ЭССЕ, ИЛИ РАССУЖДЕНИЯ, том 1 (из 4)

ИЗБРАННЫЕ ИЗ

СОЧИНЕНИЙ ФЕЙХОО,

И

ПЕРЕВЕДЕННЫЕ С ИСПАНСКОГО,

ДЖОНОМ БРЕТТОМ, ЭСКВАЙРОМ.

ДЖОНОМ БРЕТТОМ, ЭСКВАЙРОМ.

ТОМ ПЕРВЫЙ.

ЛОНДОН,

Отпечатано для переводчика:

Продается у Г. ПЕЙНА, Пэлл-Мэлл; К. ДИЛЛИ, в Поултри; и Т. ЭВАНСА, в Стрэнде.

MDCCLXXX.

СОДЕРЖАНИЕ ПЕРВОГО ТОМА.

 The Voice of the People.
 Page 1

 Virtue and Vice.
 p. 27

 Exalted and Humble Fortune.
 p. 61

 The most Refined Policy.
 p. 107

 The Machiavelianism of the Ancients.
 p. 161

 Ambition in Sovereigns.
 p. 221

 The Value or Superior Excellence of Nobility. With some Remarks on the Power or Influence of High Blood.
 p. 257

 The Semblance of Virtue; or, Virtue in Appearance.
 p. 291

ПРЕДИСЛОВИЕ ПЕРЕВОДЧИКА.

Автор нижеследующих рассуждений был испанцем, высокопоставленным священнослужителем Римской церкви, весьма уважаемым как церковный деятель; однако его ценили не меньше за прямоту и широту взглядов, чем почитали за его почти универсальную образованность и обширные познания. У переводчика нет возможности дать столь подробный и исчерпывающий отчет об этом выдающемся человеке, как ему хотелось бы; но читатель найдет в четвертом эссе второго тома краткое жизнеописание, в котором автор рассказывает, где он родился, как получил образование и где провел большую часть своей жизни; как он ее провел, становится вполне ясно из его сочинений, которые свидетельствуют о том, что он, должно быть, посвятил изучению значительную ее часть. Когда я только приступал к этому делу, у меня не было мыслей переводить так много эссе автора, как я впоследствии был склонен сделать; их предмет, доставивший мне большое удовольствие, побуждал меня продолжать; и, признаться, меня также льстила и обнадеживала надежда на то, что мои труды в этом отношении доставят приятное развлечение и послужат полезным наставлением многим моим соотечественникам. Переведя столько эссе, сколько, по моим предположениям, составило бы четыре тома в восьмую долю листа, я счел необходимым предпослать им более пространное предисловие, чем то, что появилось в начале первых четырех; и поскольку я взял на себя смелость опустить некоторые части тех эссе, которые перевел, я счел правильным сказать несколько слов, чтобы обосновать свои причины и мотивы для этого; они вкратце таковы: части, которые я исключил, показались мне либо ограниченными, либо применимыми только к делам и предрассудкам Испании; либо же это были вопросы умозрительные, которые широкая публика могла бы не счесть важными. Я также рискнул опустить то, что касалось исключительно религиозных споров, поскольку в такого рода дискуссиях люди склонны терять ту беспристрастность и выдержку, которые они, как правило, сохраняют во всех других случаях и по всем другим поводам. Яркий пример справедливости этого замечания проявился бы в отце Фейхоо, если бы я перевел ту часть первого эссе, где он говорит о протестантских писателях; о которых он упоминает в таких выражениях и с такой степенью пылкости и желчности, которые он впоследствии во многих местах своих трудов порицает как неуместные и неблагородные. Я также взял на себя смелость кое-где сократить описание, которое показалось мне излишним или слишком многословным; а в «Апологии лиц, прославившихся в истории» я опустил характеристики королев Брунгильды и Фредегонды, о которых, как я полагал, читатель найдет достаточно сведений в некоторых других эссе этих томов. Не перевел я из этого рассуждения и то, что говорится об императрице Марии Арагонской, маркизе де Вильене и Гийоме де Кроа де Шевре. Обвинение, выдвинутое против первой из них, показалось мне интересным только для подданных Испании; обвинения в магии против второго — отдающими злобой и фанатизмом; а обвинения против последнего — следствием досады и негодования из-за того, что он, будучи не уроженцем Испании, был возведен в сан архиепископа Толедского. В переводе «Физических парадоксов» я также опустил некоторые статьи; например, о том, вернутся ли тяжелые тела на землю, если их можно было бы принудительно направить перпендикулярно на большое расстояние от нее; а также о том, производится ли золото солнцем; и еще одну, трактующую о возможности естественными средствами вернуть зрение слепому; поскольку все это показалось мне вещами скорее умозрительными, чем интересными. В переводе «Моральных и политических парадоксов» я также опустил следующие статьи: ту, которая обвиняет испанские законы в излишней снисходительности к лицам юного возраста; ту, которая порицает большое количество праздничных дней, соблюдаемых в Испании; ту, которая рассматривает вопрос о том, следует ли крестить потомство человеческого отца и матери-животного при определенных условиях и ограничениях; и ту, которая ставит вопрос о том, следует ли разрешать христианское погребение человеку, виновному в самоубийстве. Первая из них показалась мне применимой только к испанским законам; а вторая — направленной на исправление злоупотребления количеством праздников в большинстве римско-католических стран, и в особенности в Испании, и, по-видимому, призванной указать на огромный ущерб, который они наносят государству. Две другие я счел вопросами довольно абстрактными, которые вряд ли доставят много развлечения или наставления тем, кто будет читать этот труд. Столько об опускаемых частях; но если бы читатель, знающий испанский язык, обратился к эссе в их оригинальном языке, он нашел бы к ним кое-что добавленное; поэтому я счел уместным упомянуть, что все эти дополнения, за исключением того, что сделано к сравнению между древней и современной музыкой, взяты из девятого, или дополнительного тома к «Театро Критико» и добавлены в тех местах, на которые указывает автор. Дополнение к сравнению между древней и современной музыкой взято из эссе «О возрождении искусств», и все, что сказано о музыке в том эссе, вплетено в данное рассуждение, так как оно показалось мне очень уместным и, по правде говоря, тем, что можно было бы не без основания назвать частью его предмета. Больше мне нечего добавить к этому предисловию, кроме того, что я отобрал эти эссе почти из всех томов сочинений автора и что, по моему разумению, выбранные мною эссе являются одними из самых интересных; и такими, которые, как я полагал, будут наиболее занимательными и наиболее поучительными для большинства людей. Насколько рассудительно я сделал этот выбор и насколько хорошо выполнил перевод, пусть судят другие; замечу лишь, что я сделал и то, и другое в меру своего разумения и способностей; и хотя перевод отнюдь не является буквальным, я осмелюсь заявить, что он содержит истинный смысл и дух автора, которые, насколько мои знания и таланты позволили мне подражать такому выдающемуся человеку, как Фейхоо, я постарался выразить почти на том же языке, который, как я полагаю, он использовал бы, если бы был уроженцем этой страны и написал свои труды изначально на английском языке. В остальном природа, масштаб и замысел сочинений автора будут лучше всего объяснены его собственным прологом, который следует далее.

ПРОЛОГ. К ЧИТАТЕЛЮ.

Мой добрый читатель, кем бы вы ни были, я мало ожидаю, что вы будете очень благосклонны к этому моему начинанию, исходя из предположения, что вы, вероятно, уже предубеждены в пользу многих мнений, с которыми я борюсь; и мне не следует питать такой уверенности ни в своих убеждающих способностях, ни в вашей податливости, чтобы обещать себе скорую победу над вашими предрассудками или внезапное завоевание вашего одобрения. Из этого может последовать, что, упорствуя в своих старых мнениях, вы осудите мои взгляды как ложные и вредные. Отец Мальбранш справедливо сказал, что те авторы, которые пишут с намерением искоренить общепринятые предрассудки, должны всегда ожидать, что публика встретит их труды с отвращением. Всякий раз, когда случается, что истина торжествует, победа продвигается столь медленными шагами, что автор, пока он жив, наслаждается лишь тщетным ожиданием того, что его гробница однажды будет увенчана лаврами. Яркий пример этой истины был виден в знаменитом Уильяме Гарвее, против которого из-за его великого открытия относительно кровообращения врачи того времени яростно выступали, хотя все профессора этой науки в настоящее время почитают его как оракула. При жизни они осыпали его оскорблениями; теперь, когда он мертв, они поместили бы его изображение на алтари.

Я должен был бы здесь попытаться склонить ваш ум к принятию моих максим и воспользоваться случаем, чтобы показать на различных примерах, как погрязли в заблуждениях многие из самых устоявшихся мнений; но поскольку это является полной целью моего первого рассуждения, я должен отослать вас туда для ознакомления с моими аргументами по этому вопросу, так как я поместил это рассуждение в начале как необходимое вступление к этому тому; но если вы не поддаетесь убеждению и упорно стремитесь оставаться постоянным сторонником «Гласа народа», во имя добра продолжайте свой путь. Если вы мудры, я буду обращаться с вами благородно, и мы не станем сердиться друг на друга; ибо благородство осудит мнение, не оскорбляя автора; но если вы простодушны, вы, вместе с этой немощью, не преминете обладать и качеством неумолимости. Я очень хорошо знаю, что нет более сурового цензора книги, чем человек, неспособный продиктовать письмо. Такие люди могут говорить обо мне что угодно и считать мои мнения эксцентричными, потому что они вне общего пути; но давайте договоримся о предварительном условии, а именно: если они берут на себя смелость называть меня экстравагантным, мне может быть позволено сказать, что они невежественны.

Я должен, однако, устранить некоторые возражения, которые естественно возникнут при чтении этого тома. Первое — это то, что рассуждения не распределены по определенным классам и не следуют в регулярной последовательности по факультетам или предметам, к которым они относятся. На это я отвечу, что, хотя я поначалу задумывал такое расположение, я вскоре обнаружил, что следовать ему непрактично; ибо, предложив себе столь обширное поле в «Театро Критико», я увидел, что многие из вопросов, которые будут затронуты в нем, непостижимы в рамках определенного факультета; либо потому, что они не принадлежат ни к одному в частности, либо потому, что они в равной степени участвуют во многих. Кроме того, существует множество таких, каждое из которых трактует исключительно о каком-то конкретном факультете, без того, чтобы какой-либо другой имел отношение к предмету. Только по физическим предметам, в пределах которых ошибки вульгарного мнения бесконечны, можно написать столько рассуждений, сколько хватило бы на отдельный том; но я более склонен распределять их по разным томам, потому что, делая так, каждый из них будет представлять более приятное разнообразие. Таким образом, хотя каждый том в отношении материи будет казаться, строго говоря, сборником, замысел атаковать общие ошибки будет единообразно сохранен. Формальный объект всегда будет одним и тем же, материалы должны неизбежно состоять из большого разнообразия и должны быть распределены.

Меня, возможно, будут винить за то, что я называю ошибками все мнения, которые я оспариваю. Жалоба была бы справедливой, если бы я не устранил одиозность этого термина объяснением. Скажу тогда, что ошибка в том смысле, в каком я здесь ее принимаю и использую, означает не более чем мнение, которое я считаю ложным, абстрагируясь от него и не вынося суждения о его вероятности или невероятности.

Также под термином «общие ошибки» я не имею в виду, что те, с которыми я сталкиваюсь, свойственны всему человечеству; достаточно применить этот термин к ним, если они признаются большинством вульгарных людей или влекут за собой большее, чем обычно, число литераторов. Это должно быть понято с оговоркой, что я не намерен представлять себя судьей в тех вопросах, которые обсуждаются в различных школах, особенно в тех, что касаются теологических пунктов: ибо какие успехи я могу сделать в этих предметах, которые были изучены и рассмотрены с глубочайшим размышлением столь многими выдающимися людьми? Или кто я такой, чтобы питать такую уверенность в своих собственных силах, чтобы воображать, будто я способен выйти на арену, где сражаются столь многие гиганты? В вопросах чисто физических это возражение не должно меня задерживать; ибо те из этого рода, которые рассматриваются в других школах, очень немногочисленны, и те немногие — с малым или вовсе без всякого размышления.

Меня также могут винить, когда я буду касаться многих вещей, которые являются чисто факультетскими вопросами, за то, что я писал на кастильском наречии: в ответ на это достаточно будет сказать, что нет необходимости приводить иную причину для этого, кроме той, что я не знаю ни одной причины против этого. Я не отрицаю, что есть истины, которые следует скрывать от вульгарных людей, чья слабость подвергает их большей опасности от информированности, чем они были бы подвержены, оставаясь в невежестве; но этот аргумент с равной силой действовал бы против того, чтобы эти истины выходили в мир на латыни, поскольку существует большое число вульгарных людей среди тех, кто понимает этот язык, и он легко переходит от них к тем, кто не понимает ничего, кроме своего родного языка.

Я настолько далек от того, чтобы иметь хоть малейшее намерение сообщать публике пагубные вещи, что главный замысел этого труда — разуверить их во многих пунктах, которые, будучи признаны истинными, были бы для них весьма вредны; и не разумно, чтобы благо, которое может быть сделано всеобщим, не было доступно каждому.

Но не делайте из того, что я выдвинул, вывод, что я питаю большую уверенность в том, что этот труд будет иметь выдающуюся полезность; ибо, хотя моя единственная цель — предложить истину, возможно, что в некоторых случаях мне не хватит проницательности, чтобы ее разглядеть, а в других — сил, чтобы ее доказать; но я могу с уверенностью заверить вас, что не пишу ничего, кроме того, что соответствует моим реальным чувствам. Я смотрю на предложение или попытку доказать сингулярные мнения только с целью продемонстрировать свою изобретательность как на нечто ребяческое и педантичное и считаю это занятием, недостойным любого честного человека. В разговоре эти вещи могут быть терпимы в качестве развлечения, но введение их в сочинения — это злоупотребление и обман публики. Благородное использование разума — проникать в истины и утверждать их; умение запутывать других софизмами — самая низкая способность человеческого понимания. Пауки, которые в мире животных считаются мерзкими, плетут тонкие, но пустяковые нити; среди людей никто не плетет тонкие и прочные нити, кроме превосходных мастеров; первые — эмблемы тонких и софистических работ, другие — остроумных и солидных.

Общие ошибки, которые я атакую, не всегда занимают все рассуждение, в котором я трактую о них, и иногда многие из них охвачены одним и тем же; либо потому, что они относятся непосредственно к предмету, либо потому, что при следовании нити главного предмета они встречаются на пути или попадаются, так сказать, попутно. Этот метод показался мне наиболее удобным, так как при написании отдельного рассуждения по каждому мнению, с которым я сталкиваюсь, — поскольку по одним пунктам можно сказать многое, а по другим мало, — получился бы состав или масса частей, крайне неравных.

Я ожидаю много нападок, особенно в отношении двух или трех рассуждений в этой книге, и когда некоторые из моих друзей предупреждают меня, что я буду осыпан оскорблениями и бранью, я отвечаю, что такое обращение лишь послужит для меня более твердым убеждением в истинности того, что я написал; ибо несомненно, что тот сомневается в своих собственных силах, кто нападает с нечестным оружием. Если они будут противостоять мне аргументами, я отвечу им; если насмешками и сквернословием, я мгновенно признаю себя побежденным, так как это способ ведения спора, в котором я никогда не упражнялся. Прощайте.

ГЛАС НАРОДА.

Та плохо понятая максима, что Бог объясняет себя в «Гласе народа», уполномочивает простонародье торжествовать над здравым суждением и воздвигать себе трибунскую власть, способную угнетать и подавлять достоинство литературы. Это ошибка, чреватая бесконечным множеством других, потому что, установив положение, что голос множества есть правило истины, все экстравагантности вульгарного мнения почитались бы как вдохновения небес. Это соображение побуждает меня атаковать эту ошибку первой, исходя из предположения, что, взорвав ее, я побеждаю многих врагов в одном, или, по крайней мере, что будет легче искоренить другие ошибки, удалив покровительство, которое они получают от общего голоса в оценке неосторожных людей.

РАЗД. I.

I. Æstimes judicia, non numeres, сказал Сенека (Epist. 39). Ценность мнений следует исчислять по весу, а не по числу голосующих. Невежественные, хотя и многочисленные, остаются невежественными; какая польза тогда ожидается от их определений? Скорее вероятно, что множество, увеличивая число сторонников ошибки, увеличило бы препятствия для продвижения истины. Если бы у молоссов, древнего народа Эпира, было варварским суеверием считать ствол дуба органом Аполлона, было бы менее таковым предоставлять эту привилегию всему Додонскому лесу? И если из камня, если он не смоделирован рукой художника, нельзя создать образ Минервы, та же невозможность сохранилась бы, даже если бы вы добавили к нему все скалы горы. Один мудрый человек всегда увидит больше, чем толпа простаков, как один орел лучше видит солнце, чем армия сов.

II. Папу Иоанна XXIII однажды спросили, что является вещью, наиболее далекой от истины, он ответил: мнение вульгарной толпы. Суровый Фокион был настолько тверд в этом убеждении, что, заметив однажды во время произнесения речи в Афинах, как народ единодушно возвысил голоса в его одобрение, спросил своих друзей, находившихся рядом, в какой ошибке он оказался виновен, так как был убежден, что слепая толпа неспособна аплодировать ничему, кроме абсурдов. Я не одобряю эти строгие решения, и не могу считать толпу точными антиподами полушария истины; они иногда правы, но это, вообще говоря, либо результат случая, либо эффект заимствованного размышления. Какой-то мудрец, не помню кто, сравнил вульгарную толпу с луной из-за их непостоянства: сравнение, однако, было точным, так как они никогда не сияют силой собственного света. Non consilium in vulgo, non ratio, non discrimen, non diligentia, сказал Туллий (Orat. pro Planc.). Нет в этом огромном теле никакого врожденного озарения, с помощью которого можно было бы отличить истинное от ложного; свет весь заимствован и отражается поверхностно; ибо по причине его непрозрачности лучи не могут проникнуть сквозь него.

III. Публика — это инструмент с различными звуками, который (если только не случится редкая случайность) до тех пор, пока не будет настроен искусной рукой, почти никогда не бывает в ладу. Эпикур грезил, когда воображал, что бесконечные атомы, движимые случаем и блуждающие по воздуху, могли бы без вмешательства высшей воли сформировать эту восхитительную систему земного шара. Пьер Гассенди и другие современные очистители Эпикура добавили к этому вульгарному смешению расположение и регулирование, исполненное божественной рукой; но даже предполагая это, нам будет трудно понять, каким образом грубость материи была отполирована и земля сделана способной производить даже самую ничтожную траву. Вульгарная толпа человечества мало чем отличается от вульгарности атомов; и поскольку из случайного совпадения наших чувств вряд ли когда-либо возникла бы регулярная серия установленных истин, становится необходимым, чтобы Верховное Существо осуществляло надзор за этим делом. Но как это должно быть сделано? А именно, нанимая ученых и мудрых людей в качестве своих субалтернов и используя их как вторичное средство для расположения и организации таких материальных сущностей.

IV. Те, кто приписывает столь великий авторитет общему голосу, не предвидят опасного последствия, которое идет по пятам их догмата; ибо если бы решение о том, что есть истина, было доверено множеству голосов, вам следовало бы искать здравое учение в Алкоране Магомета, а не в Евангелии Христа; ибо несомненно, что Алкоран имел бы больше голосов в свою пользу, чем Евангелие. Я настолько далек от мнения, что такой вопрос должен решаться числами, что считаю, что он должен быть решен наоборот, потому что по природе вещей ошибка занимает гораздо большее поле, чем истина, и вульгарная толпа человечества, как самая низкая и самая скромная часть рационального мира, может быть сравнима с элементом земли, чьи недра содержат мало золота, но много железа.

РАЗД. II.

V. Тот, кто учитывает, что существует лишь один путь, ведущий к истине, и что те, которые ведут к ошибке, бесконечны, не будет удивлен, что человечество, которое путешествует при столь тусклом свете, в своей массе сбивается с пути. Концепцию, которую понимание формирует о вещах, можно сравнить с квадратами, которые могут быть правильными только одним способом, но могут быть неправильными бесконечным числом способов. Каждое тело, согласно своему виду, может быть произведено правильно организованным только одним способом, но может быть произведено монстром бесконечным числом способов. Даже на небесах есть только две фиксированные точки, чтобы направлять навигатора; все остальные изменчивы. Существуют также две фиксированные точки в сфере человеческого понимания, а именно: откровение и демонстрация: остальное — это группа мнений, которые танцуют вокруг и заставляются следовать друг за другом согласно капризу сомнительных и низших пониманий. Тот, кто не наблюдает внимательно эти две точки, или, по крайней мере, одну из них, согласно полушарию, в котором он навигирует; то есть первую в полушарии благодати, а вторую в полушарии природы, никогда не прибудет в порт истины: ибо как в очень немногих частях земного шара магнитная стрелка указывает точно на полюса, но в большинстве мест имеет больше или меньше градусов вариации; точно так же в очень немногих частях мира человеческое понимание достигает полюса своего направления; полюс откровения воспринимается непосредственно только в двух местах: Европе и Америке; во всех других частях он имеет больше или меньше градусов склонения: в еретических странах стрелка сильно искривлена, больше в магометанских странах и еще больше в идолопоклоннических. Полюс демонстрации наблюдается только малым сообществом математиков, и даже внутри этого малого круга он подвержен склонению.

Но какая необходимость в том, чтобы обходить весь мир, чтобы обнаружить, что в различных регионах общее мнение является противоположностью истины; даже среди людей, которые назывались народом Божьим, настолько много раз голос народа был далек от того, чтобы быть голосом Божьим, что между ними не было ни малейшего сходства: как только голос народа оказывался в унисоне с божественным голосом, он немедленно менялся на величайший диссонанс. Моисей предложил им законы, которые дал ему Бог; и весь народ вскричал единодушно: «Что повелел Господь, то исполним»: как прекрасен был звук созвучия между двумя голосами! но как только капельмейстер Моисей, который настроил их, повернулся спиной, та же конгрегация, обязав Аарона сделать двух идолов, возвысила свой голос и сказала: «Вот истинные Боги, которым мы обязаны нашей свободой»: какой ужасный диссонанс!

VII. Обстоятельства такого рода случались часто; но случай с их прошением Самуила дать им царя имеет в себе нечто особенное. Голос Божий, провозглашенный устами Пророка, отговаривал их от желания иметь царя; но как далек был голос народа от согласия с божественным органом, ибо они снова и снова повторяли свои просьбы иметь царя; и на чем они основывают свою просьбу? А именно на том, что у других народов есть цари. В этом примере есть две вещи, которые поразительны и примечательны; одна заключается в том, что, хотя эта просьба была сделана голосом всего народа, она была ошибочной; другая заключается в том, что ее квалификация авторитетом всех других людей не исправляет ее и не освобождает от ошибки. Подытоживая все, голос народа Израиля согласовался с голосами всех других народов, и его согласие с голосом всех этих других народов сделало его диссонирующим с божественным голосом. Прочь тогда с теми, кто хотел бы управлять нами общими криками, на основании того, что голос народа есть голос Божий.

РАЗД. III.

VIII. Я когда-то был того мнения, что в одном особом случае публичный голос непогрешим, а именно в одобрении или порицании отдельных людей. Мне казалось, что тот, о ком публика в целом была хорошего мнения, был, безусловно, хорошим человеком, и что тот, кто общепризнанно считался мудрым, был, безусловно, мудрым, и так далее, наоборот; но при размышлении я обнаружил, что и в этом случае популярное мнение подвержено ошибке. Фокион, когда он однажды с некоторой резкостью порицал народ Афин, был окликнут своим врагом Демокритом такими словами: «Берегись, что говоришь, ибо они убьют тебя за то, что ты разговариваешь с ними таким образом»: «А ты берегись, — ответил Фокион, — или они убьют и тебя тоже за то, что ты претендуешь на то, чтобы выносить свое суждение». Это предложение показало, что он считал толпу почти никогда не правой в своих решениях относительно качеств или характеров людей. Тяжелая судьба самого Фокиона в значительной мере подтвердила это мнение, потому что он был впоследствии казнен как враг своего отечества яростной толпой Афин, хотя он был лучшим человеком, которого в то время можно было найти во всей Греции.

IX. Невежественный человек, сошедший за мудрого, и мудрый, прослывший дураком, — вещи, которые были часты во многих местах; и применимо к этому приятное событие, которое случилось с Демокритом и его соотечественниками абдеритами. Этот философ, который долго размышлял о глупостях и суетности человечества, имел обыкновение, когда какое-либо событие приводило эти размышления ему на ум, разражаться неумеренными приступами смеха. Абдериты, заметив это, хотя прежде почитали его за очень мудрого человека, заключили, что он сошел с ума; и они написали Гиппократу, который процветал в то время, и настойчиво просили, чтобы он приехал и вылечил его. Добрый старик подозревал, в чем дело, а именно, что народ был болен, а не Демокрит, и заключил, что то, что они приняли за безумие, было скорее симптомом великой мудрости. В письме к своему другу Дионисию, информируя его о том, что его вызвали абдериты, и об отчете, который они дали ему о безумии Демокрита, он выражается в таком духе: Ego vero neque morbum ipsum esse puto, sed immodicam doctrinam, quæ revera non est immodica, sed ab idiotis putatur; и, написав Филопемену, он говорит: Cum non insaniam, sed quandam excellente mentis sanitatem vir ille declaret. Впоследствии Гиппократ посетил Демокрита и из долгого разговора, который он имел с ним, убедился, что его смех основан на мудрой и солидной морали, справедливость которой он осознал и которой восхищался. Гиппократ в письме, которое он написал Дамагету, дает подробный отчет об этом разговоре, и там можно увидеть его похвалы Демокриту; среди прочего он говорит: Демокрит настолько далек от того, чтобы быть безумным, что является самым мудрым человеком, которого я когда-либо встречал; я был многому научен его разговором и стал более способным обучать других: Hoc erat illud, Damagete, quod conjectabamus. Non insanit Democritus, sed super omnia sanit, et nos sapientiores effecit, et per nos omnes homines.

X. Эти письма можно найти в трудах Гиппократа, и они вполне заслуживают того, чтобы быть прочитанными, особенно то, что к Дамагету; и из них можно сделать вывод не только о том, насколько публика в целом способна ошибаться в своем мнении об индивиде; но также и о том, с как малым основанием многие авторы изображают Демокрита как полубезумного смешного человека; ибо никто не оспаривает суждение и мудрость Гиппократа, который, после серьезного и подробного рассмотрения предмета, дает столь противоположное свидетельство в своем обсуждении этого дела; ибо он заявляет, что, по его суждению, Демокрит был самым ученым и мудрым человеком в мире; и в письме Гиппократа к Демокриту он признает его величайшим естественным философом на земле: Optimum naturæ, ac mundi interpretem te judicavi. Гиппократ тогда уже состарился, ибо в том же письме он говорит: Ego enim ad finem medicinæ perveni, etiam si jam senex sim; и, следовательно, способен сформировать хорошее суждение о способностях Демокрита.

Я склонен думать, что обвинение, которое некоторые авторы выдвигают против Аристотеля, является вероятным, то есть, что он не честно открыл миру мнения других философов, которые предшествовали ему, с той целью, чтобы, дискредитировав всех их, он мог установить суверенитет своего собственного учения, и что он поступил с ними, как великий лорд Бэкон говорит, что османские императоры поступают со своими братьями, предал их всех смерти, чтобы они могли царствовать в безопасности.

РАЗД. IV.

Что касается добродетели и порока, случаи, когда одно из них ошибочно принималось публикой за другое в отдельных людях, настолько многочисленны, что история спотыкается о них почти на каждом шагу; ничто не может проиллюстрировать это более очевидно, чем то, что величайшие самозванцы, которых произвел мир, сходили за хранилища секретов небес. Нума Помпилий ввел среди римлян ту политику и религию, которые счел нужными, посредством вымысла, что все, что он предлагал, диктовалось ему нимфой Эгерией. Испанцы слепо сражались против римлян под знаменами Сертория, заставив их поверить, что через белую лань, которую он искусно использовал и обучил для своей цели, он получал оккультными средствами всякого рода информацию, которая сообщалась лани богиней Дианой. Магомед убедил большую часть Азии, что Небеса послали ему Ангела Гавриила в качестве нунция в образе голубя, которого он научил класть свой клюв ему в ухо. Большинство еретических мнений, хотя и запятнанных явными нечистотами, почитались во многих местах как исходящие из почтенных архивов божественных тайн.

XII. Мы даже видели таких монстров, порожденных в лоне Римской церкви. В одиннадцатом веке Транквилен, человек, открыто предававшийся всякого рода разврату, почитался как святой народом Антверпена, и до такой степени они довели свое обожание, что сохраняли как реликвию воду, в которой он мылся. В республике Флоренция, где народ никогда не считался грубым или некультурным, Франциск Иероним Савонарола, человек поразительного гения и великой проницательности, много лет почитался как святой и человек, наделенный духом пророчества; он заставлял народ верить, что его политические предсказания были божественными откровениями, хотя они основывались на секретных советах, которые он получал из Франции, и несмотря на то, что многие из этих предсказаний оказались ложными, такие как второе пришествие Карла VIII в Италию, выздоровление Джованни Пико делла Мирандолы от приступа болезни, от которой он умер два дня спустя, и т.д. И хотя он был публично сожжен на площади во Флоренции как самозванец, все же этого было недостаточно, чтобы искоренить его обманы из умов многих людей; ибо не только еретики почитают его как небесного человека и считают его предтечей Лютера из-за его яростных выступлений против двора Рима, но некоторые католики были его панегиристами также, среди которых Марк Антоний Фламиний превзошел всех остальных следующей прекрасной, хотя и ложной эпиграммой.

Dum fera flamma tuos, Hieronyme, pascitur artus,

Religio sacras dilaniata comas

Flevit, et O, dixit, crudeles, parcite, flammæ,

Parcite; sunt isto viscera nostra rogo.

XIII. Но что было самым чудовищным в такого рода случаях, так это то, что некоторые церкви праздновали и даже поклонялись как святым извращенным людям, которые умерли, будучи отделенными от римского общения. Церковь Лиможа долгое время обращалась с прямой молитвой (которая существует по сей день в древнем бревиарии той церкви) к Евсевию Кесарийскому, который жил и умер в арианской ереси, они, как это наиболее вероятно, сначала приняли его за Евсевия, епископа Кесарии в Каппадокии, который был преемником святого Василия; тогда как человек, о котором мы сейчас упоминали, был епископом Кесарии в Палестине; я очень хорошо знаю, что некоторые авторы утверждают, что на Никейском соборе он примкнул к католической вере, в которой оставался твердым и после, но существует так много свидетельств, противоречащих этому, и среди прочего его собственные сочинения, что то, что говорится в его защиту, кажется лишенным всякой вероятности. Церковь Турина почитала вора как мученика и воздвигла ему алтарь, который святой Мартин разрушил после того, как убедил их в их ошибке; это рассказывается Сульпицием в его «Житии святого Мартина».

РАЗД. V.

XIV. Чтобы вызвать полное недоверие к Vox Populi, вам нужно только поразмыслить над экстравагантными ошибками, которые в вопросах религии, политики и нравов были замечены и могут быть замечены до сих пор, будучи санкционированными общим согласием целых политических тел. Цицерон сказал, что не было догмата, пусть даже самого дикого и абсурдного, который не поддерживался бы тем или иным философом: Nihil tam absurdum dici potest, quod non dicatur ab aliquo philosophorum. (lib. 2. de Divinat.) Я рискну с большим основанием утверждать, что нет экстравагантности, какой бы чудовищной она ни была, которая не была бы поддержана единодушным согласием какой-либо страны.

XV. Вещи, которые свет естественного разума представляет как отвратительные, в этом и другом регионе проходили и до сих пор проходят как законные. Ложь, лжесвидетельство, прелюбодеяние, убийство и грабеж: короче говоря, все пороки получали и получают общее одобрение некоторых народов. Герулы, древний народ, чье местоположение нельзя точно установить, хотя они жили недалеко от границ Балтийского моря, имели обыкновение предавать смерти всех своих больных и старых людей, и они не позволяли женам пережить своих мужей. Каспии, народ Скифии, были еще более варварскими, ибо они заключали в тюрьму и морили голодом до смерти своих собственных родителей, когда те достигали преклонных лет. Какие мерзости совершались некоторыми народами Эфиопии, которые, согласно Элиану, приняли собаку своим королем и регулировали все свои действия жестами и движениями этого животного; и Плиний приводит в пример народ, который он называет Тоембарос, хотя и не из Эфиопии, которые подчинялись тому же хозяину.

И сердца человечества во многих частях мира не сильно исправились по сей день. Есть много мест, где они питаются человеческой плотью и охотятся за людьми, как охотились бы за дикими зверями. Яго, народ королевства Ансикус в Африке, едят не только пленных, которых берут на войне, но питаются также теми из своих друзей, которые умирают естественной смертью; так что среди них мертвые не имеют иного места погребения, кроме желудков живых. Весь мир знает, что во многих частях Ост-Индии они поддерживают варварский обычай, когда женщины сжигают себя на похоронах своих мужей, и хотя они не обязаны по закону делать это, случаи, когда они не делают этого, очень редки, потому что в случае отказа они оставались бы опозоренными, презираемыми и ненавидимыми всеми. Среди кафров все родственники человека, который умирает, обязаны отрезать мизинец левой руки и бросить его в могилу покойного.

XVII. Что мы скажем о потворстве, которое было дано распутству различными народами? В Малабаре женщины могут выходить замуж за столько мужей, сколько пожелают. На острове Цейлон, когда женщина выходит замуж, она является общей для всех братьев своего мужа, и соединенные стороны могут развестись и заключить новый союз, когда пожелают. В королевстве Бенгалия все новобрачные женщины, не исключая тех, кто первого ранга, прежде чем им позволено быть наслаждаемыми своими мужьями, предаются похоти браминов или священников. В Мингрелии, провинции Грузии, где народ является схизматическими христианами, среди смеси различных ошибок, преобладающих там, прелюбодеяние считается вещью безразличной, и очень редко кто из их пола верен своим супругам; правда, муж в случае поимки жены в акте прелюбодеяния имеет право в качестве компенсации потребовать от ее любовника свинью, которая считается достаточным возмещением, и преступное лицо обычно приглашается принять участие в ее поедании.

РАЗД. VI.

XVIII. Если бы я стал перечислять экстравагантные суеверия, преобладающие в различных местах, труд был бы огромным. Очень хорошо известно, что древние язычники поклонялись самым презренным и мерзким животным. Козел был божеством одного народа, черепаха другого, жук третьего и муха четвертого. Даже римляне, которые считались самым отполированным народом в мире, были чрезвычайно смешны в вопросах религии; святой Августин во многих частях своего трактата под названием «О граде Божьем» упрекает их в этом; и самым примечательным из их абсурдов в этом отношении было принятие ими такого бесчисленного количества божеств для отдельных и различных обязанностей; защита урожая и зерна принадлежала двенадцати различным Богам, каждый из которых имел свой особый департамент. Чтобы охранять дверь дома, у них было не менее трех; Бог Лоркулос заботился о дереве, Богиня Кордея — о петлях, а Бог Лиментиус присматривал за фронтоном. Святой Августин шутливо замечает им, что если бы каждый индивид назначил привратника, они нашли бы его способным сделать гораздо больше, чем любой из их Богов, ибо он был бы способен выполнить всю эту работу лучше, чем трое из них, и с большей безопасностью. Плиний (который впадает в противоположную крайность отрицания Божества или Провидения, или, по крайней мере, притворства сомневаться в том, что есть Верховное Существо), давая отчет о суеверной вере римлян, оценивает число их божеств как превышающее число их людей. Quam ob rem major cœlitum populus, etiam quam hominum intelligi potest (Lib. 1. cap. 6.) Вычисление не преувеличено, так как каждый человек согласно своей фантазии назначал себе Домашних Богов, каждому из которых он поручал особую обязанность, и кроме этого поклонялся всем установленным Богам. Многообразное число может быть выведено не только из того, что святой Августин сказал нам, но и из того же Плиния, который говорит, что они воздвигали храмы и алтари всем болезням и несчастьям, которыми посещается человечество: Morbis etiam in genera descriptis, et multis etiam pestibus, dum esse placatas trepido metu capimus. Несомненно, что в Риме был воздвигнут Храм Лихорадкам, а другой — Неудаче.

XIX. Современные идолопоклонники не менее слепы, чем древние. Дьяволу поклоняются под его собственным именем многие люди. В Пегу, королевстве на полуострове Индия, хотя они поклоняются Богу как автору всего доброго, они воздают большее обожание дьяволу, которого считают автором всего злого. Некоторые люди в свите посла, которого Петр Великий, покойный Царь Московии, отправил в Китай, встретили по пути идолопоклоннического священника, молящегося, и они спросили его, кому он поклоняется? На что он ответил властным тоном: Я поклоняюсь Богу, которого Бог, которому поклоняетесь вы, низверг с небес, но через некоторое время мой Бог низвергнет вашего с небес, и тогда будут видны великие перемены среди сынов человеческих. Они должны были в том регионе иметь какое-то представление о падении Люцифера; но они могут долго ждать искупителя, если будут ждать, пока их божество вернется на небеса. По столь же смешному мотиву джедики, секта в Персии, никогда не проклинают дьявола, а именно потому, что однажды он может помириться с Богом, и тогда может отомстить за все оскорбления, которые они ему наносят.

XX. В королевстве Сиам они поклоняются белому слону, и четыре мандарина назначены постоянно прислуживать ему, которые подают ему еду и питье в сосуде из золота. На острове Цейлон они поклонялись зубу, который, как притворялись, выпал изо рта Бога; но Константин де Бергания, португалец, завладев им, сжег его, к великому позору священников, которые изобрели эту басню. Индейцы Гондураса поклонялись рабу; но ни божественность, ни жизнь бедного существа длились недолго, ибо он умер в течение года, после чего они принесли в жертву его тело и заменили его другим на его месте: но их вера в то, что тот, кто не мог искупить себя от заключения и ограничений, в которых они держали его в качестве безопасности, мог сделать других счастливыми, была достаточно смешной. В Южной Татарии они поклоняются человеку, который, как они думают, вечен, будучи заставлены поверить в это уловками священников, назначенных на его службу. Они показывают его только в частном месте дворца или храма, окруженным множеством ламп, и они всегда в качестве предосторожности, на случай, если он умрет, держат другого человека скрытым, который очень похож на него, чтобы он был готов занять его место и казаться, как если бы он был все тем же человеком. Они называют его Лама, что означает Отец вечный, и таково их почитание к нему, что их величайшие люди добывают богатыми подарками часть его экскрементов, которые они кладут в золотую коробку и носят подвешенными на шее как драгоценную реликвию. Но никакое суеверие не кажется мне более экстравагантным, чем то, что практикуется на Бали, острове в Индийском море, к востоку от Явы, где каждый человек имеет своего отдельного Бога, которого он выбирает, как диктует его каприз, либо ствол дерева, камень или животное, и многие из них меняют своих Богов каждый день, ибо им позволена эта свобода, и часто поклоняются в течение дня первому, что встречают, выходя из своих домов утром.

РАЗД. VII.

XXI. Что я скажу о смешных исторических сказках, которые почитаются в некоторых народах как неопровержимые традиции? Аркадийцы исчисляют свое происхождение как предшествующее созданию Луны. Народ Перу утверждает, что их короли являются законными потомками солнца. Арабы верят как статье веры в существование птицы, которую они называют Анка Мегареб, такого огромного размера, что ее яйца величиной с большие холмы; которую птицу, говорят они, впоследствии проклял их Пророк Хандал за то, что она оскорбила его, и что она теперь живет уединенно на определенном недоступном острове. Доверие к воображаемому герою по имени Чердерлес не менее установлено среди турок; они говорят, что он был одним из капитанов Александра, и что, сделав себя и свою лошадь бессмертными, выпив воды определенной реки, он теперь ходит, исследуя мир и помогая таким солдатам, которые призывают его; они кажутся очень счастливыми с этим заблуждением, и возле маленькой мечети, присвоенной его поклонению, они показывают гробницы племянника и слуги этого странствующего рыцаря, и они добавляют, что по их заступничеству в том квартале совершаются постоянные чудеса.

XXII. Короче говоря, если вы изучите страну за страной, всю интеллектуальную карту земного шара, за исключением лишь тех мест, где поклоняются имени Христа, вы обнаружите, что вся эта обширная поверхность покрыта пятнами и пороками. Каждая страна — это Африка, порождающая чудовищ; каждая провинция — Иберия, производящая яды; повсюду, как в Ликии, выдумывают химер; и во всех народах, где нет света Евангелия, они окутаны столь же густым туманом, какой некогда окутывал Египет. Нет таких людей, в которых не было бы много варварского. Что из этого следует? А то, что глас народа совершенно лишен авторитета, ибо мы видим, что он так часто оказывается на стороне заблуждения. Каждый считает непогрешимым то мнение, которое преобладает в его собственной стране, исходя из принципа: так говорят все, так думают все. Кто эти «все»? Все люди в мире? Отнюдь, ибо в других местах думают и говорят обратное. Но разве человечество не одинаково в одном месте, как и в другом? Почему же тогда истина должна быть более привязана к гласу этого народа, нежели того? Почему? Потому что это моя страна, а та — чужая; — хорошее рассуждение!

РАЗД. VIII.

