solaire en Chine, в Revue d’ Ethnologie, 1885, стр. 333 и сл.

178. Некоторыми из этих объяснений я обязан г-ну К. Сунгимото, образованному японцу, хорошо знакомому с китайским языком, который некоторое время жил в Филадельфии.

179. Джордж Копвей, Traditional History of the Ojibway Nation, стр. 134. Следует отметить, что в знаке восхода солнца прямая линия встречается с кривой на ее левом конце, а для заката — на правом. Это объясняется суеверным предпочтением обращаться лицом к югу, а не к северу.

180. Троичная структура вещей является характерной чертой древнемексиканской философии, особенно тескокской. Видимый мир делился на три части: земля внизу, небеса вверху и обитель человека между ними. Все это изображалось в виде круга, разделенного на три части: верхняя часть окрашивалась в синий цвет, нижняя — в коричневый, центр — в белый (см. пример у Дюрана, Historia, Lam. 15a). Каждая из этих трех частей подразделялась еще на три, поэтому, когда тескокский царь построил башню как символ вселенной, он назвал ее «Башней девяти этажей» (см. мою работу Ancient Nahuatl Poetry, введение, стр. 36).

181. Мэллери, Pictography of the North American Indians, в Fourth Annual Report of the Bureau of Ethnology, стр. 239.

182. Captivity and Adventures of John Tanner, стр. 359, 360.

183. Д-р Феррас де Маседо, Essai Critique sur les Ages Prehistorique de Bresil, стр. 38 (Лиссабон, 1887).

184. Там же, стр. 38.

185. См. Ворса, Danish Arts, и Вирхов в различных номерах Zeitschrift für Ethnologie. Кольцевой крест — распространенная фигура в американском символизме и декоративном искусстве. Он часто встречается на щитах, изображенных в Болонском кодексе и двух кодексах Ватикана (Kingsborough’s Antiquities of Mexico, тома II и III). Д-р Феррас де Маседо утверждает, что самым распространенным декоративным мотивом как на древней, так и на современной туземной бразильской керамике является кольцевой крест в форме двойной спирали, как на рис. 19 (Essai Critique sur les Ages Prehistorique de Bresil, стр. 40). Очень похожую форму можно найти в Болонском кодексе, табл. XVIII, в Kingsborough’s Mexico, том II.

186. См. Мэллери, Pictography of the North American Indians, стр. 88, 89, 128 и др.

187. Это название приведено у Ланды, Relacion de las Cosas de Yucatan, стр. 313.

188. Historia de la Nueva España, Trat. III, cap. i.

189. Первоначально напечатано в The Folk-Lore Journal, Лондон, 1883 г.

190. Informe del Señor Cura de Yaxcabà, дона Бартоломе дель Гранадо Баэса, в Registro Yucateco, том I, стр. 165 и сл.

Преподобный Эстанислао Каррильо был кюре в Тикуле, где и скончался в 1846 году. Он был ревностным археологом, и его часто упоминает г-н Стивенс в своих путешествиях по Юкатану. Он заслуженно включен в Manual de Biografia Yucateca дона Франсиско де П. Сосы (Мерида, 1866). Его статья по теме текста появилась в Registro Yucateco, том IV, стр. 103.

191. «De idolatras paganos que eran, solo se ha conseguido que se conviertan en idolatras cristianos». — Аполинар Гарсия и Гарсия, Historia de la Guerra de Castas en Yucatan, пролог, стр. XXIV (Мерида, 1865).

192. Ланда, Relacion de las Cosas de Yucatan, стр. 208 и сл. Работа Ланды была впервые напечатана в Париже в 1864 году.

193. Шаранси, Des Couleurs considérées comme Symboles des Points de l’Horizon chez les Peuples du Nouveau-Monde, в Actes de la Sociétè Philologique, том VI (октябрь 1876 г.).

194. Chrestomathie de Litérature Maya, стр. 101, во втором томе Etudes sur le Système Graphique et la Langue des Mayas (Париж, 1870).

195. «La fiesta de fuego, que hasta ahora en esta provincia se hacia». — Фр. Диего Лопес Когольюдо, Historia de Yucatan, том I, стр. 483 (3-е изд., Мерида, 1867).

196. Томас Гейдж, A New Survey of the West Indiès, стр. 377 и сл. (Лондон, 1699). Аббат Брассер готов считать эти рассказы вымышленными, «supposé qu’ils n’eussent eu, en realité, aucune communication avec les puissances du monde invisible», в чем, однако, он явно не до конца уверен. — Voyage sur l’Isthme de Tehuantepec, стр. 175 (Париж, 1862).

197. Popol Vuh, le Livre Sacré des Quiches, стр. 315 (Париж, 1864).

198. Это слово происходит от kat, которое в Diçcionario Maya-Español del Convento de Motul, рукописи около 1580 года, определяется как «la tierra y barro de las olleras», но которое Перес в своем современном словаре майя переводит как «ollas ô figuras de barro»; ob — окончание множественного числа; lox — сильный, или сила чего-либо; h’ или ah, как часто пишут, — это придыхание, которое в языке майя указывает на мужской род.

199. Из Journal of American Folk-lore, 1888 г.

200. Форма, от которой он его производит, — lenni-peu.

201. Зачитано в Антропологической секции Американской ассоциации содействия развитию науки в Буффало, август 1886 г., и опубликовано в American Antiquarian в ноябре того же года.

202. Study of the MS. Troano, стр. 141.

203. Erläuterungen der Maya Hand-schrift, etc., стр. 2. (Дрезден, 1886.)

204. Die Maya Hand-schrift der König. Bib. zu Dresden, стр. 77; (Берлин, 1886.)

205. Die Maya Hand-schrift, etc., стр. 47.

206. American Antiquarian, март 1886 г.

207. Первые мемуары М. Обена появились в 1849 году и были результатом исследований, начатых в 1830 году. Новое дополненное издание было недавно подготовлено д-ром Ами: Mémoires sur la Peinture Didactique et l’Ecriture Figurative des Anciens Mexicains. Par. J. M. A. Aubin (Париж, 1885). Но д-р Ами зашел очень далеко за пределы трезвой оценки результатов М. Обена, когда пишет: «Les recherches de M. Aubin ont réussi à resoudre presque toutes les difficultés que presentait la lecture des hieroglyphes nahuas» (Введение, стр. VIII). Он также ошибается, полагая (в примечании на той же странице), что теория Обена недостаточно известна американистам. Брассер популяризировал ее в своих введениях к своей Histoire du Mexique. Обен, фактически, руководствуясь испанскими писателями XVI века и комментаторами кодексов, первым четко выразил общие принципы фонетического пиктографического письма; но его правила и идентификации совершенно недостаточны для его полной или даже частичной интерпретации.

208. Ороско-и-Берра, Historia Antigua de Mexico (Мехико, 1880). Атлас к этой работе содержит большое количество предложенных идентификаций иероглифов. См. также того же автора, Ensayo de Descifracion Geroglifica в Anales del Museo Nacional, том II. Большая часть этого основана на исследованиях Рамиреса, который, однако, по собственному признанию, мало или ничего не знал о языке науатль (как он заявляет во введении к Codex Chimalpopoca или Anales de Quauhtitlan). Похвальная коллекция д-ра Пеньяфьеля называется Catalogo Alfabetico de los nombres de Lugares pertenecientes al Idioma Nahuatl, Estudio Jeroglifico (Мехико, 1885).