XXIII. Я никогда не замечал, чтобы догматические писатели, которые различными способами убедительно доказывали очевидную достоверность нашей святой веры, приводили в качестве одного из своих аргументов согласие многих народов в их вере в эти таинства; напротив, они делали большой упор на согласие людей, выдающихся своей святостью и мудростью. Первый аргумент был бы благоприятен для идолопоклонства и магометанской секты; на второй нельзя ответить, и его нельзя использовать для защиты противоположной стороны; и если бы нам противопоставили авторитет древних философов, которые были сторонниками идолопоклонства, то это возражение основывалось бы на ложном предположении, ибо неопровержимыми свидетельствами установлено, что эти философы в вопросах религии не разделяли мнений народа. Марк Варрон, один из мудрейших римлян, различал у древних три вида теологии: естественную, гражданскую и поэтическую. Первая существовала в умах мудрецов; вторая использовалась для управления религией простого народа; третья была изобретением поэтов; и из всех трех философы считали истинной только первую. Различие между первыми двумя было указано Аристотелем в двенадцатой книге его «Метафизики», гл. 8, где он говорит, что из мнений предшествующих веков, дошедших до нас относительно богов, можно сделать вывод, что они считали одни вещи истинными, а другие ложными, и что последние были изобретены для пользы и гражданского управления толпой: Caetera vero fabulosè ad multitudinis persuasionem. Истина в том, что, хотя эти философы не разделяли мнений народа, они обычно говорили на его языке, поскольку противоположное поведение было бы весьма опасным; ибо всякий, кто отрицал множественность богов, считался нечестивцем, как это случилось с Сократом. Суть всего этого заключается в том, что в гласе народа содержалось сплошное заблуждение, а то немногое, что было в нем от истины, было заключено и заточено в умах немногих мудрецов.

XXIV. После всего сказанного я заключу, указав два смысла, в которых единственно, и ни в каких иных, содержится истина максимы «глас народа — глас Божий». Первый смысл: принимать за глас народа единодушное согласие всего Божьего народа, то есть Вселенской церкви, которая, несомненно, не может ошибаться в вопросах веры — не в силу какой-либо предшествующей невозможности, вытекающей из природы вещей, а посредством вмешательства Святого Духа, с помощью которого, согласно обещанию, данному Христом, она будет постоянно поддерживаема. Я сказал «всего Божьего народа», потому что значительная часть церкви может ошибаться, и фактически ошибалась во время Великого западного раскола; ибо короли Франции, Кастилии, Арагона и Шотландии признавали Климента VII законным Папой, а остальной христианский мир придерживался Урбана VI. Но очевидно, что одна из двух сторон должна быть неправа, что можно считать убедительным доказательством того, что даже в лоне христианской церкви не только один, но и несколько народов вместе могут ошибаться в существенных вопросах.

XXV. Второй смысл, в котором эта максима должна считаться истинной, — это принимать за глас народа всеобщее согласие всего человечества; представляется морально невозможным, чтобы все народы мира согласились принять какое-либо одно заблуждение. Таким образом, согласие всей земли в вере в существование Бога признается учеными как убедительное доказательство этого положения.

ДОБРОДЕТЕЛЬ и ПОРОК.

У каждого смертного (говорил Филон, как цитирует св. Амвросий, кн. 1 о Каине и Авеле, гл. 4) внутри маленького жилища души есть две женщины: одна целомудренная, но суровая и неприятная, другая распутная, но мягкая и любвеобильная. Первая — это образ добродетели, вторая — мирских наслаждений.

II. Ученый иудей рисует добродетель и порок согласно их внешнему виду на первый взгляд или согласно мнению мира, но не согласно истине; и так получается, что добродетель обычно воспринимается как сплошная суровость, а порок — как сплошное наслаждение; добродетель помещают среди терний, а порок — покоящимся на ложе из цветов: но это заблуждение, и из всех ложных мнений, поддерживаемых слепотой мира, самое пагубное. Я постараюсь в этом рассуждении разоблачить его ложность, показав, что даже в этой жизни, в отрыве от наград и наказаний жизни будущей, люди, предаваясь погоне за преступными удовольствиями, подвержены большим тревогам и испытывают больше тягот, чем если бы они следовали моральным и христианским добродетелям. Для этой цели я воспользуюсь аргументами, которые предоставляет естественный разум и опыт, не прибегая к изречениям отцов или словам философов, собрание которых можно было бы раздуть до огромных размеров; но тот, кто не убеждается разумом, никогда не будет убежден авторитетом.

III. Если бы мы могли видеть сердца людей, предающихся порочному пути, сомнение было бы вскоре развеяно; однако мы можем наблюдать их через отражение в зеркалах их душ, типами которых являются их слова и поступки. Если вы внимательно понаблюдаете за этими несчастными людьми, то обнаружите, что никто другой не выказывает такого смятения на лице, такой тревоги в действиях и такой неловкости в разговоре; и не стоит этому удивляться, ибо есть много мучителей, которые постоянно беспокоят их в наслаждении любимыми удовольствиями. Тот домашний враг, тот неизбежный, но неприятный гость — их собственная совесть — постоянно подмешивает к нектару, который они пьют, желчь, которую они ненавидят.

IV. Туллий с энергичной точностью сказал, что преступления злых людей, отраженные в их собственном воображении, являются для них постоянными и домашними фуриями? Hæ sunt impiis assiduæ, domesticæque furiæ. (Orat. pro Rosc.) Это те змеи и коршуны, которые терзают внутренности нечестивого Тития; это те орлы, которые разрывают сердце дерзкого Прометея. Подумайте о мучениях Каина, беглеца от мира, который, если бы это было возможно, бежал бы и от самого себя; блуждая по лесам и горам, не имея сил извлечь дротик, пронзивший его грудь, то есть память о своем преступлении; или подобно другой раненой лани, под образом которой великий поэт описывает смертельную тревогу той влюбленной царицы,

——Silvas, saltusque peragrat

Dictæos; hæret lateri læthalis arundo.

V. Созерцайте тревоги Ламеха, столь сильно подавленного воспоминанием об убийстве или убийствах, которые он совершил, что, не имея сил оставаться хранилищем собственной тайны, он извергает ее, подобно тому, кто проглотил яд, вызывающий кашель или щекотание в горле, и рискует позором и наказанием только ради того, чтобы получить ничтожное и временное облегчение. Плутарх рассказывает об одном Аполлодоре, что память о его преступлениях преследовала его во сне; ибо каждую ночь ему снилось, что после того, как его четвертовали, его члены растворялись в кипящей воде, и что, пока он переносил это мученичество, его сердце кричало: «Я причина и повод этих мучений».

РАЗД. II.

VI. Я признаю, что это правда: не все люди столь восприимчивы к внутреннему раскаянию, и что, как выражается св. Павел, существуют совести, настолько прижженные, что теряют всякую чувствительность; и сердца, которые от долгой привычки к греху стали окаменелыми;

Sic læthalis hyems paulatim in pectora venit.

VII. О люди, самые несчастные из всех! Эта черствость груди — это скирр души, облегчение от которого вы можете надеяться получить, лишь взывая к чудесам. Такие люди склонны тешить себя надеждой, что по крайней мере в течение этой земной жизни они будут продолжать жить в веселье и наслаждении; но как же обманываются те, кто питает себя такими надеждами, ибо именно эти люди испытывают наибольший труд. Это станет ясно при обзоре трех пороков, в границах которых распределено почти каждое зло, а именно: честолюбия, алчности и роскоши.

VIII. Честолюбивый человек — раб всего мира. Раб принца, чтобы тот пожаловал ему должность; раб своего клиента, потому что он его просит; и раб других людей из страха, что они могут создать препятствия на его пути. Его душа и тело находятся в постоянном возбуждении из-за опасения последствий, к которым может привести потеря мгновения времени, и он боится всех людей, как бы кто-нибудь обвинением не заставил все его старания развеяться дымом. Как натянуты его взгляды! Ибо он улыбается тем, к кому питает смертельную вражду. Какого труда стоит ему подавить те порочные наклонности, которые могли бы создать препятствия на пути его маневров! Все остальные страсти — жертвы господствующей, и порок честолюбия, подобно господину-тирану, добавляет к мучению, которое сам же и причиняет, запрет на все те удовольствия, к которым склоняет наклонность. Он видит, как один идет на комедию, другой развлекается невинным отдыхом, третий идет на пир, а четвертый — на бал; он видит их всех и завидует им всем; ибо его страсти, хотя и яростные, можно сравнить с ветрами, которые заключены и заперты в темницах Эола;

Illi indignantes magno cum murmure montis

Circum claustra fremunt.

IX. Когда он получает должность, его заботы не уменьшаются, меняется лишь объект его тревоги, и его внимание переключается со средств достижения возвышения на изучение того, как удержать то, что он приобрел. Он обнаруживает, что находится на лестнице, по которой не может подняться без большого труда, ни оставаться там, где находится, без беспокойства, и где страх упасть вниз пугает его от спуска. Он обнаруживает, что необходимость держать в узде свои развращенные аппетиты возросла, и вынужден управлять своими порочными наклонностями с более сильным мундштуком. Его искушает алчность, подстрекает чревоугодие и жжет невоздержанность; но он все же подчиняется, хотя и с неохотой, той страсти, которая имеет над ним деспотическую власть. Он хотел бы раздавить несправедливым приговором человека, который его обидел, но боится, как бы пострадавший не подал апелляцию королю или в высший трибунал. Он любит праздность, но если он ослабит свое усердие, все пропало. Он дрожит при мысли о смене администрации, так как эта идея наполняет его опасением остаться брошенным на улице; и никогда не читает газету, не ужасаясь при виде сообщения о смерти своего покровителя. Может ли человек вести более жалкую жизнь?

X. Известно, что алчный человек — один из мучеников дьявола; или его можно сравнить с анахоретом, который своим воздержанием и уединением приобретает заслуги, которые могут дать ему право на место в аду. Его сердце, разрываемое между желанием сохранить и приобрести, испытывает постоянную лихорадку, смешанную со смертельным холодом, так как он горит желанием обладать чужой собственностью и дрожит от опасения потерять свою. Он голоден, но не ест; он испытывает жажду, но не пьет; он всегда нуждается, и его разум не знает покоя. Он никогда не свободен от тревог. Крыса не шелохнется в тишине ночи, чтобы этот шум не наполнил его опасениями, что в его дом пробирается вор. Никакой сильный ветер не может подуть, чтобы в его воображении не грозил крушением одного из его торговых судов. Он постоянно обдумывает новые тайники для своего сокровища, которое часто посещает, сомневаясь, найдет ли деньги в тайнике, но всегда уверен, что найдет свое сердце в деньгах. Он смотрит на них с тревожной заботой и иногда не решается прикоснуться, как бы они не рассыпались в пепел между его пальцами. Так, тучный владениями и мученик страхов, проходят его дни, пока, как это случилось в случае с царем Агагом, не наступает роковой час наказания (pinguissimus et tremens). Может ли жизнь человека быть более несчастной?

XI. Если он ищет облегчения в распутстве, то обнаружит, что ни один порок не обременяет человека таким беспокойством; и если низость его характера или развращенность его аппетита побуждают его к погоне за преступными удовольствиями, то в тот же миг перед его глазами предстают вред, который это принесет трем вещам, считающимся самыми ценными в этой жизни: чести, богатству и собственности. Он ходит от кувшина к кувшину, чтобы утолить жажду, пока, встретив какую-нибудь зараженную воду, не отравит всю свою массу крови, из-за чего его жизнь либо оказывается в опасности, либо он вынужден покупать ее сохранение дорогой ценой, и даже если он восстановит здоровье, он будет страдать в своей репутации всю жизнь.

XII. Если из-за полноты его состояния или достоинств его личности его стремления направлены на объекты в более высокой сфере, он избежит части перечисленных выше неудобств, чтобы навлечь на себя большие, что означает избегать Сциллы и попадать на Харибду. Приключения такого рода полны тревог, беспокойств и опасностей. Какие тревоги ожидают его во время любовного ухаживания! Его глаза ищут сна, но не находят его; ибо Иаков, который был благородным любовником, испытал и заявил, что он стал беглецом от его глаз. Его сердце жаждет покоя, но не получает его. Таким образом он продолжает путь, зачатие несчастья, чтобы породить беду. Он постоянно колеблется в своем решении относительно того, какие средства применить для достижения своей цели; он одобряет все, что приходит ему в голову, и отвергает их все: incertæ tanta est discordia mentis. Он дрожит при мысли о возможности отказа. Любовь тянет его вперед, страх удерживает его. Он находит всю дорогу своего ухаживания усеянной опасностями, которые по прибытии к вершине его желаний будут умножены, так как рискованных случаев в таких делах много; но редко случается, что вред ограничивается одним человеком, и почти морально невозможно, чтобы человек сделал так много шагов, не наделав шума, благодаря чему подозрение будет пробуждено, а наблюдение в конце концов вознаграждено открытием истины; и хотя цель достигнута, человек, который совершает оскорбления и причиняет вред, никогда не свободен от тревог. Какое реальное удовольствие способен почувствовать человек, который не может отделить удовлетворение своих похотливых желаний от опасности, которая их сопровождает? Он не может сделать ни шагу в преследовании преступления, чтобы пострадавший не предстал перед его воображением с кинжалом или пистолетом в руке; и эта опасность постоянно преследует его, куда бы он ни повернулся; так что он находится в точности в положении того человека, который постоянно боится потерять жизнь и всегда видит ее висящей перед своими глазами на одной нити, что является состоянием, которое Бог представляет своему народу как ужасное проклятие: Et erit vita tua quasi pendens ante te. Timebis nocte, & die, & non credes vitæ tuæ.

XIII. Но допуская, что существуют обстоятельства, где эти опасения не существуют, все же не следует, что они не сопровождаются очень серьезными тревогами. Предположим, что после наслаждения наступает отвращение, что случается очень часто и что на самом деле случилось с Амноном и Фамарью. Вы видите в этом случае, ради восхитительного мгновения, неприятное обязательство, навязанное человеку на всю жизнь. Если он решает разорвать петлю, он подвергает себя ярости брошенной женщины, которая, чувствуя себя пренебреженной, сходит с ума либо от любви, либо от ненависти, которые обе одинаково опасны. Если его преступная привязанность продолжается, нетерпение от невозможности наслаждаться любимым объектом со свободой перевешивает удовлетворение, которое доставляется наслаждением, украденным тайком. В такой ситуации неизбежно, что его внутренности будут грызть яростная зависть. Но что, если закрадется ревность? Те, кто испытал строгость этих фурий, хорошо знают, насколько они превосходят самые изысканные преступные наслаждения, и что целые годы той ложной славы не равны даже одному дню этого ада. Поразмыслите над сказанным и тогда скажите мне, можете ли вы представить себе состояние более несчастное. Св. Августин, который так долго был запутан в лабиринте трех вышеупомянутых пороков, является хорошим свидетелем того, что блюдо, которое они предлагают аппетиту, наполнено гнилью. Послушайте его слова, когда он обращается к Богу в шестой книге своих «Исповедей»: Inhiabam honoribus, lucris, conjugio, & tu irridebas, patiebar in iis cupiditatibus amarissimas difficultates.

РАЗД. III.

XIV. И не следует делать вывод, что те немногие, чья воля по отношению к другим людям является законом и чей либертинизм не сдерживается никакими вожжами, плавают по морю порока без тревог, ибо они также испытывают воды этого моря как чрезвычайно горькие. Я имею в виду суверенных принцев. Нерон был властелином земли, то есть хозяином всей Римской империи. Он дал самый широкий простор, какой только можно вообразить, всем своим извращенным наклонностям, и эти наклонности были неопровержимыми декретами. Бремя правления лежало на нем очень легко, и, вместо того чтобы поддерживать государство на своих плечах, что для примера делали лучшие принцы, он попирал его ногами. Весь мир повиновался скипетру, а скипетр был рабом аппетита. Он обладал кем хотел и предавал смерти кого ненавидел. Любовь в руках императора держала свое достижение и завершение, а в руках его инструментов ненависть держала нож. Страсть не могла привести человека к более ужасной степени экстравагантности, чем та, которую он проявил, когда поджег Рим, чтобы потешить свою жестокость, а также чтобы удовлетворить свои низменные аппетиты, что было очевидно по тем унижениям, которым он подвергал свой собственный пол. Все это, к позору человеческой природы, было исполнено тем чудовищем в беззаконии.

XV. Кто бы поверил, что этот принц, который держал мир в рабстве своей произвольной воле, не вел радостную жизнь? Но согласно Тациту, он был настолько далек от наслаждения этим счастьем, что всегда был одержим ужасами: Facinorum recordatione nunquam timore vacuus. И Светоний добавляет, что, будучи не в силах спать по ночам, он имел обыкновение бегать по залам своего дворца, кувыркаясь как человек, лишившийся рассудка.

XVI. Тиберий был равен Нерону в могуществе и очень мало уступал ему в нечестивости; но при всем своем могуществе он вел столь беспокойную и тревожную жизнь, что, чтобы хоть немного облегчить свое сердце от гнета его тревог, он не мог не разразиться стонами и словами, выражающими его горе и беспокойство. Так говорит Тацит: Tiberium non fortuna, non solitudines protegebant, quin tormenta pectoris, suasque ipse pænas fateretur; и немного ранее он приводит скорбное восклицание императора в письме, которое он написал Сенату, где говорит: мои собственные преступления превратились в палачей, чтобы мучить меня; adeo facinora atque flagitia ipsi quoque in supplicium verterant.

XVII. Эти тревоги плохих принцев по большей части вызваны тем, что они видят себя повсеместно презираемыми, вследствие чего живут в постоянном страхе перед заговорами. Они размышляют, что из столь многих людей, которые их ненавидят, найдутся некоторые с достаточной решимостью исполнить то, что было предварительно задумано; так что среди всех своих удовольствий они не могут чувствовать большего наслаждения, чем чувствует преступник под звуки тихой музыки, ожидая услышать роковой приговор. Дионисий, тиран Сиракуз, чтобы разуверить человека, завидовавшего его счастью, воспользовался следующим выразительным приемом. Он пригласил этого человека на пир и усадил его прямо под острие меча, который висел на тонкой нити, очень близко и готовый пронзить его шею, а затем сообщил ему, что именно в таком положении его поставила судьба.

XVIII. Помимо этой тоски, которая свойственна всем тиранам, нет ни одного законного принца, каким бы счастливым он ни казался, без своих серьезных и тяжелых тревог. Александр, облаченный в славу, терзает себя, потому что Гомер не живет, чтобы воспеть его деяния. Август, который всегда был любимцем судьбы, из-за того, что она однажды пренебрегла им в случае с легионами в Германии, проводил много времени, как днем, так и ночью, в бреду и восклицаниях, как будто был сумасшедшим. Калигула воображает, что обеспечит свою безопасность, проливая большое количество крови, но огорчается, когда размышляет, что все головы в Риме не посажены на одну шею и что он не может снести их одним ударом. Честолюбивый принц стонет, потому что не может сделать себя хозяином всего мира; алчный — потому что не может накопить в своей казне богатства других королевств; мстительный — потому что не может уничтожить соседнего принца, который его обидел; распутный — потому что его воображение представляет ему какой-то чужой объект, свободный от власти его воли. Таким образом, горькие страдания присоединены к высоким постам.

РАЗД. IV.

XIX. Столь верным и столь общим является приговор, который мудрость вкладывает в уста всех злых людей, когда они прибывают в область, где заблуждение прекращается: Lassati sumus in via iniquitatis & perditionis, & ambulavimus vias difficiles. О! как мы утомляли себя на пути погибели! наш отдых был усталостью, наши удовольствия — тоской; несчастные мы, которые прошли жизненный путь не через восхитительные сады или приятные леса, а через тернии и колючки и запутанные тропы! Это язык всех проклятых: Talia dixerunt in inferno hi, qui peccaverunt. Всех? да, они все так говорят, и они говорят правду. У всех грешников есть свой маленький ад в этом мире. Они все путешествуют через тернии, чтобы прибыть к пропасти. Они все пьют осадок той чаши, которую, согласно описанию Давида, наш Господь держит в своей руке: Calix in manu domini vini meri plenus mixto: & inclinavit ex hoc in hoc, verumtamen fæx ejus non est exinanita, bibent omnes peccatores terræ. И так должно быть, ибо согласно смыслу и значению текста, чистое вино — для святых земли, где наслаждение чистое: смешанное — для праведников той страны, где скорбь смешана со счастьем, так что даже в этой жизни для грешников остается только горький и грубый осадок; и его пьют все. Все, да все, не исключая даже тех, на кого, кажется, навалены блага этого мира.

XX. Для более ясного понимания этого дела и для подкрепления аргумента, который мы используем, необходимо предварительно заметить, что в этой жизни существует тяжелая и смертельная скорбь, которая свойственна всем людям; но по отношению к грешникам она особенно и наиболее остро ощущается теми, кто кажется наиболее счастливым. Эта скорбь состоит в размышлении о том, что мы должны однажды умереть. Нет сомнения, что каждое живое существо испытывает ужас, приближаясь к этому роковому пределу, и естественно печалится, когда ему приходит на ум, что он неизбежно должен пройти через него; но более всех, вне всякого сравнения, будет затронут тот, кто, собрав все дары судьбы, поместил все свое счастье в наслаждении ими. Давайте созерцать человека, богатого, могущественного, уважаемого и послушного, которому ни в чем не отказывают, ни в удобствах, ни в удовольствиях, и которому, как бы ни были неопределенны его аппетиты, судьба не отказала ни в чем, что могло бы позволить ему их удовлетворить. Такой человек, когда бы он ни подумал, что должен умереть, — а это мысль, которая иногда будет приходить ему, без возможности ее предотвратить, — не может не быть чрезвычайно огорчен. Мысль о смерти для того, кто не использует ее для исправления своей жизни, становится мучителем. Допустим, что он убежденный атеист, настолько ослепленный, что не имеет ни малейшего представления о бессмертии души и, следовательно, не имеет ни малейшего опасения того, что случится с ним в мире ином; все же он по крайней мере будет рассматривать смерть как безжалостного и дикого тирана, который лишит его всего, что ему наиболее дорого; собственности, которой он владеет, пира, на котором он пирует, охоты, которая его развлекает, музыки, которая его восхищает, и наложницы, которую он обожает; все это будет потеряно в один миг, никогда больше не возвращаясь. Чем больше удовольствий он получает, тем более несчастным сделает его это соображение. Несчастный человек, который является изгоем судьбы, и даже тот, кто находится в среднем положении в жизни, чувствует легкое утешение, что смерть избавит его от многих неприятностей; но какое утешение может получить тот, у кого она только отнимет наслаждения? Смерть внушает ужас всем людям, но для такого человека она ужасна в высшей степени. Каждый человек страстно любит свое собственное счастье, и пропорционально тому пылу, с которым он его любит, будет его горе от его потери. Такой человек, когда он думает, что достиг вершины счастья, и не знает иного, кроме того, которым обладает, с какой тоской должен он размышлять, что все это, без малейшего остатка, будет однажды потеряно!

XXI. Эта неизбежная меланхолия по мере того, как они продвигаются в годах, значительно усиливается у всех любимцев судьбы. Жизнь, после того как человек достиг своего расцвета, может с тех пор поистине и должным образом сравниваться с хронической болезнью, которая продолжает вести человека к смерти медленными шагами; или, говоря более точно, это смерть, имплантированная в нашу природу. По достижении периода, который мы только что упомянули, то есть расцвета жизни, могущественный человек с тех пор, в силе, которую он продолжает терять, и в болезнях, которые он продолжает приобретать, находит постоянное подтверждение того, что мало-помалу коттедж жизни продолжает сокрушаться и рассыпаться в ничто под тяжестью храма судьбы. На этой стадии он прокручивает в уме, одно за другим, все удовольствия, которыми наслаждается, и все объекты своей любви, и каждая мысль вырывает из его сердца вздох, особенно когда он размышляет, что приближается время, когда он должен сказать им всем печальное прощание. Он продолжает бросать еще один взгляд на смерть и почти словами несчастного царя Давида, подавленного горем, восклицает против нее в сентиментальной жалобе, не столько за то, что она перерезала нить его жизни, сколько за то, что отделила его вечной разлукой от всего, что он ценил и обожал. Siccine separat amara mors. О грешники! которых мир называет счастливыми, разве это жизнь? Но пусть мир будет разуверен; ибо вы — те люди, которые обременяете себя всем, что есть наиболее тяжелого и труднопереносимого, что содержится в запасах смертности; весь ваш отдых — это усталость, все ваше удовольствие — это тревога, весь ваш нектар — это яд.

XXII. Для вашего утешения и пользы, хотя вы не можете быть незнакомы с этим, прислушайтесь в настоящее время к тому сладкому и звучному голосу, который божественным органом был передан и рассеян по всему лицу земли. Внимайте, ибо к вам он обращен; слушайте и извлекайте из него пользу: Venite ad me omnes, qui laboratis, & onerati estis, & ego reficiam vos. Придите ко мне, все труждающиеся и обремененные заботами, ибо я облегчу ваши бремена и дам вам отдых и покой. Эти слова, несомненно, предназначены для того, чтобы вернуть грешников, и обращены как призыв к тем, кто далек от Христа. Это, значит, те, кто ведет утомительную жизнь. Христос приглашает их приблизиться к нему, то есть принять добродетель; добродетельные, значит, те, кто наслаждается отдыхом и покоем. Таким образом, вы видите, что оба пункта, которые я пытаюсь доказать, подкреплены евангельским авторитетом.

РАЗД. V.

Но продемонстрировав первый пункт естественным разумом и опытом, я перейду к тому же самому со вторым. И прежде всего, я должен признать, что начала добродетельной жизни утомительны: Ardua prima via est; и особенно для тех, кто долгое время находился под властью своих страстей. Порочные привычки — это враги, которые в своих первых атаках ведут жестокую войну, но их сила ежедневно убывает, и иногда, чудом благодати, они повергаются ниц при первом же натиске. Бегство порочного человека от греха во всех отношениях подобно бегству евреев из земли Египетской. Как удручены они были, когда, имея перед собой Красное море, увидели египетскую армию у себя за спиной! Как высокомерны были египтяне! как унывали евреи! Они были как раз на грани того, чтобы договориться о сдаче, когда Моисей, возвысив голос, сказал народу: «Теперь, Израиль, смело вступай в пучину, ибо Господь взял на себя защиту вас». Они повинуются, и при вступлении их ног в воду море разделилось. Войска фараона преследуют их толпами. Какая гордость овладела египтянами! какой страх — евреями! Однако последние продолжают путь дрожащим шагом, пока не достигают противоположного берега; по прибытии туда они оборачиваются и смотрят, откуда пришли, и тогда видят, что фараон и все его воинство погребены в Красном море. Их горе превращается в счастье, а стоны — в песни радости.

XXIV. Точно так же происходит бегство грешника от порока. Египет — это преступное положение. Враги, которые преследуют беглого грешника, — это его порочные наклонности, рабом которых он долгое время был: они сильны, он слаб. Первый натиск яростен. Моисей — это добродетель, которая его оживляет. Грешник, наконец, прорывается через море трудностей, и хотя некоторым требуется больше упорства, чтобы завершить доброе дело, чем другим, он в конечном итоге получает удовлетворение, видя, как все его страсти утонули. Он обретает опору на противоположном берегу: и что следует за этим? то же, что случилось с евреями, он разражается песнями радости. Впоследствии, продолжая свой путь к Земле Обетованной, он время от времени на пути подвергается нападению врагов, то есть некоторых искушений; но они преодолеваются, как Моисей преодолел амаликитян, воздеванием рук к Небу, под каковой фигурой подразумевается сила и эффективность молитвы. Иногда он также встречает горькие воды, то есть скорби, но чудесное дерево подслащивает их; ибо крест, или страдание нашего Спасителя, делает их приятными. От Мары или Марафа, места, чье имя используется для выражения горечи из-за его тошнотворных вод, он совершает переход в Елим, положение, которое является одновременно приятным и восхитительным.

XXV. Так происходит с грешником, который, беглец от порока, вверяет себя божественной защите, которая никогда не подводит тех, кто ее просит; но чтобы быть последовательным в том, что я предложил, теперь будет необходимо рассмотреть добродетель в ее естественном состоянии, в отрыве от чрезвычайной помощи, с которой ей содействует благодать.

РАЗД. VI.

XXVI. Превосходная Гора Добродетели сформирована наоборот всем другим горам. В материальных горах склоны приятны, а вершины — сплошная суровость; поэтому при восхождении на них приятная часть уменьшается, а мрачная увеличивается. Напротив, склоны Горы Добродетели отвратительны, а возвышенность приятна. Тот, кто хочет прибыть к ней, должен ожидать в начале пути встретить только скалы, тернии и заросли, но по мере продвижения в своем курсе суровость уменьшается, и он начинает обнаруживать приятную часть; и, наконец, по прибытии на вершину он видит только прекрасные цветы, освежающие растения и кристальные источники.

XXVII. Первые проходы чрезмерно трудоемки и скользки: per insidias iter est, formasque ferarum; его соблазняют песни сирен с моря мира; в некоторых частях горы его пугает рев львов. Он бросает полный желания взгляд на гладкую поверхность долины и с ужасом созерцает вершину горы, к которой стремится. Освобожденный из темницы греха, он все еще носит свои оковы в своих страстях, тяжесть которых вместе с трудностью дороги делает его прогресс медленным и утомительным. Он слышит прямо за собой тихий ропот своих преступных удовольствий, которые обращаются к нему, как они делали это со св. Августином, и говорят: возможно ли, что ты можешь оставить нас? Dimittis de nos: возможно ли, что ты можешь попрощаться и удалиться от нас навсегда? Et a momento isto non erimus tecum ultra in æternum. Он, однако, продолжает путь, хотя и немного удрученный, и время от времени встречает препятствие на пути, которое заставляет его споткнуться; но теперь он начинает находить путь менее трудным, и крики земных наслаждений производят на него меньшее впечатление, потому что он слышит их на большем расстоянии. Точно так же св. Августин испытал это: Et audiebam eas jam longè minus quam dimidias, veluti a dorso musitantes. Пройдя немного дальше, он начинает обнаруживать дорогу ровной и гладкой, и хотя время от времени сила его древних привычек заставляет его думать об удовольствиях, которыми он наслаждался, и о трудности их оставления, удар настолько слаб, что не производит никакого впечатления: Cum diceret mihi consuetudo violenta, putasne sine istis poteris? sed jam tepidissimè hoc dicebat.

XXVIII. Он прибывает, наконец, в верхнюю часть горы, где созерцает красивую и приятную равнину. Пот и слезы, которыми он поливал склоны, он обнаруживает, удобрили вершину; ибо здесь он получает обильный урожай, далеко превосходящий то, что производится культивацией и долгим трудом. Это скрыто от глаз мира, который вместо того, чтобы считать, что он наслаждается счастливым уединением на вершине горы, заключает, что он помещен в почти недоступное и трудное положение. Они думают, что он не может насладиться ни мгновением покоя, воображая положение, которое он населяет, полем, где стихии сражаются с величайшей яростью и где бури свирепствуют с величайшей силой и строгостью. Но с ним обстоит дело, как с тем, кто взбирается на высоту Олимпа, который впоследствии наслаждается климатом непрерывной безмятежности, где воздух не потревожен самым легким движением и где спокойствие настолько трансцендентно, что знаки, написанные на пепле, выставленном на открытый воздух, будут оставаться разборчивыми в течение многих лет. Там вы всегда смотрите вниз на облака, и громы разражаются на склонах, никогда не беспокоя возвышенность. В то же время те, кто живет в соседних долинах, заключают, если информация или опыт не разуверили их, что она всегда скрыта сборами и постоянно опаляема лучами молнии.

XXIX. Точно так же трудности жизни и бури судьбы падают на тех, кто населяет смиренные долины мира, но не на того, кто взошел на Гору Божью; тучную гору, как называет ее Давид. Но при всем этом, болезни, горе, потеря имущества, преследование, позор и другие бедствия — разве они не общи праведникам и неправедным? и разве они не приобретаются в некоторой степени первыми через молчание, уединение, бдение, молитву, дисциплину, пост и другие наказания? Все это правда, но это облака, которые видны на расстоянии и появляются только на склонах Олимпа, но никогда не поднимаются на вершину; то есть они никогда не достигают силы тревожить возвышенную часть души.

XXX. Я не хочу намекать, что праведные люди бесчувственны, ибо это отдавало бы экстравагантностью стоиков, которые притворяются, что в мастерских добродетели вы можете превратить людей в мрамор. У добродетельных есть свои страдания, но они не лежат на них так тяжело, как на преступниках, и тревоги, которые они оба испытывают, ощущаются преступниками во всей их силе; добродетельными — только частично. Вы можете различить дух праведника и грешника, как вы различили бы элементы воздуха и земли. Земля во всех своих регионах подвержена повреждениям других элементов. Нижняя часть воздуха только так подвержена; которая является театром паров и испарений; но ощутимые изменения не достигают того, что называется высшим регионом воздуха. Там температура наблюдается всегда равной, там Небеса развернуты в постоянной безмятежности, и там всегда наслаждаются атмосферой, кристальной и чистой.

РАЗД. VII.

XXXI. Но давайте изучим с величайшей точностью временные удобства добродетели. Здоровье, честь и собственность, которые существенно способствуют временному счастью, имеют большое значение в этом деле, если все оно не состоит в наслаждении ими; и рассматриваемый по отношению к этим контингентам, добродетельный человек имеет большое преимущество перед порочным. Никто не невежественен в том, что честь — законное потомство добродетели; по каковой причине римляне, когда они строили их, соединяли храмы вместе, которые были предназначены для поклонения тем дарованиям, которым они поклонялись как божествам; так что единственный путь, по которому вы могли войти в Храм Чести, был через Храм Добродетели. Сами люди, которые избегают практики добродетели, ценят и почитают ее; и благословения здоровья и долгой жизни, из-за регулярности, с которой он живет, с большей вероятностью будут достигнуты добродетельным человеком, чем порочным, который своими разгулами разрушает свое здоровье и сокращает свое существование. Собственность находит хорошего управителя в экономии добродетели, которая заботится о ней и сохраняет ее, избегая излишеств. Соломон выразил все это, когда сказал, что послушный божественным мандатам держит долгую жизнь в одной руке, а в другой — честь и собственность: Longitudo dierum in dextra ejus; & in sinistra illius, divitiæ & gloria. (Prov. 3.) Теперь, даже предполагая, что праведный человек не пользуется никакими другими преимуществами перед порочным, разве его состояние не предпочтительнее?

XXXII. Но у него есть другие. Спокойствие и сладость, которые даруются душе доброй совестью, ставят в очень высокой степени состояние праведника выше состояния грешника. Это благословение малого объема, но большой ценности: драгоценный камень, который в малых размерах содержит великие и богатые качества. Совесть — это зеркало души, и случается с праведником и с грешником, когда они смотрят в стекло, как случается с красивой и уродливой женщиной, когда они рассматривают себя в кристалле; красивая довольна, потому что видит совершенства, другая печальна, потому что не наблюдает ничего, кроме пятен. Состояние грешника даже хуже, чем у уродливой женщины, ибо она, если захочет, может убежать от стекла, но грешник не может сделать этого; ибо даже если он не представит себя перед зеркалом, зеркало представит себя перед ним, и разум не может закрыть свои глаза, когда память представляет ему образы злых дел человека. В этом состоянии грешник наполнен ужасом вместо восторга, ибо его желание оставляет его, а пятно остается само по себе. В дополнение к этому, грешник в такой конъюнктуре становится несчастным из-за размышления, что его позоры могут быть открыты миру; при этой мысли неизбежная пытка стыда и наказание закона пугают его по очереди. Праведный человек, напротив, не имеет ничего, чего бояться. Если он скрывает свои действия от мира, то не из страха, что они будут замечены, а чтобы избежать риска того, что они будут встречены аплодисментами. Он созерцает их в одиночестве, и если он настолько счастлив, что обнаруживает, что они все хороши, он получает то чистое удовольствие, которое священный Хронолог даже в самом Боге рисует как случайную славу: Vidit Deus cuncta quæ fecerat, & erant valdè bona.

XXXIII. Разница между праведным и неправедным человеком не меньше, когда судьба в отвращении проливает свои неудачи или небо сурово, посещая его скорбями. Грешник теряет свою собственность, его любимая женщина умирает, он получает травму от кого-то, отомстить которому не в его силах. Какое облегчение он находит? Никакого: он бредит, он бушует, он горит; он не ест, не пьет и не отдыхает; его симптомы хуже болезни, и иногда настолько сильны, что вынуждают его лечь в постель и лишают его жизни; и его страсти часто поднимаются до такой степени свирепости, что побуждают его наложить на себя руки. Напротив, первое, что делает праведный человек при подобных обстоятельствах, — это поднимает глаза к Небу; и рассматривает ли он скорбь как справедливое наказание за какой-то грех, в котором он был виновен, или как посещение для упражнения своего терпения, он доверяет, что все это обернется для его блага; он знает, что удар исходит от дружеской руки, и он знает также, что ради его собственного блага он ранен; он не только примиряется, но целует жезл. Таким образом, вы видите, посредством удивительного метаморфоза, его тяжесть превращается в удовлетворение; и то, что является ядом для злого человека, становится бальзамом для праведного: ибо, Diligentibus Deum omnia co-operantur in bonum.

XXXIV. Кто, при взгляде на то, что мы перечислили и на чем настаивали в этой главе, не будет убежден, что даже в этой жизни доля праведного человека несравненно лучше, чем доля порочного; что спокойствие и временное удобство встречаются только на путях добродетели и что поле порока под обманчивым видом цветов не производит ничего, кроме терний?

XXXV. Теперь остается только один аргумент, который мне нужно решить, и он взят из слов Христа в Евангелии от Матфея, где наш великий Учитель заверяет нас, что дорога широка, то есть легка, которая ведет к погибели; и что путь узок, то есть утомителен, который ведет к жизни бессмертной.

XXXVI. Я говорю тогда, что прежде чем мы перейдем дальше, будет уместно примирить этот текст с тем, который был процитирован ранее, где наш Спаситель приглашает грешников следовать путями добродетели и предлагает им облегчение и покой, при допущении, что они искалечены и подавлены тяжестью греха: Venite ad me, omnes qui laboratis, &c. и также необходимо соединить это с тем сладким выражением, используемым в другом месте, когда он намекает нам, что его иго легко, а бремя его бремя легко; и мы должны также гармонизировать с этим то, чему учит нас Давид, а именно, что дорога божественных заповедей широка и что сами заповеди таковы же: Latum mandatum tuum nimis. В конце концов, этот текст должен быть понят в смысле, который не противоречит разуму или опыту.

XXXVII. Решение просто, если мы скажем, что благодать примиряет и смягчает то, что тяжело и трудно для природы; и то же самое ярмо, которое невыносимо для одних лишь естественных сил, становится легким, когда приходит божественная помощь и оказывает свое содействие. Именно таким образом отцы обычно примиряют эти тексты.

XXXVIII. В качестве ответа можно также сказать, что Искупитель говорит лишь о первых шагах или входе на тот и другой путь, так что путь добродетели в самом начале труден и утомителен, но впоследствии становится легким; напротив, путь порока легок в начале и труден в конце. Контекст дает основание для такого толкования, ибо Христос, побуждая людей следовать путями добродетели, описывает всю трудность как сосредоточенную в первых проходах: «Входите тесными вратами», — говорит святой Матфей, что согласно святому Луке звучит как: «Подвизайтесь войти сквозь тесные врата»; что сводится к тому же, как если бы он сказал: во входе заключается вся трудность; поэтому наберитесь мужества, стремитесь вперед, сражайтесь, «подвизайтесь»: чтобы преодолеть препятствие, которое вы находите в узости двери.

XXXIX. Так оно и есть, что эта дверь чрезвычайно узка, и новообращенный оказывается сдавлен силой ее петель, чтобы дурные привычки, которые он впитал, могли быть выдавлены, и при этом не только кожа сдирается от давления, но иногда и куски плоти отрываются и остаются во входе. Но как только трудность этого перехода преодолена, путь мало-помалу расширяется, пока, наконец, не переходит в восхитительную и просторную долину;

Largior hic campos æther, & lumine vestit,

Purpure, solemque suum sua sidera morunt.

XL. Путь порока устроен совсем иначе и может быть сравним с проходом или пещерой, которая, по словам натуралистов, создается индийской крысой как место безопасного убежища. Это смышленое животное, зная о вражде, которую питает к нему дракон, и зная также о недостаточности собственных сил для сопротивления ему, не только защищается, но и побеждает своего врага с помощью следующей хитрости. Оно делает два входа в свою пещеру: один маленький, соразмерный объему его собственного тела, другой — более широкий у поверхности, но который оно постепенно сужает, пока ближе к другому концу он не становится ровно таким, чтобы пропустить его самого. Использование этого места таково: когда маленькое животное обнаруживает, что его преследует этот прожорливый зверь, оно бежит в свою пещеру, в которую входит через широкое отверстие, не сомневаясь, что дракон последует за ним; тот, жаждущий добычи, видя, что большое отверстие достаточно широко, чтобы вместить все его тело, ныряет внутрь, но так как оно незаметно становится все уже и уже, дракон, который яростно прорывается вперед, в конце концов оказывается настолько стеснен, что не может ни отступить, ни продвинуться дальше; крыса, как только замечает это, выскакивает из узкого прохода и, оказавшись в тылу дракона, входит в широкий, мстит ему на досуге, превращая его в угощение для своего аппетита и пищу для своего негодования.

XLI. Хитрость этого маленького животного в точности напоминает ту, которую дьявол применяет к людям. Он показывает ему дорогу порока, очень широкую и удобную при входе; несчастный человек, соблазненный этим видом, входит без подозрений и в результате становится добычей своих преступных удовольствий. Дорога мало-помалу становится все уже; одна забота угнетает его с одной стороны, другая — с другой; болезни и старость, которые очень тесно связаны друг с другом, наступают; его члены начинают сокращаться, и их использование покидает его; страх, беспокойство, горе и тяжесть давят на него с каждым днем все сильнее, пока он не оказывается в такой тесноте, что даже душа с ее духовной природой не в состоянии размышлять или рефлексировать: по этому пути грешник в конце концов достигает вершины страданий и того несчастного положения, откуда невозможно отступить, «ubi nulla est redemptio», и где он вечно будет пищей для того прожорливого змея, чья алчность и жажда крови никогда не насыщаются: «Mors depascet eos»; что кардинал Гуго толкует как: «Diabolus depascet eos».

XLII. Эта примечательная разница и противоположность между добродетелью и пороком не была скрыта от древних, ибо света естественного разума было достаточно для приобретения этого знания; и Вергилий прекрасно изобразил различие между тем и другим путем в следующих стихах:

Nam via virtutis dextrum petit ardua collem

Difficilemque aditum primum spectantibus offert,

Sed requiem præbet fessis in vertice summo.

Molle ostentat iter via lata; sed ultima meta

Præcipitat captos, volvitque per ardua saxa.

Возвышенная и Смиренная СУДЬБА.

Те сами были слепы, кто выдумал, что Судьба слепа; и они были несправедливы, кто обвинял ее в пристрастности. Эта ошибка исправляется религией, когда она учит нас, что то, что подразумевается под словом «Судьба», есть не что иное, как Божественное Провидение, которое все видит и во всем исходит из самых справедливых побуждений. Но хотя ошибка исправлена в существенном, заблуждение не рассеяно столь эффективно, чтобы не осталось слабого подобия этого принципа. Жалующиеся на судьбу исчисляют неравенство людских долей в соответствии с большим или меньшим блеском и положением, которое они занимают среди своих ближних; и, видя, что в значительной степени это неравенство не соразмерно заслугам людей, нечестивцы приписывают его химерической силе случая, идолопоклонники — капризу слепого божества, а истинно верующие — распоряжающейся воле Верховного Провидения.

II. Последние делают правильный вывод, но предполагают неверно, ибо дело обстоит так: вращающееся колесо Судьбы и все его движения направляются божественной рукой; и возвышение одних и низвержение других упорядочено и отрегулировано с мудрейшим замыслом. Также верно (и это размышление имеет бесконечную важность), что в отношении многих мы видим лишь половину поворота колеса, остальная часть его круга зарезервирована для завершения в ином мире. Мы наблюдаем, что Судьба возвышает одних и никогда не опускает их, и что она низвергает других, никогда не возвышая их. Что это? Ничто иное, как то, что Провидение в этой смертной жизни дает колесу лишь пол-оборота; круг завершается в другом полушарии; так что те, кто возвышается здесь, опускаются там, а те, кто опускается здесь, там возносятся. Это самый обычный ход вещей, хотя нет правила без исключения.

РАЗД. II.

III. Но если допустить то, что я только что изложил, несмотря на все решения и предосторожности, которые мы можем принять, серьезный и пагубный обман продолжает вводить в заблуждение и в некотором роде управлять миром, что проистекает, как я уже заметил, от тех, кто делает правильные выводы, но предполагает плохо. В распределении, которое они делают между счастливыми и несчастными людьми, они предполагают неравенство, которого в действительности не существует и которое невозможно найти в судьбах людей. Тот, кто занимает высокие посты, тот, кто обитает в великолепном дворце, тот, кто обладает огромными богатствами, и тем более тот, чьи виски украшены короной, считается счастливейшим из людей. Напротив, тот, кто под скромной крышей, едва известный миру, кто для пропитания и жизни имеет не более того, что абсолютно необходимо, считается несчастным. По крайней мере, судьба последнего оценивается как настолько уступающая судьбе другого, насколько маленький фонтан уступает всему запасу вод, содержащихся в Ниле.

IV. Совсем иным было мнение Дельфийского оракула, который, когда его спросил Гиг, царь Лидийский, кто является самым счастливым человеком в мире, ответил: «Агала Псофидий, владелец небольшого поместья в отдаленном уголке Аркадии, — самый счастливый человек, населяющий земной шар». Царь, который ожидал, что ему скажут, что он сам является самым счастливым человеком, остался в равной степени сбит с толку и удивлен.

V. Агафокл был чудовищем Судьбы; будучи сыном бедного горшечника из города Реджо, он поднялся до положения правителя Сицилии, при всем том, я полагаю, что, сравнивая его судьбу с судьбой его отца Карцина, мы обнаружим, что отец был более счастливым человеком из них двоих. Несомненно, он не жил в том постоянном беспокойстве, которое терзало всю жизнь Агафокла, и не испытывал никакого горя, столь сильного или столь продолжительного, как горе Агафокла, вызванное смертью его сыновей, которые были варварски обезглавлены его собственными солдатами.

VI. Плиний в своей седьмой книге, говоря о тех римлянах, которые в некоторых случаях были самыми примечательными любимцами Судьбы, такими как диктатор Сулла, два Метелла и Октавий Август, указывает в то же время на столько противовесов их удаче, что оставляет сомнительным, перевешивала ли чаша их невзгод или их процветания.

VII. Труд был бы бесконечным, если бы, перелистывая историю, вы стали приводить в пример всех тех, кому рука судьбы попеременно наносила самые жестокие удары и преподносила самые нежные утешения; и такое исследование не принесло бы пользы нашей цели, потому что каждый охотно согласится, что в этом мире нет убежища, чтобы защитить нас от суровости рока; и нет никакой привилегии, связанной с высоким достоинством, которая освобождала бы его от юрисдикции несчастья. Лучший метод тогда — взвесить ту и другую судьбу, возвышенную и смиренную, и оценить их в соответствии с тем, что в их обычном и повседневном состоянии они содержат в себе; отвлекаясь от любых чрезвычайных случайностей, как благоприятных, так и неблагоприятных.

РАЗД. III.

VIII. Я говорю тогда, что смиренная судьба по своей внутренней ценности, если не превосходит, то по крайней мере равна возвышенной. Чтобы сразу дать ясное и твердое доказательство этого факта, который может показаться тайной, следует понять как непреложную истину, что богатство не составляет счастья людей пропорционально своей материальной величине, а пропорционально тому, что от него получается, будь то в отношении удобства или удовольствия, которое оно доставляет. Что толку богатому человеку от того, что его стол покрыт множеством деликатесов, если он потерял аппетит? Со всеми своими яствами нельзя сказать, что он наслаждается; и гораздо лучше обстоят дела в плане удовлетворения у бедняка, который ест грубое блюдо, если его вкус воспринимает его с усердием.

IX. Сравнение вкусовых ощущений в отношении пищи может быть применено ко всем нашим другим чувствам и способностям в отношении их объектов; ибо пусть они будут удовлетворены и обрадованы до какой угодно степени, удовольствие, производимое в каждом индивиде, будет соответствовать расположению органа; и поэтому большая или меньшая степень счастья субъекта при использовании этих объектов должна измеряться не по их сущностной величине, а по тому наслаждению, которое они доставляют. Если это так, вы обнаружите, что огромные богатства не дают богатому человеку больших наслаждений и не отводят от него больше неприятностей, чем предоставляется и отводится от бедного человека с его скудными средствами; и вы придете к выводу, что первые не счастливее вторых, и что, следовательно, судьбы обоих равны.

X. Но как нам узнать сердца и то, что происходит в груди людей в том и другом состоянии? Нет ничего проще. Нерон воздвиг храм Судьбе, который он построил из прозрачных камней, найденных в его дни в Каппадокии; так что снаружи, хотя двери были закрыты, можно было видеть все, что происходило внутри храма. И природа так создала человечество, что снаружи вы можете различить их хорошее или плохое внутреннее состояние, их лица для этой цели заменяют использование прозрачных камней, а их губы выражают их удовольствия и неприятности. Наблюдайте, говорит Сенека (Письмо 80), сквозь кристалл их лиц за тайниками груди богатых и бедных: «compara inter se pauperum & divitum vultus», и вы чаще всего обнаружите, что последние более веселы, чем первые: «sæpius pauper, & fidelius ridet». В этом примере он отдает предпочтение положению бедных; в других отношениях он предполагает, что блага обоих состояний равны: наблюдайте, говорит он, за большей частью бедных людей, и вы обнаружите, что они ни в каком отношении не печальнее или озабоченнее богатых: «primum aspice quanto major pars sit pauperum, quos nihilo notabis tristiores, solicitioresque divitibus». (В утешении к Гельвии.)

XI. Святой Августин нашел большую пользу в размышлении, которое он сделал, увидев нищенствующего монаха, проходящего через деревню в Миланском государстве, по всем признакам вполне веселого и счастливого. Он сравнил свою собственную судьбу с судьбой бедняка и обнаружил, что тот был радостен, а он сам — подавлен; что тот был свободен от опасений, а он сам — полон ужасов: «Et certè ille lætabatur, ego anxius eram; securus ille, ego trepidus»; и отсюда он заключил, что судьба этого нищего была гораздо лучше его собственной: «Nimirum quippe ille felicior erat». (Исповедь, кн. 6, гл. 6.)

XII. Это значит смотреть на вещи в соответствии с тем, каковы они по своей природе. Чтобы оценить счастье любого человека, вы должны рассматривать не блага, которыми он обладает, а то наслаждение, которое он получает от обладания ими. Хотя богатый человек всегда садится за роскошный банкет, бедняк наслаждается лучше него, если, как это чаще всего бывает, он лучше знает, что ест. Никто не скажет, что существование богатства без его использования имеет какую-либо ценность. Необходимо, чтобы насладиться его сладостью, тратить его. Это благо такого рода, что им можно наслаждаться, только когда вы расстаетесь с ним. Тот, кто хранит свое золото в сундуке, может получать некоторое удовлетворение, созерцая, что оно в его распоряжении, но это гораздо ниже неизбежной досады, которая сопровождает его постоянную заботу и тревогу. Гораций мудро воспел, что удобство заключается скорее в недостатке, чем в обладании такими благами, поскольку забота об их сохранении держит людей в постоянной тревоге и ужасе день и ночь, из страха, что вор вломится и украдет их, неверный слуга присвоит их или огонь поглотит их.

An vigilare metu exanimem, noctesque diesque

Formidare malos fures, incendia, servos

Ne te compilent fugientes, hoc juvat? Horum

Semper ego optarim pauperimus esse bonorum.

Кн. 1. Сат. 1.

XIII. Ртуть вызывает постоянную дрожь у того, кто работает с ней в шахтах; золото и серебро — у того, кто хранит и перебирает их в сундуке. Нет сомнения, что удовольствие от осознания себя богатым больше у алчного человека, но его забота и тревога чрезмерны по сравнению с ним. Кроме того, он не столько радуется благам, которыми обладает, сколько испытывает беспокойство от желания обладать теми, которыми он не владеет. В его сердце всегда есть огромная пустота, столь же вредная для его алчности, как пустота во всех телах вредна для природы, и его жажда — водяночного типа, так что чем больше он пьет, тем больше жаждет: «Ecce absorbebit fluvium, & non mirabitur». Александр в своих первых планах честолюбия не имел в виду ничего большего, чем разрушение Фив и завоевание Фракии и Иллирии; завершив это, ему пришло в голову покорить Азиатскую империю, и когда он был в спокойном обладании ею, услышав, как философ сказал, что существуют другие миры, он заплакал от горя, потому что в таком случае его честолюбие не могло быть насыщено завоеванием только одного; что заставило Ювенала воспеть следующее:

XIV. Исходя из предположения, что вместо удобства в самом обладании богатством есть зло и досада, давайте перейдем к рассмотрению выгод, которые могут возникнуть от их использования. И во-первых, богатство в очень большом количестве чрезвычайно излишне для обеспечения жизненных удобств. Если человек, обладающий несколькими тысячами крон, может найти достаточно, чтобы купить все, что можно разумно пожелать, зачем нужны миллионы? С какой целью тот, кто находит воду, достаточную для всех своих нужд в маленьком фонтане, должен приносить реку в свой дом? Он не приобрел бы таким действием ничего, кроме ненависти и негодования тех, кто видит, что без пользы для себя человек монополизирует запас воды, достаточный для обеспечения целого города; делая это, он подвергает себя злонамеренным замыслам, которые нечестивый и порочный человек может вынашивать, чтобы лишить его жизни, в надежде, что, совершив роковое деяние, он может стать хозяином его имущества; и несомненно, что многие люди только по такому мотиву становились жертвами ножа или яда; так что избыток дублонов для владельца — скорее вещи, обременяющие, чем вещи, приносящие пользу. Я имею в виду, что вместо удобства они опасны и являются злом жизни.

XV. Но хотя они не необходимы для обеспечения разумных удобств жизни, они могут быть полезны для покупки удовольствий. На этот счет можно многое сказать. Естественные желания большей части человечества направлены на такие объекты, что с умеренным доходом они способны удовлетворить все свои реальные потребности. Еда и питье, которые можно назвать угощением, развлечение охотой и частое развлечение игрой — все это может быть достигнуто с умеренной долей тысяч. Какая польза от огромного богатства тому, чье все наслаждение сосредоточено в чаше и блюде, если он не может съесть или выпить больше, чем доля одного человека; и если, побуждаемый своим обжорством, он стремится запихнуть в себя столько, сколько хватило бы двоим, он вскоре разрушит свое здоровье и не сможет съесть достаточное количество, чтобы удовлетворить половину человека. Человек, тратящий свое состояние на развлечения, которые не соответствуют его гению или склонности, тратит его впустую. Сладость или успокоение музыки признаны величайшим очарованием, существующим в мире, но какие чары имеет она для того, у кого нет слуха или кто не может насладиться ею? Вассалы Антея, древнего царя Скифии, взяв Исмения, знаменитого фиванского музыканта, в плен на войне, представили его своему господину как приз большой ценности. Антей, послушав его некоторое время, заявил, что ржание его лошади звучит для него лучше, чем все прекрасные тона Исмения. И не следует понимать, что недостаток музыкального чувства ограничен одним варварским гением, ибо не только тигры бегут от лиры, но многие культурные духи глухи, как аспиды, к чарам музыки. Рассказывают об Юсте Липсии, что он ненавидел музыку и что все его наслаждение было в цветах и собаках. Многие люди нечувствительны к отдыху, доставляемому гармонией; и те, кто не таковы, по большей части довольствуются грубым видом музыки, которую можно получить по дешевой цене, а часто и бесплатно. Замечания, которые мы сделали о музыке, могут быть применены в целом ко всем другим видам развлечений. Сколько есть таких, кто не может вынести даже того, чтобы быть в компании или разговаривать с женщинами! Цветы, которые являются самым красивым произведением природы и которыми поля одеты с большим великолепием и весельем, чем Соломон во всей своей славе, для некоторых людей не только неблагодарны, но и вредны. Были те, кого аромат розы заставлял впадать в обморочное состояние. Кардинал Сфондрати в своем «Curso Philosophica» рассказывает о другом кардинале, что в течение всего времени весны он держал стражу у двери, чтобы предотвратить принесение розы в его дом. Просторные сады доставляют лишь слабое наслаждение множеству людей, а многим — даже не такое; кроме того, со временем это становится утомительным развлечением, которое в отношении садов других людей может быть устранено, но не в отношении собственного; ибо, будучи всегда у него на виду, он в конце концов начинает испытывать отвращение к виду его.

РАЗД. V.

XVI. Таким образом, в отношении многих индивидов все привлекательное заключено в объектах малой ценности. Однако верно, что если бы вы могли собрать все это в одну кучу, они составили бы нечто значительное. Но к какой цели люди должны стремиться к этому? Я уверен, что не знаю, да и часто они сами тоже. То, что произошло между Пирром, царем Албании, и его мудрым другом и советником Кинеем, приятно и применимо к этому делу. Киней сказал этому принцу в разговоре между ними, предметом которого было намерение Пирра вторгнуться к римлянам: «Поистине, сир, предприятие трудное, ибо нам придется иметь дело с воинственным и могущественным народом; но предполагая, что успех нашего оружия будет настолько велик, что мы покорим римлян, какой плод мы пожнем от завоевания?» «Вы в затруднении найти это? — ответил Пирр. — Разве мы не сделаем себя хозяевами всей Италии?» «А что мы будем делать потом?» — ответил Киней. Пирр ответил: «Мы покорим Сицилию, которая находится по соседству и может быть легко покорена». «Это будет великое дело, — сказал Киней, — но когда это будет сделано, положим ли мы конец войне?» Пирр, который еще не проник в суть Кинея, задавая все эти вопросы, ответил: «Ни в коем случае; после завоевания Сицилии мы перейдем в Африку и завладеем Карфагеном и прилегающими королевствами». «Вы уверены, — сказал Киней, — что Боги одарят вас всей этой удачей; но когда это будет сделано, чем нам заниматься дальше?» «Мы вернемся, — сказал Пирр, — в нашу собственную страну, облеченные огромной властью, и мы покорим всю Империю Греции». «Покорив Грецию, — ответил Киней, — что мы будем делать тогда?» «Когда это будет завершено, — ответил Пирр, — мы проведем остаток наших жизней в мягкой и возвышенной праздности, не думая ни о чем, кроме банкетов и праздничного общества». Здесь Киней, который, не ведая того, запутал его в сети, сказал смеясь: «Но скажите, сир, что должно помешать нам начать наслаждаться всем этим счастьем в этот самый момент времени? Разве королевство, которым вы обладаете, недостаточно, чтобы обеспечить вас банкетами и всякого рода угощениями? К какой цели тогда вы должны завоевывать провинции и пересекать моря, растрачивая свое здоровье и подвергая свою жизнь ярости волн и неистовству битв?»

XVII. Это рассуждение, которое взято почти буквально из Плутарха, хорошо приспособлено не только к тому честолюбивому принцу, но может быть также должным образом применено к бесконечному числу других людей, которые накапливают богатство на богатстве ценой опасностей и усталости и которые, не зная, к чему они стремятся, идут порочным и ошибочным курсом в поисках того самого, чем они обладают. Гордость Филиппа, царя Македонского, была уязвлена с большим искусством Архидамом III, царем Спарты, которого Филипп победил в битве; и на следующий день написал Архидаму письмо, полное высокомерия и оскорблений; на что Архидам ответил, что если он встанет на солнце, то обнаружит, что его тень не стала ни на йоту больше после, чем она была за день до битвы. Так оно и есть, что судьба возвеличивает, но ничего не добавляет к росту.

РАЗД. VI.

XVIII. Те, кто находится под властью честолюбия и алчности, переворачивают порядок и природу вещей, помещая цель в средствах ее достижения. Они желают большего только для того, чтобы копить больше, и иметь больше власти просто ради того, чтобы больше господствовать. Но как обстоят дела с такими людьми? Почему они всегда несчастны; потому что голод и жажда их желаний никогда не утоляются, а либо постоянно остаются в том же состоянии, либо переходят к приобретению новых приращений. Вес чести и богатства имеет тот же эффект на человеческое сердце, который веса имеют на часы; чем они больше, тем сильнее они заставляют механизм приходить в движение и двигаться с большей стремительностью. Страсти продолжают демонстрировать последовательность полостей, по мере того как первые отверстия продолжают заполняться. Сначала жажду можно утолить фонтаном; после того как она переросла в водянку, ей требуется река, чтобы утолить ее, а после того как она проглотила реку, она жаждет океана: «Ecce absorbebit fluvium, & non mirabitur». Александр в своих первых планах честолюбия не имел в виду ничего большего, чем разрушение Фив и завоевание Фракии и Иллирии; завершив это, ему пришло в голову покорить Азиатскую империю, и когда он был в спокойном обладании ею, услышав, как философ сказал, что существуют другие миры, он заплакал от горя, потому что в таком случае его честолюбие не могло быть насыщено завоеванием только одного; что заставило Ювенала воспеть следующее:

Unus Pellæo juveni non sufficit orbis.

XIX. Те, кто стремится приобрести богатство, чтобы использовать его и применять в удовольствиях, кажется, имеют преимущество в отношении временного удобства. Ибо кто может оспорить счастье того, кто, будучи хозяином огромных богатств, делает их данниками своих аппетитов? Так судит мир, и мир обманывает себя. Самым способным человеком, которого когда-либо порождал мир, и наиболее квалифицированным, чтобы высказать мнение по этому вопросу из своего собственного опыта, был Соломон, так как на земле не было человека, который был бы богаче или даже так же богат, как он, и никто не тратил свои богатства с большей расточительностью, чтобы обеспечить наслаждения; при этом у него было это выгодное обстоятельство в его пользу, а именно его великая мудрость и знание природы; которые научили его средствам, которые были лучше всего приспособлены и наиболее вероятны для обеспечения наслаждения, и которые были лучшим методом применения объектов для очарования чувств: я говорю, услышьте мнение этого человека по этому вопросу, который сам признается, что дал волю своим удовольствиям и удовлетворил их всем, чего жаждала их прожорливость: «Omnia, quæ desideraverunt oculi mei, non negavi eis: nec prohibui cor meum, quin omni voluptate frueretur». И что он встретил в этом море наслаждений? Ничего, кроме горьких вод: он обнаружил, что все было суетой и томлением духа: «Vidi in omnibus vanitatem, & afflictionem animi»; и он обнаружил это до такой крайней степени, что сделал свою жизнь бременем для себя: «Idcirco tæduit me vitæ meæ».

XX. Это возвышенная и блестящая судьба; и настолько возвышенная, что судьба ни одного человека никогда не поднималась до более высокой степени высоты. Я спрашиваю теперь, может ли самый несчастный человек в мире найти свое сердце в состоянии большего страдания, чем когда он испытывает тягостное ощущение отвращения или усталости от своего существования? Мы знаем, что Иов не использовал никакой другой фразы, чтобы выразить глубокую агонию, которую его исключительное бедствие принесло ему: «Tædet animam meam vitæ meæ».

XXI. То, что говорит Соломон, непогрешимо, потому что церковь приняла эту книгу как каноническую. Но хотя следует признать, что истина этого дела является статьей веры, она также кажется таинственной: ибо как могла столько горечи содержаться в величайших наслаждениях? Соломон не пожелал расшифровать эту загадку, хотя его способности позволили бы ему сделать это с величайшей легкостью. Давайте посмотрим, смогу ли я найти ее объяснение, и я думаю, что смогу.

РАЗД. VII.

XXII. Моя первая позиция заключается в том, что тот, кто наслаждается наибольшим количеством удовольствий, — это человек, который наслаждается наименьшим; и я мог бы даже сказать, что он не наслаждается ими вовсе; но хотя это другая загадка, более озадачивающая, чем первая, я легко выпутаюсь из трудности решения как той, так и другой. Я спрашиваю в первую очередь, может ли еда или питье доставить удовольствие или удовлетворение человеку, который ест, не будучи голодным, и пьет, не испытывая жажды? Каждый охотно признает, что мало или совсем нет; но именно таким образом такие богатые люди, которые держат свободные поводья на своих аппетитах, наслаждаются восхитительными объектами. Объекты предвосхищают желания. Голод не ждет пищи, жажда — питья, ни похоть — вожделения. Как тогда? Пользуются ли они тем, к чему у них нет склонности? В начале — нет; в процессе и в конце — да. Богатый человек, который предается удовольствиям, начинает очень рано на своем пути приобретать привычку к обжорству во всех своих страстях; благодаря чему в очень короткое время малейший проблеск желания привлекает его к объекту. Даже если его страсть была полностью подавлена предшествующим наслаждением, новое желание едва начинает возрождаться в зародыше, когда он предается новому насыщению; и так как в такой кризис вожделение должно быть очень вялым, наслаждение, конечно, может быть только безвкусным. Эта привычка, благодаря огромному повторению актов, продолжает с каждым днем приобретать все больше и больше силы, пока не возбуждает людей наконец пить запретный ликер, когда они нисколько не стимулированы жаждой. Здесь вы видите человека, достигшего состояния, в котором, не вкушая удовольствия или не будучи в состоянии испытать удовлетворение, он продолжает разрушать свое здоровье и сокращать свою жизнь.

XXIII. Но я еще не объяснил все зло. Худшее в том, что голод и насыщение соединяются вместе. Если я скажу, что богатый человек, который сыт, так же чувствует голод, как бедняк, который действительно голоден, подумают, что я предлагаю новый парадокс или, по крайней мере, новую загадку. Но это не удержит меня от высказывания истины. Голодный бедняк жаждет пищи, голодный богач жаждет самого голода. Тот, кто находится в бедственном положении и нуждается в том, что является точно необходимым, жаждет питания. Обжора, который, наполнив свое чрево, видит свой стол покрытым деликатесами, жаждет аппетита. Первый несчастен, потому что ему нужно то, что ему необходимо, другой — потому что не может насладиться тем, что имеет. Мало разницы в плане боли или беспокойства между тем, кто действительно нуждается в воде, и тем, кто подавлен водяночной жаждой.

XXIV. Это порочное влечение, это пламя, которое поднимается на пепле другого огня, худшая или последняя болезнь вожделения, или вожделения высшей части души, угнетает тех, кто, достигая вершины власти, достигает вершины порочности; чьим единственным стремлением было искать провокации для аппетита, деликатесы, чтобы питать свою чувственность, и экстравагантные стимулы, чтобы разжечь желание. В поисках изысканного они нашли чудовищное. Гелиогабал дошел до того, что устроил банкет, весь состоящий из гребешков петухов. Нерон упражнял свою похоть, облаченный в шкуры диких зверей, что было привычкой, хорошо подходящей характеру этого зверя. Настолько экстравагантными были мерзости других императоров, что ни течение стольких веков, ни аромат такого количества святых, живших с тех пор, не рассеяли в Риме вонь принцев тех времен. Но со всей их заботой, что они получили? Ничего; они только увеличили силу дурной привычки и заставили ее проявляться в отвращении. Удовольствие тем временем улетало, как вода Тантала, которую, несмотря на то, что он, казалось, всегда имел ее в пределах досягаемости, его чрезмерное предвкушение обладания ею было причиной того, что он не мог ее получить. Эти люди со всем своим трудом приобретали только тревоги ума, болезни и телесную боль. И стоит отметить, что те, кто предавался обжорству и похоти, становились меланхоличными, раздражительными и неприятными; и, возможно, по этой причине мы редко слышали о принце, который был бы сладострастным и обжорой, в котором жестокость не была бы соединена с этими пороками. Некоторые из них начинали уставать от самих себя, например, второй Апиций, который, после того как проглотил два с половиной миллиона, лишил себя жизни с помощью петли. Что это было, как не нахождение суеты и томления духа среди величайших даров судьбы? Неужели даже несчастные бедняки, как вы думаете, ведут столь безвкусные и утомительные жизни?

РАЗД. VIII.

XXV. Поистине, я теперь проследил сравнение той и другой судьбы через самую трудную часть, втянув в параллель самое возвышенное и самое униженное, суверенное состояние и состояние нищенства. Я не намеревался так много, когда начал писать эту главу, но перо совершило полет, без моего ведома, к крайности обеих крайностей. Столько не было необходимо, но раз уж это сделано, давайте предположим, что мы преодолели всю трудность с первого же натиска; потому что, если тот, кто находится под ногами судьбы, равен тому, кто ступает по вершине ее колеса, то причина сильнее для предположения, что тот, у кого нет ничего, кроме того, что требуется для обеспечения вещей, которые являются точно необходимыми, равен человеку, который обладает княжеской судьбой.

XXVI. Истина в том, если говорить прямо, что он не только равен, но и превосходит. При поверхностном взгляде богатый человек кажется лучше устроенным и подверженным меньшему количеству неудобств, чем бедный, но если вы поищете до самого дна, вы обнаружите обратное. У богатого человека есть большое изобилие и разнообразие вкусных съестных припасов; но кажутся ли они ему более вкусными, чем его обычная грубая пища бедняку? Нет, и не такие вкусные, ибо аппетит, с которым бедняк садится за стол, более чем компенсирует преимущество, полученное богатым от его излишеств. Какое значение имеет для пчел Литвы, грубой и неприятной страны, что у них нет таких красивых и ароматных цветов, чтобы собирать с них, как у пчел других стран; если из своих собственных пустяковых и неприятных они извлекают самый сладкий и самый вкусный мед, который можно найти во всей Европе? Богатый человек ложится на перину, но спит ли он больше или лучше, чем бедняк на охапке соломы? Вы видите, что бедняк всегда встает веселым и приятным, а другой часто жалуется на то, что провел беспокойную ночь. Сколько людей спали сладко на твердой земле в ту же ночь, когда царь Артаксеркс, не имея возможности отдохнуть, был вынужден развлекать себя чтением летописей своего королевства! Богатые защищаются от суровости холода толстыми стенами, гобеленами и меховой одеждой; но наблюдайте, и вы обнаружите, что они жалуются больше на невоздержанность сезона, запертые в стенах своих дворцов, чем пастух, покрытый шкурами, на высотах горы. Давиду, когда он состарился, было трудно защититься от холода со всем покрытием, которое он мог на себя надеть, в то время как многие древние рабочие с половиной одежды не обращали внимания на морозы. Вы будете видеть на каждом шагу богатого человека, дрожащего и выражающего свои крайние ощущения холода, всякий раз, когда он вынужден покинуть камин, в то время как в то же время простые люди весело проходят по улице. Та же разница наблюдается летом. Богатый человек подавлен духом и угнетен усталостью и едва решается подняться по лестнице или спуститься; в то время как простые люди с живостью и веселостью применяют себя ко всему, что попадается им на пути. Так что то, что Дионисий Сицилийский сказал о золотом плаще, который покрывал статую Юпитера, чтобы оправдать его разграбление, может быть применено к богатству богатых людей; а именно, что тканевый плащ был лучше, потому что золотой зимой не защищал его от холода, а летом утомлял его своим весом. Богатый человек обитает во вместительном и удобном дворце и, никогда не будучи довольным, всегда думает о его расширении или улучшении, но мысль о том, что его жилище слишком тесное, едва ли когда-либо приходит в голову бедному человеку в течение всего года.

XXVII. Богатый человек носит тонкий голландский лен, бедный — грубый холст; но скажите мне, слышали ли вы когда-нибудь, чтобы бедный человек жаловался, что грубость холста неприятна или доставляет ему телесное неудобство. Богатый человек бездельничает, а бедный работает весь день; но вы не заметите, что бедный человек печальнее на своей работе, чем богатый в своем состоянии праздности; напротив, и особенно если он работает в компании, его время проходит весело, и он продолжает петь и распевать в течение всего курса своей работы. Когда она закончена, его отдых — не как у богатых, безвкусная праздность, а сладкий покой, и в заключение мягкий и непрерывный сон вознаграждает труд дня. Богатые, напротив (поскольку сон не сидит легко на членах, которые не были упражнены), беспокойные и нетерпеливые, ворочаются тысячу раз в своей постели; так что можно сказать, что бедняк работает днем, а богатый — ночью. В случае путешествия, это правда, богатый человек путешествует либо верхом, либо в карете, а бедный — пешком. Несмотря на это, богатый человек более чувствителен к ненастью погоды и гораздо больше страдает от неудобной комнаты для ночлега, жесткой постели и отсутствия освежения, чем бедный; для которого, по привычке к ним, такие вещи знакомы, и, следовательно, они не доставляют ему беспокойства. Я в своих путешествиях заметил, что мальчик, который сопровождал меня пешком, казался гораздо менее чувствительным к трудностям и неудобствам дороги, чем я сам. Вы можете добавить к этому страх перед ворами, от которых бедные не имеют ничего, чего бояться, когда богатые за стволом каждого дерева, к которому они приближаются, воображают, что видят грабителя.

XXVIII. Если бы мы хотели взвесить удовольствия того и другого состояния, мы должны были бы обратить внимание на замечание Сенеки, приведенное ранее: «Inspice pauperum, & divitum vultus». Вы заметите бедных, веселых в своем разговоре, смеющихся от всего сердца на своих деревенских балах и по всем признакам поистине счастливых: «Sæpius pauper, & fidelius ridet». Напротив, вы увидите богатых, даже на их праздничных встречах, кажущихся уставшими и пресыщенными. По крайней мере, счастье не сияет так ярко на их лицах, как на лицах бедных.

XXIX. Все эти диспропорции проистекают или вырастают из одного общего принципа, который таков: природа, предоставленная самой себе, довольствуется малым, но при попытке отполировать ее вы превращаете ее в фантастическую даму, которая жаждет всего и презирает все. Человеческое сердце с тремя желудочками в 1699 году было представлено Королевской академии наук в Париже как самое чудовищное произведение, которое когда-либо видели; но морально и политически говоря, это чудовище, которое мы видим каждый день. Человеческое сердце естественно содержит только две большие полости; но если вы заполните их мирскими благами, начнет открываться последовательность других, и других еще без конца. Удовольствие и наслаждение — ничто для человека, который не рассматривает и не чувствует их как таковые, и никто не рассматривает как угощение то, к чему он привык и приучен; или что адаптировано и знакомо его собственной сфере жизни. Поэтому деликатная пища деликатна только для того, кто привык есть простую еду; но деликатесы — знакомые и обычные вещи для человека, который привык питаться ими, и поэтому он жаждет чего-то более изысканного. Даже само разнообразие для того, кто привык менять свои объекты каждый день, чтобы они соответствовали его склонностям, теряет все очарование, которое оно изначально содержало. Бедный человек чувствует больше удовольствия, питаясь обычной рыбой за своим собственным домашним столом, чем Гай Гирций, поедая с большой помпой своих самых угощающих мурен; и он более счастлив, когда добавляет к своему наследству фут земли, чем Александр, когда он добавил к своим завоеваниям город Тир.

РАЗД. IX.

XXX. Если бы мы сравнили тревоги, присущие тому и другому состоянию, как мы сделали с удовольствиями, мы бы обнаружили, что по большей части самый большой груз первых лег бы на плечи богатых; либо из-за большей чувствительности субъектов, либо из-за большей величины или множества их забот. Богатые имеют нежную текстуру, склонную быть тронутыми и потревоженными каждым дуновением, или сделаны из звучного металла, который громко жалуется при самом нежном прикосновении. Их можно сравнить с колодцем в Чиапе, провинции в Новой Испании, из которого, бросив маленький камень, вы поднимаете ужасную бурю. Отсюда яростные возмущения, которые у богатых производятся незначительными причинами. Султан Магомет Второй был охвачен такой варварской яростью из-за пропажи дыни из своего сада, что приказал вскрыть желудки четырнадцати пажей, чтобы обнаружить, кто ее съел. А Отто Антонио, герцог Урбинский, приказал сжечь заживо одного из своих слуг за то, что тот забыл разбудить его в назначенное время.

XXXI. Труды великих также более многочисленны, чем труды бедных. Чем больше объем человека, тем более верная мишень он для своего врага; и чем больше амплитуда его судьбы, тем больше пространство, подверженное ранам невзгод. Богатые — это высокие башни, бедные — смиренные коттеджи, и луч молнии чаще разряжает свою ярость на башню, чем на коттедж. Одно из величайших временных зол, которое может постичь человека, — это сломленная конституция, так как величайшее временное благословение — это крепкое состояние здоровья. И нет сомнения, что при равных силах бедный человек более здоров, чем богатый, потому что последний вредит своему здоровью своими излишествами, а другой сохраняет свое своей трезвостью. Какая польза великому человеку от всего его богатства, когда он подавлен приступом подагры? (а подагра, кстати, — это болезнь, которая редко поражает бедных.) Я говорю, какая ему от них польза, если они не могут достать ему лекарство от зла или даже получить ему малейшее облегчение или утешение? Пока приступ длится, он испытывает боль; а когда он проходит, он терпит ужасы и опасения новых приступов. Соломон произнес следующий приговор, который применим ко всем богатым: «Quid prodest possessori, nisi quod cernat divitias oculis suis?» Какая еще польза от богатства человеку, который обладает огромными сокровищами, кроме как пировать глазами при виде их. Но приговор более сильно применим к богатому человеку с плохой конституцией, который постоянно болен.

XXXII. У великого человека больше забот, и, следовательно, больше того, что его досаждает, чем у смиренного. Больше людей завидуют ему, и, следовательно, у него больше врагов. Он желает еще больше возвеличить свою судьбу и скорбит при каждом маленьком препятствии, которое встречает; которое он рассматривает как крутую скалу на пути своих стремлений. От тех, кто ниже его, он ожидает большего почтения; и одного только, как в случае с Мардохеем и Аманом, отказа преклонить колено перед ним достаточно, чтобы сделать его несчастным. Он стремится быть наравне со своими начальниками, и когда он видит кого-то, кого он рассматривает как своего равного или своего подчиненного, шагающего перед ним, он едва может сдержаться. Был знаменитый художник по имени Франциск из Франции, богатый как владениями, так и славой. Когда этот человек был в Болонье, он увидел фигуру святой Цецилии, которая была написана Рафаэлем Урбинским для церкви в этом городе; и видя и осознавая, насколько он был превзойден в использовании карандаша этим несравненным художником, это так повлияло на него, что он заболел и умер через несколько дней. Нельзя сказать с правдой, что когда-либо бедный человек умер от такой причины или от такой привязанности.

XXXIII. Страхи и опасения, в которых заключено самое суровое мученичество жизни, ибо посредством них люди претерпевают все будущие и все возможные беды, вьют свои гнезда в сердцах великих мира сего. Тот, кто угнетен бедами, всегда скорбит; тот, кто обладает благами, всегда пребывает в страхе: а что может быть мучительнее вечного ужаса? Опасности, угрожающие великому человеку, соразмерны с возможными случаями, когда другие обогащаются, грабя или убивая его; и хотя таких случаев много, в его воображении их еще больше; так что богатство приобретается трудом, а сохраняется в тревоге. У жителей Макасара, острова в Индийском море, есть обычай вырывать некоторые из своих зубов и вставлять на их место золотые или серебряные, что не может не быть для них обременительным и вредным. Может ли что-либо сильнее отдавать варварством, чем добровольное причинение себе боли ради того, чтобы навлечь на себя неудобство? В ту же ошибку впадают те, кто жаждет богатства и тревожится в погоне за ним. Они вырывают свои зубы, то есть претерпевают великие страдания, чтобы приобрести больше богатства; и вместо тех, с которыми они расстались, они получают зубы из золота и серебра, да, но это зубы, которые в конце концов будут питаться их собственными сердцами и грызть их. Примечательно, что в золотом и серебряном веке (согласно описанию и делению на четыре века, данному поэтами) не было ни золота, ни серебра, но эти металлы появились в железном веке. Так Овидий, говоря об этом веке:

———— Itum est in viscera terræ

Quasque recondiderat, Stygiisque admoverat umbris

Effodiuntur opes irritamenta malorum.

Famque nocens ferrum, ferroque nocentius aurum

Prodierat, prodit bellum quod pugnat utroque.

XXXIV. Золотой век прошел без золота и поэтому был Золотым веком, то есть счастливым и благополучным. В железном веке было золото, и по этой причине его назвали Железным веком, то есть он был суровым и полным трудов.

XXXV. Лукан в пятой книге «Гражданской войны» делает прекрасное отступление о счастье бедного лодочника Амикла, когда описывает Цезаря, в ночной тишине стучащегося в дверь его хижины, чтобы разбудить его, заставить встать и как можно скорее отвезти в Калабрию. Весь мир был взволнован и дрожал от потрясений гражданской войны; и внутри самой Греции, которая является театром военных действий, в непосредственной близости от армий, бедный лодочник спит на высушенных овечьих шкурах без страха. Стуки благородного вождя в его дверь будят его, не вызывая ни малейшего испуга в его груди; ибо, хотя он и знал, что вся страна покрыта войсками, он прекрасно понимал, что в его хижине нет ничего, что могло бы привлечь военное насилие. О жизнь бедняка, восклицает поэт, в которой заключено блаженство быть свободным от бесчинств. О бедность! Ты величайшее благословение небес, хотя и не признанное и не оцененное по достоинству людьми. Какие дворцы или какие храмы пользовались привилегией Амикла и его хижины, ни один из которых нельзя было заставить дрожать от ударов крепкой руки Цезаря!

———— O vita tuta facultas

Pauperis, angustique lares! O munera nondum

Intellecta divûm. Quibus hoc contingere templis;

Aut potuit muris, nullo trepidare tumultu

Cæsarea pulsante manu!

XXXVI. Не стоит удивляться, что храмы и дворцы сотрясаются, когда хижины остаются в безопасности; ибо в храмах и дворцах хранятся богатства, а потому в них невозможно быть свободным от тревог. Если мы сравним судьбу Амикла с жизнью Цезаря и Помпея, которые были современниками, то насколько блестящей была их жизнь и насколько безвестной — его; но если рассудить здраво, насколько предпочтительнее была доля Амикла. Те амбициозные герои, чей возвышенный блеск заставлял мир считать их двумя солнцами, в действительности были не более чем паргелиями, или солнцами лишь по видимости, ложными отражениями, запечатленными в непостоянстве летящих облаков. Как далеки они были от счастья, когда каждый из них постоянно терзался ревностью к могуществу другого.

Et jam nemo ferre potest, Cæsar ve priorem

Pompeiusve parem.