209. Эта работа была первоначально зачитана в Американском философском обществе в октябре 1886 года и опубликована в их Proceedings.

210. В древнеегипетском письме встречаются следующие элементы:

1. Ideographic.—(a) Pictures or ikonographs.

(b) Symbols.

(c) Determinatives.

2. Phonetic.—(a) Words.

(b) Syllables.

(c) Letters.

211. См. М. А. Лауэр, Curiosities of Heraldry, гл. VI (Лондон, 1845). Подходящим девизом одного из таких гербов был: «Non verbis sed rebus loquimur».

212. Tam — рядом; uch — скорпион. Diccionario Huasteca-Español, рукопись, находящаяся у меня. Этот и большинство других приведенных примеров можно найти в великом труде лорда Кингсборо о Мексике, а также в Catàlogo Alfabetico de los Nombres de Lugares pertenecientes al Idioma Nahuatl д-ра Пеньяфьеля (Мехико, 1885).

213. Он приведен в приложении к Ensayo sobre la Interpretacion de la Escritura Hieratica de la America Central де Рони, переведенному Д. Хуаном де Диос де ла Рада-и-Дельгадо (Мадрид, 1884).

214. Эссе Валентини появилось в Proceedings of the American Antiquarian Society, апрель 1880 г. Работа Ланды была первоначально опубликована аббатом Брассером (де Бурбуром) в Париже в 1864 году, а более точно — в Мадриде в 1884 году под наблюдением дона Хуана де Диос де ла Рада-и-Дельгадо.

215. Первоначально опубликовано как введение к работе д-ра Сайруса Томаса Study of the Manuscript Troano, изданной Географической и геологической службой США по региону Скалистых гор, Вашингтон, 1882 г. (переработано с дополнениями для настоящего тома).

216. Д-р Фридрих Мюллер, Grundriss der Sprachwissenschaft, том I, стр. 151–156.

217. Обен, Mémoire sur la Peinture didactique et l’Écriture figurative des anciens Mexicains, во введении к Histoire des Nations civilisées du Mexique et de l’Amérique Centrale Брассера (де Бурбура), том I; Мануэль Ороско-и-Берра, Ensayo de Descifracion geroglifica, в Anales del Museo Nacional de México, тома I, II.

218. Петр Мученик, Decad. IV, cap. VIII.

219. «Se sujetaron de su propria voluntad al Señorio de los Reies de Castilla, recibiendo al Emperador, como Rei de España, por Señor supremo y universal, e hicieron ciertas señales, como Firmas; las quales, con testimonio de los Religiosos Franciscos, que alli estaban, llevó consigo el buen Obispo de Chiapa, Don Fr. Bartolomé de las Casas, amparo, y defensa de estos Indios, cuando se fué á España». — Торквемада, Monarquia Indiana, кн. XIX, гл. XIII.

220. «Letreros de ciertos caracteres que en otra ninguna parte». — Лас Касас, Historia Apologetica de las Indias Occidentales, гл. CXXIII.

221. Relacion Breve y Verdadera de Algunas Cosas de las muchas que sucedieron al Padre Fray Alonso Ponce, Commissario General, en las Provincias de la Nueva España, в Coleccion de Documentos para la Historia de España, том LVIII, стр. 392. Другие черты, которые он хвалит в туземцах Юкатана, — это отсутствие у них содомии и каннибализма. (Текст см. далее, стр. 255).

222. Бернардо де Лисана, Historia de Yucatan. Devocionario de Nuestra Señora de Izamal, y Conquista Espiritual, 8vo. Pinciæ (Вальядолид), 1633.

223. Об этих фактах см. Диего Лопес Когольюдо, Historia de Yucatan, кн. IX, гл. XV. Когольюдо добавляет, что в его время (1650–1660 гг.) рукописи Соланы найти не удалось; возможно, Лисана отправил их в Испанию.

224. Добавляю оригинал наиболее важного отрывка: «La historia y autores que podemos alegar son unos antiguos caracteres, mal entendidos de muchos, y glossados de unos indios antiguos, que son hijos de los sacerdotes de sus dioses, que son los que solo sabian leer y adivinar, y a quien creian y reverenciavan como á Dioses destos».

225. Педро Санчес де Агилар, Informe contra Idolorum cultores del Obispado de Yucatan. 4to. Мадрид, 1639, лл. 124.

226. «El primero que halló las letras de la lengua Maya é hizó el cómputo de los años, meses y edades, y lo enseño todo a los Indios de esta Provincia, fué un Indio llamado Kinchahau, y por otro nombre Tzamna». — Фр. Педро Бельтран де Санта Роса Мария, Arte del Idioma Maya, стр. 16 (2-е изд., Мерида-де-Юкатан, 1859).

227. Диего Лопес Когольюдо, Historia de Yucatan, кн. IV, гл. III. Оригинал: «No acostumbraban escribir los pleitos, aunque tenian caracteres con que se entendian, de que se ven muchos en las ruinas de los edificios».

228. «Porque lo leia su Rey en sus Analtehes, tenian Noticias de aquellas Provincias de Yucatan (que Analtehes, ò Historias, es una misma cosa) y de que sus Pasados avian salido de ellas». — Historia de la Conquista de la Provincia de el Itza, Reduccion y Progressos de la de el Lacandon, и т. д. (фолио, Мадрид, 1701), кн. VI, гл. IV.

229. Там же, кн. VII, гл. I.

230. «Y en su casa tambien tenia de estos Idolos, y Mesa de Sacrificios, y los Analtehes, ò Historias de todo quanto los avia sucedido». — Там же, кн. VIII, гл. XIII.

231. Диего де Ланда, Relacion de las Cosas de Yucatan, стр. 316, 318 и сл.

232. Статья д-ра Валентини была опубликована в Proceedings of the American Antiquarian Society, 1880 г. Совсем недавно д-р Эд. Селер осудил алфавит Ланды как «ein Versuch von Ladinos, von in die Spanische Wissenschaft eingeweihten Eingebornen in der Art, wie sie die Spanier ihre Lettern verwenden sahen, auch mit den Eingebornen geläufigen Bildern und Charaktern zu hantiren». Verhandlungen der Berliner anthropologischen Gesellschaft, 1887, с. 227. Я далек от того, чтобы принимать это категоричное утверждение, которое, как я считаю, противоречит всему духу слов Ланды и свидетельству других авторов.

233. Диего де Ланда, Relacion de las Cosas de Yucatan, стр. 44.

234. Добавляю несколько примечаний к этому тексту:

Enhi — претерит неправильного глагола hal, быть, прет. enhi, буд. anac. Katun yum — отец или владыка катуна или цикла. Каждый катун находился под защитой особого божества или владыки, который управлял событиями, происходившими в нем. Tu coɔ pop — букв. «для сворачивания Попа», который был первым месяцем в году майя. Holom — архаичная форма будущего времени от hul; эта форма на -om упоминается Буэнавентурой в Arte de la Lengua Maya, 1684 г., и часто встречается в священном языке, но больше нигде не употребляется. Tucal ya — из-за его любви; но ya означает также «страдание», «рана» и «сила», и нет никаких ключей к тому, какое из этих значений имеется в виду. Ahkinob; в оригинале lukinob, что, как я подозреваю, является ошибкой; это изменило бы фразу, чтобы она означала «В тот день есть отцы» или владыки, так как слово yum, отец, постоянно используется для обозначения владыки или правителя. Ahkin был жрецом; ahbobat был прорицателем или пророком. 9-й катун Ахау был 20-летним периодом, который начался в 1541 году, согласно большинству туземных авторов, но согласно исчислению Ланды — в 1561 году.

235. Цитируя и объясняя слова и фразы майя в этой статье, я во всех случаях следовал Diccionario Maya-Español del Convento de Motul (Юкатан), копия которого в рукописи (одна из двух существующих) находится у меня. Он был составлен около 1580 года. Еще более старый словарь майя отца Вильяльпандо, напечатанный в Мексике в 1571 году, все еще существует в одной или двух копиях, но я его никогда не видел.

236. Зачитано в Нумизматическом и антикварном обществе Филадельфии на его двадцать четвертом ежегодном собрании, 5 января 1882 года, и опубликовано в The Penn Monthly.

237. Из многочисленных авторитетов, которые можно было бы процитировать по этому вопросу, я приведу слова лишь одного, отца Алонсо Понсе, генерального комиссара Папы, который путешествовал по Юкатану в 1586 году, когда многие туземцы, родившиеся до Конкисты (1541), были еще живы. Отец Понсе путешествовал по Мексике и, конечно, узнал об ацтекском пиктографическом письме, которое он четко противопоставляет письму майя. О последнем он говорит: «Son alabados de tres cosas entre todos los demas de la Nueva España, la una de que en su antiguedad tenian caracteres y letras, con que escribian sus historias y las ceremonias y orden de los sacrificios de sus idolos y su calendario, en libros hechos de corteza de cierto arbol, los cuales eran unas tiras muy largas de quarta ó tercia en ancho, que se doblaban y recogian, y venia á queder á manera de un libro encuardenado en cuartilla, poco mas ó menos. Estas letras y caracteres no las entendian, sino los sacerdotes de los idolos (que en aquella lengua se llaman ‘ahkines,’) y algun indio principal. Despues las entendieron y supieron léer algunos frailes nuestros y aun las escribien». — («Relacion Breve y Verdadera de Algunas Cosas de las Muchas que Sucedieron al Padre Fray Alonso Ponce, Comisario-General en las Provincias de la Nueva España», стр. 392). Я не знаю другого автора, который сделал бы интересное заявление о том, что эти знаки действительно использовались миссионерами для обучения туземцев; но я слышал, что пример одной такой рукописи был обнаружен и сейчас находится в руках известного американиста.

238. «Se les quemamos todos», — пишет он, — «lo qual á maravilla sentian y les dava pena». — «Relacion de las Cosas de Yucatan», стр. 316.

239. Relacion de las Cosas de Yucatan, стр. 160.

240. См. выше, стр. 128 и 172. Последняя буква в обоих этих словах — «chilan», «balam» — может быть как «n», так и «m», поскольку это изменение связано с диалектом и местным произношением. Я следовал старым авторитетам, написав «Chilan Balam», в то время как современные предпочитают «Chilam Balam». Сеньор Элихио Анкона в своей недавно опубликованной Historia de Yucatan (том I, стр. 240, прим., Мерида, 1878) предлагает абсурдное предположение, что имя «balam» было дано туземным прорицателям ранними миссионерами в насмешку, производя его от известного персонажа Ветхого Завета. Удивительно, что сеньор Анкона, писавший в Мериде, никогда не знакомился с рукописями Переса, равно как и с теми, что находились у епископа Каррильо. Действительно, большая часть его трактовки древней истории своей страны разочаровывающе поверхностна.

241. Например, в Registro Yucateco, том III; Diccionario Universal de Historia y Geografía, том VIII (Мехико, 1855); Diccionario Historico de Yucatan, том I (Мерида, 1866); в приложении к Cosas de Yucatan Ланды (Париж, 1864) и др. Эпохи, или катуны, истории майя были недавно вновь проанализированы д-ром Фелипе Валентини в эссе на немецком и английском языках, последнее — в Proceedings of the American Antiquarian Society, 1880 г.

242. Критика аббата содержится в примечании на стр. 406 его издания Cosas de Yucatan Ланды.

243. Она подробно описана доном Кресенсио Каррильо-и-Анконой в его «Disertacion sobre la Historia de la Lengua Maya» (Мерида, 1870).

244. «Je dois déclarer que l’examen dans tous leurs détails du ‘Codex Troano’ et du ‘Codex Peresianus’ m’invite de la façon la plus sérieuse à n’accepter ces signes, tout au moins au point de vue de l’exactitude de leur tracé, qu’ avec une certaine réserve». — Essai sur le Déchiffrement de l’Ecriture Hiératique de l’Amérique Centrale Леона де Рони, стр. 21 (Париж, 1876). Под «Codex Peresianus» он имеет в виду не «Codice Perez», а рукопись майя в Bibliothèque Nationale. Идентичность названий сбивает с толку и досадна.

245. «The Manuscript Troano», опубликовано в The American Naturalist, август 1881 г., стр. 640. Эта рукопись или кодекс были опубликованы в хромолитографии в Париже в 1879 году французским правительством.

246. «Declarar las necesidades y sus remedios». — Relacion de las Cosas de Yucatan, стр. 160. Как и многое в испанском языке Ланды, это использование слова «necesidad» является разговорным, а не классическим.

247. Medicina Domestica под именем «Дон Рикардо Оссадо (псевдоним «el Judio»)» была опубликована в Мериде в 1834 году; но это, по-видимому, было лишь уловкой книготорговца, чтобы помочь продаже книги, приписав ее «великому неизвестному».

248. Зачитано в Нумизматическом и антикварном обществе Филадельфии в 1889 году.

249. Los Aztecas, Мехико, 1888 г.

250. Дюпе, Antiquités Mexicaines. 1-я эксп., стр. 7, табл. VI, VII, рис. 6, 7. В то время плоская поверхность скалы была полом хижины, построенной на ней. В настоящее время хижина исчезла, г-н Банделье, по-видимому, не посещал этот камень, когда был в Орисабе, хотя он ссылается на исследования Дюпе. Report of an Archæological Tour in Mexico in 1881, стр. 26 (Бостон, 1884). М. Г. Штребель также не дает никакой новой информации о нем, хотя и ссылается на него. См. его Alt-Mexiko, том I, с. 30.

251. Одно, по-видимому, представляет собой гигантское лицо в анфас; другое — животное, похожее на лягушку с вытянутыми ногами; два других — геометрические узоры, контуры которых, очевидно, были недавно освежены стальным инструментом. Будущим исследователям следует быть начеку, чтобы эта процедура не исказила древнюю работу.

252. Нет необходимости расширять это объяснение ацтекского календаря; но стоит предупредить изучающего этот предмет, что проблема сложна и до сих пор удовлетворительно не решена, поскольку представленная информация является неполной и противоречивой. Я считаю наиболее поучительной дискуссию о календаре в работе Ороско-и-Берра Historia Antigua de Mexico, кн. IV, гл. 1–6.

253. Отец Сотомайор в газетном отчете, упомянутом выше, утверждает, что предание приписывает надпись времени похода Кортеса на город Мехико; дату, которую он совершенно справедливо высмеивает как невозможную. Окрестности Орисабы, кроме того, не были частью Мексиканского государства до некоторого времени после середины XV века. См. Банделье, Archæological Tour in Mexico, стр. 22 и сл.