XXXVII. Они соперничают за Империю, рискуя в этом состязании жизнью и свободой. Как каждый одержим страхом, что его соперник одержит победу; какого жалкого, покинутого человека судьба когда-либо ставила в такое положение, чтобы ради улучшения своего состояния он был обязан, подобно Цезарю, глубокой ночью вверять себя ярости бушующего моря? Амикл в то же время не знает иных забот, кроме как исследовать море и расстилать свои сети для просушки на солнце. Другие взволнованы и мечутся по равнинам и полям, в то время как он находится в безопасности среди волн. Он ловит рыбу в море, пока другие на суше ловят бури. Ценой небольшого труда вода дает ему столько, сколько необходимо для поддержания жизни; тогда как великие труды Цезаря и Помпея служат лишь для того, чтобы приблизить их насильственную смерть. Гул стольких военных шумов не нарушает его покоя; в то время как каждый из двух вождей находит в своем собственном сердце постоянную тревогу, чтобы пробудить его. Он никого не боится, потому что никто не завидует его судьбе; но если бы кто-то был настолько благоразумен, чтобы позавидовать ей, он мог бы наслаждаться тем же самым, не грабя Амикла. Цезарь и Помпей в настоящее время взаимно боятся друг друга. Побежденный в будущем боится всего мира, а победителю приходится бояться всех, кто ему завидует.

XXXVIII. Языческие поэты представляли бедность божеством из-за тех бед, от которых она оберегала людей, и тех благ, которые она приносила; но Лукан называет ее матерью великих людей, а Гораций говорит, что именно этому божеству римляне были обязаны добродетелями Курия и Камилла. Аристофан Грек сильно ошибся в своем описании, когда представил ее как дикую фурию, всегда готовую совершать акты отчаяния. Эти необычайные приступы ярости гораздо чаще встречаются среди богатых, чем среди бедных, хотя верно и то, что они свирепствуют с наибольшей силой у тех бедняков, которые раньше были богаты; по крайней мере, в то время, пока они находятся в состоянии новициата своих несчастий.

РАЗД. X.

XXXIX. Я не хотел бы, чтобы поняли, будто в похвале бедности, которую я только что закончил, я имею в виду абсолютную бедность, но относительную; не состояние нищеты, когда люди нуждаются в самом необходимом, а ту ограниченную умеренность, которая дает природе не более того, что абсолютно необходимо и чего требуют ее нужды, и то ценой физического труда. По правде говоря, когда я говорю о нищих, я теряюсь, что сказать или какое решение принять относительно них. С одной стороны, я вижу, как они терпят большие неудобства, а с другой — вижу, как многие люди прибегают к такому образу жизни, которые могли бы зарабатывать на жизнь своим трудом и которые предпочитают ходить от двери к двери, нежели работать в поле или даже вести праздную жизнь в богадельне. Генрих Корнелий Агриппа в своей книге «О суетности наук» говорит о тех, кто ходит и притворяется, что владеет оккультными науками, что они не променяли бы свое положение на положение знати; и я полагаю, что он прав.

XL. Все эти добровольные нищие, которые не являются таковыми в евангельском смысле и по этой причине не включены в благословение Христа, являются язвой тех государств, в которых они живут или по которым бродят. Они живут хорошо не только не принося ни малейшей пользы, но даже нанося вред обществу. Подобно муравьям, они полезны только самим себе и являются помехой в том месте, где они вьют свои гнезда и где они бегают. По этой причине их не терпят ни в одной республике, управляемой максимами хорошей политики.

XLI. Нетрудоспособные или немощные нищие являются законными кредиторами нашего сострадания. Тем не менее, существует большая разница между людьми этого класса. Те, кто страдает хроническими заболеваниями, нельзя отрицать, очень несчастны, особенно если они не подслащивают свой труд должной покорностью божественной воле; но если они это делают, то становятся самыми счастливыми или теми, кто подпадает под описание нашего Спасителя как наиболее удачливых. Инвалиды, потерявшие конечность или имеющие дефект в организации частей тела, если они обладают сносной долей изобретательности и искусством просить милостыню с ловкостью, процветают удивительно; и немало из них оставили после своей смерти приличные суммы денег. Тем, кто непригляден и уродлив, трудно существовать, особенно если к деформации их тел добавляется неопрятность в их облике. Ошибка, в которую впадают люди при обычном распределении милостыни в этом отношении, велика, поскольку они склонны раздавать свою щедрость неравной рукой. Нищий, у которого есть приятный и трогательный способ описания своего бедствия, получает помощь почти от каждого, и особенно если у него приятное лицо и он выглядит чистым в своей потрепанной одежде. Вряд ли найдется кто-то, кто не избегает и не питает отвращения к неприглядным и пускающим слюни беднякам: но мы должны помнить, что Христос, Господь наш, в равной степени является представителем как одних, так и других; и как Искупитель, он скорее склонен благоволить тем, кто имеет самый неприятный и презренный вид: так Исайя описывает его в его священнейших страданиях: «Нет в Нем ни вида, ни величия»; и чуть ниже: «Как скрывающий лицо свое и презираемый». И чтобы христианское благочестие не презирало и не избегало тех, кто страдает от отвратительных болезней, тот же Пророк сравнивает нашего Спасителя с прокаженными: «Мы думали, что Он поражен, наказуем и уничижен Богом».

XLII. Но даже не прибегая к столь высокому мотиву, естественный разум достаточно наставит нас в том, что мы должны не только распределять поровну, но и превосходить в наших пожертвованиях тех, кто изуродован и имеет несчастный вид, потому что последние испытывают наибольшие страдания и находятся в наибольшей нужде. Другие, как я уже отмечал, никогда не будут нуждаться в том, чтобы кто-то помогал им больше, чем им требуется. Первые требуют, чтобы жалость была проявлена в их пользу со всей силой, хотя их неблагодарный вид и должен поражать нас ужасом. И я заявляю от себя, что милостыня, которую позволяет мне раздавать узость моего состояния, распределяется гораздо больше в пользу тех, кто имеет отталкивающий и неприступный вид, чем в пользу тех, кто имеет убедительные манеры и привлекательную внешность.

XLIII. Но уместно будет повторить, что я не намеревался включать в сравнение, которое я проводил, тот род бедных, который я только что описал; но только тех, кто добывает себе пищу, одежду и кров в поте лица своего, соразмерно нуждам природы, не стремясь к каким-либо излишествам. Это то, что я называю скромным состоянием, и то, которое я считаю по меньшей мере равным возвышенному и блестящему, которым наслаждаются богатые и великие; и мне кажется, что я достаточно доказал это. Но я также считаю, что положение тех, кто находится в среднем состоянии жизни, предпочтительнее любого из них. Я имею в виду тех, кто обладает умеренным доходом и может прожить жизнь, не испытывая ни уколов одного состояния, ни неприятностей, связанных с отсутствием удобств другого.

РАЗД. XI.

XLIV. До сих пор я рассматривал счастье людей, оценивая его в соответствии с их положением или условиями жизни; абстрагируясь от любых частных случайностей, которые могут вмешаться или произойти с индивидуумами обоих типов, как высокого, так и низкого; поскольку нет сомнений, что скромное состояние также подвержено ужасным превратностям и унизительным неприятностям, хотя и не так часто, как возвышенное.

XLV. Но если меня спросят, кого я считаю абсолютно счастливым или несчастным среди смертных? Что касается счастливых, я отвечаю фразой великого канцлера Бэкона из его книги под названием «Interiora Rerum», где он говорит: «Я считаю счастливыми тех, чей образ жизни соразмерен их гению или склонности: Felices dixerim, quorum indoles naturalis cum vitæ suæ genere congruit»: решение, достойное превосходных талантов этого несравненного англичанина. Я думаю, однако, что к этому предложению следует добавить некоторое ограничение, а именно, что гений или склонность не должны быть порочными, ибо в таком случае человек всегда будет несчастен. Честолюбивый человек, например, хотя он и занимает высокие посты, всегда беспокоен и стремится подняться на другие, еще более высокие. Алчный человек, даже когда он перегружен богатством, трудится и надрывается, чтобы добавить новые сокровища к своей куче. Обильный чревоугодник наполняет себя мясом и питьем, но он также наполняет себя болезнями, которые впоследствии превращают все, что он съел и выпил, в горечь.

XLVI. С упомянутым мною ограничением я считаю это предложение очень верным. Временные удобства — все относительны, и существует столько же различий в гении людей в отношении их применения, сколько существует в их склонностях в отношении пищи, которая им нравится. То, что один считает хорошим, другой считает плохим. Только Бог благ и приятен всем людям. Этот человек презирает жребий, который тот обожает; и один хватает вещь, которую другой презирает. Цезарь, когда он направлялся в Испанию, при переходе через Альпы пришел в очень бедную маленькую деревушку, где один из его спутников в разговоре, который зашел о нищете жителей, насмешливо спросил другого, думает ли он, что у этих варваров тоже есть свои вопросы и споры о том, кому командовать и управлять. На что Цезарь быстро ответил, сказав: «Уверяю вас, я бы гораздо охотнее был первым человеком в этой деревне, чем вторым в Риме». Ученый фламандец Николай Кленард отправился в Африку с намерением изучить арабский язык и оставался два года в королевстве Фес, откуда часто писал своим друзьям; и в своих письмах уверял их, что никогда не был в месте, обычаи которого так хорошо подходили бы его гению, только по той причине, что в этом королевстве у них не было такого множества законов, и их тяжбы не были столь пространными, как в Европе; все споры мгновенно решались магистратом в упрощенном порядке. Этот метод хорошо подходил характеру Кленарда, который крайне ненавидел бесконечные извивы и повороты процессов в наших трибуналах. Георг Пашио рассказывает о нем в своей книге «de Novis Inventis», хотя то, что он говорит, неправда, что только по этой причине он покинул свою страну и отправился жить в Фес. На это можно ответить, что из свидетельств многих авторов следует, что его возвращение в Испанию было добровольным; откуда, после преподавания языков некоторое время в Университете Саламанки, он отправился ко двору Лиссабона, где был нанят в качестве наставника принца Португалии, брата короля Иоанна Третьего.

XLVII. Это огромное разнообразие в гении и характерах людей, а не платоническая любовь к своей стране, является истинной причиной того, почему многие чувствуют себя удовлетворенными в жалких и неприятных регионах и отказываются покидать их ради других, более счастливо расположенных. Овидий, заметив, что некоторые скифы, привезенные в Рим, никогда не упускали возможности бежать обратно в свою бесплодную суровую страну, которая была местом их рождения, приписывает это оккультной привязанности к дому (объяснение которой он сам, со всеми своими объяснительными способностями, не мог найти), которая, подобно симпатической способности или магнитной силе, притягивает каждого человека к своей стране и, наконец, оставляет ее неопределенной, с неким заявлением, что он не знает, что это такое:

Nescio qua natale solum dulcedine cunctos

Tangit, & immemores non sinit esse sui.

Quid melius Roma? Scythico quid frigore pejus?

Huc tamen ex illa barbarus urbe fugit.

XLVIII. Все это не имеет к этому никакого отношения, и это не было эффектом таинственной магии, которая очаровывает и околдовывает людей, заставляя их любить свою страну, что побудило скифов покинуть мягкие жилища Рима ради замерзших регионов Скифии; ибо мы каждый день видим людей, которые ради улучшения своего состояния покидают родные дома, иногда никогда не возвращаясь снова; но из этого не следует, что они перестают любить свою страну. Место, где я пишу это, изобилует такими примерами. Истинная причина этого политического феномена заключается в том, что образ жизни скифов в их собственной стране был соразмерен и соответствовал их природному гению и характеру. То же самое происходит в отношении лапландцев, северного народа, расположенного между Норвегией, Швецией и Россией, на побережье Ледовитого моря. Эти варвары живут в состоянии постоянной войны с огромным количеством медведей и волков, в стране, полной озер и почти всегда покрытой снегом. Многие из них в разное время были привезены в Германию; но, несмотря на то, что они были хорошо устроены и им было назначено хорошее содержание, не было ни одного, кто, когда представлялась возможность, не бежал бы обратно в свою страну.

XLIX. Истинное временное счастье состоит в достижении того состояния или образа жизни, к которому гений или склонность человека побуждают его желать или стремиться. Удобства в отношении души можно сравнить с одеждой в отношении тела, поскольку невозможно сделать те, которые по виду лучше всего сшиты, чтобы они хорошо подходили или подходили к каждой фигуре.

L. Существуют, однако, люди с таким гибким характером, что они могут приспособиться к любому виду судьбы и быть довольными жить в пределах ее границ; некоторые характеры из мягкого воска, которые по желанию могут приспособиться таким образом, что все им легко дается. Ничто их не беспокоит, потому что мягкость их текстуры уступает любому импульсу. Они расширяются и сжимаются соразмерно пределам пути, который им позволен. Они поднимаются без усталости, и они опускаются без насилия. В своей собственной покорности они находят мед, который подслащивает любой вид кислоты. Они обладают столь счастливым темпераментом, что, при условии, что они не нуждаются в том, что абсолютно необходимо, они довольны в любом положении. Колесо их ума концентрично колесу их судьбы, и пусть последнее поворачивается как угодно, они с большой легкостью поворачиваются, чтобы соответствовать ему. Они несут свою судьбу внутри себя, пусть они движутся в любую сторону. Нельзя отрицать, что существует лишь немного людей с таким приятным характером; но следует также признать, что таковые являются поистине счастливыми, и что только сами святые могут быть более счастливыми, потому что они либо находятся вне круга колеса, либо помещены в его центр, так что его повороты не могут ни возвысить их до гордости, ни низвергнуть до презрения.

РАЗД. XII.

LI. Мы сказали, кто является абсолютно счастливым: но кто является абсолютно несчастным? Те, чья судьба втянула их в образ жизни, который противоречит их гению или характеру. Насилие, совершаемое над их склонностью, постоянно, а следовательно, постоянно и их отвращение. То, что было бы сладко другим, для них горько. Судьба, безусловно, могла бы, не добавляя новых благ, сделать людей более счастливыми; это можно было бы сделать без больших затрат, чем позволив им менять станции и занятия, так как от зависти друг к другу, когда им нечему завидовать, проистекает зло. Птица из своей клетки видит с завистью, как камень поднимается и летит со свободой по воздуху, но подъем — это большее насилие для камня, чем заточение для птицы. Бедный человек смотрит с завистью на того, кого он видит идолизированным на троне. Принц горит от нетерпения, потому что не может вкусить свободы, которой наслаждается бедный человек.

LII. Некоторые становятся несчастными из-за судьбы, а есть другие, которые таковы по природе. Те, я говорю, кто в своем собственном гении и характере находит своего величайшего врага; недовольные люди, которые ничем не довольны, но всегда испытывают отвращение к тому, чем они обладают в настоящее время; которые, даже если бы они часто меняли свои судьбы, не нашли бы от этого иного эффекта, чем от смены своих рубашек, которые после десяти или двенадцати дней носки были бы готовы отравить их. Эти люди живут в постоянном противостоянии движениям Судьбы, несмотря на что их тащат, и они обязаны подчиняться импульсу колеса, будучи принуждаемы силой и насилием; или подобно звездам, которые вынуждены следовать движениям сферы, к которой они прикреплены, хотя они всегда стремятся к движению, противоположному движению орбиты, которая их приводит в движение. Это болезненные души, чьи желудки воротит от всех видов пищи, и в мире немало таких людей.

САМАЯ ИЗОЩРЕННАЯ ПОЛИТИКА.

РАЗД. I.

I. Центр всей политической доктрины Макиавелли помещен в ту его проклятую максиму, что в применении временных средств полезно подобие или видимость добродетели; реальная добродетель, или сама добродетель, является препятствием. Из этой точки исходит по прямым линиям яд ко всей окружности этой пагубной системы. Весь мир питает отвращение к имени Макиавелли, и почти весь мир является его последователями. Хотя, по правде говоря, практика мира взята не из доктрины Макиавелли; но доктрина Макиавелли скорее взята из практики мира. Этот развращенный гений учил в своих писаниях тому, что он изучал в людях. Мир был таким же до Макиавелли, каким он является в настоящее время, и они сильно ошибаются, кто думает, что века продолжали становиться хуже, по мере того как они продолжали сменять друг друга. Золотой век никогда не существовал, кроме как в воображении поэтов; счастье, которое, как они притворяются, преобладало в нем, было наслаждением только одного человека и одной женщины, Адама и Евы; и продолжалось столь короткий промежуток времени, что, будучи далеким от того, чтобы длиться век, согласно многим отцам, оно не продержалось и целого дня.

II. Вам нужно только изучить историю, как священную, так и светскую, чтобы быть информированным, что политика древних была не лучше, чем у современных; и я, со своей стороны, склонен думать, что она была хуже; ибо они едва ли знали иной путь к храму Фортуны, кроме того, который был либо открыт насилием, либо сфабрикован обманом. Добрая вера и дружба длились до тех пор, пока люди находили в своих интересах сохранять их. Религия и справедливость служили подножиями идолу удобства. Овидий и Авл Геллий рассказывают, что когда Тарквиний решил построить великий храм Капитолия в честь Юпитера, он разрушил, чтобы освободить для него место, храмы многих низших богов, которые все были вынуждены уступить место Юпитеру; но бог Терминус, или покровитель интереса и удобства, отказался уступить или освободить путь самому Юпитеру, поэтому он сохранил свои позиции, и его статуя сохранила свое место в Капитолии, совместно с таковой Юпитера:

Terminus, ut veteres memorant, conventus in urbe

Restitit, & magno cum Jove templa tenet.

III. Эта фикция открывает нам следующую истину, что объектом стремлений людей является их собственное удобство, которое они всегда стараются и тревожатся продвигать; и это божество, которое никогда не заботилось уступить или дать место самому Юпитеру, ибо с самых древних времен, ut veteres memorant, интерес всегда оспаривал первенство с религией.

IV. Полибий жил очень давно, и в его время у них был не один, а много Макиавелли, которые учили, что управление общественными делами непрактично без помощи обмана и предательства: Non desunt, qui in tam crebro usu doli mali necessarium eum esse dicant ad publicarum rerum administrationem (Lib. 13. Histor.) Хотя вы можете увидеть в Лучане фундаментальную доктрину Макиавелли, более сильно выраженную, чем она есть в вышеуказанном предложении, отброшенным Фокионом в речи, которую он произнес Птолемею, королю Египта, чтобы склонить его, в нарушение благодарности и в нарушение его данного слова, лишить жизни великого Помпея;

Sidera terra

Ut distant, & flamma mari sic utile recto.

V. Это точно означает, что добродетель всегда находится в состоянии войны с частной полезностью, и что для ведения переговоров об удобстве необходимо отказаться от справедливости. Чуть позже он добавляет, что тот, кто решает быть милосердным и справедливым, должен изгнать себя из судов, ибо там покровительствуют только пороку:

Exeat aula

Qui vult esse pius.

VI. Это кредо не только немногих людей, но и мира в целом, и так было во все времена. То, что Макиавелли, Гоббс и другие позорные политики вставили в свои работы, есть то же самое, что вы слышите каждый день в собраниях людей; а именно, что добродетель игнорируется, что порок ласкается и возвышается; что истина и справедливость изгнаны из судов; и что лесть и ложь — это крылья, с которыми люди поднимаются на высокие станции. Но это я предполагаю быть ошибкой, и что она должна быть классифицирована в каталоге общих ошибок, и в своих рассуждениях на эту тему я предприму демонстрацию того, что это одна, информируя человечество, что вопреки мнению мира, самая изощренная и самая безопасная политика — это та, которая основана на справедливости и истине.

РАЗД. II.

VII. Я начну с признания, что те, кто стремится быть узурпаторами, никогда не могут достичь своих целей, кроме как злыми средствами, потому что к цели наглости нет дороги через землю добродетели. Но кто скажет, что это тонкие политики? Они самые слепые и ошибающиеся из всех, потому что они преследуют дорогу, которая вся залита кровью. Очень немногие путешествовали по ней, кто до того, как они прибыли к точке зрения, не потеряли свои жизни насильственным и позорным образом. Вы едва ли видите что-либо на всем этом пути, кроме людей, висящих на виселицах, туш, растянутых на эшафотах, конечностей, разорванных дикими зверями, и пепла жертв, которые были принесены в жертву мести оскорбленной стороны. Вы можете найти здесь или там одного, кто, преследуя эту дорогу, достиг в конце своей карьеры суверенитета. Но является ли случайный успех одного или двух удачливых людей противовесом столь ужасному и кровавому зрелищу? Кто будет поощрен довериться морю, усеянному скалами и покрытому обломками и мертвыми телами, потому что в течение многих веков три или четыре судна, которые навигировали его, прибыли в целости в свой желаемый порт? Мы должны добавить к опасности кораблекрушения труды и ужасы навигации; ибо несомненно, что те, кто навигирует море опасности и ужаса, до своей катастрофы, терпят бурю внутри своих душ. Те, кто от частных людей стремятся быть суверенами, ведут жизнь постоянных тревог и беспокойства, чтобы впоследствии умереть с позором: так что их труд и их опасность остаются сцементированными с их судьбой, даже после того, как они выполнили или преуспели в своем предприятии; ибо все тираны живут в ужасе и редко или никогда не умирают в своих постелях. Но как могут такие, как эти, рассматриваться даже как средние политики? Политика, в смысле, в котором мы здесь используем слово, означает искусство ведения переговоров о своем собственном удобстве. Но какое удобство может найти человек, путешествуя через трудолюбивую жизнь к насильственной смерти? Я говорю, что так далеко от созерцания таких людей как способных политиков, мы должны ценить их как законченных дураков.

VIII. Существуют, однако, некоторые среди них, о которых, называя их дураками, вы не говорите достаточно; так как они дают повод объявить себя бредящими сумасшедшими; такие, как когда они видят, что они продвигаются к высокому обрыву, будут пытаться масштабировать высоту; люди, эмулирующие тщетные возвышения, которые для того, чтобы они могли сиять на высоте, соглашаются быть сведенными к пеплу, и которые предпочитают кратчайшую жизнь, возвышенную в воздухе, долгой продолжительности на скромной земле. Эти берут себе девиз Сааведры, dum luceam peream; при условии, что они сияют, они безразличны к тому, чтобы быть потребленными. Такой была амбициозная Агриппина, которая, когда халдеи сказали ей, что ее сын получит империю, но что он лишит ее жизни, ответила энергично, Occidat dum imperet. При условии, что он правит, я не возражаю против того, чтобы он убил меня. Такой снова была Анна Болен, которая, обнаружив себя приговоренной к смерти за прелюбодеяние, сказала гордо: Они могут делать то, что они хотят со мной, но они не могут лишить меня того, что я была королевой Англии; откуда можно сделать вывод, что она ценила это как предпочтительный жребий, быть королевой и умереть с достоинством в расцвете своих лет, чем наслаждаться долгой жизнью чести как частное лицо. Мы должны смотреть глазом жалости на гениев этого характера, не только в отношении их несчастий, но и к их заблуждению также; и мы должны деградировать тех из политиков в сумасшедших, которые, зная свою опасность, бегут сломя голову в нее.

IX. Я пойду так далеко, чтобы признать, что некоторые нечестивые политики испытали шторм судьбы благоприятным для них, даже до дня их смерти. Филипп, король Македонии и отец Александра, был удачлив почти во всех своих предприятиях; за что он был так же обязан своей хитрости и обманам, как и своему оружию; и в своих завоеваниях был одинаково благоприятствован Меркурием и Марсом; и если бы его несправедливость к Павсанию, в нежелании наказать отвратительный акт гнусности, который Атал, один из капитанов Филиппа, насильственно совершил над ним, не раздражила этого благородного юношу до такой степени, что он убил несправедливого принца своими кулаками, можно было бы сказать, что ни одно из его злых дел никогда не было предвзятым для его судьбы. Корнелий Сулла проявил, что он не исповедовал никакого уважения к какой-либо религии, опустошением, которое он произвел среди греческих храмов, которое он сопровождал такими пикантными терминами презрения и насмешки над их божествами, как они были вполне заслуживающими; и хотя он был чрезвычайно способен в ведении войны, он был не менее таковым в политических тонкостях; что заставило его врага Карбона сказать о нем, что в лице одного человека он оказался вовлеченным со львом и лисой, но что он боялся лису больше, чем льва. Его жестокость превысила границы варварства, несмотря на что он был удивительно успешным. Он сначала торжествовал над врагами республики, а затем над своими личными. Ни его предание тысячам людей смерти насильственно, которые, пока он был диктатором, были все казнены по его приказу, не вызвало достаточной степени общественной или личной ненависти, чтобы вызвать его лечение таким же образом; но его естественная смерть была хуже любой насильственной; ибо он умер съеденным вшами, в результате того, что вся его плоть постепенно превращалась в этих паразитов.

X. Англия предоставляет нам в более поздние времена двух своенравных, но успешных политиков. Первым был Роберт Дадли, граф Лестер [1], фаворит королевы Елизаветы, и такой великий фаворит, как вызвать его развлекающие надежды, что она даст ему свою руку в браке, что было поводом одного из самых злых актов его жизни, ибо он убил свою жену, чтобы удалить препятствие к его достижению столь высокой чести. Судьба всегда лелеяла и продолжала быть верной ему, делая его до дня его смерти хозяином привязанностей той королевы, которую он держал в цепях, живостью своего остроумия и своими плодотворными и домашними талантами угождения, а также своей благородной и грациозной персоной; и он имел презумпцию, когда обнаружил, что не может получить ее в жены, просить у нее последние личные одолжения. Вторым был Оливер Кромвель, который под титулом Протектора был тираном Англии и главным актером в смерти Карла Первого. Попытка столь ужасная, из обстоятельства его собственных подданных, воздвигших себя в его судьи, и установивших процесс, и произнесших приговор со всеми формальностями, которые обычно используются в отношении обычных преступников, есть такой пример, что мир до тех пор никогда не видел подобного. Оскорбление было сделано большим, их влиянием на уклонение от оскорбления его, под предлогом, что они действовали согласно закону. Английская нация так далеко унизила себя этим актом, что человек, который был тогда палачом Лондона, и который не мог быть склонен, ни угрозами, ни обещаниями исполнить приговор, казался самым благородным человеком в королевстве. Кромвель, автор такого огромного куска нечестивости и многих других низших, царствовал впоследствии, не только абсолютным хозяином Великобритании до конца своей жизни, но, силой своей несравненной проницательности, стал арбитром всей Европы.

XI. Существуют эти примеры, но вы найдете очень немногие другие, извращенных политиков, которые были всегда успешными. Но что мы выведем из таких примеров? Будем ли мы ценить тех прекрасных политиков, которые преследовали тот же путь? нет, мы должны скорее называть их абсурдными и бесчувственными. Это показывает большое отсутствие суждения, основывать надежды и ожидания на одном или двух единственных событиях, в предпочтение тому, что обычно происходит в обычном ходе вещей. Потому что кто-то нашел жилу золота, копая землю, не было бы ли безумием в мне занимать себя и тратить все свое время на открытие колодцев через недра земли? ибо если двое или трое нашли философский камень, (хотя я сильно сомневаюсь, если кто-либо когда-либо делал) число тех бесконечно, кто, ища его, потратил свою субстанцию и потерял свои жизни. В этих очень редких шансах, на которых неосторожные амбициозные люди основывают свои ожидания, также вмешиваются другие очень редкие несчастные случаи, и что они должны все совпадать, чтобы благоприятствовать ему, есть больше, чем любой благоразумный человек может ожидать. Те немногие успешные люди были также поддержаны очень необычными природными талантами, силой которых, если бы они направили свои шаги через пути добродетели, они бы шли гладко и прибыли бы к счастью с гораздо большей легкостью и удовлетворением для себя, чем они сделали в порочном курсе, который они преследовали; и это соответствует наблюдению, которое Тит Ливий делает о старшем Катоне; In illo viro tantum robur corporis, & animi fuit, ut quocumque loco natus esset, fortunam sibi facturus videretur.

РАЗД. IV.

XII. Но абстрагируясь от бесчисленных скал и камней преткновения на пути амбиций, когда они продвигаются к своему объекту по дороге позора; если их взгляды очень высоки, лучшая и самая безопасная политика — преследовать претензию путем справедливости и истины. Лорд-канцлер Бэкон, который был таким же великим политиком, как и философом, разделил политику на высокую и низкую. Возвышенная или здравая политика состоит в знании распоряжения средствами для достижения целей, без отклонения, ни от истины, ни от справедливости, ни от чести. Низкая или средняя политика состоит в искусстве достижения целей, средствами фикций, лести и софизмов; первая является правильной и естественной для людей, в которых щедрое и прямое сердце соединено с ясным пониманием и твердым суждением. На самом деле, говорит автор, которого мы цитировали, почти все выдающиеся политики были этого характера: sane ubique reperias homines rerum tractandarum peritissimos, omnes ferè candorem, ingenuitatem, & veracitatem in negotiis præsetulisse. Второй сорт состоит из людей, бастардовых характеров или пониманий: или таких, чьи понимания так слабо освещены, что они могут различить никакой другой дороги, которая привела бы их к их желаемой цели, кроме как обмана; или их характеры так развращены, что они принимают нечестность без неохоты, если они задумывают, что она будет полезна для них; или я скорее склонен думать, что как их характеры, так и понимания испорчены.

XIII. Представление обоих этих сортов политиков может быть увидено как в двух зеркалах, путем просмотра характеров двух императоров, Августа и Тиберия, которые были непосредственными преемниками друг друга. Август был открытым, искренним, щедрым, устойчивым в своих дружбах, верным своим обещаниям и свободным от всякого обмана. Во всем ходе его жизни, которая была очень длинной, не появляется ни малейшего предательства; почему я говорю предательство? даже малейшего заблуждения. Тиберий, напротив, был обманчивым, ложным, мрачным и притворным. Его взгляды и его грудь никогда не были в согласии, и его слова были всегда противоположны его дизайнам; кто из двух был лучшим политиком? Тацит решает вопрос, когда он восхваляет проницательность Августа и отмечает осторожность Тиберия; в последнем он признает высокое притворство, а в первом верховную способность, которая побудила Муциана, путем оживления Веспасиана против Вителлия сказать: Non adversus Augusti acerrimam mentem, neque adversus Tiberii cautissimam senectutem insurgimus.

XIV. Я должен всегда ценить его лучшим политиком, который, довольствуясь малым или многим, что Небеса даровали ему, избегает вмешательства или вовлечения в торговлю и суету мира; в том же смысле мы понимаем поговорку, что лучшее, что можно сделать с костями, — это воздержаться от игры с ними; но мы должны исключить случай заполнения государственной должности, дела которой должны быть посещаемы. Следующий восхитительный дистих, я не знаю какого древнего, кажется адресованным всем частным людям:

Mitte superba pati fastidia, spemque caducam

Despice, vive tibi cum moriare tibi.

XV. Но я не хотел бы, чтобы поняли из того, что я говорил, что я одобряю тех, кого они обычно называют хорошими людьми, которые во всех отношениях являются бесполезными членами общества, к которым может быть применена итальянская пословица, Tanto buon che val niente. Они настолько хороши, что они хороши для, или стоят ничего. Тем более я не одобряю тех узкомыслящих гениев, которые заботятся ни о ком, кроме самих себя. Это низость духа, говорит превосходный Бэкон, для человека направлять все свое внимание на свое собственное удобство и делать это центром всего своего счастья: Centrum plane ignobile est actionum hominis cujusquam commodum proprium. Человек — это общительное животное, не только силой социальных законов; но обязательство помощи другим людям, когда это в нашей власти, есть долг, который мы должны нашей собственной природе, и более особенно нашему другу и нашему соседу, но больше всего, нашему королю и нашей стране. Плиний говорит, что те, кто расположен к актам благодеяния и к администрированию легкости и комфорта другим людям, имеют что-то божественное в них: Deus est mortali juvare mortalem. Те, чья вся забота или внимание ограничены только самими собой, едва ли заслуживают имени человеческих существ.

РАЗД. V.

XVI. То, что диктует разум, заключается в том, что мы не должны ни навязчиво вовлекаться, ни упрямо отказываться от вступления в бизнес, при условии, что мы находим в себе таланты, которые являются подходящими и правильными для него. Если человек может сделать свою судьбу в этой линии, хотя он не просит занятий, он не должен отказываться от их принятия; потому что общественность очень заинтересована в том, чтобы места доверия были заполнены способными и добронамеренными людьми. Но при предположении, что доктрина, которую мы изложили по этому вопросу, не подходит людям такой умеренности, а скорее применима к тем, кто несколько поражен болезнью амбиций, и кто не любит читать документы морали, но скорее изучал бы политические: я говорю при этом предположении, давайте продолжим следовать параллели двух курсов, которыми человек может либо сделать свою судьбу, либо улучшить ту, которой он уже обладает.

XVII. Все, что человек может разумно желать, может быть достигнуто без отклонения от пути чести. Человек с ясной головой, сопровождаемой проницательностью и благоразумием, всегда найдет способ прибыть к цели своих претензий, без наклона линии прямоты и честности, к кривой обмана. Верность в дружбе и искренность в поведении настолько далеки от того, чтобы быть предвзятыми, что они оказывают большую помощь; потому что с этими дарованиями он получит доверие и добрую волю таких, кто может одолжить свою руку, чтобы поднять его, и тех, кто может быть полезен как инструменты в помощи ему вперед. Будучи бескорыстным и любителем справедливости, он приобретет уважение и привязанность многих и почитание всех людей. Быть открытым сердцем и общаться с доверием во всех вопросах, кроме таких, которые благоразумие диктует вам скрывать, или иначе, таких, которые доверены вам под печатью секретности, теми, с кем у вас дружеское общение, имеют самое мощное притяжение. И хотя это поведение может иногда вызывать отвращение, здесь и там человеку другого склада ума; это неудобство было бы вдвойне компенсировано хорошим мнением, которое тот человек имел бы о таком, когда он убежден, что он человек искренности; ибо отвращение прошло бы, а хорошее мнение осталось бы. На самом деле, эти прозрачные души, когда дискреция объединена с чистотой их характеров, являются теми, кто поднимается на самую большую высоту с наименьшей усталостью. Театр природы в этом отношении является эмблемой театра судьбы. Диафонозные и блестящие тела — это те, которые занимают самые возвышенные станции в ткани земного шара; мрачные, непрозрачные и неясные — самые низкие.

XVIII. Тот, кто находит себя поддержанным подходящим или готовым благоразумием, прямым намерением и твердой лояльностью, вместе с качествами, которые мы перечислили ранее, не нуждается в том, чтобы всегда рассматривать и придумывать средства для улучшения своих дел. Апеллес, который в каждом другом случае праздновал знаменитого художника Протогена, указал на дефект в нем, который заключался в том, что он никогда не знал, когда закончить картину; это показывает, говорит Плиний, что слишком много усердия много раз является предвзятым: Documentum memorabile nocere sæpe nimiam diligentiam. Когда наш политик находит себя на театре, где его таланты становятся заметными, экспедиенты приходят к нему без большого размышления или изучения. Навязчивый леворукий конкурент может случиться оспорить пальму с ним, но это будет ценой большого количества дополнительного труда и работы. Хитрый змей может прибыть к той же высоте, к которой щедрый орел стремится подняться, но с какой усталостью? Характер и свойства низкого политика не могут быть лучше отображены, чем под фигурой змеи, боковой путь и косое движение, с которым он идет, указывает на обман, с которым он действует; его грудь, зафиксированная к земле, показывает его приверженность собственному интересу; различные инфлексии и складывания его тела являются описательными его кривой души; и его скрытый яд обозначает злое намерение, которое он скрывает. О змей! какие боли стоят тебе улучшить свою ситуацию, только потому, что ты змей; в то время как в то же время орел с небрежным и легким полетом поднимается на вершину Олимпа.

РАЗД. VI.

XIX. Это не самая большая неравенство, различимое; самое поразительное состоит в различной безопасности, следующей за тем и другим образом поведения. Леворукий политик, как пока он ищет свою судьбу, так и даже после того, как он получил ее, подвержен большой опасности. Невозможно, или почти невозможно, чтобы артифиции и мал-практики человека, окруженного и наблюдаемого многими соперниками, не были обнаружены; и когда они однажды открыты, так как это был цемент всей ткани, ее сведение к руинам не будет задержано ни на мгновение. Очень трудно, говорит отец Фамианус Эстрада, для него избежать внезапного падения, кто стоит на скользкой земле и нажат многими людьми: Difficile est in lubrico stare diu, quem plures impellunt. Это состояние обманчивого политика; он идет через очень скользкий путь и всегда находится на ложной земле. Люди, которые трудятся, чтобы свалить его, состоят из всех тех, кто либо завидует его судьбе, либо питает отвращение к его злым делам; что означает, что у него есть враги, как хорошие, так и плохие. Как может человек, так обстоящий, поддерживать себя в течение любого времени? он должен быть свергнут, и, как это часто случается, может в своем падении быть разбит на куски: энергичное описание этого воспето Клавдианом:

————Jam non ad culmina rerum

Injustos crevisse queror: tolluntur in altum

Ut lapsu graviore ruant.

XX. Прямой политик, напротив, не встречает опасностей на своей дороге и не имеет ничего, чего бояться в конце своего путешествия. Он тем более безопасен, чем больше оснований его поведения отображены. У него меньше врагов, чем у другого, потому что они могут состоять из никого, кроме плохих людей. В случае, если он свергнут, его падение не будет поспешным и насильственным, но мягким и легким. Его невинность по крайней мере сохранит его жизнь; и худшее, что может случиться с ним, — это быть сведенным к своему прежнему состоянию; но чаще всего случается, что злонамеренные люди не преуспевают в своих атаках на него, и что стрелы их злобы отскакивают и ранят самих себя, что часто дает честь и триумф обвиняемой стороне. История политика честности, хотя и неверного по своей религии, приходит мне на ум в настоящее время, которая очень применима к предмету, который мы рассматриваем. Отношение взято из путешествий Тавернье, и будучи новым и приятным, я дам краткий пересказ его.

XXI. Магомед Али-бег, верховный дворецкий шаха Персии, в начале прошлого века был возвышен до этого высокого поста, будучи до того бедным пастухом. Однажды шах во время охоты встретил его в горах, где тот пас свои стада и играл на флейте. Ради забавы шах задал ему несколько вопросов и, будучи поражен живостью и остротой ответов юноши, взял его с собой во дворец. Там, после того как Магомед получил образование, прямота его сердца и ясность ума вскоре снискали ему привязанность и доверие шаха, который быстро продвигал его от одной должности к другой, пока наконец не назначил на пост верховного дворецкого. Его непреклонная честность и отвращение к взяткам — вещь весьма редкая среди магометан — нажили ему могущественных врагов, но, видя, что он пользуется полным доверием своего господина, они не решались действовать против него открыто при жизни шаха. После его смерти, когда на престол взошел его преемник, молодой человек, они внушили ему, что Магомед присвоил огромные суммы из царской казны. Принц приказал ему представить отчеты в течение пятнадцати дней, на что Магомед бесстрашно ответил, что столь долгая отсрочка не требуется и что если его величеству будет угодно немедленно отправиться с ним в казначейство, он представит их там. Шах отправился туда в сопровождении всех обвинителей, но обнаружил, что все находится в таком прекрасном порядке, а бухгалтерские книги составлены столь точно и аккуратно, что все прочие обстоятельства соответствовали им, и никому нечего было сказать. Оттуда шах проследовал в дом Магомеда, где не мог не восхититься скромностью обстановки и бедностью убранства. Один из врагов фаворита, заметив дверь комнаты, запертую на три тяжелые цепи, намекнул на это шаху, который спросил Магомеда, что тот запер в этой комнате. «Государь, — ответил Магомед, — здесь я храню свои собственные вещи, а все, что вы до сих пор видели, принадлежит вашему величеству», — и, сказав это, он открыл дверь. Шах вошел в комнату и, осмотревшись, не увидел ничего, кроме следующих предметов, висящих на вбитых в стену гвоздях: кожаный камзол, сума, пастуший посох и флейта. Шах с изумлением рассматривал их, когда Магомед, бросившись к его ногам, сказал: «Государь, это та одежда и те пожитки, которыми я владел, когда король, ваш отец, привез меня ко двору. Это то, что принадлежало мне тогда, это то, что у меня есть сейчас, и только на это я претендую как на свое собственное; и поскольку это так, я с величайшей покорностью прошу ваше величество позволить мне наслаждаться ими, вернувшись в горы, откуда меня вывела моя судьба». Тут шах, не в силах сдержать слез, обнял великодушного фаворита и, не ограничившись этим знаком своего одобрения, немедленно снял свои царские одежды и приказал Магомеду облачиться в них, что в Персии считается высшей честью, которую шах может оказать подданному. Результатом всего этого стало то, что Магомед на всю оставшуюся жизнь сохранил твердое доверие и любовь своего государя. Как жаль, что эта бескорыстность, это благородство души, эта прямота, эта умеренность — все это досталось неверному!

РАЗД. VII.

XXII. Препятствием на пути честного политика является трудность ведения дел с власть имущими на принципах правды и искренности. Лесть — это дверь, которая очень широко открывается для доступа к милости, но поскольку она к тому же очень низкая, ни один человек благородного духа не может в нее войти. Я слышал, как все вокруг заявляли, что ненавидят льстецов, но я никогда не видел никого, кто не лелеял бы их. Это происходит оттого, что каждый человек оценивает свои таланты выше их истинной стоимости, и потому, что истинный язык льстеца соответствует высокому мнению, которое льстимый имеет о самом себе; он не смотрит на того, кто расточает лесть, как на льстеца, но как на человека способного и умеющего верно судить о вещах. Но даже если допустить, что он настолько благоразумен, что недооценивает, а не переоценивает свои таланты, он все равно может оставаться уязвимым для приемов льстеца; например, льстимый может быть склонен приписывать чрезмерно высокое мнение, которое льстец якобы имеет о нем, избытку любви и уважения к нему, а все, что представлено через микроскоп любви, сильно увеличивается в воображении; и в этом случае, хотя он и не верит похвалам, он ценит привязанность. Таким образом, лесть становится универсальной сетью, которая ловит и запутывает рыбу любого рода.