254. Tzontemoc, соединение tzontli — волосы и temoa — падать; mictlan, локатив от mictli — умирать; tecutli — владыка, дворянин. Описание этого божества см. у Саагуна, Historia de la Nueva España, кн. III, приложение, гл. I. Я в другом месте предположил, что падающие волосы относятся к длинным косым лучам заходящего солнца. См. выше, стр. 146.

255. Оба воспроизведены в Mexican Antiquities Кингсборо. Но я хотел бы предостеречь от объяснений на испанском языке в Codex Telleriano-Remensis. Они являются работой какого-то невежественного и небрежного клерка, который часто применяет объяснение одной пластины и даты к другой из-за чистой халатности.

256. Я хотел бы сослаться на объяснение этой системы, опубликованное мной в Proceedings of the American Philosophical Society за 1886 год.

257. Фонетическое значение этого символа хорошо установлено. См. Обен во введении к Histoire des Nations Civilisées de la Mexique Брассера, том I, стр. LXIX.

258. Historia Antigua de Mexico, том III, стр. 426.

259. Иштлильшочитль, Historia Chichimeca, гл. 70. Он ошибается, относя его к 1503 году, так как все другие важные повествования противоречат ему.

260. Annales de Chimalpahin, стр. 173 (изд. Симеона, Париж, 1889). Его слова: «auh ça niman ihcuac oncan in hual motlatocalli in Moteuhcçomatzin», которые Симеон переводит как «Immédiatement apres» и т. д.

261. Тезозомок, Cronica Mexicana, гл. 81. Этот писатель добавляет, что император ожидал своего приближающегося конца и сделал ряд приготовлений в связи с этим. Anales de Cuauhtitlan, стр. 80, помещает события 10 tochtli под следующим годом 11 acatl, и наоборот. Там написано: «murio el señor de Tenochtitlan, Ahuitzotzin, le sucedio immediatamente Moteuczomatzin».

262. Избранное из доклада, зачитанного в Нумизматическом и антикварном обществе Филадельфии в 1886 году.

263. Доклад, прочитанный по просьбе Исторических обществ Пенсильвании и Нью-Йорка в 1885 году. Он был напечатан в Pennsylvania Magazine of History and Biography за тот же год.

264. О другом происхождении см. выше, стр. 182.

265. Introduction to the Study of Indian Languages. Дж. У. Пауэлл (второе издание, Вашингтон, 1880).

266. Это эссе извлечено из более общего обсуждения лингвистической философии Гумбольдта, которое я зачитал в Американском философском обществе в 1885 году и которое было напечатано в их Proceedings за тот же год. Великим трудом Гумбольдта было его введение к эссе о языке кави под названием: Ueber die Verschiedenheit des menschlichen Sprachbaues und ihren Einfluss auf die geistige Entwickelung des Menschengeschlechts. Проф. Адлер переводит это как «Структурные различия человеческой речи и их влияние на интеллектуальное развитие человеческого рода». Слово geistige, однако, включает в себя как эмоциональные, так и интеллектуальные вещи. Из многих комментаторов этого мастерского произведения я использовал, в частности, следующие:

Die Elemente der Philosophischen Sprachwissenschaft Wilhelm von Humboldt’s. In systematischer Entwicklung dargestellt und kritisch erläutert, фон д-р Макс Шаслер, Берлин, 1847.

Die Sprachwissenschaft Wilhelm von Humboldt’s und die Hegel’sche Philosophie, фон д-р Г. Штейнталь, Берлин, 1848. Тот же выдающийся лингвист рассматривает учение Гумбольдта в Grammatik, Logik und Psychologic, ihre Principien und ihr Verhältniss zu einander, стр. 123–135 (Берлин, 1855); в своем известном томе Characteristik der Hauptsächlichsten Typen des Sprachbaues, стр. 20–70 (Берлин, 1860); в своей речи Ueber Wilhelm von Humboldt (Берлин, 1883) и в других местах.

Wilhelm von Humboldt’s Linguistical Studies. К. Дж. Адлер, магистр искусств (Нью-Йорк, 1866). Это единственная попытка, помимо моей собственной, насколько мне известно, представить философию языка Гумбольдта английским читателям. Она заслуживает внимания, но, безусловно, в некоторых местах проф. Адлер не уловил смысл Гумбольдта.

267. Ueber die Verschiedenheit, etc., том VI, с. 271, прим. Могу сказать раз и навсегда, что мои ссылки, если не указано иное, относятся к изданию Gesammelte Werke Гумбольдта, отредактированному его братом, Берлин, 1841–1852.

268. Aus Wilhelm von Humboldt’s letzten Lebensjahren. Eine Mittheilung bisher unbekannter Briefe, фон Теодор Дистель, стр. 19 (Лейпциг, 1883).

269. Из его мемуаров Ueber das vergleichende Sprachstudium in Beziehung auf die verschiedenen Epochen der Sprachentwicklung, том III, с. 249.

270. Он приводит примеры из карибского, луле, тупи, мбайя, уастекского, науатль, таманака, абипонского и миштекского языков; Ueber das Entstehen der grammatischen Formen, und ihren Einfluss auf die Ideenentwicklung, том III, с. 269–306.

271. Ueber die Buchstabenschrift und ihren Zusammenhang mit dem Sprachbau, том VI, с. 526.

272. Это письмо напечатано в мемуарах проф. Э. Тезы, Intorno agli Studi del Thavenet sulla Lingua Algonchina, в Annali delle Universitá toscane, том XVIII (Пиза, 1880).

273. Сравните эссе проф. Адлера, упомянутое выше, стр. 11.

274. Это нигде не выражено так ясно, как в начале § 13, где автор пишет: «Der Zweck dieser Einleitung, die Sprachen, in der Verschiedenartigkeit ihres Baues, als die nothwendige Grundlage der Fortbildung des menschlichen Geistes darzustellen, und den wechselseitigen Einfluss des Einen auf das Andre zu erörtern, hat mich genöthigt, in die Natur der Sprache überhaupt einzugehen». Том VI, с. 106.

275. «Das Studium der verschiedenen Sprachen des Erdbodens verfehlt seine Bestimmung, wenn es nicht immer den Gang der geistigen Bildung im Auge behält, und darin seinen eigentlichen Zweck sucht». Ueber den Zusammenhang der Schrift mit der Sprache, том VI, с. 428.

276. «Eine Gedankenwelt an Töne geheftet». Ueber die Buchstabenschrift und ihre Zusammenhang mit dem Sprachbau, том VI, с. 530.

277. Этот кардинальный пункт в философии Гумбольдта очень ясно изложен в его эссе Ueber die Aufgabe des Geschichtschreibers. Том I, с. 23 и в других местах.

278. Это рассуждение развито в эссе Ueber das Vergleichende Sprachstudium, etc., Gesammelte Werke, том III, с. 241–268; и см. там же, с. 270.

279. См. эссе Ueber die Buchstabenschrift und ihren Zusammenhang mit dem Sprachbau, Ges. Werke, том VI, с. 551–2.

280. Ueber das Entstehen der grammatischen Formen, etc., Werke, том III, с. 292.

281. Говоря о таких «несовершенных» языках, он дает следующее мудрое предложение для их изучения: «Ihr einfaches Geheimniss, welches den Weg anzeigt, auf welchem man sie, mit gänzlicher Vergessenheit unserer Grammatik, immer zuerst zu enträthseln versuchen muss, ist, das in sich Bedeutende unmittelbar an einander zu reihen». Ueber das Vergleichende Sprachstudium, etc., Werke, том III, с. 255; а практическую иллюстрацию его метода см. в эссе Ueber das Entstehen der grammatischen Formen, etc., том III, с. 274.

282. Его учение по этому вопросу, которому я даю лишь краткий очерк, развито в разделах 12 и 13 его введения Ueber die Verschiedenheit, etc. Критические замечания Штейнталя к этим разделам (в его Charakteristik der haupt. Typen des Sprachbaues) кажутся мне неудовлетворительными, и он даже, по-видимому, не улавливает цепочку рассуждений Гумбольдта.

283. Lettre à M. Abel-Remusat, Werke, том VII, с. 353.

284. «Daher ist das Einschliessen in Ein Wort mehr Sache der Einbildungskraft, die Trennung mehr die des Verstandes». Ueber die Verschiedenheit, etc., с. 327. Сравните также с. 326 и 166.

285. «Der Mexikanischen kann man am Verbum, in welchem die Zeiten durch einzelne Endbuchstaben und zum Theil offenbar symbolisch bezeichnet werden, Flexionen und ein gewisses Streben nach Sanskritischer Worteinheit nicht absprechen». Ueber die Verschiedenheit, etc., Werke, том VI, с. 176.

286. Зачитано в Американском философском обществе в 1885 году и переработано из Proceedings за тот же год.

287. «Diese thatsachen scheinen darauf hinzudeuten, dass jeder grössere in sich zusammenhängende ländercomplex nur einen oder doch nur ganz wenige sprachgrundtypen herausbildet, so eigenartig, dass selten eine spräche ganz aus dem allgemeinen rahmen heraustritt». Д-р Генрих Винклер, Uralaltaische Völker und Sprachen, с. 147 (Берлин, 1884).

288. Report of the Corresponding Secretary to the Committee, of his progress in the Investigation committed to him of the General Character and Forms of the Languages of the American Indians. Зачитано (12 янв. 1819 г.) в Transactions of the Historical and Literary Committee of the American Philosophical Society. Том I, 1819, стр. XXX, XXXI.

289. См. Ueber die Verschiedenheit, etc., стр. 170–173, 325–6 и др.

290. Опубликовано в History and Statistics of the Indian Tribes of the United States Г. Р. Скулкрафта. Том II, стр. 346–349 (Вашингтон, 1853).

291. «Я, следовательно, вправе заключить, что следует считать абсолютно ложным это положение, ставшее из-за отсутствия пристального внимания своего рода клише: что если американские языки и различаются между собой лексикой, они тем не менее обладают в своей основе одной и той же грамматикой». Examen grammatical comparé de seize langues Américaines, в Compte-rendu Конгресса американистов, 1877, том II, стр. 242. Поскольку никто никогда не утверждал единство американской грамматики вне системы инкорпорации (Einverleibungssystem), именно эту теорию, должно быть, и имеет в виду г-н Адам.

292. Etudes sur Six Langues Américaines, стр. 3 (Париж, 1878); и сравните его вышеупомянутый Examen Grammatical, стр. 24, 243.

293. Grundriss der Sprachwissenschaft, д-р Фридрих Мюллер. Сравните том I, стр. 68, и том II, стр. 182.

294. Introduction to the Study of Indian Languages. Дж. У. Пауэлл, стр. 55, второе издание. Вашингтон, 1880.

295. Эта неясная особенность в грамматике алгонкинских языков до сих пор не получила удовлетворительного объяснения. Сравните Барага, Grammar of the Otchipwe Language, стр. 116 (Монреаль, 1878), и А. Лакомб, Grammaire de la Langue des Cris, стр. 155 (Монреаль, 1874).

296. См. Grammar of the Chòctaw Languages. Преподобный Сайрус Байингтон. Под редакцией Д. Г. Бринтона, стр. 35, 36 (Филадельфия, 1870).

297. Gramática Quechua, ó del Idioma del Imperio de los Incas. Д-р Хосе Дионисио Анчорена, стр. 163–177 (Лима, 1874).

298. Organismus der Khetsua Sprache. Й. Й. фон Чуди, стр. 368 (Лейпциг, 1884).

299. «Эти примеры позволяют понять, насколько иногда можно создавать очень длинные слова для выражения целой фразы, хотя также легко можно передать те же идеи с помощью перифраз». Лакомб, Grammaire de la Langue des Cris, стр. 11 (Монреаль, 1874).

300. «Будет объяснено философское обоснование двух способов использования слов в языке науатль: один — путем соединения нескольких слов в одно, другой — оставляя их раздельно и связывая только управлением». Из программы курса проф. А. де ла Росы 1870 года.

301. Первоисточники, к которым я обращался по языку отоми:

Reglas de Orthographia, Diccionario, y Arte del Idioma Othomi. Луис де Неве-и-Молина (Мехико, 1767).

De Lingúa Othomitorum Dissertatio. Эммануэль Нахера (Филадельфия, 1835).

Catecismo en Lengua Otomi. Франсиско Перес (Мехико, 1834).

302. Он отзывается об отоми в таких выражениях: «Язык с совершенно особыми чертами, фундаментально отличный от всех языков, на которых говорят сегодня на американском континенте». Mission Scientifique au Mexique. Ч. I. Антропология, стр. 32 (Париж, 1884). Это именно то мнение, выраженное в категоричной форме, которое я намерен опровергнуть. Многие другие авторы придерживались его. Так, граф Пикколомини в пролегоменах к своей версии грамматики отоми Неве пишет: «Их язык, который не имеет ни малейшей аналогии ни с одним другим известным языком в мире, прост. * * * Образование их глаголов, имен и других производных имеет большую простоту» и т. д. Grammatica della Lingua Otomi, стр. 3 (Рим, 1841). Этот автор также дает иллюстрацию того, насколько несовершенно была понята теория полисинтетизма Дюпонсо. Пикколомини не только отрицает ее применительно к отоми, но и отрицает, что это нечто большее, чем простое слияние нескольких слов с некоторой фонетической синкопой. См. Annotationi в конце его грамматики отоми.

303. Это орфография Неве. Конечные гласные — обе носовые; nhian происходит от корня hia, дышать, дыхание.

304. См. «Comparacion del Othomi con el Mazahua y el Pirinda» в Cuadro Descriptivo y Comparativo de las Lenguas Indigenas de Mexico, Франсиско Пиментель. Том III, стр. 431–445 (Мехико, 1875).

305. См. Пиментель, Cuadro Descriptivo и т. д., том III, стр. 426 и 455.

306. «Часть трудности этого языка заключается в синкопе, ибо если начинающие лингвисты не используют синкопу, это приводит к тому, что их периоды и предложения становятся такими резкими и лишенными гармонии, из-за чего туземцы их высмеивают и считают (как мы вульгарно говорим) „quartreros“ (неумехами)». Reglas de Orthographia и т. д., стр. 146.

307. «Отоми производит впечатление языка, изначально инкорпорирующего, который, достигнув последней степени износа и распада, в конечном итоге приобрел черты диалекта с соположением». Melanges de Philologie et de Paléographie Américaine. Граф де Шаранси, стр. 80 (Париж, 1883).

308. Неве, Reglas и т. д., стр. 159, 160.

309. Пиментель, Cuadro Descriptivo, том III, стр. 424.

310. Пиментель, Cuadro Descriptivo, том III, стр. 462.

311. У. М. Гэбб, On the Indian Tribes and Languages of Costa Rica, в Proceedings of the American Philosophical Society за 1875 г., стр. 532.