XXIII. Этот метод, если им пользоваться искусно — ибо есть льстецы, которые приторны и вызывают отвращение, — достаточно эффективен и безопасен для применения, но в то же время он крайне низок и пагубен, а потому никогда не следует прибегать к нему, как и никогда не следует отступать от истины. Но истина отвратительна! Не беда, благоразумие найдет приправы, чтобы сделать ее удобоваримой; и хотя верно, что, используя эти средства, честный человек будет дольше входить в доверие к великому человеку, чем низкий льстец, все же в конце концов он добьется более прочного и долговечного уважения к себе. Первое, что он должен соблюдать, — это никогда не высказывать свое мнение с резкостью и никогда не высказывать его иначе, как в подходящих случаях. Жесткость разочарования людей в отношении их ошибок должна быть смягчена мягкостью уважения; и если почтение и сладость манер используются как средства для передачи суждения, они заставят его быть хорошо принятым. Было бы еще лучше полностью воздержаться от того, о чем мы только что упомянули, если бы вы могли с приличием уклониться от высказывания своих чувств. Эти качества были воспеты королем Теодорихом в одном из его фаворитов: Sub genii nostri luce intrepidus quidem; sed reverenter adstabat, opportune tacitus, necessarie copiosus (Casiodor. lib. 5. Epist. 3). В случаях, допускающих ожидание благоприятных возможностей, будьте бдительны и внимательны, чтобы использовать их, когда ум великого человека счастливо уравновешен и когда он хорошо расположен к тому, чтобы быть разуверенным и получить информацию; выбор этих моментов должен быть доверен рассудительности, которая лучше всего понимает эти дела и является лучшим проводником в таких случаях.

Sola viri molles aditus, & tempora noras.

XXIV. Во-вторых, вы никогда не должны, в противовес мнению великого человека, быть упрямым или категоричным в отстаивании своих собственных взглядов, потому что это трудно сделать, не вызвав обиды. Философ Фаворин мудро ответил некоторым, кто упрекал его за уступчивость в споре с императором Адрианом, сказав им, что подобает и необходимо уступать человеку, который командует тридцатью легионами.

XXV. В-третьих, вы можете подсластить горечь истины своего рода привлекательной и скромной уступчивостью, которая состоит скорее в действиях, чем в словах; я имею в виду, что она заключается в услужливости и выражении своими жестами готовности и желания угодить; и это окажет заметный эффект в содействии вниманию к вашему совету, потому что создаст мнение, что наставление является порождением великодушной искренности, а не самоуверенной гордости. Я бы, однако, не хотел, чтобы это понималось так, будто подчинение должно быть раболепным или отдавать низостью духа; но я почти сказал бы, что в отношении начальства подчинение обычно защищено от опасности такого обвинения. Дионисий, тиран Сиракуз, отказавшись удовлетворить просьбу, с которой к нему обратился Аристипп Киренский, тот простерся у его ног и получил то, о чем просил. Некоторые люди порицали это действие как недостойное философа, на что Аристипп ответил: «Тот, кто хочет быть услышанным Дионисием, должен приложить рот к его ногам, ибо там расположены его уши». Высказывание было остроумным, и я не стану определять, было ли это подчинение чрезмерным или нет.

XXVI. Я повторяю свое заверение, что, используя эти меры предосторожности, открытый и честный политик добьется гораздо более высокой степени уважения в уме великого человека, чем хитрый созерцатель. Когда он доходит до того, что убеждает человека, который прежде был уверен в его способностях, в том, что он также искренен, он стоит на твердой почве. Вследствие своей честности он может временами испытывать некоторые пренебрежения, но он все равно будет продолжать пользоваться завоеванным доверием, как это случилось с герцогом Альбой при Филиппе II, когда тот отправил герцога завоевывать Португалию. Король перед его отъездом выказал ему пренебрежение, отказавшись позволить ему сопровождать себя при прощании, и в то же время доверил его управлению предприятие такой важности. Напротив, льстец, хотя в своем обычном разговоре и поведении он всегда приятен и развлекателен, все же вы заметите, если его начальник — человек осторожный, что такого рода таланты не вводят его глубоко в его уважение. Многие люди используют льстецов, как люди, страдающие лихорадкой, используют воду: хотя она может казаться им неприятной, они полощут ею горло, но не глотают. Вообще говоря, и для меня этот вывод непреложен: при равной доле талантов добрый, искренний, верный, благодарный человек, любящий справедливость и беспристрастие, сделает большую карьеру и с большей уверенностью, чем тот, кто лишен этих качеств или обладает противоположными.

РАЗД. VIII.

XXIX. Но здесь я чувствую себя стесненным возражением, которое, как утверждается, проистекает из обычного опыта, а именно: что в мире не видно ничего, кроме возвышения порочных людей и низвержения добродетельных; что лесть и обман торжествуют; а правда и искренность стонут и угнетены. Я отвечаю, во-первых, что все это больше похоже на голос зависти, чем на справедливое наблюдение, основанное на опыте. Признаюсь, вы слышите эти жалобы на каждом шагу; но кто их произносит? Не те, кто занимает должности, ибо они вряд ли стали бы говорить против самих себя; не произносят их и добродетельные, но обойденные вниманием люди, ибо они не склонны ходить и жаловаться, беспокоя мир своими разочарованиями, они также не ворчат и не завидуют почестям, дарованным власть имущим, и не льстят себе тем, что они единственные люди, обладающие хоть какой-то степенью заслуг. Кто же тогда те, кто чувствует себя столь обделенным? Никто, кроме плохих и неспособных; тех, кто из-за отсутствия способностей и своего дурного поведения сделал себя недостойным всякого внимания; это люди, которые обвиняют Фортуну в пристрастности; а поскольку гневных и недовольных людей очень много, они поднимают такой шум своими жалобами, что крики, извергаемые их порочными грудями, кажутся воплями всего мира. Вы можете добавить к этому, что, поскольку ни один человек, достигший власти, не может служить каждому, кого он видит на низшей ступени, а только немногим из них, все те, кто не приобщился к его благодеяниям, думают, что он произвел несправедливое распределение своих милостей; подобно кафрам, они поклоняются Богу только тогда, когда он посылает им хорошую погоду, и очень сердятся на него, когда она ненастная. Сами облагодетельствованные люди склонны жаловаться, потому что дарованные им милости не дотягивают до того, чего они ожидали или на что, как они думали, имели право. Я могу утверждать по собственному опыту, что, имея общение с некоторыми из тех лиц, которые были творцами своей собственной судьбы, я находил их несравненно лучшими людьми, чем их представляла общественная молва.

XXVIII. Во-вторых, даже если бы казалось правдой, что удачливых добродетельных людей мало, я отвечаю, что из этого нельзя сделать вывод, противоречащий тому, что мы утверждали. Если тех, кто сделал свою карьеру, следуя путями добродетели, мало, то это потому, что немногие пытались сделать это таким образом. Как многие могут достичь цели, к которой лишь немногие отправились в путь? Несомненно, люди святости нравов или те, кто истинно добродетелен, никогда не заботятся о восхождении на высокие посты. Они подобны звездам, ни одна из которых не пытается подняться в сферу, высшую той, в которую поместил их Бог. Те, кто не наделен такой твердой добродетелью, но одарен талантами, о которых мы упоминали ранее, — это люди, о которых мы собираемся вести речь; и я говорю, что во всех странах таких людей немного, хотя я рискну заверить тех немногих, что если они приложат усилия, то преуспеют и сделают свое дело. Покажите мне хоть одного человека с выдающимися природными данными и ясным умом, который благонамерен, имеет твердое и постоянное сердце, который любезен, верен и справедлив, и который не улучшил бы свою судьбу, если бы усердно стремился к этому. Многие из них, я имею в виду многие в пропорции к их числу, ищут удачи, даже когда сами они, кажется, пренебрегают ею; и хотя мне, возможно, могут показать некоторых из таких, кто был разорен, все же на каждого такого, кого можно привести в пример, я рискну указать сотню кривых, нечистых на руку политиков, которые были доведены до нищеты и страданий своими махинациями, мелкими уловками и подлой хитростью.

XXIX. Но я сказал еще не все, ибо я твердо убежден, что вы редко встретите человека, которому добродетель не принесла бы пользы, даже в плане временного благополучия; потому что, если система правления и власть имущие благоприятствуют ему, он возвышается; если равнодушны, его уважают; если враждебны, его по крайней мере не ненавидят; даже когда государство охвачено фракциями, противоположная партия, если она у власти, хотя и не доверяет ему должностей, считает его исключением из своего негодования. Никогда в мире не видели ярости, равной той, что была у сицилийцев, когда в их знаменитую вечерню они перерезали горло французам; никогда не было нации, столь раздраженной против другой; ибо их варварство доходило до того, что они вспарывали животы всем сицилийским женщинам, которых подозревали в беременности от французов. В этой ужасной резне они не пощадили ни одного человека этой нации, попавшего им в руки, кроме Вильгельма де Порселето, губернатора округа Калатафими, который был защищен от всеобщей ярости славой своей доброты. Настолько верно, что храм добродетели — единственное убежище общественной безопасности.

XXX. Шум и крики о том, что люди с большими способностями обделены вниманием и скрываются по углам, — это чистая басня; и если они не скрываются добровольно, то это совершенно лишено правды, или, если это не так, ими пренебрегают, потому что к их великим талантам приложены великие недостатки. Я ходил и видел мир, но по сей день не наблюдал человека с выдающимися способностями (который не был бы запятнан вопиющими недостатками), которым пренебрегали бы и не уважали; однако, поскольку мы должны в каждом случае говорить правду, уважение к нему не всегда было пропорционально степени его заслуг. Некоторые придерживаются мнения, противоположного тому, которое мы выдвигаем, но если вы прислушаетесь к ним, они жалуются не столько на пренебрежение и разочарования других людей, сколько на свои собственные. Своими языками они сетуют, что люди с талантами презираемы; в действительности же они скорбят лишь о том, что презираемы те, кто лишен их, то есть они сами; и под предлогом рвения к общественному благу они выплескивают свою личную злобу. Это вульгарная уловка людей крайней неспособности — порицать пристрастное распределение милостей, и было замечено, что если один из этих порицателей когда-либо восходил к тому, к чему стремился, он немедленно одобрял все те меры правительства, против которых раньше шумел; откуда можно сделать вывод, что все те заслуги, которые, как он раньше сокрушался, были растоптаны, он считал сосредоточенными и собранными в своей собственной персоне. Я видел некоторых недостойных людей возвышенными, но не помню ни одного случая, чтобы великий человек без пятна когда-либо был презираем или унижаем.

РАЗД. IX.

XXXI. Настало время нам рассмотреть неудобства низкой политики. Знаменитый Бэкон называет ее убежищем тех, кто из-за нехватки талантов неспособен следовать возвышенному пути героической политики: Quid si quis ad hunc judicii, & discretionis gradum ascendere non valeat, ei relinquitur tanquam tutissimum, ut sit rectus & dissimulator (de Inter. rer. cap. 6). Эта максима совпадает с той, которую Плутарх приводит о полководце Лисандре. Лакедемоняне упрекали его в том, что из-за его малого доверия и правды он выродился из Геракла, потомками которого они хвастались быть. На что он остроумно ответил, намекая на одежду, которую носил Геракл, что за неимением шкуры льва он вынужден использовать шкуру лисицы.

XXXII. Существуют разные степени низкой политики, некоторые из которых хуже других. Первая — это политика притворства и хитрости. Вторая — политика ложных видимостей и лжи. Третья — политика порочности и наглости. Первая, если она не входит в соприкосновение с линией второй, в моральном отношении безразлична; но очень трудно следовать курсом хитрости и сдержанности, не будучи под периодической необходимостью говорить много лжи; потому что, если человека припирают вопросами, молчание, будучи неблагоприятно истолкованным в отношении того, кого спрашивают, равносильно или действует против него так же сильно, как и положительный ответ; а дар быть готовым в этих затруднениях с остроумной отговоркой дарован очень немногим людям.

XXXIII. Привычное притворство проистекает отчасти из дефекта в понимании, а отчасти из того, что природные таланты испорчены. Те, кто не может различить, когда уместно соблюдать молчание, а когда необходимо и когда опасно быть открытым и откровенным, после короткого размышления решают либо хранить молчание полностью, либо во всех случаях никогда не отваживаться на что-то большее, чем очень скудное объяснение; подобно слепым людям, которые, даже когда идут по ровной земле, из страха поскользнуться, продвигаются с большой осторожностью. В некоторых это скорее результат малодушия, чем недостатка размышления, хотя они всегда смешивают одно с другим; но как бы то ни было, они ведут лишь утомительную и неприятную жизнь; ибо постоянно носить замок на губах — это то же самое, что жить с сердцем, которое всегда в заточении. Такие люди всегда в страхе, что секреты их груди будут раскрыты или что какие-то слова, которые они использовали, уже выдали их. Они лишены утешения излить душу другу, потому что все малодушные люди недоверчивы и подозрительны; они едва ли считают кого-либо искренним в дружбе или безопасным для того, чтобы довериться; они также делают себя неприятными и отталкивающими спутниками, потому что делают тайну из всего; а поскольку взаимное общение душ является сладостнейшим соответствием среди людей, они несчастны, потому что не могут вкусить этого блаженства; и они неприятны, потому что, насколько это зависит от них, лишают других людей этого счастья. Мы можем добавить к этому, что ни один благоразумный человек не доверяет тому, кто не доверяет никому; потому что такого человека всегда подозревают в том, что он судит о других людях по себе. Также случается, что вследствие того, что он не сообщает свои замыслы никому, те не оказывают ему никакой помощи, кто мог бы быть расположен или иметь возможность служить ему, из-за незнания того, к чему он стремится. Так было с Помпеем, который, будучи отважным воином, был робким политиком. Его намерение было таким же, как у Цезаря, то есть управлять республикой с абсолютной властью. Цезарь преуспел в своем замысле, потому что пытался сделать это открыто. Помпей же, скрывая свои замыслы от своих самых преданных друзей, которых было немало, и используя тайные уловки и пытаясь расшатать республику, чтобы она спонтанно упала ему в руки, упустил свою цель; потому что его друзья, не зная, что он задумал, не знали, как применить свое влияние, чтобы помочь ему. Тацит, сравнивая его с Марием и Суллой, говорит: Occultior non melior. По всем этим причинам кажется очень трудным для людей, которые чрезмерно лживы, улучшить свою судьбу. По крайней мере, они вряд ли когда-либо будут обязаны этим своему гению.

РАЗД. X.

XXXV. Торговцы ложными предлогами и люди хитрости составляют вульгарную часть двора и являются наиболее многочисленной частью населения в политическом мире; но те, кто действует на этих принципах, следуют очень опасным путем, хотя он и является самым проторенным. Их обманы столь многообразны, что, несмотря на то, что искусство и удача должны сговориться, чтобы скрыть их, почти невозможно, чтобы некоторые из них не проявились. Здание, построенное на ложном основании, без того, чтобы ветер опрокинул его, рухнет само по себе. Когда лживый гений однажды разоблачен, наименьшее неудобство, вытекающее из этого открытия, — это то, что ему никогда больше не верят. Тиберий, из-за того что его так часто ловили на лжи, не вызывал доверия, даже когда говорил правду: Vero quoque, & honesto fidem demissit, говорит Тацит.

XXXV. Не только разоблаченная ложь бывает неудачной, но она также иногда бывает таковой из-за того, что ее принимают за правду; ибо в этом случае она производит эффект, совершенно противоположный той цели, для которой была предназначена. Нерон хотел убить свою мать Агриппину таким образом, чтобы ее смерть казалась случайной, а не преднамеренной. Для этой цели он приказал построить корабль, на котором должна была отплыть Агриппина, так искусно, чтобы часть, где должна была разместиться его мать, могла быть легко отделена от другой и позволить несчастной принцессе упасть в море. Цель не была достигнута, потому что часть не отделилась, как было задумано, а только открылась, вызвав большой страх кораблекрушения у тех, кто был в партии. Ацерония, дама, сопровождавшая Агриппину, когда произошла тревога, выбежала и громко позвала на помощь, говоря, что она Агриппина, мать императора. Темнота ночи способствовала обману, и те, кто знал намерение Нерона, полагая, что это Агриппина, быстро подошли к ней; не с намерением помочь, а чтобы уничтожить несчастную Ацеронию, что они и сделали, исходя из предположения, что оказывают приятную услугу Нерону.

XXXVI. Ложь свойственна и естественна для низких и амбициозных людей, которые, смешивая лесть со своей ложью, становятся подлыми и презренными до последней степени; и их действия делают их рабами всего человечества. Они подчиняются каждому, и смиряются перед каждым, и относятся ко всему миру как к своим господам; некоторые потому, что должны оказывать им услуги, а другие потому, что не должны причинять им вреда; подобно дикарям Вирджинии, которые не только поклоняются звездам, потому что те дают им свет и способствуют плодородию, но они поклоняются также всему, чего боятся; не только дьяволу, которого они больше всего страшатся, но также огонь, облака, лошади и пушки почитаются ими как божества. У них достаточно работы, кто служит стольким господам, ибо сверх труда, который лжецы находят в подчинении такому количеству начальников, они встревожены и утомлены рисками, которым подвергаются, ибо их практики обмана, будучи однажды обнаруженными, вызывают отвращение у всего человечества.

РАЗД. XI.

XXXVII. Мы подходим теперь к квинтэссенции яда амбиций, к этим вредителям общества, отверженным политикам; к этим скрытым атеистам, этим дьяволам в обличье, которые без малейших угрызений совести для достижения своих низких целей практикуют самые уродливые пороки; которые, чтобы наложить руки на выгоды, ставят свои ноги на законы и попирают их; которые с прекрасными достижениями клятвопреступления, неблагодарности и предательства ухаживают за фортуной день и ночь. Эти из всех политиков самые слепые, потому что дорога, по которой они думают прийти к счастью и чести, ведет их прямо к несчастью и позору. Кто когда-либо был счастлив такими средствами? Сам Макиавелли, великий магистр этой адской политики, провел последние годы своей жизни в крайней нищете; и он умер бы на виселице задолго до того, как наступила его кончина, если бы не отрицал под пытками свое участие в заговоре против семьи Медичи. Если один или двое и смогли возвысить себя силой порочных практик, их возвышение можно сравнить с возвышением Симона Волхва, который был поднят лишь для того, чтобы его ноги были раздроблены в куски при падении. Сеян, вследствие сходства в их привычках и нравах, приобрел такую степень благосклонности у Тиберия и стал иметь такое влияние на него, что направлял и контролировал его с абсолютной властью. И чем закончились все эти улыбки фортуны? Ничем иным, как тем, что ни один преступник не был казнен с большим позором. Петроний Арбитр, потакая сладострастному нраву Нерона, дошел до того, что стал надзирателем его пороков или регулятором его жестокостей; так что во всем, что касалось преступных удовольствий, принц подчинялся своему подданному; и он не хотел вкушать ничего, кроме того, что предписывал Петроний; несмотря на это, настал критерий, когда Нерон приговорил его к смерти, что Петроний предвосхитил, вскрыв себе вены. Очень примечательно, что из всех людей, которых Нерон больше всего ненавидел, Сенека был последним, кто умер по его приказу. Рука принца была сдержана добродетелью философа, несмотря на то, что та же самая добродетель делала жизнь принца неприятной и была докучливым наставником для него; и в конце концов, философ не умер без преступления, ибо он был посвящен в заговор Пизона. Если добродетель пользуется такими иммунитетами при плохих принцах, чего она может ожидать от хороших?

XXXVIII. Странным бредом было бы для того, кто ведет войну против небес, ожидать, что звезды будут благоприятствовать его замыслам. Француз, напоминая англичанину о времени, когда в правление Генриха VI англичане были почти абсолютными хозяевами Франции, насмешливо сказал ему: «Как вы думаете, когда вы снова вернетесь, чтобы быть лордами нашего королевства?», на что англичанин дал ему этот восхитительный ответ: «Когда ваши беззакония будут больше наших». Мало чем отличалось от этого высказывание Агесилая, который (когда Тиссаферн, обнаружив свое превосходство в силе, в нарушение мира, который он поклялся соблюдать, начал военные действия) сказал так: «Я очень счастлив этому событию, потому что Тиссаферн своим вероломством привлек богов на мою сторону». Результат был таков, что Агесилай вышел победителем, а Тиссаферн проиграл битву и жизнь.

XXXIX. Но чтобы проиллюстрировать, насколько Бог принимает сторону врагов того, кто надеется преуспеть в своих начинаниях, нарушая клятвы, данные его святым именем, нет более памятного примера в истории, чем тот, который можно увидеть в случае с Владиславом IV, королем Венгрии. Этот принц, после одержания некоторых побед, договорился о перемирии с Мурадом II; но вскоре после этого, подстрекаемый неблагоразумным рвением папского легата, он начал войну заново: мирская политика учила его, что возможность благоприятна, так как турки не оправились от ужаса своих недавних поражений. У Владислава были отличные войска, и в качестве генерала — Янош Хуньяди, который считался самым искусным воином, которого знал мир в ту эпоху. Они сошлись в битве, которая в начале была весьма благоприятна для венгров. Мурад, когда увидел, что его войска готовы обратиться в бегство, вытащил из-за пазухи документ, содержащий перемирие, которое Владислав поклялся соблюдать; и, подняв глаза к небу, громким голосом обратился к нашему Спасителю со словами, близкими к этим: «Иисус Христос, если ты истинный Бог, как христиане верят, что ты есть, покарай оскорбление, нанесенное тебе этими людьми, нарушением перемирия, которое они поклялись твоим святым именем хранить в неприкосновенности»; и удивительно рассказывать, в этот миг ветер фортуны повернул, магометане разгромили христиан с кровавой резней, и, чтобы завершить все, сам Владислав был среди убитых.

Discite justitiam moniti, & non temnere Divos.

РАЗД. XI.

XL. Одним из самых обычных эффектов позорной политики является то, что собственные максимы автора часто оборачиваются против него самого и заставляют его действовать во вред себе. Иеровоам, когда царство Израиля было разделено, сделавшись хозяином десяти колен, сплел, как ему казалось, тончайшую нить политики; ибо, заметив, что по религиозным мотивам сердца его подданных привязаны к Храму в Иерусалиме; и что, если он не сможет отделить их от иудеев в вопросах поклонения, он не будет в безопасности во владении своей частью империи; он воздвиг двух идолов и настоял, чтобы десять колен поклонялись им, оставив истинного Бога, которому поклонялись в Храме в Иерусалиме; но этот тонкий кусок политики, как мы читаем в Книге Царств, был самой причиной, которая лишила его потомство престолонаследия; его сын Надав вследствие этого потерял царство и жизнь от рук мятежного генерала Ваасы. В смерти, которую иудеи причинили нашему Спасителю, они притворялись, что политическая предосторожность делает необходимым лишить его жизни, ибо в противном случае римляне разрушили бы их за то, что они признали любого другого царя, кроме Цезаря; но за то, что они привели эту проклятую максиму в исполнение, небо определило в качестве их наказания, что эти самые римляне впоследствии станут тем народом, который уничтожит их.

XLI. Таким образом, Провидение распоряжается, что те самые средства, которые макиавеллиевские политики применяют для своего возвышения или своей безопасности, становятся инструментами их разрушения. Аман повешен на той же виселице, которую он приготовил для Мардохея. Перилл сожжен в том же медном быке, которого он изготовил, чтобы потакать жестокости Фаларида. Каллиппу, тирану Сицилии, перерезали горло тем же ножом, которым он отнял жизнь у великодушного Диона. Исаак Аарон, грек по национальности, чьи глаза были выколоты по приказу императора Мануила Комнина в качестве наказания за его злые дела, впоследствии советовал узурпатору Андронику не только выколоть глаза своим врагам, но и отрезать им языки тоже; потому что, будучи лишенными зрения, они могли причинить вред своими языками. Император Исаак Ангел сменил Андроника и приказал, чтобы язык позорного советника, который ранее потерял свои глаза, был также отрезан. Перрен, капитан-генерал Женевы, великий гонитель католиков, когда в 1535 году эта республика изменила свою религию, приказал перевезти камень великого алтаря в соборе к месту казни, чтобы он мог служить эшафотом для расправы над преступниками; и отец Маймбург в своей «Истории кальвинизма» говорит нам, что кровь Перрена, который был обезглавлен за свои преступления, была первой, которая окрасила этот камень. Томас Кромвель, которого Генрих VIII, когда провозгласил себя главой английской церкви, назначил своим верховным викарием во всех церковных делах, был человеком крайне лживым, жестоким и алчным. Чтобы создать предлоги для преследования священнослужителей, дабы он мог обогатиться за счет их добычи, он убедил Генриха принять тот самый несправедливый закон, что приговоры о смерти и конфискации, вынесенные людям за государственную измену, должны быть законными и действительными, даже если они не были выслушаны в свою защиту; но Кромвель сам был первым человеком, против которого был применен этот закон; Генрих приказал обезглавить его, не выслушав и не позволив ему сделать никакой защиты.

————Nec lex est æquior illa,

Ut necis artifices arte perirent sua.

XLII. Наконец, и подытоживая все, если мы поищем в истории, мы едва ли найдем одного из тысячи тех политиков, которые стремились возвысить себя с помощью порочных искусств и практик, которые не пришли бы к несчастному концу. Так было всегда до этого времени, и так будет продолжаться и впредь. Какая же это слепота — упорствовать в следовании пути, следуя по которому, вы можете избежать пропасти только чудом случая? Что это может быть, как не бред, безошибочный симптом лихорадки амбиций? Которая есть пламя, не способное гореть с силой в любом человеке без того, чтобы он не был поражен безумием мозга.

РАЗД. XIII.

XLIII. Все, что мы сказали о политике, относящейся к частным людям, может быть применено к принцам или начальникам, которые управляют любым видом государства; и в отношении них также разделение политики на высокую и низкую является уместным и правильным, так как первая безопасна, а вторая опасна для них в той же пропорции, в какой это относится к подданным или частным лицам. Любой правитель, который наделен тремя добродетелями: благоразумием, справедливостью и стойкостью, будет исключительно хорошим политиком, никогда не читав ни одной из тех книг, которые трактуют о государственных интересах. Истинные искусства управления — это выбирать таких министров, которые мудры и честны, вознаграждать заслуги и наказывать преступления; следить за интересами общества и быть верным обещаниям. Этим путем уважение, любовь и послушание подданных будут обеспечены гораздо эффективнее, чем всей этой сложной смесью политических тонкостей, называемой государственными интересами; тайной, хранящейся в умах тайных советников, которую, как если бы это была самая священная вещь, они никогда не позволяют полностью раскрыть; и никогда не выпускают на публику, иначе как покрытой густой вуалью; и по большей части это не более чем нелепый фантом или суетный идол, который под титулом Божества они выставляют для поклонения невежественной толпе. Государственный интерес — это универсальный двигатель, или primum mobile королевства, и это причина всего, не будучи причиной ничего. Если спрашивают, почему было сделано то или иное, ответ: по государственным интересам; очень хорошо, но почему было упущено сделать другое, почему — тоже по государственным интересам. Не лучше ли было бы сказать, что это было сделано, потому что того требовала справедливость, или потому что религия, милосердие или какая-то моральная добродетель диктовали это сделать? Причина указаний министра своим подчиненным во всех делах — это то, что они являются приказами короля. Причина, почему принц приказывает что-либо сделать, должна быть такой, и только такой: потому что заповеди и законы Бога требуют этого; ибо принц в более строгом смысле является служителем Бога, чем его подчиненные являются служителями ему.

XLIV. Если мы должны понимать, что государственный интерес означает политическое благоразумие, почему не называть его этим именем? Потому что фраза «политическое благоразумие» подразумевает или означает моральную добродетель, а термин «государственный интерес» — мы не знаем, что он означает. Это выражение, ragioni di stato, берет свое начало в Италии, но не похоже, чтобы они питали к нему большое почтение там, поскольку нам говорят, что святой понтифик Пий не мог выносить, когда его упоминали; и имел обыкновение говорить, что государственные интересы — это изобретения порочных людей и полная противоположность религии и моральным добродетелям. Было заметно, что Папа Пий ни в одном случае не нуждался в этих политических тонкостях; ибо без их помощи он был не только великим святым, но и выдающимся и образцовым правителем.

XLV. Замечанием знаменитого Бэкона было то, что самые желанные правительства, которые церковь во все времена испытывала, были при тех Папах, которые, проведя большую часть своей жизни в монастырях, считались невежественными в политических делах; и что они делали отличных принцев и рекомендовали себя гораздо больше доброму мнению потомства своими мудрыми постановлениями, чем те, кто был воспитан в школах и упражнялся всю свою жизнь в управлении общественными делами; приводя в качестве примеров истинности этого утверждения Пия V и Сикста V, которые оба правили в одну эпоху: Imò convertamus oculos ad regimen pontificium ac nominatim Pij V. vel Sixti V. nostro sæculo, qui sub initiis habiti sunt pro fraterculis rerum imperitis, inveniemusque acta paparum ejus generis magis esse solere memorabilia, quam eorum, qui in negotiis civilibus, & principum aulis enutriti ad papatum ascenderint (Lib. I. de Augment. Scient.). Это свидетельство истине дано кальвинистским еретиком, хотя, абстрагируясь от его религии, он был во всех смыслах великим и просвещеннейшим человеком, и тем, кто был не более примечателен своими несравненными талантами, чем своей искренностью и изобретательностью.

XLVI. Причина, которую он дает, почему Папы, которые до своего возвышения на престол жили в святом уединении, превосходили в способе и доброте своего правления тех, кто до своего возвышения всегда упражнялся в общественных делах, дает ему право на те эпитеты, которые мы только что даровали ему. Он говорит, что недостаток гражданского образования у этих понтификов был более чем компенсирован их добродетелями; потому что принцы, которые следуют неуклонно по прямому и безопасному пути религии, справедливости и других моральных добродетелей, легко и искусно, без помощи изученной политики, приводят в порядок и решают все виды дел, которые могут возникнуть у них. Они — здоровые и крепкие души, которые не имеют большей нужды в гражданских искусствах, чем люди, которые здоровы и благословлены хорошим телосложением, имеют нужду в лекарствах. In eo tamen abundè fit compensatio, quod per tutum, planumque iter religionis, justitiæ, honestatis, virtutumque moralium, prompte, atque expedite incedant, quam viam, qui constanter tenuerint, illis alteris remediis non magis indigebunt, quam corpus sanum medicina.

XLVI. Я почти краснею, что еретик должен говорить в таком духе, когда среди католиков мы находим так много политиков, которые изобилуют совершенно другими максимами. Но дело в том, что тонкости и уловки, которые составляют то, что обычно называют мирской политикой, — это своего рода лекарства, в которых нуждаются только больные души. Порочное правительство, которое тот, кто имеет управление, поворачивает и крутит, чтобы отвечать своим личным целям, не может существовать без помощи таких медикаментов, которые могут с таким же основанием называться наркотиками, как те, что продаются в аптекарской лавке. Но здоровое понимание, наделенное и справедливо уравновешенное четырьмя элементарными качествами: благоразумием, справедливостью, стойкостью и трезвостью, только с помощью этих добродетелей, без поддержки других искусств и без смущения, преодолеет все трудности, которые могут возникнуть в управлении.

XLVII. И поскольку Бэкон упомянул его, давайте бегло взглянем на правление Сикста V. Этот дух, столь поистине несравненный, что кажется, будто Бог создал его для цели управления всем миром; в котором великодушие Цезаря, благоразумие Августа и справедливость Траяна были соединены, и который в этих добродетелях даже превосходил их; через несколько месяцев после своего восхождения на престол завоевал уважение всех принцев Европы и привел все церковное государство в лучший порядок и под лучшее регулирование, чем оно было известно, чтобы быть благословленным или наслаждаться, в течение многих предшествующих веков. Кражи, мошенничество, убийства, подстрекательства и распутная наглость были столь эффективно искоренены и изгнаны из этого великого города, что он никогда до тех пор не мог с такой уместностью называться Святым Римом. Весь страх перед вымогательством и несправедливостью был потерян, и никто не боялся, кроме Бога и Папы; и как Грегорио Лети говорит нам в своей «Истории Сикста», женщины и другие беззащитные лица могли ходить по улицам во все часы ночи так же безопасно, как они могли ходить в монастырях капуцинского монастыря. За пять лет, которые он правил, он украсил Рим многими благородными зданиями и оставил казну на несколько миллионов богаче, чем нашел ее. Я спрашиваю теперь, какими политическими искусствами и какими изобретательными устройствами он совершил все эти чудеса? Он не знал искусств, кроме искусств неутомимой бдительности и внимания к делам управления; пламенного рвения к общественному благу и неизменной прямоты и справедливости. Я не могу сказать, правда ли то, что так много ходило слухов о том, что Сикст принимал ложные обличья до своего возвышения на престол, но я верю, что это не так; и несомненно, что после того, как он обнаружил себя сидящим на папском престоле, он был человеком, лишенным всякого притворства; всегда великодушным, открытым, свободным и искренним, и тем, кто, чтобы его замыслы не казались тайными, откровенно выставлял и раскрывал их; и если добродетель благоразумия не диктовала осторожность или характер прелата не требовал сдержанности, он не скрывал целей своего сердца ни от кого. Эта откровенность была естественна для его гения, и он был таким же в этом отношении, пока был монахом; и поэтому я не могу дать веры тому, что говорится о его практике двуличия, пока он был кардиналом, чтобы получить папство. Более вероятно, что они ошибочно приняли то, что было реальным эффектом его добродетели, за притворство. Они также обвиняют его в том, что он насиловал свою природу, терпеливо перенося всякого рода обиды, чтобы приобрести характер кроткого и мягкого человека; но почему бы не приписать все это его желанию, в послушании евангельской заповеди, подражать нашему Спасителю? Строгость, которую он соблюдал, когда был Папой, не доказывает ничего, чтобы противоречить этому чувству; потому что терпеть оскорбления, которые являются чисто личными, и те, которые совершены против достоинств, — это очень разные вещи. Они также говорят, что он притворялся дряхлым и изнуренным старостью и немощами, чтобы возбудить в свою пользу выбор кардиналов; из перспективы, что его понтификат будет коротким и что они будут иметь быстрое возвращение другого конклава. Но несмотря на то, что говорят люди, я не верю, что кардиналы настолько подвержены влиянию этого рода политики, как воображает мир, из-за того, что они так часто выбирали Пап с хорошим телосложением и не далеко продвинутых в годах, при условии, что во время их избрания их суждение достигло того состояния зрелости, которого не принято достигать, кроме как в более преклонном возрасте. С другой стороны, вероятно, что Сикст, которому было семьдесят четыре, когда он взошел на папский престол, был сильно сломлен. Если он впоследствии казался более крепким, это могло быть потому, что, возложив на себя такие весомые обязательства, он использовал чрезвычайные усилия, чтобы выполнить то, за что взялся; и кроме этого, вышеупомянутый Лети сообщает нам, что, чтобы позволить себе выполнять обязанности, возложенные на него, он питался более обильно и принимал более питательную пищу, как в отношении мяса, так и питья, когда был Папой, чем он делал, пока был кардиналом.

XLVIII. Я с удовольствием остановился на панегирике этому единственному в своем роде человеку, который всегда был объектом моего восхищения, хотя некоторые были достаточно несправедливы, чтобы не воздать ему хвалу, должную его заслугам. И здесь, кстати, я не могу не поздравить серафическую религию с тем, что она произвела в лице этого понтифика и в лице кардинала Сиснероса двух политиков столь выдающихся, что, по моему мнению, мир никогда не видел больших; хотя ни тот, ни другой не были без своих врагов, которые, завидуя их заслугам, стремились очернить их славу; но что я больше всего восхищаюсь в этой частности, это то, что столь способный человек, как дон Антонио де Солис, должен в третьей главе своей «Истории Мексики» изобразить кардинала как человека, недостаточно способного в политическом отношении; несмотря на то, что он во всех других отношениях осыпает его высочайшими похвалами. Иностранные авторы воздают ему больше справедливости, и в частности Флешье, епископ Нима, который с большим суждением и осмотрительностью написал его жизнь, прославляет его как самого выдающегося и блестящего политика: и другой современный французский автор, проведя параллель характеров двух кардиналов, Сиснероса и Ришелье, отдает предпочтение нашему соотечественнику; признавая, что он был равен другому как политик и гораздо предпочтительнее его как набожный человек; хотя, кстати, когда он говорит это, он не делает большого комплимента святости Сиснероса.

XLIX. Из всего, что было сказано на эту тему, очевидно и ясно, что при равенстве талантов те политики, которые действуют на принципах честности и которые следуют дорогой прямоты и правды, с большей уверенностью и с большей легкостью достигнут своих целей, чем те, кто следует путем хитрости и обмана; ибо первая есть здравая или истинная политика, другая — гнилая или ложная.

МАКИАВЕЛЛИЗМ ДРЕВНИХ.

РАЗДЕЛ I.

I. Поскольку в этом рассуждении мы собираемся вести речь о тираническом учении Макиавелли, я полагаю, что большинству наших читателей будет приятно получить некоторые частные сведения об этом человеке, о котором говорит весь мир и которого весь мир презирает; ибо какими бы путями люди ни прославились, они неизменно возбуждают любопытство относительно того, кем они были и что собой представляли.

II. Никколо Макиавелли, уроженец Флоренции, жил в начале XVI века и был человеком недюжинного ума. Он писал на тосканском языке изящно и правильно, хотя его познания в латыни были лишь умеренными. Он обладал хорошим даром к написанию комической поэзии, что проявил в различных произведениях, созданных им для театра; и особенно в одном из них, которое было представлено во Флоренции с таким огромным успехом, что, как сообщает нам Павел Иовий, побудило папу Льва X приказать поставить его в Риме теми же актерами и с теми же костюмами и декорациями, с какими оно было показано во Флоренции. Когда Содерини затеяли несчастный заговор против дома Медичи, Макиавелли, обвиненный в соучастии, был подвергнут пытке; но то ли его стойкость, то ли его невиновность заставили его выдержать суровость этого испытания, не сделав ни малейшего признания. Я не знаю, до или после этого события он стал секретарем республики, но несомненно, что титулом ее историографа, который был пожалован ему вместе с хорошим жалованьем, он был всецело обязан милости Медичи; однако было ли это сделано ими из убежденности в его невиновности относительно недавнего заговора и желания вознаградить его этим почетным доходом за перенесенные при пытке страдания, или же они сделали это, считая его способным человеком, которого они хотели удержать в зависимости от себя, чтобы воспользоваться столь хорошим пером, как у Макиавелли, — я скажу, что какой бы из этих мотивов ими ни двигал, доподлинно неизвестно.

III. Оказание ему этой милости не предотвратило возникновения новых подозрений в его верности и в том, что он участвовал в другом заговоре, задуманном некоторыми частными лицами с целью лишить жизни кардинала Джулио де Медичи, который впоследствии взошел на папский престол под именем Климента VII. Это подозрение основывалось исключительно на повторяющихся похвалах, которыми он как в своих сочинениях, так и в частных беседах осыпал Брута и Кассия как защитников и мстителей за свободу Римской республики; что в то время было истолковано как косвенное увещевание флорентийцам защищать свою свободу, которую Медичи, на самом деле или по видимости, замышляли подавить. Но при всем этом, то ли из чисто политических соображений, то ли потому, что подозрения казались слабо обоснованными, никаких мер против Макиавелли принято не было. Однако подтверждается, что после этого времени он провел остаток своих дней в нищете и бедности. Возможно, Медичи, которые были тайно недовольны им, сочли более целесообразным, вместо того чтобы предавать его открытому наказанию, осуществить свою темную месть скрытыми путями и средствами. Может быть также, что он довел себя до нищеты собственным дурным поведением; но как бы то ни было, он ускорил свою смерть, как и многие другие люди до него, приняв предохранительное лекарство для продления жизни, которое вместо того, чтобы продлить ее, сократило ее и привело его к безвременной кончине в 1530 году.

IV. Макиавелли был шутливого и сатирического нрапа и, как полагали, имел мало религии или вовсе не имел ее. Есть некоторые, кто говорит, что, когда он был при смерти, возникла необходимость применить власть гражданского магистрата, чтобы принудить его принять таинства. Мы читаем у многих авторов о его разнузданном и дерзком нечестии под видом шутки, а именно о том, что он сказал, будто гораздо охотнее отправится в ад, чем в рай, потому что в раю он встретит только монахов, нищих и других жалких и пресмыкающихся людей, а в аду он будет наслаждаться обществом пап, кардиналов и принцев, с которыми сможет беседовать о государственных делах. Другие подставляют вместо его слов о папах, кардиналах и принцах самых выдающихся философов и политических писателей, таких как Платон, Аристотель, Плутарх и Тацит.

V. Он опубликовал множество книг, и среди них «Жизнь Каструччо Кастракани» и «История Флоренции», которые не пользуются наибольшим доверием у критиков. Но произведением, которое сделало его одновременно самым знаменитым и самым печально известным человеком в мире, был политический трактат под названием «Государь», в котором он учит и рекомендует всем государям царствовать тиранически и управлять своим народом, не считаясь ни с справедливостью, ни с законом, ни с религией, но принося их все три, вместе с общественным благом, в жертву своим интересам, своей воле, своему капризу и своему собственному особому величию.

РАЗДЕЛ II.

VI. Но несмотря на то, что принципы этой книги столь пагубны, не перевелись те, кто покровительствовал и книге, и автору. Авраам Николас Амело де ла Уссе защищает ее в самом отвратительном свете, одобряя его максимы как полезные для общества и утверждая, что они порицаются лишь невежественными людьми, которые ничего не смыслят в политике или государственных интересах; и добавляет, что те же самые люди, которые сейчас живут как частные лица и не знакомы с ведением общественных дел, и в настоящее время осуждают их, если бы в силу какой-либо великой и неожиданной перемены судьбы стали принцами или первыми министрами, одобрили бы и практиковали их.

VII. Есть и другие, которые, хотя и признают максимы Макиавелли пагубными, освящают намерение автора. Они говорят, что, далеко не намереваясь наставлять принцев против их народов, он лишь хотел предостеречь народ против действий и уловок тиранов, дабы принцы, видя, что их замыслы могут быть разоблачены, были более осмотрительны в своем поведении, а народ, зная об оружии, с помощью которого совершались нападки на свободу, мог бы лучше отражать удары. Они добавляют далее, что Макиавелли был вынужден использовать этот искусный метод предупреждения народа и облекать свои предостережения в вуаль и форму обучения принцев тому, как стать абсолютными правителями, потому что последние не позволили бы лицензировать его книгу, если бы он открыто объявил себя врагом их полной независимости.

VIII. Они пытаются доказать вероятность этого мнения, настаивая на том, что Макиавелли был заклятым врагом тирании и ярым защитником свободы республики и что весь дух его слов и действий свидетельствует о том, что таковы были его склонности. Его двумя великими и любимыми героями были Брут и Кассий, которые убили Цезаря, чтобы вернуть Риму свободу. Он также цитирует десятую главу первой книги своих рассуждений, где решительно высказывается против тиранов; и настаивает далее, что его обвиняли в соучастии с Содерини в их заговоре против дома Медичи, которые, как считалось в то время, имели намерение тиранить республику Флоренцию; и что он впоследствии не был свободен от подозрений в причастности к заговору против жизни кардинала Джулио де Медичи. Нарди, флорентийский автор, современник его, говорит, что он был тесно связан с зачинщиками этого заговора и замысла, а также с остальной частью фракции, которая находилась в оппозиции к Медичи. Затем он продолжает говорить: какой взгляд или намерение мог иметь человек, потворствующий и подстрекающий тиранов, который дал столько доказательств своего отвращения к ним? или как можно было подозревать человека в стремлении расширить власть принцев выше их естественной сферы, если он всегда проявлял себя поклонником демократии? далее он говорит, что из этого должно следовать, что его намерение должно быть иным и весьма противоположным тому, что, по-видимому, означает обычный и поверхностный смысл его слов. Так рассуждают те, кто поддерживает это мнение.

IX. Наконец, есть и другие, которые признают, что максимы Макиавелли отвратительны, но, откладывая вопрос о том, каково было его намерение, ограничивают свое оправдание автора утверждением, что от публикации их не возникло и не может возникнуть никакого общего неудобства. Они говорят, что Макиавелли не высказал ничего нового и что его максимы те же самые, что вы найдете вставленными в различные истории и которые практиковались бесконечным числом принцев; и какой более пагубный эффект они могут оказать на того, кто читает их в книге Макиавелли, чем на того, кто читает их в любой другой?

X. Это именно то оправдание, которое Боккалини вкладывает в уста Макиавелли, когда предполагает, что он говорит в свою защиту перед Аполлоном. Он говорит: я не претендую на то, чтобы защищать свои труды, а скорее обвиняю и осуждаю их как нечестивые и полные жестоких и отвратительных документов для управления государствами; но при условии, что доктрина, которую я написал, окажется новой или изобретением моего мозга, я готов в этот момент подчиниться исполнению любого приговора, который судьи сочтут уместным изречь против меня. С другой стороны, если мои сочинения содержат не что иное, как те политические предписания и те правила государства, которые я вывел из действий и поведения некоторых принцев, дурные отзывы о которых раньше карались смертью, и, если вы позволите, я могу сейчас назвать их; я говорю, если это так, то какая справедливость, какая причина может быть для того, чтобы уважать как чуть ли не божества тех, кто был авторами и изобретателями всех яростных и отчаянных максим политики, которые появляются в моих сочинениях, и обращаться со мной, который не сделал ничего, кроме того, что переиздал их, как с опустившимся бродягой и атеистом? Я, конечно, не могу понять, почему оригинал должен обожаться как святой, а копия проклинаться; и почему я заслуживаю того, чтобы меня так преследовали, когда чтение историй, не только терпимых, но и рекомендуемых, достаточно, чтобы обратить в макиавеллистов всех тех, кто изучает их с политической точки зрения.

РАЗДЕЛ III.

XI. Но чтобы не оставлять читателя в неведении или не давать ему повода думать, что я предлагаю эти три мнения как проблемы, я здесь объявлю суждение, которое имею о них. Первое ложно, шокирующе, отвратительно и достойно лишь второго Макиавелли. Какая причина, я не скажу, может диктовать, но даже терпеть отвратительные максимы, что принц обязан больше самому себе, чем республике? что последняя была установлена природой для удобства принца, а не принц для блага республики? что право управлять тиранической властью является дополнением, принадлежащим к прерогативе короны? что безвременные и позорные смерти тиранов следует приписывать случаю, а не божественному возмездию или судам? и другие в том же роде.

XII. Второе оправдание противоречит буквальному и естественному смыслу сочинений автора; ибо если он намеревался передать значение, отличное от этих, то нелегко установить, что это было за значение. Я признаю хорошими и убедительными все аргументы, которые используются для доказательства того, что Макиавелли был врагом тирании. Нет человека, который не питал бы отвращения к тирании, пока он рассматривает ее как ограничение своей собственной личности или пока он опасается, что часть ее тяжести может лечь на его собственные плечи. Но многие из тех, кто питает отвращение к ней в целом, являются ее друзьями в частности, и особенно если они питают надежды, что милость тирана улучшит их состояние. Очень естественно предположить, что таково было состояние ума Макиавелли, когда он писал свою книгу. Медичи в то время правили городом Флоренцией; и он вообразил, что смягчит и польстит им, одобряя и рекомендуя правительство, которое обходилось без всякого закона, как средство, лучше всего рассчитанное на то, чтобы проложить путь для введения и установления деспотической власти. Возможно также, что он мог питать надежды, что какой-нибудь принц, прочитавший его книгу, может быть склонен сделать его своим первым министром, из ожидания, что, имея автора этих максим под рукой, он сможет поднять свою власть до высочайшей степени бесконтрольности и величия.

XIII. Оправдание, с помощью которого пытаются защитить Макиавелли третьим предположением, явно софистично. Нельзя отрицать, что мы читаем у множества авторов о множестве принцев, которые применяли на практике доктрину Макиавелли, но есть большая разница между этими авторами и Макиавелли, что они осуждают доктрину, которую он принимает и навязывает. Они, в то же время, когда сообщают вам о факте, внушают вам ужас перед максимой; он, когда учит максиме, призывает к исполнению ее. Как велико должно было быть его рвение рекомендовать и убеждать в тирании, когда он имел дерзость предложить Моисея и Давида в качестве примеров тиранического правления? но до этой отвратительной степени нечестия довел Макиавелли свое дерзкое богохульство.

XIV. Что касается особого оправдания, которое Боккалини делает для Макиавелли, легко увидеть, на кого указывают его злобные выражения; что он вполне мог бы опустить, потому что, не намекая ни на кого в столь высоком положении, он имел под рукой в лице Чезаре Борджиа человека, наделенного всеми необходимыми для его цели качествами, и объявление о котором не подвергало его большому риску. Я имею в виду, что для того, чтобы оправдать Макиавелли в том, что он не был изобретателем максим, которые он опубликовал, и указать на кого-то, у кого он учился и узнал их, он не мог бы выбрать никого более подходящего, чем этот принц, потому что Чезаре Борджиа был, без сомнения, человеком самой нечестивой и тиранической политики и способным на совершение всякого рода злодеяний, при условии, что его действия будут способствовать продвижению его величия; ибо он был пылким, дерзким и жестоким, и к тому же был настолько яростно амбициозен, что, будь в его власти, он был способен сжечь весь мир ради того, чтобы впоследствии властвовать абсолютно над пеплом его.

XV. Герман Коринг, протестантский автор, говорит, что Макиавелли некоторое время был на службе у этого принца. Если это правда, легко догадаться, у кого он научился тому, что впоследствии предал бумаге; и я полагаю, итальянцы не погнушались бы признать, что их флорентийский политик был наставлен испанским учителем.

XVI. Но правда в том, что Макиавелли не было нужды искать пример ни в нем, ни в ком-либо другом из принцев своего времени; ибо, будучи человеком, довольно хорошо начитанным в истории, каждая эпоха предоставляла ему примеры в изобилии. Они ошибаются немногим меньше, кто предполагает, что Макиавелли научился своим максимам у политиков своего дня, чем те, кто верит, что политика, последовавшая за Макиавелли, была взята из его доктрин.

XVII. Но несмотря на все, что можно привести в противовес этому, это второе мнение весьма распространено и принимается людьми малочитающими и мало размышляющими, в которую группу мы можем предположить включенной основную массу человечества. Немало людей, когда они беседуют на эту тему, добавляют с таинственной важностью, и как будто они извлекают глубокий афоризм из самых сокровенных глубин своего понимания, что, хотя Макиавелли был мастером, который ввел эту доктрину, она с его времени была настолько улучшена при дворах, что если бы мастер мог сейчас вернуться в мир, он нашел бы необходимым снова пойти в школу.

XVIII. Я не могу удержаться от смеха, когда слышу, как люди рассуждают таким образом, которые по своему образованию должны знать и рассуждать лучше. Максимы тиранической политики так же древни в мире, как правительство или господство. Макиавеллизм обязан своим первым существованием древнейшим принцам земли, а Макиавелли — только своим именем. Он укоренен в нашей природе, и ему не требуются века, так как моменты, когда представляются подходящие случаи, равны тому, чтобы породить его злокачественные произведения. И страсть к господству не более естественна для человека, чем страсть к расширению и распространению своего господства. Амбициозный человек, достигнув положения принца, не находит свою амбицию удовлетворенной; но всегда желает расширения своей власти, внешне по отношению к подданным других государств и внутренне по отношению к своим собственным. Любовь к независимости редко может быть удержана в разумных пределах. Тот, кто свободен от всякого подчинения другим людям, стремится быть независимым и от законов.

РАЗДЕЛ IV.

XIX. Я настолько далек от мысли, что Макиавелли сделал мир хуже в этом отношении, или от предположения, что принцы этих времен усовершенствовали нечестивую политику Макиавелли, что твердо верю: если мы ограничим наши исследования точно Европой, мы найдем ее суверенов в целом гораздо лучшими, чем те, что были в отдаленные века.

XX. В наши дни, если замышляется наложить какое-то новое бремя на подданных или начать войну с соседним государством, богословы и юристы консультируются о справедливости и уместности этой меры; проводится расследование, как обстоят дела с законами в отношении рассматриваемого предмета, и архивы и записи изучаются и перелистываются; и хотя часто случается, что из-за амбициозной лести консультируемых людей принцу приписывается право, которое в действительности ему не принадлежит, их злоба не подрывает его добрую веру. В прежние времена это было не так. Если принц был склонен попирать права своих подданных или покорять своих соседей, он ни с кем не советовался и не проводил никакого другого расследования или проверки, кроме того, достаточно ли у него силы и власти, чтобы осуществить то, что он замышлял; и вопрос всегда решался его способностью или неспособностью выполнить то, что он задумал. В времена, не очень далекие от наших, и даже в самых просвещенных королевствах, где истинная религия гуманизировала умы людей, когда лицо, подвергшееся вторжению могущественного принца, своего соседа, представляло ему, что его претензии на то, чем он владеет, справедливы и законны, захватчик смеялся над этим представлением и отвечал дико, на языке, который тогда стал пословицей в устах королей и государственных министров, что права принцев должны определяться не старыми свитками пергамента, а начищенным оружием.

РАЗДЕЛ V.

XXI. Чем дальше наша память уносит нас назад через череду прошлых времен, тем больше мы находим это зло; и отсюда происходит то дурное мнение, которое в ранние века было широко распространено о королях. Римляне были поражены, обнаружив, что каппадокийцы, предложив сделать свою страну свободной республикой, немедленно попросили, чтобы им позволили остаться под королевским правлением; это изумление было вызвано тем, что они рассматривали в строгом смысле этот способ правления как знак или тип рабства. Катон сказал: это животное, которое называется королем, есть великий пожиратель человеческой плоти; Hoc animal rex carnivorum est. И Флавий Вописк рассказывает нам о римском шуте, который приятно и остро заметил, что изображения всех добрых королей, когда-либо известных в мире, могли бы быть вырезаны на кольце. Платон в своем диалоге «Горгий» представляет королей, предстающих перед Радамантом в аду, нагруженными по большей части несправедливостями, клятвопреступлениями и другими злодеяниями. Аристотель в своей третьей книге о политике признает тираническим осуществление королевской власти всеми или почти всеми азиатскими принцами; и Ливий говорит, что самый проницательный и глубокий Ганнибал никогда не доверял обещаниям королей: fidei regum nihil sane confisus; легат родосцев также, согласно упомянутому Ливию, заметил, что короли всегда желали сделать своих подданных рабами. Таким образом, у нас есть все основания заключить, что общей практикой принцев тех времен было не обращать никакого внимания на какой-либо закон, когда представлялась возможность увеличить свою власть.

РАЗДЕЛ VI.

XXII. Но мы не должны заключать, что все это делалось грубой силой, без вмешательства искусства или стратегии. Те же уловки, те же хитрости, о которых мы читаем у Макиавелли и которые практиковались самыми хитрыми тиранами этих последних веков, применялись и в ранние времена. Бросьте взгляд на Ромула, ищущего благовидный предлог справедливости для лишения жизни своего брата, чтобы устранить это препятствие к царствованию без опасности соперника и в безопасности: посмотрите на его преемника, Нуму Помпилия, который был величайшим лицемером, внешне притворявшимся религиозным и набожным и выказывавшим большое уважение к обрядам и церемониям. Он притворялся, что получает видения и откровения от богини Эгерии, чтобы римский народ, глядя на него как на человека, пользующегося особым расположением небес, не только не смел помышлять о его свержении, но и позволял ему возвеличиваться по своему усмотрению; у нас есть другой пример такого же рода политики в Тулле Гостилии, который сменил Нуму и ввел с большим искусством те показные внешние проявления, которые ослепляют глаза мира и являются самыми эффективными средствами сделать величие грозным и уважаемым; ибо он также искал обманные предлоги для ведения войны с соседними государствами: мы видим также Тарквиния Гордого, пользующегося стратегией своего сына Секста, который под предлогом бегства от жестокости своего отца бежал к габиям и просил убежища у них, на которых, после того как они приняли его любезно, он хитростью склонил сделать его их генералиссимусом, прикрытым абсолютной властью; в результате чего он смог погубить и предать их. Он сделал это, и они стали легкой добычей для римлян.

XXIII. Разве не является та знаменитая максима Макиавелли, что с врагом, доведенным до больших затруднений или трудностей, вы не должны выбирать средний путь, а, в зависимости от того, что вы находите наиболее выгодным для себя, должны либо погубить его полностью, либо протянуть ему руку, чтобы вытащить его из опасности, в точности соответствующей совету, который Геренний дал своему сыну Понтию, который был генералом самнитов? Когда этот генерал запер римскую армию в Кавдинском ущелье, он послал известие об этом своему отцу и в то же время пожелал получить его совет относительно того, как ему поступить с ними. Старик ответил, что он должен великодушно открыть проход и отпустить их, без какого-либо условия или ограничения, которые могли бы быть вредными или затрагивать их жизни, их свободу или их честь. Понтий и все главные люди республики, которые были с армией, полагали, что Геренний не совсем понял или обдумал информацию, которая была ему послана, и не осознал, что вся римская армия полностью в их власти. Поэтому они послали других гонцов или депутатов с инструкциями подробно информировать его о несчастном положении и состоянии римской армии, чьи жизни безвозвратно были в их усмотрении и распоряжении. На это он ответил, что они должны перерезать им всем глотки и не щадить ни одного человека из них. Два ответа, столь диаметрально противоположных, заставили некоторых из них заподозрить, что старик не в своем уме; но несмотря на это подозрение, поскольку они много лет уважали его как оракул и душу республики, большая часть из них начала предполагать, и не без основания, что в этих противоречивых ответах содержится какая-то тайна, которую они не понимали или не осознавали; и поэтому они пожелали, чтобы он пришел в лагерь и объяснился. Он пришел соответственно и высказал им свои чувства; которые заключались в том, что они должны принять одну или другую из крайностей и либо завоевать их привязанность героическим актом великодушия, либо истребить их полностью, чтобы предотвратить их возможность когда-либо отомстить за любое унижение, которое они им навяжут. Понтий не последовал совету старика, а выбрал средний путь, который заключался в том, чтобы пощадить их жизни, но отпустить их с потерей чести, обязав консулов, офицеров и солдат подчиниться знаковому позору прохождения под ярмом. Результат этого был тем, что легко можно было предвидеть и ожидать: римляне, уязвленные позором, который они перенесли, не могли отвлечь свои мысли от размышлений о мести, которую они через некоторое время решили совершить; и, нарушив оговоренные условия, они возобновили войну с более сильной армией и полностью разгромили и свергли самнитов.

XXIV. Мы должны признать, что решение, которое принял Понтий, было неосмотрительным; но из этого не следует, что мы должны одобрять совет Геренния; ибо хотя первый был ненадежным, другой был жестоким в крайней степени. Он мог бы прибегнуть к другим средствам, лучше подходящим и соразмерным природе дела; таким как взятие заложников и, прежде чем позволить армии уйти, обязать их передать в их владение определенные города и округа в качестве залогов для верного выполнения их обязательств; но предположение, что вера в условия или договоры будет иметь большее влияние на тщеславный, гордый, воинственный народ, чем негодование, вызванное грубым оскорблением, нанесенным их чести, было очень праздной и очень глупой уверенностью.

XXV. Также, как я уже сказал, я не думаю, что была какая-либо безопасность в крайнем доброжелательном совете Геренния; ибо у римлян амбиции были сильнее, чем общественная вера или обязательства благодарности. Хорошим свидетельством этой истины было их поведение по отношению к нумантинцам, которое было истинным образцом политики тех времен.

РАЗДЕЛ VII.

XXVI. Я говорю «тех времен», чтобы избежать осуждения одних только римлян; ибо и в Греции невыполнение данного или даже присягнутого обещания, когда соблюдение его противоречило интересам государства, было настолько обычным, что суверен за это едва ли рассматривался как запятнавший свой характер справедливого принца или честного человека.

XXVII. Агесилай, царь Спарты, был одним из самых прославленных принцев древности; и хотя он был выдающимся воином, полагал свою главную славу в том, чтобы считаться любителем добродетели и справедливости. Тому, кто назвал суверена Персии великим монархом, он ответил резко: тот, кто не лучше меня, не является большим королем, чем я сам. Он был чрезвычайно трезв, терпелив к труду и настолько уважал богов, что не позволял даже своим врагам, нашедшим убежище в храмах, быть насильно извлеченными из их святилища; и был, кроме того, настолько чужд нарядам и роскоши, что вряд ли нашелся бы солдат в его армии, одетый более скромно или просто, чем он сам. Но этот святой язычества не делал ни малейшего колебания в нарушении общественной веры, когда от нарушения ожидал получить некоторую выгоду для государства. С помощью одного из своих эмиссаров он в глубоком мире застал врасплох и захватил город Фивы; и хотя в Спарте справедливость этого действия несколько оспаривалась, как только было показано, что удержание места имеет значение для королевства, они немедленно согласились послать гарнизон для удержания цитадели. В своей экспедиции в Египет он бросил царя Тахоса, на чьем жалованье и службе он и его лакедемонские войска находились, и присоединился к мятежнику Нектанебу, не делая никакого другого оправдания для этого предательства, кроме того, что он нашел это в интересах своей страны.

XXVIII. Аристид, Катон афинян, которого по преимуществу они называли Справедливым, заставив свою страну поклясться в определенной вещи и сам поклявшись в ней от ее имени, убедил их впоследствии нарушить клятву, потому что соблюдение ее принесло бы им некоторые неудобства. Плутарх, который цитирует Теофраста как своего автора, добавляет, что ради служения своей стране он совершил много нечестивых дел. Таковы были справедливые люди Греции, и такова была их политика.

РАЗДЕЛ VIII.

XXIX. Я хорошо знаю, что, по мнению многих людей, эта политическая валюта в ходу в наши времена и что часто говорят, что слова и обещания тех, кто имеет верховное управление делами, не должны оставаться в силе дольше, чем они не противоречат интересам государства. Я читал об одном итальянском принце, который, когда вел переговоры о мире с могущественным монархом, просил среди других условий возвращения большой части своих территорий, которые были отняты у него во время войны, на что посол монарха ответил: на какую верность может рассчитывать король, мой господин, в случае, если он даст вам все, что вы просите? на что принц ответил: — Уверьте его, что я дам ему свое слово выполнить свои обязательства не в качестве суверена, ибо в этом качестве, всякий раз, когда представляются благоприятные возможности, мне надлежит жертвовать всем ради моего величия и интересов моего государства; но как джентльмен и человек чести.

XXX. Но в конце концов, это заверение содержит в себе большую долю гиперболы; ибо я твердо верю, что большинство принцев этого дня щепетильны в отношении нарушения договоров, в которые они вступили; хотя это правда, что на каждом шагу вы будете слышать, как они взаимно обвиняют друг друга в том, что они нарушители их; но редко случается, что любая из сторон может так ясно доказать справедливость своего дела, чтобы не оставить места для разности мнений по этому вопросу. Таким образом, они оба исходят из вероятностей, а также из силы вероятностей, обвиняют друг друга. Если кто-либо из них оказывается человеком с настолько расширенной совестью, чтобы сознательно и без колебаний попирать все обязательства справедливости, правосудия и общественной веры, он тем не менее пытается сохранить видимость и искать какой-то благовидный предлог для своего поведения. Это показывает, что он стыдится того, что делает, и охотно скрыл бы отвращение к своим действиям из страха быть указанным пальцем, чего не случилось бы, если бы нарушение своего слова было столь обычным среди принцев и столь мало вызывало у них колебаний, как некоторые хотели бы нас убедить.

XXXI. Я очень хорошо знаю, что анонимный французский автор несколько лет назад утверждал, что дон Фердинанд Католик, когда ему сказали, что Людовик XII Французский жалуется, что он дважды обманул его, ответил: Клянусь Господом! француз лжет, ибо не дважды, а десять раз я обманул его. Если такое когда-либо случалось, мы можем предположить, что наш дон Фердинанд гордился вероломством. Но это пустые сплетни, и такие, на которые благоразумные люди не обращают внимания. Я полагаю, что прежде чем эта шутка или сказка могла дойти до ушей француза, который написал ее, из уст дона Фердинанда, она должна была обязательно пройти через уста сотни разных людей; и мы можем заключить, что из этой сотни по крайней мере девяносто из них были более способны сочинить ее, чем дон Фердинанд — произнести ее.

XXXII. Но допуская, что это было правдой, все, что можно из этого вывести, это то, что среди большого числа принцев наших времен кое-где один из них без стыда и покраснения практиковал ложь и обман в делах государства; тогда как среди древних это было весьма часто и обычно; ибо все или почти все из них, кажется, запечатлели в своих сердцах ту сентенцию Хореба: Dolus, an virtus, quis in hoste requirat? или какую-то другую подобную ей.

РАЗДЕЛ IX.

XXXIII. Но наше удивление прекратится при их действиях таким образом, когда мы отразим, что тот великий философ и оракул древности, божественный Платон, своей доктриной учил, что законно для тех, кто имеет управление общественными делами, лгать, всякий раз, когда это может быть полезно интересам государства. Igitur rempublicam administrantibus præcipue, si quibus aliis, mentiri licet, vel hostium, vel civium, causa ad communem civitatis utilitatem. Reliquis autem à mendacio abstinendum est. (lib. III. de Repub.) Если принцы древности имели столь способного учителя и одного из столь великого авторитета, в чем они могли нуждаться из-за отсутствия Макиавелли?

XXXIV. Это правда, что Платон разрешал лгать только в случаях, где это могло способствовать продвижению общественного блага; Макиавелли советует это всякий раз, когда это может быть полезно для служения частным интересам тирана. Таким образом, Платон был плохим моралистом, а Макиавелли — плохим человеком. Но эта разница в характере учителей не предотвращает тиранов от использования доктрины Платона для целей служения своим частным удобствам, что бескорыстные принцы могут делать для блага общества, потому что тиран всегда старается заставить народ верить, что все, что он делает для продвижения своего собственного величия, совершается с видом продвижения их интереса; и если в какое-то время он будет уличен во лжи, он будет притворяться, что лгал ради общественного блага, и цитировать доктрину Платона для оправдания своего поведения; но в случае, если эта доктрина Платона покажется слишком ограниченной или стесненной для тиранов, как в правде она и есть, они могут быть снабжены гораздо более обильной и расширенной системой в сочинениях ученика Платона Аристотеля.

XXXV. Я не имею в виду сказать, что Аристотель был пособником извращенной политики или что он писал с замыслом наставления тиранов в методах, которыми они могли бы сделать себя абсолютными и поддерживать себя тираническим правлением, но только имею в виду объявить, что в пятой книге своей «Политики», гл. 11, он сделал это, не намереваясь этого или не осознавая, что он делает это. В этой главе, которая является довольно длинной, не только те две знаменитые максимы, Oderint dum metuant, Divide ut imperes, точно указаны и применены; но все или почти все остальные, которые опубликованы флорентийским автором в его книге под названием «Il Principe», находятся в этой главе Аристотеля. Я никогда не видел книгу Макиавелли, а только главные максимы ее, как они цитируются другими авторами; но послушайте Германа Коринга, который читал и ту, и Аристотеля. Он говорит: Никколо Макиавелли, этот трубач политических искусств, не может и не учит своего принца никаким арканам или секретам для продвижения или поддержания тиранического господства, которые за многие сотни лет до этого не были бы преподаны Аристотелем в его пятой книге «Политики»; и не невероятно, что этот хитрый учитель и пособник злодейства переписал у Аристотеля, хотя и скрыл плагиат, все, что он опубликовал в своей собственной книге; но есть замечательная разница в применении, которое два мастера делают из своей доктрины, которая заключается в том, что Макиавелли советует всем принцам без различия преследовать и практиковать то, чему он учит; тогда как Аристотель объявил более справедливо и откровенно свою доктрину подходящей и необходимой только для тиранов. (Conring. Introduct. ad Politic. Aristotelis, cap. III.)

XXXVI. Но пусть правда восторжествует. Я говорю то же самое и об Аристотеле, и о Макиавелли, что заключается в том, что ни один из них не был изобретателем систем извращенной политики; ибо они скопировали их из действий королей Персии и Египта; из Архелаев и Филиппов Македонских; из Фаларисов, Агафоклов, Гиеронов и Дионисиев Сицилийских; из Периандров, из Писистратов и других политических вредителей Греции.

РАЗДЕЛ X.

XXXVII. И я не могу усмотреть такой глубины или остроты в этих столь восхваляемых максимах, ни Аристотеля, ни Макиавелли, которые могли бы сделать стоящим для политика особой проницательности уделять много времени их чтению или изучению; так как умеренное понимание без их помощи позволит человеку приобрести все, чему они учат; и нет ничего необходимого для приведения их в исполнение, кроме ожесточенного и извращенного сердца.

XXXVIII. Максима, что тиран должен поддерживаться тем, чтобы его боялись, и не доверять любви своих подданных, ясна как день; ибо как могут те, кого он постоянно угнетает тяжелым рабством, иметь какую-либо любовь к нему? И из этого следует, что он должен обращаться с ними, как с врагами, и стараться держать их в бедности, так как каждый знает, что чем больше вы обедняете своего врага, тем больше вы лишаете его средств причинить вам вред.

XXXIX. Это также непосредственное следствие, выводимое из того же принципа, что для него будет уместно возлагать больше доверия на чужеземцев, чем на своих собственных подданных; ибо кто, кроме глупого человека, доверился бы тому, кто, как он знает, пылает негодованием против него? Необходимость держать множество эмиссаров в такой ситуации, чтобы информировать его о словах и действиях тех, кого он подозревает в том, что они не его друзья, пришла бы в голову любому деревенскому жителю, и это то, что ежедневно практикуется деревенскими жителями в их манере; ибо если один из них подозревает какого-либо человека в том, что он его враг, он постоянно наблюдает за его поведением, следит за его движениями и, насколько он способен, вынюхивает его замыслы. Преимущества религиозных и добродетельных проявлений для того, чтобы внушить уважение, очевидны каждой молодой девушке; и искусство разжигания раздоров и поощрения противоположных фракций в государстве, чтобы сохранить баланс власти равным между ними, может быть изучено у акробатов и канатоходцев, которые поддерживают себя, удерживая веса на противоположных концах своих шестов в равновесии.

XL. О Екатерине Медичи, которая с величайшей осторожностью и величайшей бдительностью продолжала применять эту уловку в течение долгого времени, говорили, что она изучала Макиавелли каждый день и что у нее всегда была его книга в руках или лежала рядом с ней, что побудило сатирического писателя назвать ее Новым Заветом королевы; но, возможно, это было сказано о ней из-за того, что она была вынуждена прибегать к вышеназванным искусствам. Но чтобы сделать это, какая необходимость была в том, чтобы у нее был такой мастер под рукой? Положение и ситуация дел достаточно указывали человеку способностей и проницательности этой королевы на полезность оказания некоторых милостей еретикам и, путем примирения их доброй воли, заставляя их вес служить противовесом власти католиков, в которых она была ревнива и опаслива, но всегда заботясь в то же время объявлять и исповедовать, что в вопросах веры она католичка, чтобы предотвратить отчуждение привязанностей этой партии от нее.

XLI. Не перевелись те, кто приписывал ту же политику Константину Великому, который в то же время, когда благоприятствовал христианству, держал язычников в своем министерстве и заполнял ими посты важности. Но это, мы должны предположить, было актом необходимости, потому что на нем лежала обязанность действовать с осторожностью в столь великом и трудном деле, как обращение всей Римской империи. Если бы он попытался сокрушить язычество одним ударом и открытой силой и насилием, он, возможно, никогда не смог бы совершить это.

РАЗДЕЛ XI.

XLII. Я говорю то же самое обо всех других правилах или практиках тиранической и обманной политики. Какая способность или проницательность требуется, чтобы вторгнуться с вооруженной силой на территории соседнего принца или республики и застать врасплох некоторые из укрепленных городов тех, кто, думая, что они в безопасности, и полагаясь на веру установленного мира, не начеку и не готовы сопротивляться нападению? Чтобы совершить это, не требуется ничего большего, чем человеку стать полностью нечувствительным к страху Божьему и потерять всякое чувство стыда перед миром. Найти благовидный предлог для этого — самая легкая вещь, которую можно вообразить, ибо ребенок десяти лет никогда не бывает в затруднении с таким предлогом, всякий раз, когда он склонен из мотивов интереса или из-за непостоянства разорвать маленькую дружбу или связь, в которую он вступил.

XLIII. Варварская максима избавления от братьев или родственников, чтобы устранить самые опасные опасения или стимулы к восстаниям, не требует изобретательности для исполнения ее, а только жестокости. Мы видим, что османские императоры практиковали это различными способами; одни лишали жизни своих братьев и родственников, другие лишали их зрения, а третьи — свободы, запирая их в тесное заключение. Они все были одинаково осведомлены о важности предотвращения опасности, но они не все были одинаково свирепы и жестоки. Таким образом, пропорционально степеням их варварства или их страхов, их строгость в практике максимы была больше или меньше. Магомед III, когда взошел на трон, не удовлетворившись преданием смерти всех своих двадцати одного брата, приказал десяти султаншам, которые были тогда беременны, также быть брошенными в море и утопленными; тогда как другие довольствовались заключением тех, кто был связан с ними, в тюрьму с разумными удобствами, прилагающимися к ней. Эта большая разница в их поведении не происходила от их различных политических идей, а от разнообразия их характеров и нравов.

XLIV. Поскольку мы сейчас рассматриваем эту тему, это кажется подходящим случаем для того, чтобы заметить общую ошибку и мнение, которое преобладает среди многих людей в отношении османских императоров, а именно, что кровавая максима жертвования своими собственными братьями ради своей безопасности, чтобы владеть троном в безопасности, является особенностью османской расы. Эта варварская и чудовищная политика гораздо древнее, чем род османских принцев, и была более широко практикуема другими королевскими семьями, чем ими. Плутарх, говоря о тех королях, которые были преемниками Александра и среди которых были разделены огромные завоевания этого героя, говорит, что эта жестокая максима была настолько универсально принята их потомками, что они рассматривали ее как неизменную политическую аксиому и как самоочевидный первый принцип, которому необходимо следовать и который следовал, конечно, с такой же уверенностью, как геометрические постулаты. Fratrum parricidia, ut petitiones geometræ fumunt, sic concedebantur, habitanturque, communis quædam petitio ad securitatem, & Regia. Плутарх. в «Деметрии».

XLV. Я не знаю, не более ли почва и климат Азии естественно приспособлены для производства этих политических монстров, чем Европа, ибо мы видели во все времена принцев азиатских регионов более склонными преследовать тиранические и жестокие максимы, чем принцев Европы. Ограничивая свое внимание непосредственно настоящими временами, что мне представляется, это то, что европейцы, которые по большей части имеют некоторые знания о Макиавелли, обычно основывают свои правительства на принципах справедливости и умеренности; и что восточные люди, которые не знают, что когда-либо был такой человек, как Макиавелли в мире, наиболее часто практикуют те самые извращенные максимы, которым учил этот мастер злодейства; и я думаю, китайцы — единственные восточные люди, которые являются исключением из этого общего правила.

РАЗД. XII.

XLVI. Я не хотел бы, чтобы мои слова были поняты так, будто я считаю чтение Макиавелли безвредным; ибо, без сомнения, для многих оно было бы пагубным, особенно если их наклонности склоняют их к честолюбию. Было и всегда будет бесконечное множество тиранов, которые никогда не слышали о книге Макиавелли под названием «Государь» и не читали ее; но эта книга, вероятно, сделала тиранами многих, кто никогда не стал бы таковым, не прочти они ее; и в руках слабого государя она возымела бы тот же эффект, что и уста злого советника, нашептывающего ему на ухо.

XLVII. Одним из самых чудовищных и вероломных актов, когда-либо зафиксированных в истории и наделавших больше всего шума в мире, было недостойное умерщвление великого Помпея, которое произошло исключительно по вине юного Птолемея, бывшего тогда царем Египта, имевшего в момент совершения этого деяния рядом с собой Макиавелли в лице развращенного Феодота.

XLVIII. Помпей, после разгрома в битве при Фарсале, став беглецом от Цезаря и его удачи, полагал, что нет убежища более удобного и безопасного для него, чем Египетское царство; ибо правитель, который тогда там царствовал, был обязан ему великой милостью — восстановлением своего отца на том престоле, с которого тот был свергнут собственными подданными. Уверенный в этой услуге, он направился к Александрии и, войдя в порт, послал известить царя о своем прибытии и просить у него той защиты, на которую имел полное право. Царь созвал совет для обсуждения этого вопроса, на котором большинство голосов было за то, чтобы поступить честно и справедливо, и высказало мнение, что несчастного героя следует принять и защитить. Но Феодот, который приобрел влияние над юным царем и имел на него большее влияние, чем кто-либо другой, внушил ему, что он должен не только не предоставлять Помпею защиту, но и лишить его жизни.

XLIX. Но давайте услышим от Лукана доводы целесообразности, на которых тот развращенный политик основывал свой совет совершить столь ужасный и чудовищный акт вероломства, чтобы, сравнив их с доводами Макиавелли, мы могли понять, хорошо ли были поняты принципы флорентийского мастера в те времена. Однако уместно заметить, что Лукан называет автором совета евнуха Фотина, а не Феодота; тогда как другие писатели не делают Фотина советчиком, а представляют его, при содействии полководца Ахиллы, исполнителем злодеяния; а некоторые другие, напротив, приписывают последнему значительную часть, если не все внушение.

L. Но кто первым предложил это вероломное злодейство — Феодот, Ахилла или Фотин — не имеет значения для главного вопроса. Аргументы, приведенные Птолемею, чтобы подтолкнуть его к этому деянию, были следующими: сколь велики бы ни были обязательства его отца перед Помпеем, он должен учитывать, что обязан больше самому себе, чем ему; что Фортуна объявила себя на стороне Цезаря, а не Помпея, и что было бы верхом неосмотрительности принимать сторону того, к кому Фортуна неблагосклонна; что, хотя предоставление Помпею убежища и выглядит как честный поступок, государи должны заботиться не о том, что честно, а о том, что полезно; что монарх, желающий ограничить свои действия пределами справедливости, является скорее рабом законов, чем господином своих владений; что верховная власть выше любого закона и не может признавать никакого подчинения; что вне всякого сомнения, предоставление Помпею защиты в его царстве вскоре навлечет на него непобедимое оружие Цезаря и мощь всей Римской империи, против нападения которой он не сможет оказать ни малейшего сопротивления; что он уже, насколько позволяли его возможности, выполнил свои обязательства перед Помпеем, желая ему победы; но теперь, когда Цезарь одержал верх, он должен примкнуть к победителю и постараться снискать его расположение, лишив Помпея жизни; что выбор среднего пути — ни принять, ни уничтожить его — был бы худшим решением, которое они могли принять, ибо таким образом они потеряли бы полезное, не достигнув честного; что Цезарь всегда будет смотреть на него как на врага, который, имея возможность, пренебрег уничтожением его соперника, хотя весь остальной мир будет считать его неблагодарным за отказ защитить своего благодетеля. Также было предложено, что нетрудно будет найти религиозный мотив для уничтожения Помпея и прикрыть жестокость этого действия под этим предлогом; ибо можно утверждать, что он был принесен в жертву богине Фортуне, которая уже объявила себя противной несчастному герою; что эта жертва, казалось, была продиктована не только религией, но и справедливостью; ибо защита Помпея в таких обстоятельствах в Египетском царстве и тем способом, каким он желал, неизбежно, вызвав негодование Цезаря, принесет ему разорение и опустошение, и поэтому против него следует действовать огнем и мечом, как против явного врага государства.

LI. Спрашиваю теперь, мог ли Никколо Макиавелли, находясь на ухе у царя Египта в тот момент и в подобных обстоятельствах, сказать больше? Таким образом, Макиавелли были всегда, и они всегда были пагубны и приносили вред, когда вмешивались в управление общественными делами, не только народу в целом, но чаще всего и самим государям, чье возвышение или безопасность они пытались обеспечить путем практики и принятия нечестивых и жестоких максим.

LII. Я полагаю, что, хотя все, кто читает только что обсужденное нами повествование, будут гнушаться советом Феодота как низким, тираническим, насильственным, бесчеловечным и чудовищным, многие из тех, кто не заботится ни о чем, кроме временной выгоды, сочтут его спасительным; но заметьте, что вместо этого он был крайне вредным и пагубным. Они совершили убийство великого Помпея, добавив к акту жестокости еще один — вероломство, заманив его на берег заверением, что царь дал свое королевское слово, что его жизнь будет в безопасности. Каков был результат всего этого? Что Птолемей получил желанную дружбу Цезаря? Что Феодот, Ахилла и Фотин были вознаграждены за великую услугу, которую они ему оказали, навсегда избавив его от страха перед таким грозным врагом, как Помпей? Нет, ничего подобного не произошло в результате этого низкого поступка; но случилось так, что через несколько дней Птолемей самым трагическим образом потерял свое царство и свою жизнь, а три автора и исполнителя убийства Помпея — Феодот, Ахилла и Фотин — умерли жалкой смертью; последствия, которые порождаются либо нечестивыми максимами, естественным образом ведущими к несчастьям, либо вмешательством Высшего Провидения, которое наблюдает и следит за человеческими делами и с особой целью обрушивает свой гнев на авторов такого нечестия таким образом, что они служат пугалами, чтобы устрашать, а также примерами, чтобы предостерегать других.

РАЗД. XIII.

LIII. Я твердо убежден, что если бы дело, которое обсуждал совет царя Птолемея, было передано политикам нашей Европы и нашего века, то никто из них не посоветовал бы предать Помпея смерти; но вряд ли нашлось бы среди них много таких великодушных, чтобы рекомендовать принять и защитить его. По правде говоря, хотя не только великодушные, но и рискованные решения могут быть принадлежностью щепетильности государей и могут проистекать из этого источника, они очень редко внушаются им их советниками. Таким образом, если бы подобный вопрос обсуждался советом короля в наши дни, соображения об опасности защиты Помпея, с одной стороны, и позор жертвования им ради гнева Цезаря, с другой, вероятнее всего, заставили бы их выбрать средний путь — ни принять, ни обидеть его, и предоставили бы ему самому право выбора другого убежища, а его судьбе — хороший или плохой исход из его бед; и я не сомневаюсь, что при дворе Птолемея были некоторые, а возможно, и большинство, придерживавшиеся этого мнения. Несмотря на это, если бы я был членом того совета, я отдал бы свой голос за самое благожелательное решение, не только как за самое честное, но и как за самое полезное и выгодное, к которому они могли бы прийти; и я даже думаю, что оно имело бы большой вес для царя, если бы кто-либо из присутствовавших на нем порекомендовал ему защиту Помпея по причинам, подкрепленным некоторыми из следующих аргументов, которые в совокупности я назову

Декламация в защиту Помпея.