312. «Чье простое строение способно опровергнуть теории, распространенные об американских языках в целом». Grundriss der Sprachwissenschaft, том II, стр. 318 (Вена, 1882).

313. Le Taensa a-t-il été forgé de toutes Piéces? Réponse à M. Daniel G. Brinton, Люсьен Адам, стр. 19 (Париж, Maisonneuve et Cie, 1885).

314. Apuntes Lexicograficos de las Lenguas y Dialectos de los Indios de Costa-Rica. Бернардо Аугусто Тиль, епископ Коста-Рики (Сан-Хосе-де-Коста-Рика, 1882. Imprenta Nacional).

315. Гэбб, указ. соч., стр. 539.

316. «Особую трудность представляют глаголы». Apuntes Lexicograficos и т. д., введение, стр. iv. Это выражение является окончательным доказательством ошибочности мнения г-на Адама и проф. Мюллера, процитированного выше, и показывает, как легко даже весьма выдающиеся лингвисты могут впасть в заблуждение относительно языков, о которых они имеют ограниченные сведения. Правильный подход в таком случае — проявлять осторожность, воздерживаясь от категоричных утверждений.

317. Transactions of the American Philological Association, 1872, стр. 58.

318. Grundriss der Sprachwissenschaft, том II, стр. 387.

319. The Brazilian Language and its Agglutination. Амаро Кавальканти, LL. B. и т. д., стр. 5 (Рио-де-Жанейро, 1883).

320. Наиболее ценными для лингвистических исследований являются следующие:

Arte de Grammatica da Lingua maís usada na Costa do Brazil. Жозе де Аншиета. Это старейший авторитетный источник, так как Аншиета начал свою деятельность в качестве миссионера среди тупи в 1556 году.

Arte, Vocabulario y Tesoro de la Lengua Guarani, ó mas bien Tupi. Антонио Руис де Монтойя. Замечательная работа, представляющая южный диалект тупи, каким он был в первой половине XVII века.

Обе вышеупомянутые работы были переизданы в последние годы. Из современных трудов я бы особо отметил:

Apontamentos sobre o Abañeénga tambem chamado Guarani on Tupi. Д-р Б. К. Д'А. Ногейра (Рио-де-Жанейро, 1876).

321. Notes on the Lingoa Geral, как указано выше, стр. 71.

322. Джеймс Хаус, A Grammar of the Cree Language (Лондон, 1844). Выдающийся труд, который никогда не получал того внимания со стороны лингвистов, которого он заслуживает.

323. Аншиета, Arte de Grammatica и т. д., стр. 75.

324. The Brazilian Language и т. д., стр. 48–9.

325. См. Аншиета, Arte de Grammatica и т. д., стр. 52.

326. The Brazilian Language и т. д., стр. 111.

327. «Ни полисинтетизма, ни инкорпорации», — говорит д-р Генрих Винклер (Uralaltaische Völker und Sprachen, стр. 149), который, по-видимому, почерпнул все свои знания об этом из двух страниц, посвященных данной теме профессором Фридрихом Мюллером, который представляет ее как «чрезвычайно простую». Grundriss der Sprachwissenschaft, том II, стр. 257.

328. Grammatica Mutsun; преподобный Ф. Ф. Арройо де ла Куэста; и Vocabulario Mutsun того же автора, оба в серии «Library of American Linguistics» Шэ.

329. Прочитано перед Американским философским обществом в 1888 году и опубликовано в их Proceedings под заглавием «The Language of Palæolithic Man».

330. «У шелльского человека не было речи», Мортилье, La Prehistorique Antiquité de l’ Homme, стр. 250 (Париж, 1883).

331. См. д-р Г. Штейнталь, Der Ursprung der Sprache, стр. 264 и след. (Берлин, 1888), который достаточно полно излагает дискуссию по этому вопросу.

332. См., например, таблицу X у Мортилье, Musée Préhistorique: Картайяк, Ages Préhistoriques de l’ Espagne, таблица на стр. 27.

333. Я собрал доказательства этого в эссе по доисторической археологии в Iconographic Encyclopedia, том II.

334. См. его доклад «The Origin of Languages and the Antiquity of Speaking Man» в Proceedings of the American Association for the Advancement of Science, том XXXV, стр. 279.

335. Dix-huit Ans chez les Sauvages, стр. 85.

336. Петито, Dictionnaire de la Langue Déné Dindjié, введение.

337. О поразительно широком распространении звуков n и k в качестве примитивных указательных местоимений сравните Г. Винклер, Uralaltaische Völker und Sprachen, стр. 86, 87 (Берлин, 1884). Другие сравнения см. у Толми и Доусона, Vocabularies of Inds. of British Columbia, стр. 128.

338. «Очевидно, было время, когда ka было единственным личным местоимением для всех трех лиц, лишь постепенно развились ño ka, ego, ka m, tu, ka y, ille». Й. Й. фон Чуди, Organismus der Khetsua Sprache, стр. 184 (Лейпциг, 1884). В языке бауре в Боливии, когда глагол принимает отрицательное окончание apico, местоименные показатели отбрасываются; так, era — пить, напиток; erapico — я, ты, он, мы, вы, они не пьют. Маджио, Arte de la Lengua de los Indios Baures, стр. 82 (Париж, 1880). Это открывает время, когда как утвердительные, так и отрицательные глагольные формы вообще обходились без местоимений.

339. Apuntes sobre la Lengua Chapaneca, рукопись.

340. Arte de la Lengua Guarani, стр. 93.

341. La Lengua Araucana, стр. 15 (Сантьяго-де-Чили, 1888).

342. Альборнос, Arte de la Langua Chapaneca, стр. 10.

343. Principes de la Langue des Sauvages appellés Sauteux, введение.

344. Arte de la Lengua Guarani, ó mas bien Tupi. П. Антонио Руис де Монтойя, стр. 100.

345. Grammatica de la Lengua Chibcha, введение.

346. См. Хаус, Grammar of the Cree Language, стр. 16, 134, 135, 169 и т. д.

347. The Religious Sentiment; Its Source and Aim. A Contribution to the Science of Religion. Д. Г. Бринтон, стр. 31 (Нью-Йорк, 1876). Утверждение в тексте может быть алгебраически продемонстрировано в математической форме логики, как изложено проф. Булем, а именно: A = не (не-A); что в математическом выражении становится x = x². Откуда путем транспозиции и подстановки мы выводим x² = 1; в этом уравнении 1 = A. См. Буль, An Investigation into the Laws of Thought (Лондон, 1854).

348. On Polysynthesis and Incorporation, в Proceedings of the American Philosophical Society, 1885. (См. предыдущее эссе.)

349. On the Grammatical Construction of the Cree Language, стр. 12 (Лондон, 1875).

350. Штейнталь, Gramatik, Logik und Psychologie, стр. 325.

351. В языке майя союз «и» передается словом yetl, сложным из притяжательного местоимения третьего лица единственного числа y и etl — спутник. В языке науатль ihuan по составу точно такой же.

352. «Большинство американских языков имеют ту особенность, что, как правило, используются основные времена, и среди них особенно настоящее, даже когда речь идет об определенном, а особенно о неопределенном прошлом». Й. Й. фон Чуди, Organismus der Khetsua Sprache, стр. 189. То же время используется и для будущих событий. То, что классические грамматики называют «историческим настоящим», проиллюстрирует это использование одного времени для прошедшего и будущего.