LIV. Кто бы ни говорил вам, государь, что из опасения перед Цезарем вы должны уничтожить Помпея, тот склоняет вас бояться людей больше, чем богов. Я допущу, что Цезарь настолько несправедлив, что способен благодарить вас за умерщвление Помпея и раздражаться на вас за то, что вы этого не сделали. Этот же акт лести Цезарю является столь явным оскорблением небес, что тот, кто советует вам это, не может не сомневаться в том, что это так; ибо если бы он сказал вам, что таким поведением вы согласуетесь с волей богов, которые объявили себя благосклонными к Цезарю, он выдвинул бы софизм, недостойный того, чтобы его слышали в столь августейшем и торжественном собрании; ибо что за бред — воображать, будто мы можем продолжать угнетать тех, кто стонет под тяжестью неблагоприятной судьбы, под предлогом содействия Высшему Провидению? Согласно этому способу рассуждения, было бы правильно дать больному яд вместо лекарства, вместо того чтобы перевязывать раны раненого, резать и колоть его заново, а вместо того чтобы помогать бедному, отнимать у него то немногое, что у него есть. Боги способны делать людей несчастными, ибо это прерогатива, присущая их суверенной власти, которую они иногда проявляют, чтобы испытать терпение и постоянство тех, кого они поражают, и с целью предоставить другим возможность проявить свое милосердие и помочь в несчастьях страждущих. Таким образом, тот, кто протягивает сострадательную руку помощи тем, кого боги сочли нужным сделать несчастными, не противодействует их установлениям, а скорее выказывает согласие и послушание неизменным принципам их законов.

LV. Внушать вам, чтобы сделать Помпея преступником, что, ища здесь убежища, он искал разорения вашего царства, равносильно тому, как сказать, что он замышляет сжечь храм, если, спасаясь от ярости врагов, находит прибежище у его алтарей. Помпей не претендует на то, чтобы принуждать, а только просит вас; и в своей просьбе он не указывает границ, до которых вы должны распространить свою защиту на него; и даже если бы он указал их, из этого нельзя было бы сделать никаких выводов в ущерб вам; ибо это не может отнять у вас ни сейчас, ни в любое время после того, как он отдаст себя в ваши руки, права обдумывать и, после справедливой оценки вашей силы, вашего обязательства и вашего риска, принимать решение поступать с ним так, как того требует неотложность ваших дел. Более того, если вы поразмыслите, то обнаружите, что он имеет право требовать вашей защиты, даже если вам опасно ее предоставлять. Вы обязаны ему скипетром, которым сейчас владеете, который он вернул вашему отцу; и вероятная опасность для той же короны, которая была, безусловно, возвращена вам, не является адекватным вознаграждением человеку, который ее вернул.

LVI. Попытавшись до сих пор показать, что защищать Помпея было бы справедливо и правильно, моим следующим аргументом будет доказательство того, что это было бы также удобно и выгодно; хотя я прекрасно осознаю, что в глазах обычного политика это покажется экстравагантным парадоксом.

LVII. Я начну с вопроса: какого мнения мы должны быть о Цезаре, чтобы думать, будто он будет смотреть благосклонными глазами и с благодарным сердцем на ужасный акт вероломства, хотя он и был совершен, чтобы избавить его от того врага, который уже оспаривал и, возможно, будет снова соперничать с ним за империю? Мне кажется, государь, что именно в таком свете пытаются представить вам Цезаря; но если он на самом деле не такой человек, вероломство, которое предлагает вам Феодот, будет совершенно бесполезным; но я добавлю, что даже если он такой человек, вы не избежите, а скорее увеличите опасность потери своей короны, совершив его. Если Цезарь ослеплен страстью честолюбия до такой степени, что это побудило бы его ради удовлетворения этой страсти попирать всякий долг и обязательство, эта подлая услуга не освободит и не защитит вас от того, что он лишит вас вашего царства; его честолюбие, если это его единственный идол, побудит его расширять свое владычество всеми возможными путями и средствами, справедливыми или несправедливыми; и богатое Египетское царство — не настолько презренное приобретение, чтобы честолюбивый человек воздержался от того, чтобы захватить его ради вознаграждения вероломного человека его владением.

LIX. Хуже всего то, что, следуя совету Феодота, вы предоставите Цезарю благовидный предлог для узурпации вашего царства; и поэтому я говорю, что, приняв его план, вы не только не избежите опасности его потери, но и увеличите риск. То, что Цезарь очень проницателен и дальновиден, известно всему миру; и хотя он мог бы порадоваться, услышав, что Помпей предан смерти, после того как деяние было совершено, он притворился бы, что скорбит об этом. Он, по крайней мере внешне, осудил бы вероломство принятия Помпея в Египет под обещанием безопасности, данной королевским словом, с целью лишить его жизни. От этого двусмысленного или критического состояния ума Цезаря может быть лишь короткий переход к принятию решения лишить вас короны, а возможно, и жизни. Он мог бы сделать это ради удовлетворения своего честолюбия и попытки убедить мир, что им не двигал никакой иной мотив, кроме наказания вероломного убийцы Помпея; и хотя он мог предвидеть, что римляне никогда не поверят, что это был его мотив, он хорошо знает, что они будут аплодировать этому действию, так как боготворили Помпея при жизни и будут поклоняться его памяти после смерти. Другие народы, которые в силу своей меньшей проницательности могут не увидеть искусную политику Цезаря, будут видеть в вашем разорении лишь наказание, соответствующее вашему преступлению, и будут восхищаться героической справедливостью Цезаря, который наказал злое деяние, хотя совершение его было ему весьма удобно. Подумайте, государь, упустит ли Цезарь столь прекрасную возможность польстить римскому народу, рекомендовать себя миру как справедливого человека и добавить к императорской короне, которую он кует, драгоценный камень этого царства.

LX. Мы знаем, что Цезарь во всех своих действиях и замыслах ставил перед собой Александра Македонского как единственный пример, которому он хотел бы подражать. Нам известно, что, увидев в храме в Испании статую этого героя, он вызвал в его воображении созерцание его славы и заставил его пролить слезы зависти. Внимайте теперь, государь, тому, что я собираюсь сказать вам. Сразу после того, как Дарий был разбит Александром в битве при Гавгамелах, этот несчастный царь, ставший беглецом от победителя, был вероломно убит Бессом, сатрапом Бактрии, который думал, что, предав его смерти, он заслужит расположение Александра. Но что последовало? А то, что Александр приказал арестовать его и разорвать на части по своему прямому приказу, как говорят некоторые, или, как говорят другие, выдал его Оксатру, брату Дария, чтобы тот поступил с ним, как сочтет нужным. Подумайте, государь, как велика близость между битвами при Гавгамелах и Фарсале, между судьбами Помпея и Дария, и между гением и нравами Цезаря и Александра. Как же следует опасаться, что если вы поступите с Помпеем так, как Бесс с Дарием, то Цезарь поступит с вами так, как Александр с Бессом? Он окажется в точно таких же обстоятельствах, как Александр, и, без сомнения, будет странно польщен идеей подражать ему, особенно в действии, которое, как он знает, было встречено аплодисментами всего мира. Мы находимся также в городе Александрии, который был основан Александром и получил от него свое имя; и даже это обстоятельство может способствовать увеличению вашей опасности, потому что, если он когда-нибудь сочтет нужным посетить этот город, это оживит в его воображении идею его основателя.

LXI. Я очень хорошо знаю, что, даже если Цезарь будет тем человеком, каким мы его до сих пор предполагали, защита Помпея все равно не свободна от опасности. Римские легионы в поисках этого прославленного беглеца естественно предстанут нашему воображению, уничтожая с воинственной яростью страну, которая его приютила. Но если, какой бы путь мы ни избрали, мы неизбежно должны столкнуться со скалами и зыбучими песками, что диктует человеческая благоразумие в таком случае? Что мы должны делать то, что правильно и справедливо, и оставить исход на усмотрение богов. Вне всякого сомнения, мощь Цезаря велика; но его удача не менее зависит от небес, чем наша, и молния Юпитера не оказывает большего уважения гордому дворцу, чем скромной хижине. Таким образом, те, к кому небеса наиболее благосклонны, скорее всего, будут наиболее успешны.

LXII. И нам не нужно полагаться исключительно на особое провидение богов для нашей безопасности, так как у нас есть ресурсы в обычном ходе человеческих событий и в общем влиянии вторичных причин. Цезарь еще на большом расстоянии, и так как ему предстоит многое уладить как в Италии, так и в Греции, чтобы закрепить плоды своей недавней победы, вероятно, пройдет некоторое время, прежде чем он найдет досуг посетить Египет. В течение этого интервала мы можем быть заняты формированием и обучением наших войск; их немало, и мы можем добавить к ним новых рекрутов; и чтобы сделать египетские войска равными лучшим в мире, не нужно ничего больше, кроме того, чтобы они были должным образом обучены и ими командовал хороший генерал; потому что, когда у нас был такой в лице нашего знаменитого Сесостриса, они завоевывали и торжествовали над главными регионами Азии, как свидетельствуют руины колонн, которые воздвиг тот правитель и которые время повергло вниз. Никто не оспаривает, что Помпей, если не величайший солдат в мире, то, по крайней мере, равен величайшим. Его победы приобрели ему эпитет «Великий», что является титулом, которого Цезарь никогда не достигал. У нас есть тогда в нем генерал, который нам нужен; и его репутация не должна быть уменьшена победой, которую Цезарь недавно одержал над ним; ибо, помимо командования разношерстной армией, собранной из различных народов и состоящей из них, он был мало или плохо слушаем в той войне; и это зло, для которого у нас есть средство в нашей собственной власти, передав все военное управление на усмотрение и руководство Помпея. Если он обнаружит, что не в состоянии или не в ситуации атаковать с перспективой победы, он будет стоять в обороне и сохранит свои войска, что является поведением, которого он хотел придерживаться в Греции. Мы можем также надеяться на многие преимущества от времени; так как в интервале нашего отступления к Помпею могут прибыть подкрепления со всего мира; ибо вся Римская империя, за исключением войск, непосредственно находящихся на его жалованье, — враги Цезаря; и даже если мы не сможем собрать армию, способную противостоять Цезарю, его успех не будет вполне уверенным. Вся Римская республика, которая правит миром, стонет от страдания под невыносимым ощущением, вызванным подавлением их свободы; и было бы очень необычно, если бы среди миллионов людей, из которых она состоит, не нашлось ни одного достаточно отчаянного, чтобы пожертвовать своей собственной жизнью ради искупления своей страны. Каждый человек, который доходит до презрения или не придает никакой ценности своей собственной жизни, может иметь жизнь Цезаря в своей власти; ибо один скрытый кинжал или одна замаскированная доза яда, поданная за его столом, была бы более опасной и фатальной для него, чем пятьдесят тысяч копий в открытом поле. Примеры римлян, которые предлагали себя добровольными жертвами идолу славы или благу своей страны, многочисленны; и, возможно, у Цезаря в это время есть кто-то рядом с его особой, ожидающий возможности повторить ту же жертву.

LXIII. Остается нам также еще одна опора надежды, на которую можно опереться, — это нездоровость нашего климата. Воздух Египта, который очень нездоров для туземцев, гораздо более таков для чужеземцев. Солдаты Цезаря родились и служили в климатах, которые были очень отличны от нашего. Как естественно тогда предположить, что, будучи задержанными некоторое время в этой стране, посещение эпидемического заболевания может либо уничтожить, либо вывести их из строя!

LXIV. Если всеми или любыми из этих средств, которые являются весьма вероятными, вы сможете защитить и сохранить Помпея, вы сделаете себя, государь, самым славным принцем в мире. Римляне будут боготворить вас как мстителя и защитника их свободы и будут смотреть на это царство как на единственный храм, который предоставил убежище и сохранил их идола. Другие народы будут аплодировать вашей великодушной благодарности, и, видя, как верно вы вели себя по отношению к своему благодетелю, нет принца, который не был бы готов и желал оказать вам свои услуги. Что вы можете ожидать от Помпея, не в моей власти выразить, ни в моем воображении представить.

LXV. Но допуская, государь, что эти хорошо обоснованные надежды будут сорваны и что небеса будут продолжать способствовать оружию Цезаря, что Фортуна будет регулировать движения своего непостоянного колеса так, чтобы оно всегда поворачивалось в его пользу; что мы увидим, как римские легионы разрушают стены Александрии, а впоследствии станем свидетелями разрушения стен Мемфиса и увидим все другие города Нижнего Египта в опасности быть уничтоженными; и что в результате этого мы окажемся под абсолютной необходимостью капитулировать перед Цезарем, что является величайшей трудностью и бедствием, к которому мы можем быть доведены Фортуной; но пожалуйста, заметьте, государь, что даже если вы будете доведены до этой необходимости, вы даже тогда найдете свои дела в лучшем состоянии, чем есть какая-либо вероятность того, что вы найдете их, при условии, что вы последуете совету, который был дан вам Феодотом. Цезарь потребовал бы от вас выдать Помпея, и, скорее всего, предложил бы вам взамен реституцию всего, что он завоевал; ибо вся страна, которая затопляется Нилом, имела бы для него мало ценности по сравнению с обладанием человеком, который из-за тысячи случайностей мог бы иметь в своей власти опрокинуть всю его империю. Вы могли бы тогда совершить этот обмен и остаться хозяином своего царства, и могли бы оправдать себя перед всем миром, ссылаясь на суровый закон необходимости как на оправдание того, что вы сделали. Но что за ослепление, что за безумие было бы, государь, для вас убеждать себя, что было бы правильно в это время предать Помпея вероломно смерти, без большей выгоды для себя, чем та, которую вы могли бы получить впоследствии, выдав его без позора? Я сказал без большей выгоды, и я должен добавить к этому с большей опасностью. Если вы совершите столь низкий поступок, вероятно, что Цезарь, либо из мотивов добродетели, либо побуждаемый к этому лицемерием, накажет вас сурово. Если вы считаете его великодушным, вы должны заключить, что он будет крайне раздражен против вас, как за вашу жестокость, так и за вашу неблагодарность, и потому, что вы предложили ему провокационное оскорбление, предполагая его способным принять вероломство как комплимент; и потому также, что вы лишили его драгоценной возможности проявить свое милосердие к Помпею в беде. Если вы рассматриваете его только как честолюбивого и глубокого политика, вы можете предположить, что он сыграет ту же роль из мотивов притворства, которую он сыграл бы из мотивов великодушия, и чтобы завоевать доверие мира, будет обращаться с вами как с преступником. Вам нечего будет опасаться этого, когда, вынужденный к тому необходимостью, вы окажетесь обязаны выдать Помпея, потому что в этом последнем случае причины для обращения с вами таким образом, как мы только что описывали, не будут существовать, и потому также, что никогда не было известно, чтобы Цезарь не сохранил верность своих обязательств или чтобы он обращался с жестокостью с теми, кого он победил.

LXVI. Не следует также упускать, что хорошее мнение Цезаря о вашем личном поведении по отношению к Помпею может сотрудничать с его добродетелью и иметь влияние на его политику. Цезарь не в неведении, что вы всегда были хорошо расположены к Помпею и его делу, и когда Цезарь обнаружит, что Помпей погиб от ваших рук, он легко заключит, что вы поступили бы так же и с ним, и с большей охотой, если бы победитель был побежденным. Подумайте теперь, какого мнения Цезарь должен быть о вас, когда он размышляет, что ваше не совершение того же вероломства по отношению к нему обязано его удаче, а не вашей доброй воле, но что, несмотря на вашу злонамеренную склонность, его удача обеспечила его безопасность.

LXVII. Аргументы, государь, с помощью которых я доказал, что, не обращая внимания на справедливость дела, в ваших интересах было скорее защитить, чем уничтожить Помпея, послужат доказательством того, что вам будет выгоднее принять его, чем отослать. Отослание его не обяжет Цезаря, но оскорбит Помпея, а также заставит вас выглядеть неблагодарным в глазах всего мира. Помпей, изгнанный с этого берега, станет скитальцем по морю и по суше в поисках какой-нибудь безопасной норы или угла, где можно спрятаться, пока отчаяние одного или заговор многих не лишат Цезаря жизни; и по всей вероятности, пройдет немного времени, прежде чем это событие случится. Если это событие произойдет, Помпей тогда будет хозяином в гораздо большей безопасности, чем он когда-либо был, всего того, чем Цезарь в настоящее время наслаждается. Подумайте теперь, если бы это когда-нибудь случилось, что вы имели бы основание ожидать от его рук за изгнание его из вашего царства после того, как он возложил корону на голову вашего отца. Цезарь, пока он правит, так как он не в неведении, что вы не расположены к нему, всегда будет рассматривать вас как врага, которому только не хватает силы или решимости действовать открыто как таковому. Услуга вашего отказа от Помпея не обяжет его и унизит вас, ибо он не может не видеть ясно, что вы сделали это из страха. Его неприязнь к вам продолжится, и вы добавите к ней его презрение и неуважение.

LXVIII. Далее, если вы примете и примете Помпея благосклонно, вы можете в результате этого приписать себе определенную сумму за то, что имеете как Помпея, так и Цезаря в некоторой степени под своим влиянием: Помпея — в силу того, что он находится в ваших владениях; и Цезаря — потому что он был бы склонен предоставить вам очень выгодные условия, чтобы убедить вас выдать Помпея. Но я не хотел бы, чтобы это понималось так, будто я имею в виду рекомендовать это как то, что вы должны сделать; ибо мое мнение таково, что вы должны абсолютно рискнуть всем, чтобы сохранить Помпея, потому что вы обязаны всем ему. Это то, что диктует истинная добродетель; но положение, в котором мы находимся в настоящее время, — это консультирование и рассмотрение причин государства и политики для принятия Помпея с решимостью защищать его и в то же время не распространять эту защиту настолько, чтобы подвергнуть опасности потерю вашего царства. Это правда, этого было бы недостаточно, чтобы дать вам право на аплодисменты мира как великодушного человека; но этого было бы достаточно, чтобы предотвратить ваше осуждение как несправедливого. Вы сохранили бы свою честь и не пренебрегли бы своим интересом; и суждение небес в отношении такого поведения совпало бы с суждением мира. Помпей оказался бы под большими обязательствами перед вами: Цезарь, возможно, был бы раздражен против вас; но эмоции его гнева вскоре уступили бы место его собственному удобству, и даже вашему. Если боги, как они способны сделать, будут способствовать нашему оружию под командованием Помпея, весь мир будет уважать вашу особу, вашу добродетель и вашу силу; и вопреки всему, что Цезарь может сделать, после того как вы понесли перечисленные потери, которые будут достаточны, чтобы оправдать ваше поведение в глазах мира, вы в конце концов, выдав Помпея, сможете возместить весь свой ущерб.

LXIX. Эта речь показалась мне уместной для введения здесь, не только для развлечения читателя, но и для его пользы и предостережения также; ибо, изложив в этом рассуждении так много максим и примеров тиранической политики, я опасался, что некоторые люди со слабым пониманием могут убедить себя, что было бы удобно и полезно практиковать их, если бы я в то же время, вместе с ядом, не ввел противоядие и не показал на таком примере, что насильственные средства, которые макиавеллизм предлагает как удобные, в целом вредны и пагубны, или, по крайней мере, ненадежны и на них нельзя полагаться, и что в тех самых случаях, в которых они представлены как необходимые, есть другие, которые можно было бы найти, которые отвечали бы цели гораздо лучше и которые допускали бы примирение полезного с честным, при условии, что есть праведная воля принять их и ясное понимание, чтобы искать и применять их; так что то, что они называют утонченной политикой, есть не что иное, как политический шлак или пена, и продукт грубых гениев, которые не ищут глубже поверхности вещей. Макиавеллисты редко обращают внимание на что-либо, кроме непосредственного эффекта удара, который замышляет их злоба, не размышляя, что политическая машина много раз расположена двигаться в таком разнообразии направлений, что она часто наезжает на того, кто первым привел ее в движение, и раздавливает его. Я сказал раньше, и повторяю это снова, что примеров извращенных политиков, которые были счастливы в течение какого-либо длительного времени, очень мало, и что те немногие редко были благословлены чем-то большим, чем мимолетный луч блеска фортуны; и были почти все потерпели кораблекрушение из-за внезапной перемены ветра, когда они думали, что плывут с благоприятным ветром и самым процветающим образом. Какое ослепление тогда — следовать курсом, где все скалы на пути его окрашены кровью несчастных страдальцев? Или кто, с каким-либо разумным ожиданием успеха, может надеяться сделать свою фортуну, следуя и принимая максимы Макиавелли, зная, что автор их жил бедно и презираемо, и умер жалко и ненавидимо? Возможно, этого нечестивого политика можно не без основания сравнить с несчастным Флегием, описанным Вергилием, который не был разочарован, пока его убеждение в заблуждении, в котором он находился, не могло быть ему полезно, и который с горькими выражениями сетования и в отвратительном тоне голоса провозгласил ошибку своих отвратительных максим всей жалкой группе проклятых:

—Phlegyasque miserrimus omnes

Admonet, & magna testatur voce per umbras:

Discite justitiam, moniti, & non temnere Divos.

ЧЕСТОЛЮБИЕ У СУВЕРЕНОВ.

РАЗД. I.

I. Самое несправедливое поклонение, которое мир дарует, — это то, которое отдается и принимается завоевывающими принцами, будучи достойными только общественной ненависти; пока они живы, человечество платит им вынужденное послушание, а когда они мертвы — вежливые аплодисменты; первое — необходимость, второе — глупость.

II. Что есть завоеватель, как не бич, который божественный гнев послал среди нас для нашего наказания? Что, как не одушевленная чума, как для его собственного царства, так и для царств принцев, его соседей также; злокачественная звезда, которая управляет и влияет ни на что, кроме убийств, грабежей, разорений и пожаров; комета, которая одинаково угрожает разрушением хижин и дворцов; и, чтобы подытожить все, человек, который является врагом всех других людей, потому что в преследовании своих честолюбивых взглядов он лишил бы все человечество их свободы и отнял бы у многих их жизни и состояния?

III. В этом, как и во многих других вещах, я восхищаюсь превосходным суждением китайцев. Исаак Воссиус утверждает, что в анналах этих людей они не прославляют воинственных, а мирных принцев; также не торжествуют в будущих веках или приобретают аплодисменты потомства те, кто своим оружием добавил новые владения к государству, но те, кто управлял с справедливостью и умеренностью территориями, которые перешли к ним по наследству. Это аплодирование с суждением.

IV. Я не отрицаю, что доблесть, военное мастерство и другие дарования, присущие завоевателям, достойны оценки; но только намерен внушить, что когда они сопровождаются тираническим использованием, они заставляют тех, кто делает такое применение их, стать объектами отвращения и ненависти. Никогда не было человека, выдающегося подвигами нечестия, который не был бы наделен великими качествами тела и ума; по крайней мере, они редко испытывают недостаток в тех, что касаются крепости, трудолюбия и храбрости: но кто, по этой причине, стал бы заниматься прославлением или становлением панегиристом злодеев?

V. Это не сравнение, а тождество, которое я намерен предложить и утвердить; ибо поистине те великие герои, которые так прославлены трубами славы, были в действительности ничем иным, как злодеями в высокой форме. Если бы я взялся писать каталог самых знаменитых мошенников, которые фигурировали на театре мира, я поставил бы во главе его Александра Великого и Юлия Цезаря.

VI. Никто не имел более справедливого чувства своего положения в этом отношении, ни сделал более откровенного признания своей профессии и занятия, чем Антигон, царь Азии. Когда он был в зените своих завоеваний, философ посвятил ему книгу, которую только что закончил, предметом которой был панегирик добродетели справедливости. Как только Антигон прочитал название книги, он улыбнулся и сказал: «Это, безусловно, очень кстати — посвятить трактат в ознаменование добродетели справедливости мне, который грабит весь мир всего, чего только могу».

VII. И хотя ни Александр, ни Цезарь никогда не делали столь откровенного признания, они достаточно проявили, что были уязвлены раскаянием и затронуты укусами своей собственной совести. Первый показал влияние, которое эти чувства имели на него, в примере нрава и терпения, с которыми он позволил пирату, попавшему в его руки, упрекнуть его в том, что он является большим и более скандальным пиратом, чем он сам; ибо если бы Александр не был сознателен, что человек говорит правду, последствие его дерзости было бы очень ужасным для него. Второй проявил это в своих замешательствах в кризис перехода через Рубикон; будучи наиболее вероятным, что та бесстрашная душа была удержана не столько созерцанием опасного предприятия, в которое он собирался вступить, сколько чувством преступления, которое он собирался совершить.

РАЗД. II.

VIII. В действительности, завоевывающие принцы настолько совершенно плохи, что они не хороши даже для самих себя. Они плохие соседи, как известно; они плохи для своих подданных, которые в конце концов являются равными страдальцами с другими; потому что чрезмерными вкладами, которые вымогаются у них, они истощаются в своем имуществе, и в упорных войнах, в которые вступают их принцы, лишаются своих жизней. Это правда, они завоевывают; но десять выигранных битв стоят нации больше людей, чем две или три проигранные. Если бы мы добавили к этому потерю, понесенную в результате пренебрежения и упадка искусств, мануфактур, торговли и сельского хозяйства; при подведении итогов вы обнаружите, что, за исключением немногих военных, которые были чрезвычайно удачливы и успешны, или чьи услуги были щедро вознаграждены, а также за исключением немногих других, которые обогатились грабежом или добычей своей собственной страны; завоеватели остаются в таком же плохом положении, как и побежденные.

IX. Эти честолюбивые духи приносят своим подданным еще один вред, который достаточно серьезен, хотя и менее замечен, чем предыдущий; и это то, что, будучи полностью заняты идеей возвеличивания своей власти всеми возможными путями и средствами, они не только стремятся увеличить ее внешне и среди чужеземцев, но также внутренне и среди своих собственных подданных. Они не только желают править как можно большим количеством вассалов, но также стремятся доминировать как можно больше над своими собственными подданными. Не так легко удовлетворить честолюбие в этом втором способе, как в первом; ибо, приняв его, без добавления подданных, тот, кто освободит себя от ограничения законов, может сформировать империю без границ; и империя, сведенная к деспотизму, если вместо оценки ее по количеству тех, кто должен подчиняться, вы сделаете вычисление согласно количеству вещей, которые могут быть приказаны, является бесконечной.

X. Наконец, завоевывающие принцы — это зло для самих себя; ибо так как водяночная жажда накопления новых подданных никогда не насыщается, тревоги их сердец никогда не успокаиваются: Plusque cupit, quo plura suam demittit in alvum. Их спины повернуты ко всему, что они приобрели, и они обращают свои глаза на то, что остается им приобрести. Отсюда следует, что последнее, будучи всегда в их поле зрения, имеет больше силы беспокоить их умы, раздражая их аппетит, чем первое имеет, чтобы успокоить их души, внушая счастье обладания и удовольствие наслаждения; и мы можем добавить к этой тревоге страх яда или ножа, которые являются обычными завершителями жизней завоевателей.

XI. Им остается только, как плод всех их трудов и усилий, единственное благо, которым они не могут наслаждаться, и поэтому не должно быть засчитано им как выгода; это то, что их имена прославляются в будущих веках; дань, которая платится их пеплу глупостью человечества, и чем нет дани более несправедливой. Если бы память о завоевателях записывалась фразами, продиктованными пониманием, они были бы описаны в терминах проклятия, а не аплодисментов. Кто бы ни взялся прославлять Нимрода, Александра или Ромула, может с равным основанием заниматься прославлением тигра, дракона или василиска. Я нахожу те же качества у трех выдающихся героев, что и у трех яростных диких зверей, а именно: великая сила и мощь совершать зло и великая склонность делать это.

XII. Я не могу удержаться от смеха, когда размышляю о римлянах, которые были хозяевами мира, будучи тщеславными в установлении происхождения своей империи в Ромуле. Не было ничего в делах или характере этого человека, что могло бы отразить блеск на его потомков. Если вы посмотрите на его рождение, вы обнаружите, что его мать была ничем иным, как обычной проституткой. Если вы рассмотрите его жизнь и профессию, вы обнаружите, что он был дерзким и предприимчивым грабителем, который, будучи сделан капитаном других, подобных себе, воздвиг свою позорную банду в республику. Похищение сабинянок, если история правдива, доказывает, что Ромул и все его последователи рассматривались как презренные и подлые, и как неприятность всей Италией, потому что никакой другой народ не хотел давать им жен или вступать с ними в брак; и было необходимо, чтобы иметь женщин, чтобы они крали и брали их силой. Жизнь Ромула была отнята теми же министрами, которых он сам поднял, они не могли терпеть или выносить его. Но таково ослепление мира, что тот же человек, который считался недостойным жить среди людей и который был предан смерти по этой причине, вскоре после этого помещается среди божеств.

XIII. Другие великие завоеватели встретили ту же участь; они были ненавидимы при жизни и почитаемы после смерти. Нимрод был первым объектом идолопоклонства. Они изменили имя Нимрод, которое означало мятежник, на имя Бел, Ваал или Баалим, что означает Господь. Это Юпитер Бел античности. Александр пал жертвой яда от негодования Антипатра, и вскоре были жертвы, принесенные на алтари Александру. Они едва убили Цезаря в столице как врага своей страны, когда они почитали его на Небесах как божество-покровителя республики. Возвышение людей до ранга божеств было великой ошибкой у язычников; но возвышение тех до этого ранга, кто из-за своих пороков должен был быть разжалован из ранга людей, было гораздо большей.

РАЗД. III.

XIV. Те, кто имеет справедливое представление о Божестве, не могут впасть в столь грубую ошибку; но мы не перестаем из-за этого ошибаться. Это правда, мы не поклоняемся завоевателям как божествам, но мы прославляем их как героев. Что это, как не унижение столь благородного эпитета? Истинные герои выкованы и сформированы добродетелью, и поэтому мы должны отвергнуть всех тех как поддельных и плохо сделанных, которые изготовлены в мастерских честолюбия. Великий и плохой человек — это противоречие в терминах. Агесилай ответил мудро тому, кто превозносил величие царя Персии и в то же время воспользовался случаем, чтобы намекнуть на малость царства Спарты по сравнению с Персидской империей. Его ответ был: Только тот может быть больше меня, кто лучше меня. Он не мог бы высказаться более по существу, если бы прочитал знаменитое изречение Св. Августина в следующих словах: In his, quæ non mole, sed virtute, præstant, idem est majus esse, quod melius esse. В отношении тех вещей, которые оцениваются не по объему, а по добродетели или превосходству их, то является величайшим, что является лучшим.

XV. Пусть Феодосий, Карл Великий, Готфрид Бульонский, Георгий Кастриот прославляются как герои; и, в конце концов, все те, в ком Фортуна помогала Доблести, а Доблесть — Справедливости; те, кто обнажал свои мечи только во имя Небес или ради блага общества; те, кто в войнах берет на себя только труд и опасность, а оставляет нетронутыми как собственность других плоды и приобретения; те, кто миролюбивы по склонности, а воины — по необходимости; наконец, все те, кто, как пример потомству, своими действиями запечатлели идею в умах людей, что они были справедливыми, милосердными, мудрыми и одушевленными принцами, в чьих скипетрах царила справедливость, и чьи мечи никогда не ранили их собственную совесть.

XVI. Но исключите из числа героев тех коронованных Тигров, называемых завоевывающими принцами, и пусть они будут причислены к преступникам. Сбросьте их статуи и перенесите их изображения из Дворца в логова диких зверей, чтобы копии, по крайней мере, могли быть помещены среди компании и в такой ситуации, которая соответствовала характерам оригиналов. Я в этом месте дам общую черту или описание всех завоевывающих принцев, которое я нахожу очерченным в очень живых красках в словах принца на смертном одре, которому дали этот эпитет, которым был Вильгельм Первый Английский.

XVII. Этот государь на последнем этапе жизни, когда человек, чувствуя себя на пороге вечности, начинает видеть вещи в их истинном свете; в тот период времени, когда очи души открываются с той же скоростью, с какой очи телесные начинают закрываться; и когда мысли о прошлых победах терзали его совесть, не питая при этом его честолюбия. В этот критический момент, движимый ли раскаянием, отчаянием или желанием облегчить душу, после того как он с ужасом поразмыслил о сумме своих прошлых деяний, в присутствии многих знатных особ, окруживших его постель, он сделал такое признание: «Я ненавидел англичан, я обесчестил их дворянство, я изнурял и угнетал народ и стал причиной смерти бесчисленного множества людей от голода и меча; и, подытоживая всё, я опустошил это прекрасное и прославленное королевство убийствами и разрушением тысяч и десятков тысяч его жителей». В этих немногих строках в их истинных красках обрисованы подвиги этого завоевателя; и те же краски подошли бы для описания деяний большинства других, удостоенных этого эпитета.

XVIII. Я почти сказал «всех»; ибо, как я заметил ранее, водяночная жажда власти и господства, являющаяся болезнью, общей для всех завоевателей, склоняет их к тому, чтобы возвеличивать и расширять свою империю в отношении иностранцев, а также увеличивать и укреплять свою власть среди собственных подданных. Честолюбие, которое ими движет, заставляет их жаждать сокрушить не только границы короны, но и границы справедливости. Не довольствуясь правлением по закону, они стремятся к деспотизму. Они рассматривают справедливость как препятствие и ограничение своего величия и находят расширение, соразмерное взглядам их душ, только в тирании. В несчастном состоянии находится то королевство, где правитель, председательствующий в нем, имеет голову, наполненную подобными причудами. Беда в том, что многие отравлены этими понятиями и наклонностями, будучи вовсе не завоевателями и не питая ни малейших мыслей стать таковыми, разве что в деле порабощения собственных подданных.

XIX. Это вид завоевания, самый гнусный и самый дешевый; ибо он достигается не доблестью, а хитростью и коварством; не тяготами на поле боя, а кабинетными интригами. Но, несмотря на то, что они покоряют своих подданных и делают их более покорными, и, связывая свободу более крепкими и тяжелыми цепями, превращают вассальную зависимость в рабство, им следует помнить, что господство является наследственным лишь до тех пор, пока оно осуществляется справедливо; но когда оно начинает осуществляться с применением насилия, это есть узурпация. Но это несчастная жатва, которую честолюбие пожинает такими средствами. Какая польза государю, если, подвергая тела своих подданных суровому состоянию рабства, он теряет их души и отчуждает их привязанность? Он теряет лучшую часть своих подданных, а именно их любовь, и получает взамен лишь немного больше страха; и он отчуждает от себя их сердца, угнетая их грудь. Он лишает себя величайшей сладости или удовольствия от правления, которое заключается в том, чтобы видеть, как его законным повелениям повинуются с радостью и охотой. Какое наслаждение может принести вид правления, где вы созерцаете каждого вассала как свирепого зверя, который с негодованием сносит цепь, сковывающую его? Какую безопасность может иметь государь против вторжений иностранных держав, если он сделал своих подданных враждебными к себе? Или какую безопасность против интриг и негодования собственного народа, который он своим нелепым поведением озлобил и отвратил от себя? Монархи Востока могут лучше всего ответить на эти вопросы и рассказать, как, возомнив себя полными вершителями судеб своих подданных, подданные часто сами возводили себя в ранг вершителей судеб своих государей.

РАЗД. IV.

XX. Вина за это злоупотребление, когда бы оно ни случалось, лежит на дверях злонамеренных министров и подлых льстецов. Они заинтересованы в том, чтобы расширять акты правления за пределы их границ, потому что ожидают стать соучастниками власти и выгод, проистекающих из злоупотребления силой; и они стремятся снискать расположение государя, внушая ему, что, поскольку правление есть сплошное принуждение или соблазн, самый легкий и предпочтительный метод правления — это «королевская воля», и что это в то же время было бы наиболее вероятным средством поднятия королевской власти до высочайшей степени возвышения и совершенства. С этой целью они также постоянно внушают ему, что полная независимость существенна для короны, а законы и обычаи являются недостойными ограничениями для суверенов; что монарх тем более почтенен, чем абсолютнее он правит; и что справедливая мера королевской власти — это воля короля. Что достоинство короны тем более возвышено, чем более народ подавлен и держится в узде. И, подытоживая всё: что король — это божество на земле, каковую максиму они насаждают столь сильно, что, насколько это в их силах, они заставили бы его забыть, что на Небесах есть другой, высший.

XXI. История, рассказанная Джоном Рейнальдо де Сегре в его анекдотах, весьма применима к данной цели. Когда Людовику XIV Французскому было всего пятнадцать лет, некоторые льстецы однажды развлекали его при дворе, пересказывая и пытаясь внушить ему такие максимы тиранической политики, о которых мы только что упоминали, хотя я полагаю, что если бы он был на пять или шесть лет старше, то наименьшим наказанием, которое он бы им за это назначил, было бы изгнание их со своих глаз и от двора навсегда; но недостаток опыта в сочетании с тем, что его суждение тогда еще не созрело, и пыл его живого духа заставили его слушать их с удовольствием, так как их рассказы соответствовали величию его сердца и его представлениям о неограниченной власти. Маршал д’Этре, старый человек, обладавший великой мудростью и опытом, в то же время стоял на небольшом расстоянии от короля и с величайшим негодованием слушал речи этих льстецов. В ходе их разговора они заговорили об османских императорах и с большим одобрением отозвались о том, что эти монархи являются деспотическими хозяевами жизней и состояний своих вассалов. «Это правление в истинном смысле слова, — сказал Людовик, — они, должно быть, счастливые государи»; и он произнес это в манере, которая указывала на его симпатию к такому образу правления. Его слова пронзили сердце доброго маршала, который, размышляя о пагубных последствиях, к которым привело бы принятие им таких принципов, быстро подошел к королю и бесстрашно сказал ему: «Но, сир, я должен сообщить Вашему Величеству, что на моей памяти двое или трое из этих императоров были задушены руками их собственных подданных». Маршал Вильруа, достойный опекун и наставник юного короля, который находился на некотором расстоянии, но слышал все, что происходило, в порыве радости прорвался сквозь толпу к д’Этре, которого он публично обнял и принес ему самые сердечные благодарности за столь своевременное и полезное предостережение. Дай Бог, чтобы рядом с государями всегда был готов какой-нибудь человек с такими великодушными и свободными чувствами, чтобы применить противоядие, когда лесть в манящей золоченой чаше величия преподносит им яд тирании!

РАЗД. V.

XXII. Нежный возраст государей наиболее восприимчив к усвоению спасительных или пагубных максим, и впечатления детства пускают глубокие корни в душе, которая, согласно тому, как ее возделывают в то время, приносит плоды в будущем; и очень редко случается, чтобы это правило давало сбой; ибо добрые или дурные образы, запечатленные в то время, почти никогда не изглаживаются.

XXIII. Поэтому выбор опекунов, которые должны направлять и регулировать воспитание государей в их младенчестве, является делом величайшей важности для королевств; и выбор надлежащих максим, которыми следует вдохновлять своих воспитанников, требует самого серьезного внимания опекунов.

РАЗД. VI.

XXIV. Душа же в состоянии несовершеннолетия, принимая впечатления, как воск, и сохраняя их, как медь; я повторяю еще раз, что внушение молодым людям здравых максим в их нежные годы — это вещь величайшей важности. Метод образования должен быть выстроен так: начать с религии, затем перейти к этике или морали и закончить политикой. В этих трех частях существует удивительная связь. Религия (о которой мы здесь говорим не как об особой добродетели, а только в отношении твердой веры, содержащейся в ней, и истин, в которых она убеждает) просвещает разум о величии и благости Бога и располагает сердце любить Его. Этика, или нравственное наставление, направляет все наши действия и заставляет их единодушно способствовать этой цели, служа в то же время проводником для передачи и окончательным распорядителем к практике самой здравой политики; или, говоря более правильно, мораль короля в отношении его королевского служения есть не что иное, как сама политика, взятая в общем и всеобъемлющем смысле; ибо она состоит в сочетании или совокупности всех тех добродетелей, которые способствуют или ведут к осуществлению хорошего правления.

XXV. Чтение хороших книг очень полезно для обучения государей максимам здравой политики. Но какие книги хорошие? Я полагаю, очень немногие. Те, что содержат здравое учение, бесконечны; но что толку в их информировании, если они не стимулируют или не побуждают? Самая трудная часть морали заключается не столько в достижении знания того, что правильно, сколько в возбуждении и побуждении к действенной склонности практиковать это. Существуют книги коротких сентенций, изобилующие аффектацией (в стиле Сенеки, который некий император назвал «песком без извести»), которые звенят в ушах, но их эхо никогда не достигает сердца. Есть другие, наполненные текстами и проповедническими изысками, которые вместо того, чтобы прояснять, запутывают, а вместо того, чтобы волновать, становятся утомительными и пресыщающими. Есть и другие, которые изобилуют сентенциями Фукидида, Полибия, Тацита, Ливия и Саллюстия, перемешанными с множеством исторических отрывков. Я скажу обо всех них то же, что Апеллес сказал об одном своем ученике, который нарисовал Елену с очень малой красотой, но в очень дорогом платье, утыканном драгоценными камнями: «Cum non posses facere pulchram, fecisti divitem» — «Так как ты не смог сделать ее красивой, ты сделал ее богатой». Эти натянутые и неестественные украшения, которыми эрудиция в книгах, трактующих о ней, одевает добродетель, не способствуют тому, чтобы воспламенить умы тех, кто их читает, любовью к ней. Этой цели достигнет лишь тот, кто обладает искусством рисовать в живых красках ее природную красоту; и кто обладает умением и гением, чтобы запечатлеть в разуме ясное и приятное представление о великолепии ее прелестей.