353. Язык чикита в Боливии — крайний пример. «Различие между прошлым, настоящим и будущим не существует в этом странном языке». Arte y Vocabulario de la Lengua Chiquita. Л. Адам и В. Анри, стр. x.

354. On the Verb in American Languages. Вильгельм фон Гумбольдт. Перевод Д. Г. Бринтона в Proceedings of the American Philosophical Society, 1885.

355. Яркий пример — язык чикита в Боливии. «На языке чикита нельзя ни сосчитать два, три, четыре и т. д., ни сказать второй, третий и т. д.». Arte y Vocabulario de la Lengua Chiquita, стр. 19 (Париж, 1880).

356. Те различия, по-видимому, по полу, которые г-н Люсьен Адам называет антропическими и метантропическими, арренными и метарренными, встречающиеся в некоторых американских языках, относятся к материальной, а не формальной части языка и, строго говоря, являются различиями, не основанными на половых соображениях. См. Адам, Du Genre dans les Diverses Langues (Париж, 1883).

357. Вашингтон Мэтьюз, Grammar and Dictionary of the Language of the Hidatsa (Нью-Йорк, 1873). В письме, полученном после первой публикации этого эссе, д-р Мэтьюз пишет, что анализ в тексте совершенно верен.

358. Выдержка из доклада, прочитанного перед Американским философским обществом в 1886 году.

359. Linguistic Essays, д-р Карл Абель (Лондон, 1882).

360. Мне вряд ли нужно говорить, что я имею в виду чудесные слова св. Иоанна: ὁ μη αγαπων ουκ εγνω τον θεον, οτι ὁ θεος αγαπμ εστιν (1 Иоанна iv, 8); и amor intellectualis, золотую корону философии Спинозы, как она развита в последней книге его «Этики».

361. Чипева: nin sagiiwin, я люблю; sagiiwewin, любовь; saiagiiwed, любовник.

362. Кри: sâkihituwin, дружба; manitowi sâkihewewin, любовь к Богу. Слова из чипева взяты из словаря Бараги Otchipwe Dictionary; слова из кри — из Dictionnaire de la langue des Cris Лакомба, если не указано иное.

363. Чипева: sagibidjigan, веревка или шнур.

364. Кри: sakkappitew, он закрепляет, он связывает; sakkahigan, гвоздь; sakkistiwok, coeunt, copulati sunt.

365. См. Джозеф Хаус, Grammar of the Cree Language, стр. 165.

366. См. замечания в Latin Lexicon Эндрюса, s. v.

367. Кри: espiteyimit kije-manito, ради любви к Богу; espiteyimatijk, ради любви к детям.

368. Кри: ni wittjiwâgan, мой друг; wi’chettuwin, братство или общество.

369. Чипева: inawema, я его родственник или его друг.

370. Кри: ijinákusiw, он имеет такой вид. Эта частица сходства считается Хаусом «одним из четырех первичных родовых существительных» алгонкинского языка. Grammar of the Cree Language, стр. 135.

371. Чипева: nin minenima, мне нравится (он, она, оно).

372. См. Хаус, Grammar of the Cree Lang., стр. 157. Keche (kees) как междометие удовольствия он считает антитезой ak (сравните немецкое ach!) как междометию боли и приводит обильные примеры.

373. Чипева: nin kijewadis, я дружелюбен, доброжелателен; kijewadisiwin, милосердие, доброжелательность, благосклонность, сострадание; kije manitowin, божественность, божественная природа.

374. Кри: kisatew, он предан (ему, ей); kisew, она любит (своих детей); kisewatisiwin, милосердие, высшая добродетель; kise manito, «милосердный дух, Бог» и многочисленные другие.

375. Следующие слова и значения взяты из грамматики Карочи и словаря Молины этого языка:

ço, punzar, sangrar.

çoço, ensartar, como flores, cuentas, etc.

çotica, estar ensartada la cuenta, etc.

tlaçotl, cosa ensartada.

376. Первоначальное значение zo, остроконечный инструмент или шило, не приводится Молиной, но неоднократно выражается в фонетическом пиктографическом письме ацтеков.

377. Estudio de la Filosofia y Riqueza de la Lengua Mexicana. Агостин де ла Роса, стр. 78 (Гвадалахара, 1877).

378. В языке науатль есть другое слово похожего происхождения. Это pohui, высоко ценить человека, любить кого-то. Корень — po, который несет в себе идею тождества, сходства или равенства; как itelpocapo, мальчик, похожий на него самого. (Паредес, Promptuario Manual Mexicano, стр. 140.)

379. Таким образом:

ya or yail, love; pain, sickness, a wound; difficult, laborious.

yate, to love.

yacunah, to love.

yaili, painfully, laboriously.

yalal, to taste; to have relations with a woman.

yatzil, love, charity; something difficult or painful.

380.

“Ya: sentir mucho una cosa.

yamab: sin sentir [the ma is the negative].”

Diccionario Maya-Español del Convento de Motul. (MS. in my possession).

381. Таким образом:

yahtetabal cah tumen Dios, we are loved by God.

u yacunah Dios toon, the love of God to us.

yacunahil Dios, the love with which God is loved.

mehenbit yacunah, filial love.

bakil yacunah, carnal love.

382. Все из Diccionario de Motul (рукопись).

383. Таким образом:

tatu canel ixallé, my beloved wife.

ma a canezal a Dios, dost thou love God?

Diccionario Huasteca-Español, por Carlos de Tapia Zenteno (Mex., 1767).

384. Ряд примеров приведен в Diccionario de Motul (рукопись).

385. «Само понятие той любви, которую выражает латинский глагол amare, чуждо индейцу какчикелю». Zur Ethnographie der Republik Guatemala. Д-р Отто Штолль, стр. 146 (Цюрих, 1884).

386. Xelogox ka chiri ruma Akahal vinak, «их любили люди Акахаля». Annals of the Cakchiquels, стр. 126 (Том VI библиотеки Бринтона по литературе коренных американцев). В киче Пополь-Вух слово имеет то же значение, как (стр. 102):

chi log u vach, their beloved face.

387. Фактически, слово, которое д-р Штолль дает как ныне обычное среди какчикелей для «любить» — желать, в Пополь-Вух применяется к цене, уплаченной за жен (стр. 304):

rahil pu mial, the price of their daughters.

388. Это слово может быть производным от вышеупомянутого слова майя ya.

389. De Naturâ Deorum, I, 44.

390. Gramática Quechua, д-р Х. Д. Анчорена, стр. 163–177 (Лима, 1874).

391. Ollanta: Drame en vers Quechuas du Temps des Incas. Перевод и комментарии Гавино Пачеко Сегарры (Париж, 1878).

392. Таким образом, из «Ольянта»:

Ollantaytan munar ccanqui, thou lovest Ollanta! (line 277).

munacusccallay, my well beloved! (the Inca to his daughter, line 344).

munayman, I should prefer (line 1606).

393. Ольгин в своем Vocabulario de la Lengua Qquichua дает:

Dios munay, the love of God.

munaricuy, unchaste love.

394. Ольгин (указ. соч.) дает определения:

munana, la voluntad que es potentia.

munay, voluntad, el querer, el gusto, appetito ô amor que es acto.

395. Из «Ольянта»:

Huay ccoyailay, Huay mamallay,

Ay, huayllucusccay ccosallay.

Oh, my queen! Oh my mother!

Oh, my husband so beloved! (305, 306).

396. Эти строки показывают как слово, так и его происхождение.

397. Из «Ольянта»:

ña llulluspa, caress thee, are fond of thee (934).

398. Из «Ольянта»:

ccuyaccuscallay, my beloved one (1758).

ccuyaska, compassionate (1765).

399. См. песни о любви кечуа, harahui и huaynu, как их называют, приведенные Анчореной в его Gramática Quechua, стр. 131–135.

400. См. Ольгин, Vocabulario Qquichua, s. v. mayhuay и mayhuayccuni.

401. Таким образом:

Tupa nande raihu, God loves us.

Tupa nande haihu, the love which we have for God.

ahaihu, I love her (him, it).

402. yecotiaha, друг; составлено из coti, жилище, и aha, идти — идущий к жилищу, посетитель. Это и другие приведенные слова гуарани взяты из Tesoro de la Lengua Guarani Руиса де Монтойи (изд. Вена, 1876).

403. Другое возможное происхождение — от ahii, желание, аппетит (исп. gana); и hu в смысле присутствия. Это выражало бы тоску, вожделение, подобно любви (см. выше).

404. Я нахожу çaiçu, приведенное д-ром Коуто де Магальяйнсом в его Cours da Lingoa Geral segundo Ollendorf (Рио-де-Жанейро, 1876); saisu д-ром Амаро Кавальканти в The Brazilian Language and its Agglutination (Рио-де-Жанейро, 1883); çauçub у Диаса, Diccionario da Lingua Tupy (Лейпциг, 1858), и д-ром Э. Ф. Франса в его Chrestomathia da Lingua Brasilica (Лейпциг, 1859).

405. «Ani, принадлежит, является собственным; ta ani, по своему роду». Arawackisch-Deutsches Wörterbuch. Этот словарь, опубликованный анонимно в Париже в 1882 году в томе VIII Bibliotheque Linguistique Américaine, является работой моравского миссионера, преподобного Т. С. Шумана. См. The Literary Works of the Foreign Missionaries of the Moravian Church. Преподобный Г. Х. Райхельт. Перевод и примечания епископа Эдмунда де Швейница, стр. 13 (Вифлеем, 1886).

406. The Religious Sentiment, its Source and Aim; a Contribution to the Science and Philosophy of Religion, стр. 60 (Нью-Йорк, 1876).

407. Из Proceedings Американского философского общества за 1885 год.

408. Diccionario del Convento de Motul, рукопись, s. v.

409. Acanceh Cheltun. Titulo de un solar y Monte in Acanceh, 1767, рукопись.

410. Geografia Maya. Anales del Museo Nacional de Mexico, том II, стр. 435.

411. «Метр — единственная мера измерения, которая согласуется с той, что была принята этими древнейшими художниками и архитекторами». — Д-р Ле Плонжон. Mayapan and Maya Inscriptions, в Proceedings Американского антикварного общества, апрель 1881 г.

412. «Почти все памятники Юкатана свидетельствуют о том, что майя имели пристрастие к числу семь» и т. д. Ле Плонжон, Vestiges of the Mayas, стр. 63 (Нью-Йорк, 1881). Конечно, это может иметь и другие символические значения.

413. Кото, Diccionario de la Lengua Cakchiquel, рукопись.

414. Кото, Diccionario, рукопись, s. v. «Ploma de albañil» (отвес каменщика).

415. «То, что измеряется большим и указательным пальцами». Молина, Vocabulario de la Lengua Mexicana.

416. Карочи, Arte de la Lengua Mexicana, стр. 123.

417. Ороско-и-Берра, Historia Antigua de la Conquista de Mexico, том I, стр. 557–8 (Мехико, 1880).

418. Memoria de los Trabajos ejecutados por la comision scientifica de Pachuca en el año de 1861, стр. 357, цитируется Ороско. Слова Альмараса совсем не точны: «линейная единица, с небольшими изменениями, должна была составлять около 0,8 м, или примерно четыре пяди».

419. The Metrical Standard of the Mound-Builders. Reduced by the Method of Even Divisors. Полковник Ч. Уиттлси (Кливленд, 1883).

420. Notes on Mitla, в Proceedings Американского антикварного общества, апрель 1882 г., стр. 97.

421. См. Эррера, Decadas de Indias, дек. II, кн. VII, гл. XVI, и дек. III, кн. IV, гл. XVII. «Они сурово наказывали того, кто фальсифицировал меры, говоря, что он враг всех и публичный вор» и т. д.

422. «Были установлены пределы того, сколько лиг нужно было пройти до рынков» и т. д. Диего Дуран, Historia de la Nueva España, том II, стр. 215, 217. Оба термина в тексте переведены как «legua» (лига) в словаре Молины, поэтому вероятно, что места отдыха находились на расстоянии примерно от двух с половиной до трех миль друг от друга.

423. «Все продают по счету и мере, за исключением того, что до сих пор не видели, чтобы что-либо продавали на вес». Cartas y Relaciones de Hernan Cortes, стр. 105. (Изд. Гаянгоса.)

424. «У них была мера для всех вещей; даже для травы, которой было столько, сколько можно было связать веревкой длиной в брасу за один томин». Эррера, Decadas de Indias, дек. II, кн. VII, гл. XVI. В другом месте, где этот историк говорит о весах (дек. III, кн. IV, гл. XVII), это одна из его нередких оговорок.

425. Копия этого любопытного произведения под названием Cancionero Americano находится в библиотеке Бюро этнологии в Вашингтоне. Вступительная заметка гласит:

«Эти песни, выбранные в 1827 или 1828 году путешественником в Америке и позже найденные в его бумагах, никогда, насколько нам известно, не были известны ученой публике. Это те же песни народа таэнса с берегов Миссисипи или Алабамы, все написанные на сладком и изящном диалекте того народа. Все друзья науки должны оценить ценность этой небольшой коллекции».

426. Будет замечено, что испанский язык полон ошибок, таких как esos вместо estos, hallados вместо encontrados, para las orillas вместо por las orillas; а «sentir el precio» не означает «оценить», как сказал бы автор, а «сожалеть о цене».

427. Дискуссия вызвала следующие дополнительные брошюры от г-на Адама: Le Taensa n’a pas été forgé de toutes piecès. Lettre de M. Friedrich Müller á Lucien Adam, стр. 4.

Dom Parisot ne produira pas le Manuscrit Taensa. Lettre á M. Victor Henry, стр. 13.

ПРИМЕЧАНИЯ ПЕРЕВОДЧИКА

Стр. 67, изменено «has certain» на «has a certain».

Стр. 132, изменено «Leixque de la Langue Algonquine» на «Lexique de la Langue Algonquine».

Стр. 172, изменено «yalahi: Zazaba» на «yalahi: “Zazaba».

Стр. 255, изменено «qus se doblaban» на «que se doblaban».

Стр. 255, изменено «de un libo encuardenado» на «de un libro encuardenado».

Стр. 293, изменено «A maiden who loves me we» на «A maiden who loves me well».

Стр. 301, изменено «allegiance turn to hatred» на «allegiance turns to hatred».

Стр. 433, изменено «these where spoken» на «these were spoken».

Стр. 452, удален якорь сноски в конце «THE CURIOUS HOAX OF THE TAENSA LANGUAGE», так как соответствующей сноски не было.

Молчаливо исправлены опечатки, а также варианты написания.

Сохранены анахроничные, нестандартные и сомнительные написания, как в печатном тексте.