XXVI. Но лучше лучших книг — хорошая беседа. Наставление, которое передается посредством голоса, естественно; то, что передается письменно, искусственно; одно одушевлено, другое мертво; следовательно, первое будет действенным и активным, второе — вялым и слабым. Язык пишет на душе, как рука на бумаге. То, что мы слышим, передается нам непосредственно и в первую очередь от ума того, от кого исходит наставление; то, что мы читаем, есть копия копии. Если бы государей в их детстве ежедневно окружали рассудительные и благонамеренные люди, которые под видом развлечения и забавы наставляли бы их, любой мог бы поручиться за их будущее хорошее поведение и мудрое правление. Глубже всего проникает то учение, которое передается под покровом развлечения; и как лучше всего питает тело то, что мы едим с желанием и аппетитом, так и то, что мы слушаем с удовольствием, наиболее полезно для души. Слово «наставление» неприятно детям, поэтому необходимо, насколько мы можем, убрать название, сохранив при этом суть вещи; и это гораздо более необходимо делать в случае с государями, потому что с раннего возраста либо их собственное тщеславие, либо лесть других людей внушают им мысль, что лицам их ранга и положения нет нужды в обучении. Правила справедливости и гражданской юриспруденции, передаваемые под маской увлекательных и занимательных рассказов о поведении и управлении справедливых государей, которые, действуя хорошо, достигли исполнения всех своих желаний в отношении иностранных дел и приобрели обожание своих собственных подданных дома и восхищение всех чужеземцев; я говорю, если бы совершенствование внушалось им таким образом, каким-нибудь человеком, чья беседа была им приятна и который имел умение представить это не так, будто он наставляет, а развлекает их, это был бы лучший метод прививки в их умы растений самого отборного качества, с которых со временем можно было бы ожидать собрать отличные плоды. По этой причине мудрый епископ Камбреский составил для воспитания герцога Бургундского, чьим наставником он был, сборник приятных басен в стиле и манере тех сказок, которыми старухи привыкли развлекать детей и которые дети для своего развлечения привыкли рассказывать друг другу; в них он на естественном и легком языке, соответствующем их способностям и пониманию, передал все наставления, которые составляют самую христианскую политику.

РАЗД. VII.

XXVII. Все уроки, однако, которые даются государям, должны быть рассчитаны на то, чтобы приучить их к тем добродетелям, которые могут иметь наибольшее значение и быть наиболее полезными для них, как для государей, так и для людей, и заставить их полюбить эти добродетели; прежде всего, следует уделять внимание, как делу величайшей важности, насаждению в них чувств человечности и умеренности духа, каковые добродетели, будучи диаметрально противоположными, являются лучшими противовесами пороку честолюбия. Другие пороки могут быть вредны для них самих или наносить ущерб отдельным лицам; но честолюбие, или неумеренная жажда господства и контроля, пагубны и являются злом для целого королевства. Нет сомнения, что несправедливый или жестокий государь вызывает крайнее отвращение, хотя при всем этом, если вы обратите внимание на вред, который производят эти пороки, вы обнаружите, что тот, который вызван честолюбием, намного превосходит другой; ибо, поскольку он ощущается наиболее повсеместно, он является, безусловно, величайшим. Несправедливость и жестокость осуществляются над определенными лицами, но честолюбие угнетает всех. Или мы должны выразить это лучше, сказав: несправедливый и жестокий человек жесток и несправедлив к некоторым отдельным людям; но честолюбивый человек несправедлив и жесток ко всему сообществу. Таковы обычные шаги и прогрессии честолюбия. Оно начинается с несправедливости, переходит к строгости и заканчивается жестокостью. Государь несправедлив к государству, если, расширяя свои требования за пределы здравого смысла, он желает обременять своих подданных больше, чем позволяют правила справедливости. Но что следует за этим репрессивным образом поведения? То, что подданные, как только он вводится, начинают выражать недовольство и жаловаться; и что государь, рассматривая их жалобы и прошения о возмещении ущерба, хотя бы они были выражены в самых покорных выражениях, как оскорбления и обиды, начинает применять наказания. Теперь принимаются меры строгости; и что следует за их исполнением? То, что шум и жалобы становятся громче, и что крики угнетенных в ушах короля звучат как голос мятежа. После этого строгость под цветом закона и справедливости усиливается, пока не восходит до степени жестокости; но в случае, если вещи не доходят до этой крайности, потому что страх подавляет в груди страждущих голос ропота, все же какое большее мучение может претерпеть человек, чем несение тяжелого ярма на своих плечах и имея в то же время веревку, затянутую так туго вокруг шеи, что она препятствует облегчению вздоха? Это, будучи великим мученичеством, угнетение, которое является его причиной, не может не быть великой жестокостью.

РАЗД. VIII.

XXVIII. Я не удивлен, что некоторые государи дошли до этой крайности, а скорее удивляюсь, что не все к ней пришли. Жаждущее желание господствовать, которое никогда не насыщается, естественно для сердца человека; и этот принцип, который рождается вместе с нами, у государей стимулируется и разжигается лестью. Мы часто слышим, как к ним обращаются в выражениях, которые являются изысканно гиперболическими, одни — чтобы прославить совершенства их характеров, другие — их лиц. Они представляют им их превосходство таким образом, что это склоняет их поверить, будто они больше, чем люди, а другие люди — меньше. Этот показной образ величия очень приятен их чувствам, и поэтому неудивительно, что они возводят его в идола, чтобы люди, находящиеся под ними, приносили в жертву все, чем они обладают наиболее ценного. Некоторые политики считали целесообразным, чтобы дать государям более высокое представление об их собственном превосходстве и наполнить их более возвышенными понятиями, помещать льстецов вокруг их персон; и я не сомневаюсь, что это может быть уместно, когда вы замечаете, что они очень малодушны. Но в целом, вещь, имеющая наибольшее значение в их воспитании, должна заключаться в заботе о том, чтобы запечатлеть в их умах только такие максимы, которые продиктованы религией, добродетелью и человечностью. И вот каким образом они должны быть предложены им.

XXIX. Что король — это человек, как и другие люди, сын, подобно им, того же общего отца, равный по природе и неравный только в удаче.

XXX. Что этой удачей, вообразите ее какой угодно великой, он обязан всем Богу, который имеет власть посадить на трон человека другого рода; и никто, если Он пожелает это сделать, не имеет права находить недостатки или жаловаться на несправедливость, даже если бы Он возвел в ранг Величества человека самого скромного положения в королевстве и низвел до низшего класса того, кто днем ранее восседал на троне.

XXXI. Что чем более великим является представление о его собственном величии, тем более великими должны быть его благодарность и признательность Божественному Величеству, которое даровало его ему; и что соразмерно превосходству его ранга являются его обязательства служить и повиноваться Богу как пример другим людям.

XXXII. Что Бог создал королевство не для короля, а короля для королевства. Поэтому цель его правления должна быть направлена не на поддержку его собственного частного интереса или удобства, а на интересы республики. По этой причине Аристотель указывает на существенное различие между королем и тираном: первый заботится только о своем удобстве, другой — об общественном благе.

XXXIII. Что, следовательно, выражение, используемое в эдиктах, что «такова воля короля», поскольку он счел нужным приказать выполнить указанную вещь для продвижения или блага своей службы, следует понимать как подразумевающее, что он довольствуется предписанием только таких вещей, которые служат благу общества. Долг подданных — повиноваться королю; и долг короля — приказывать только такие вещи, которые служат пользе и преимуществу его подданных.

XXXIV. Что, поскольку подданные обязаны повиноваться и исполнять то, что королю угодно предписать, король обязан приказывать только такие вещи, которые угодны Богу и соответствуют Его законам и заповедям.

XXXV. Что власть приказывать только то, что правильно и справедливо, не уменьшает его авторитет, а скорее возвеличивает его; ибо, хотя для Бога невозможно совершить какой-либо акт, который не был бы правильным и справедливым, Он не перестает от этого быть всемогущим.

XXXVI. Что король, поднявшись на вершину человеческой славы, не может взойти на высшую степень высоты, кроме как по трудному пути добродетели; то есть он может быть больше только будучи лучше.

XXXVII. Что самая трудная и самая славная часть осуществления королевского служения состоит не в завоевании государем новых королевств, а в его хорошем управлении тем, которым он обладает. Придворный в присутствии Августа сказал, что Александр в тридцать два года, размышляя о том, что через некоторое время он покорит весь мир, был в недоумении, чем ему заняться, когда это будет сделано. «Александр при таком раскладе, — ответил Август, — должен был быть очень прост; ибо самая трудная и сложная часть работы все еще оставалась невыполненной, а именно — хорошо управлять королевствами, которые он завоевал».

XXXVIII. Если бы мы составили список государей, которые были великими воинами, и тех, кто был выдающимся своей добродетелью, мы бы обнаружили, что число последних гораздо меньше, чем первых; так что, хотя добродетель, возможно, не так восхищает в королях, как военная слава, ее большая редкость достаточна, чтобы сделать ее более ценной. Флавий Вописк рассказывает, что один шут, чтобы выразить малочисленность хороших государей, известных в мире, сказал, что изображения их всех можно было бы вырезать на кольце. Поскольку он говорил об идолопоклоннических королях, ибо не знал других, можно предположить, что он сказал правду; но в настоящее время дела обстоят совсем иначе, хотя число воинственных и политических государей во все времена, возможно, превышало число благочестивых.

XXXIX. Что, как подданные обязаны своему королю повиновением и уважением, он обязан им своей нежной заботой и защитой. У короля есть два рода детей: одни как у человека, другие как у государя; дети первого рода — естественные, второго — политические; но все они — его подданные, и как таковых он должен их любить. Жители Сихема, чьим государем был Еммор, называются в Писании детьми Еммора.

XL. Что эта любовь не должна препятствовать, а скорее побуждать его наказывать преступников; потому что величайшее благо, которое король может даровать своим подданным, — это искоренить среди них злодеев.

XLI. Что последствия его любви должны больше ощущаться его подданными в целом, чем его министрами, и особенно теми, кто ближе всего к его особе; ибо им он должен раздавать знаки своего расположения соразмерно их заслугам; и величайшей важности является то, чтобы он не распространял свое уважение к ним за пределы этих границ. Хорошо, что министры любят своего государя; но я полагаю, что для общества было бы полезнее, чтобы они его боялись. В самом счастливом состоянии находится то королевство, где подданные боятся министров, министры — короля, а король — Бога.

XLII. Те прежде всего должны видеть его грозным, кто уличен в искажении истины в любой информации, которую они дают ему относительно важных общественных дел или даже касающейся частных; ибо мало найдется государей, которые не желали бы делать то, что наиболее выгодно для их подданных; но случается, что они не достигают этой цели из-за косвенной и лживой информации, которая доходит до их ушей.

XLIII. Что для обеспечения получения ими чистой информации нет иного метода, кроме как предоставления легкого доступа всем людям; тогда одни устранили бы обманы, которые навязали другие; или никто не осмелился бы обманывать из страха, что кто-то другой его разоблачит. Если кто-то достигает единоличного обладания королевским ухом, он, не прилагая дальнейших усилий, становится единоличным хозяином короля и его королевства.

XLIV. Что он должен любезно выслушивать всех, кто обращается к нему, но должен быть особенно милостив к тем, кто находится в скромном положении, потому что они, как более робкие и застенчивые, больше всего нуждаются в поощрении, чтобы иметь возможность выразить себя. Август с самым человечным видом спросил человека, который подошел к нему со страхом и трепетом, чтобы подать прошение, не думает ли он, что обращается к льву или тигру. Эта любезная манера у государя, помимо снискания любви своих подданных, облегчает тем, кто получает аудиенцию, ясное и полное изложение всего, что они имеют сказать; ибо дрожащий язык никогда не сможет членораздельно выразиться, а страх прерывает связь между губами и грудью.

XLV. Что он должен показать себя столь ревностным любителем справедливости, чтобы даже ради нее поступиться собственным интересом или удобством; и он должен дать понять судьям, что всякий раз, когда возникают вопросы о его делах и когда что-либо, что считается его собственностью, истребуется кем-либо из его подданных, если заслуги дела не на его стороне, они не снискали бы его расположения, вынеся решение в его пользу. Это был великий урок, который, среди прочих, был дан на смертном одре благочестивым королем Людовиком своему наследнику и преемнику Филиппу. Сенешаль Жуанвиль, любимый министр этого государя, передает этот совет в следующих выражениях: «Если у кого-либо возникнет спор или тяжба с вами, будьте благосклонны к иску вашего противника, пока истина не может быть с уверенностью установлена. Следуя этому методу, вы обеспечите, что ваши министры и советники всегда будут действовать в пользу справедливости». Предостережение, достойное того, чтобы быть написанным и сохраненным золотыми буквами.

XLVI. Что всякий раз, когда очевидно установлено, что необходимо принять какое-то решение для блага общества, вопреки состраданию, доброте и любви, которые так сильно рекомендуются, не следует упускать из виду его исполнение из-за жалоб или ущерба, которые оно может причинить некоторым отдельным людям; ибо они иногда не осознают важности меры; а иногда также необходимо позволить нести бремя малой части королевства ради блага целого.

XLVII. Что, когда он советуется с юристом, богословом или политиком, он должен скрывать склонности собственного ума и выслушивать их ответы с полным безразличием. Если он не действует так, а напротив, вознаграждает того, кто совпадает с его желаниями, и хмурится на человека, который говорит с христианской свободой и честностью, предосторожность консультации не снимет с него вины за любой промах, который может случиться; ибо очень хорошо известно, что король никогда не испытывает недостатка в политиках, богословах и юристах, которые скажут, что правильно и подобающе то, что он желает сделать.

XLVIII. Что в конце концов он должен однажды умереть, и что в момент своей кончины он должен предстать наравне с самым смиренным грешником земли перед Царем Царей, чтобы дать отчет во всех своих действиях. Я созерцаю явление короля на этом грозном суде в ужасном свете. Частных преступников обвиняют в том или ином убийстве, в той или иной краже; но на счет нечестивого короля убийства и грабежи записываются тысячами и миллионами. В одной несправедливой войне, которую он начинает, все те, кто умирает с той и другой стороны, имеют свои смерти, записанные на его счет, которые, даже если бы их оценили в несколько, всегда окажутся исчисляемыми несколькими тысячами. Все уменьшения, которые подданные обоих королевств претерпевают в своей собственности, чтобы поддержать расходы на войну, вменяются ему как автору и причине зла; и число людей, пострадавших, исчисляемое миллионами, делает счет его несправедливостей также исчисляемым миллионами.

XLIX. Мне кажется справедливым и подобающим внушать умам государей в их нежном возрасте эти и подобные им увещевания, заботясь о том, чтобы не предлагать их с той сухостью и в том лысом и обнаженном виде, в котором они появляются в этом сочинении; но наблюдая за тем, чтобы сочетать и переплетать их в такие разговоры на политические темы, которые могут естественно представиться. При этом следует избегать всякой гнусной магистерской аффектации, и наставление должно передаваться под формой и в одеянии рационального развлечения.

L. Я не невежественен в том, что если государи малодушны, будет необходимо в различных случаях, чтобы расширить их умы, воспитывать их с менее суровыми максимами; но те, кто назначен наставлять их в юности, не должны быть очень внимательны к этому соображению; ибо они могут естественно заключить, что когда их воспитанники взойдут на трон, рядом с ними всегда найдется достаточно людей, готовых восполнить этот недостаток.

РАЗД. IX.

LI. То, что мы написали в этом рассуждении, если мы обратим внимание именно на нынешнее состояние Испании, не может принести никакой другой пользы тому, кто его читает, кроме как честного развлечения; или, в крайнем случае, может лишь снабдить людей здесь знанием некоторых моральных истин, последствия которых не достигают их, и они не имеют никакого опыта последствий, проистекающих из них; ибо ни королевские дети наших дней, которые для блага этого королевства продолжают расти и возрастать в добродетели, ни те, кто назначен их наставлять, не нуждаются в моих советах; но, скорее, моя теория намечена по их шагам и скопирована с их практики. Кроме того, это общее условие всех предостережений и увещеваний, которые написаны, чтобы предупредить государей, что они печатаются только тогда, когда они не нужны. Никто не пишет против тирании, когда тиран восседает на троне; никто против честолюбия, пока правит честолюбивый государь; никто против алчности, пока корыстный принц держит скипетр. Все максимы, которые выходят из печати и которые противоположны существующему образу правления, считаются сатирами на правительство, так что автор, публикуя их, навлекает на себя негодование государя и не приносит пользы обществу. Его работа подавляется как оскорбительная, и таким образом его труд полностью теряется, потому что плодами его никогда нельзя насладиться, ни тогда, ни в какое-либо будущее время.

LII. Отсюда следует, что наиболее подходящее время для представления миру трактатов о справедливой и правильной политике — это то, в которое такая политика практикуется. Именно тогда вы должны сеять, ибо тогда у вас есть благоприятная перспектива, что семя даст хороший урожай в будущем; и даже тогда вы можете наслаждаться продуктом частично; ибо правящий государь, будучи утвержден в том, что путь, которым он следует, правилен, укрепляется в своих добрых намерениях. Ему такое учение служит сердечным средством, а будущим векам оно действует как консервант.

ЦЕННОСТЬ ИЛИ ВЫСШЕЕ ПРЕВОСХОДСТВО ДВОРЯНСТВА.

С некоторыми замечаниями о силе или влиянии Голубой крови.

I. Он оказал бы большую услугу дворянству, кто смог бы отделить их тщеславие от их качества; ибо почти так же трудно найти это достоинство свободным от этого порока, как найти серебро в рудниках без примеси земли. Блеск происхождения — это огонь, который производит много дыма в потомках. Нет ничего, чем люди должны были бы меньше кичиться, чем своим высоким происхождением, и нет ничего, чем они кичатся больше. Лучшие перья во все века, как священные, так и светские, трудились, чтобы убедить, что нет гордости, хуже обоснованной, чем та, которая построена на высоком рождении. Мир упорствует в своем заблуждении, и нет лести, которая принималась бы лучше, чем та, которая делает комплимент человеку по поводу величия его рода; и нет адуляции более избитой и трансцендентной; чтобы убедиться в чем, вам нужно только прочитать посвятительные послания к книгам. Лесть в них обычно направляет перо, и вы вряд ли найдете хоть одно, которое упустило бы сделать большой акцент на благородстве и древности семьи того лица, которому он вверяет защиту своей книги; и они делают это, потому что довольно хорошо известно, что вряд ли найдется человек столь искренний или скромный, чтобы не быть довольным этим панегириком.

II. Отсюда проистекают те дикие и экстравагантные генеалогии, сфабрикованные некоторыми льстецами, чтобы сделать комплимент и тем самым культивировать расположение и защиту великих и могущественных людей. Василий I, император Востока, был человеком безвестного происхождения. Патриарх Фотий, обнаружив, что он не в его милости, попытался вернуть его расположение, сформировав генеалогическую цепь, которая делала его потомком Тиридата, царя Армении, который правил в той стране за восемь веков до Василия. Происхождение, которое Авраам Бзовий приписывает папе Сильвестру II, которое началось с Тимена, царя Аргоса, процветавшего более чем за тысячу лет до Христа, по всей вероятности, было сфабриковано не Бзовием, а, вероятно, было найдено среди каких-то бумаг, написанных при жизни того папы, кем-то, кто сочинил эту вещь, чтобы польстить ему. Родерик Флаэрти написал некоторое время назад историю некоторых событий, касающихся Ирландии, в которой он приписывает две тысячи семьсот лет древности королям Англии в их владении троном.

III. Если вы подниметесь на два поколения до Рудольфа, графа Аугсбургского, нет семьи более сомнительного происхождения, чем дом Австрии. Приходя к деду Рудольфа, историки обнаруживают себя окруженными такой густой тьмой, что не знают, в какую сторону повернуться; и не является бесспорным пунктом, кем был дед Рудольфа. Несмотря на это, не было недостатка в испанских историках, которые, прослеживая линию своих предков, без касания или спотыкания довели их до разрушения Трои. Пеньяфьель де Контрерас, автор из Гранады, пошел дальше этого; ибо, как сообщает нам Мот ле Вайе, он сфабриковал генеалогическую цепь из ста восемнадцати преемственностей и сделал Филиппа III потомком Адама по прямой линии; и чтобы герцог Лерма, фаворит Филиппа в то время, не был под меньшими обязательствами перед его пером, он сформировал другую из ста двадцати одной от Адама до герцога, переплетая суверена и фаворита с двумя царями Трои и с Энеем посредством их двух сыновей Иула и Асарака, от одного из которых он сделал короля потомком, а от другого — герцога.

IV. Не было недостатка в других нациях в тех, кто льстил своим государям до такой же крайности. Джон Мессаний вывел преемственность королей Швеции без малейшего перерыва от первородного отца человечества; и Уильям Слейтер сделал то же самое в комплимент Якову I Английскому.

V. Поистине, можно было бы подумать, что такой приторный фимиам должен вонять в носу идола, которому он предлагается; ибо Веспасиан презирал некоторых льстецов, которые выводили его из рода Геркулеса; а кардинал Мазарини с большим презрением относился к тому, кто прослеживал его происхождение к Титу Геганию Мацерину и Прокулу Геганию Мацерину, древним консулам Рима. Таким образом, те теряют плоды своей адуляции, кто изливает ее без границ.

VI. Но вернемся к нашему предмету: я повторяю, что нет превосходства, которым люди имели бы меньше оснований хвастаться, чем дворянство; всякое другое является личным и свойственным самому человеку; это — производное и может считаться отражением заимствованного света. Дворянство — это просто внешнее наименование, и если вы хотите сделать его внутренним, это должно быть сделано рациональными средствами. Добродетель наших предков была их собственной, а не нашей; и Овидий в следующей краткой сентенции выразил все, что можно сказать по этому предмету:

Nam genus, & proavos, & quæ non fecimus ipsi,

Vix ea nostra voco.

VII. Это правда, что определенным образом достоинства наших предков иллюстрируют нас, но они иллюстрируют нас, как солнце иллюстрирует луну, обнажая наши пятна и пороки, если мы вырождаемся от них. Я видел в некоторых гербах звезды, разделенные на четверти, что кажется, будто тот, кто приобрел этот герб, получил его своей заслугой; потому что, подобно звезде, он светил собственным светом. Вероятно, что у многих его преемников они должны были бы убрать звезды и заменить их лунами, чтобы обозначить, что они светят только как это светило в силу заимствованного света. Следующий панегирик, который Веллей Патеркул воздал Цицерону, всегда казался мне чрезвычайно элегантным и великолепным: «Per hæc tempora Marcus Cicero, qui omnia incrementa sua sibi debuit, vir novitatis nobilissimæ, &c.» Цицерон был обязан всем своим состоянием самому себе, потому что, хотя он происходил из безвестной семьи, он без всякой другой поддержки, кроме поддержки собственной заслуги, взошел к первым почестям Рима. Я бы гораздо больше хотел, чтобы это было сказано обо мне, чем то, что я происходил по прямой линии от Августа Цезаря.

РАЗД. II.

VIII. Но нет необходимости останавливаться на предмете, который является обычным и о котором было написано так много и так прекрасно, что все, что я мог бы добавить к ним, было бы подобно вкладу маленького фонтана в океан или маленького камня в гору Меркурия. Мое намерение состоит только в том, чтобы изгнать вульгарную ошибку, которая питается по этому вопросу и которая сильно бродит в воображении людей благородного происхождения.

IX. Обычно говорят, что хорошая или плохая кровь имеет свое оккультное влияние на мысли и действия, и что, как в обычном ходе природы род дерева следует за родом семени, а плод — за деревом; так и с человечеством, которое, согласно роду, из которого оно происходит, копирует обычаи и манеры своих предков. Эта предвзятость в пользу дворянства настолько обща среди простолюдинов, что существует несколько пословиц, используемых в их обычном разговоре, чтобы выразить это; и вы будете на каждом шагу, когда человек благородного происхождения совершил плохой поступок, слышать, как они говорят, что он вел себя не так, как подобает его положению; как, напротив, если то же самое рассказывается о бедном человеке, они отвечают: вы не могли ожидать ничего лучшего от него, учитывая, откуда он произошел.

X. Если бы это было действительно так, то оценка, которой наслаждается дворянство, могла бы с большой справедливостью считаться принадлежащей им; но это настолько далеко от истины, что вряд ли найдется другое ошибочное мнение, которое имело бы так много и так очевидных свидетельств, противоречащих ему. В каком королевстве мира мы в настоящее время не видим того же, что когда-то случилось в Риме? Цицерон безвестного происхождения, облагораживающий себя и свою страну прославленными действиями; и, в качестве контраста к нему, благороднейший Катилина, унижающий себя и свою семью распущенностью и предательством? Или то же самое, что прежде видели в Афинах: Сократ, сын кузнеца, исполненный добродетелей, в контрасте с Критием, который был никчемным учеником столь великого мастера и недостойным потомком брата Солона, которого ни дворянство, ни философия не могли удержать или воздержать от поведения, подобного поведению монстра, составленного или сделанного из отвратительных пороков?

XI. То, что Плутарх говорит о королях, которые были преемниками тех полководцев, между которыми была разделена империя Александра, весьма примечательно. Какие предки могли быть более прославленными, чем те герои, которым в значительной степени македонский вождь был обязан столь славными завоеваниями? Но все потомки, говорит Плутарх, этих великодушных лидеров были людьми злых и извращенных обычаев и манер. Все? Да, все без малейшего исключения: «Omnes parricidiis, et incestis libidinibus, infames fuere». Пусть дворянство поразмыслит над этим, а затем скажет, на какую зависимость они могут рассчитывать в отношении будущей добродетели своего рода.

XII. Размышление Элия Спартиана еще сильнее. Этот писатель говорит, что, бросив взгляд на историю, вы ясно увидите, что вряд ли найдется великий человек, который фигурировал в мире, который оставил бы сына, который был бы достойным преемником своего отца, то есть того, кто оказался бы одинаково хорошим и полезным для государства: «Et reputanti mihi, neminem prope magnorum virorum optimum, et utilem filium reliquisse, satis liquet». (Спартиан, в жизни Севера.)

XIII. Нет сомнения, что вы часто будете встречать в истории рассказы о недостойных детях, которые происходили от хороших родителей. Германик настолько великодушно бескорыстен, что отказывается от империи, когда она предлагается ему армией; а его дочь Агриппина настолько решительно честолюбива, что приносит в жертву стыд и даже саму жизнь жажде господства. Октавиан скромен и сдержан, и, кроме того, обладает многими другими отличными качествами; его дочь Юлиана скандализирует Рим своими непристойностями. Цицерон, посмотрите на него с какой стороны хотите, — это возвышеннейший гений; сын, который напоминал отца только именем, был тяжелым, глупым и человеком без всяких способностей, кроме способности выпить много вина. Квинт Гортензий был конкурентом Цицерона в ораторском искусстве, политических талантах и рвении к своей стране; его сын настолько далеко отошел от стоп своего отца, что был в опасности быть лишенным наследства, но, плох как был сын, внук был еще хуже. Септимий Север, за исключением своей чрезмерной строгости, был совершенным принцем; его сын Антонин Каракалла не заслуживал ни имени принца, ни того, чтобы называться человеком. За благоразумным и мудрым Марком Аврелием последовал жестокий и необузданный Коммод; за славным Константином — недостойный Констанций; за великодушным Феодосием — боязливый Аркадий и малодушный Гонорий. Но попытка установить общие правила на этих и подобных примерах — это предоставление большого простора перу.

XIV. Хотя мы можем с уверенностью утверждать, что родство по крови не производит сходства манер, так как эта истина непобедимо доказана большим различием характеров, которые мы часто встречаем у братьев. Если бы дети одного отца были похожи на него, они были бы также похожи друг на друга. Как тогда мы можем объяснить большую разницу, которая так часто наблюдается между ними? Один мужественен, другой робок; один щедр, другой алчен; один изобретателен, другой туп; один распутен, другой сдержан; и так же в любом другом случае.

РАЗД. III.

XV. Об этом разнообразии пороков и добродетелей в одной и той же крови у нас есть поразительный пример в семье Антониев, которые были людьми известными и прославленными в древнем Риме. Марк Антоний, называемый оратором, может быть назван человеком, который возвысил этот дом; ибо семья Антониев, которая была так хорошо известна в первые века Рима, разделилась на две ветви; та, которая называлась патрицианской, вымерла; а из другой, которая называлась плебейской, хотя и неизвестно, по какой случайности они упали со своего древнего блеска, произошел Марк Антоний. Этот человек, который был безвестного происхождения, своими редкими и отличными качествами возвысил себя до первых должностей в республике и осуществлял их славно; но его два сына, Марк Антоний, называемый Кретиком, и Гай Антоний, выродились полностью от достоинств своего великого отца и были людьми без добродетели, без поведения и без доблести. За Марком Антонием Кретиком последовал Марк Антоний триумвир, в котором пороки его отца были увеличены, хотя он унаследовал часть добродетелей своего деда, ибо он был хорошим солдатом и не плохим политиком, но обжорой, пьяницей и распутником, и эта последняя слабость заставила его пожертвовать своей жизнью и своим состоянием красоте бесчестной Клеопатры. От столь плохого отца произошла восхитительная дочь, мудрая, красивая, скромная, благоразумная и одухотворенная Антония. Эта выдающаяся женщина, которая была вне сомнения украшением Рима в свое время, имела двух сыновей и дочь, которые различались в своих характерах и манерах так сильно, как если бы их кровь и воспитание были диаметрально противоположными. Германик, старший, оказался способным, рассудительным, мягким, великодушным и скромным принцем. Клавдий, который был впоследствии императором, был настолько глуп и отличался так сильно от своего брата и матери, что она имела обыкновение говорить, что ее сын Клавдий — это монстр, ибо природа начала делать его человеком, но никогда не закончила работу. Ливилла, сестра этих двух, была другим видом монстра, ибо она была осуждена за прелюбодеяние и убийство собственного мужа. Но несходство, которое мы до сих пор отмечали среди индивидов этой семьи, может быть названо тривиальным по сравнению с тем, которое появилось между Германиком и его сыном Калигулой; первый был гармоничным соединением добродетелей и граций, последний — хвостом или остатком мерзостей; в конце концов, он был настолько плох, что люди имели обыкновение говорить, что природа сделала его таким, каким он был, чтобы показать, до какой степени человечество может быть сформировано извращенным. Я выставил на обозрение значительное неравенство, которое в природном характере и манерах было между индивидами семьи Антониев, чтобы проиллюстрировать, как мало зависимости следует возлагать на то, какими окажутся дети, по догадкам, основанным на влиянии или примере родителей. Если бы мы сделали такой же анализ других семей, мы бы обнаружили такое же неравенство с небольшим или отсутствующим различием.

РАЗД. IV.

XVI. Впрочем, я знаю, какой довод может быть приведен в пользу вульгарного мнения. Мне могут сказать, что обычаи и нравы обычно проистекают из гения или характера, а гений или характер — из темперамента. Иначе как конституция родителей могла бы передаваться их детям, посредством чего, как мы видим, они наследуют их немощи? Значит, таким же образом могут передаваться и их гении и характеры.

XVII. Но этот довод во многом несостоятелен; во-первых, потому что в результате смешения двух полов, которое необходимо при порождении, у детей может возникнуть третий темперамент, не похожий ни на отцовский, ни на материнский. Во-вторых, потому что неправдоподобно, чтобы семенная материя была во всех своих частях однородной; и именно этому принципу, я полагаю, следует главным образом приписывать заметное несходство, которое мы обнаруживаем у некоторых братьев. В-третьих, потому что на темперамент влияют многие различные принципы; например, случайное расположение родителей во время зачатия, различные аффекты матери во время формирования плода, изменения атмосферы в этот период, питание детей в младенчестве и многое другое.

XVIII. Отсюда я заключаю, что вульгарный прогноз о том, что короткая или долгая жизнь детей зависит от того, долго или мало жили их родители, в высшей степени ошибочен и лишен всякой вероятности; ибо, исходя из всех указанных нами принципов, темперамент родителей по отношению к детям может быть испорчен или исправлен; ведь мы каждый день видим здоровых детей, рожденных от болезненных родителей, и болезненных детей, рожденных от здоровых. Правда, существуют некоторые болезни, которые имеют печать или признак наследственных; но я заключаю, что это происходит или проистекает из испорченного качества, которое пронизывает всю семенную материю; однако это свойственно или ограничено очень немногими болезнями, и даже в отношении этих немногих это не настолько свойственно или достоверно, чтобы многократно не опровергаться. Мой отец страдал подагрой, но я ею не страдаю, как и никто из моих братьев.

XIX. Добавлю, что даже если допустить некоторую передачу гения или нравов от родителей к детям, этот довод никоим образом не благоприятствует древнему дворянству, происходящему из очень отдаленного источника; причина в том, что в каждом поколении происходит заметное изменение, достаточное для того, чтобы внести некоторое несходство по отношению к непосредственному предку, а при накоплении многих поколений несходство становится настолько великим, что в некотором роде стирает всякое подобие родства или связи между ними. Какого же ожидания может питать человек, наследуя хотя бы малую часть великодушия своих прославленных предков, героев, от которых он получил блеск своего дома и на которых он взирает с отдаленного расстояния многих столетий? Чем больше прадедов он насчитывает, тем на большее число степеней он удален от первоначального благородного влияния. В каждом поколении он продолжает терять его часть; и когда они становятся очень многочисленными, он в конце концов теряет его полностью. Скорее всего, Феспиады, или сыновья, которых Геркулес имел от дочерей Феспия, унаследовали хорошую часть силы своего отца; и что у сыновей Феспиад крепость деда была более урезана, и что потомки их, в течение двух или трех поколений, стали бы не сильнее обычного рода человеческого.

РАЗД. V.

XX. Я должен был бы завершить этот дискурс здесь, если бы его читали только дворяне; но поскольку я намерен исцелить дворян от их тщеславия, не освобождая при этом простолюдинов от оказания им всякого должного уважения, необходимо предостеречь и обезопасить от неудобств, которые могут возникнуть, если последние перестанут это делать; ибо хотя справедливо сдерживать гордыню дворянства, правильно и подобает, чтобы простой народ вел себя по отношению к ним с уважением.

XXI. Но какими бы сильными ни были доводы, которые мы привели против внутренней ценности дворянства, нельзя отрицать, что авторитет, который его поддерживает, обладает большей силой, чем все наши аргументы. Каждая культурная и хорошо устроенная нация в мире принимает и поддерживает это превосходство, что равносильно тому, что оно в целом признается основной массой человечества; а универсальное мнение возвышается над обычным и должно преобладать над всем, что не является самоочевидным или не подтверждено неоспоримым свидетельством.

XXII. Тщеславие (говорит знаменитая Мадлен де Скюдери в четвертом томе своего «Кира»), которое проистекает только от наших предков, не имеет под собой твердого основания; но, несмотря на это, эта прославленная химера, которая так утешает и льстит сердцам всех людей, настолько повсеместно утвердилась во всем мире, что не может не вызывать почитания и уважения. Несомненно, что во многих вещах обычай толкает нас против разума, но в других разум диктует нам, что мы должны сообразовываться с общей практикой, и именно в таком положении мы находимся в настоящее время относительно предмета, который мы рассматриваем.

XXIII. Однако правда в том, что у меня есть сомнения, возникла ли эта общая оценка дворянства сама по себе или она проистекает из сопутствующего качества, которое к нему привязано, а именно — власти. Дворяне, как правило, богаты, и можно усомниться, было ли поклонение, воздаваемое этому идолу под названием «дворянство», введено уважением, которое люди питали к образу или фигуре, или к золоту, из которого он был сделан. Мы видим, что дворяне, которые теряют богатство, с той же скоростью, с какой они его лишаются, теряют и уважение, которым они пользовались; и хотя за ними всегда будет сохраняться некоторое уважение, кто может определить, проистекает ли это из оккультного влияния их благородного рода или из нашей привычки почитать их? Может также случиться, что дворянин, низведенный из богатства в бедность, будет почитаться как реликвия идола, которому прежде поклонялись.

XXIV. Поэтому необходимо искать более твердую почву, чем та, по которой мы до сих пор ходили, чтобы построить на ней оценку, которой должно пользоваться дворянство, и таковая, без сомнения, может быть найдена в разуме, абстрагированном от поддержки авторитета. В этике существует твердая максима, что всякому роду совершенства причитается некоторая честь; общее согласие человечества, уважение, оказываемое им государями, и привилегии, дозволенные им законами, поставили дворянство в степень превосходства над другими людьми; я говорю, что эти соображения должны заставить нас смотреть на дворянство как на род совершенства, которому, в силу того, что оно таковым является, мы обязаны уважением и честью.

XXV. И здесь уместно заметить, что этот долг не отменяется и не аннулируется никакой неопределенностью, которая может возникнуть относительно происхождения тех, кто принят как дворяне. Причина в том, что их общее признание и принятие в качестве таковых достаточно, чтобы поставить их в эту степень превосходства; ибо мы не можем требовать большего исследования их происхождения, чтобы уважать их, чем того требуют законы, которые им благоприятствуют. Был бы весьма необычным человеком тот, кто смог бы дать физическое доказательство того, кто является его отцом; но его неспособность сделать это не освобождает никого от неотъемлемой обязанности почитать как отца того человека, который общепризнанно считается и слывет его отцом.

XXVI. Этот долг почитания дворянства следует понимать во всех случаях с оговоркой о том, что причитается и надлежащим образом относится к добродетели, которая, согласно постоянному учению Аристотеля и Св. Фомы, гораздо более достойна чести, чем дворянство; поэтому, даже с той гражданской и внешней честью, о которой в своей этике говорят эти два великих учителя, мы должны больше почитать добродетельного плебея, чем дворянина без добродетели. Наш кардинал Агирре, объясняя философию в третьей главе своей четвертой книги по этике, говорит, что порочный дворянин недостоин всякой чести и уважения; с этим мнением я согласен, ибо оно соответствует максиме ангельского доктора, который (22 quæst. 145. art. I.), сказав, что честь должным образом и главным образом причитается только добродетели, признает, что другие качества и совершенства, стоящие ниже ее, такие как дворянство, богатство и власть, почетны лишь в той мере, в какой они способствуют и помогают действиям добродетели: Alia vero, quæ sunt infra virtutem, honorantur in quantum coadjuvant ad opera virtutis, sicut nobilitas, potentia, & divitiæ. Если же дворянство не помогает добродетели, а скорее разжигает тщеславие и питает гордыню, отдавая свои голоса порокам, которые препятствуют добродетели, они делают себя полностью недостойными малейшего уважения.

РАЗД. VI.

XXVII. Но как нам примирить то, что мы только что сказали против дворянства, с тем, что мы сказали незадолго до этого в их пользу? Легко, сказав, что эта прерогатива не похвальна, но почетна. Аргументы, которые мы только что привели, оспаривают ее похвальность, те, которые мы собираемся использовать, подтверждают ее почетность. Это различие, указанное Аристотелем, между добродетелью и всеми другими совершенствами, которые украшают человеческий род. Добродетель, говорит он, похвальна; богатство, дворянство и власть не заслуживают похвалы, но имеют притязание на то, чтобы их почитали. Так что в дворянстве нет ничего, чем человек должен хвастаться или чем тщеславиться; но есть нечто, что те, кто ниже их по рангу, должны почитать и уважать. Это различие примирит все трудности и обеспечит дворянству уважение, не разжигая их тщеславия.

РАЗД. VII.

XXVIII. Предмет этого дискурса, особенно та его часть, которая содержится во втором, третьем и четвертом параграфах, побуждает меня своевременно изгнать ошибку, которая чрезвычайно вульгаризирована. Мир настолько наполнен капризом оккультного влияния крови, что многие люди увлечены представлением, будто дети в силу этого не только наследуют оттуда те страсти, которые зависят от темперамента, но также склонность к религии своих предков. Они даже не останавливаются на этом, ибо низшие слои распространяют это влияние на молоко, которым дети питаются в младенчестве, веря в эту нелепую максиму, основываясь на том или ином неопределенном или баснословном эксперименте или примере, как, например, человек, который, достигнув зрелого возраста, стал иудеем, к чему он проникся склонностью, будучи вскормленным иудейской кормилицей.

XXIX. Нет ошибки, более лишенной всякой вероятности, чем эта. Если мы говорим об истинной религии, то не только согласие, которое разум дает ее догматам, но и благочестивая привязанность, которая предшествует этому согласию, — оба они сверхъестественны; следовательно, согласно здравому богословию, ни кровь, ни питание, ни какая-либо другая естественная причина не могут иметь связи ни с согласием, ни с благочестивой привязанностью. Это все дело божественной благодати, вместо которой во всей сфере природы нельзя найти даже самого отдаленного предрасположения, и вы можете признать только негативные естественные, которые способствуют лишь устранению препятствий, такие как хороший разум и хороший природный склад ума. Но эти хорошие предрасположения у тех, кто ими обладает, не зависят от того, исповедовали ли их отцы истинную религию; ибо если бы это было так, все католики обладали бы хорошим разумом и были бы от природы благорасположенными людьми.

XXX. Согласие с ложными религиями, вне всякого сомнения, абсолютно естественно, потому что заблуждение не может проистекать из сверхъестественной причины. В целом, следовательно, несомненно, что это согласие никоим образом не зависит ни от темперамента, ни от организации, которые являются единственными вещами, на которые отцовское семя или младенческое питание могут иметь какое-либо влияние; причина в том, что согласие с заблуждением зависит от формы или света, в котором объекты представляются или изображаются разуму, которые при разных темпераментах и организациях могут быть одинаковыми, а при одинаковых — разными. Какое может быть сомнение в том, что в великом городе Константинополе есть огромное количество людей, непохожих в этих и других естественных предрасположениях? Несмотря на что, все они верят в одни и те же заблуждения.

XXXI. Кто не хочет уступить этим аргументам, пусть убедится на опыте или примере янычар. Этот военный корпус, который является гвардией Великого Сеньора и лучшими войсками в Османской империи, хотя в настоящее время они принимают в свои ряды людей любой нации, изначально состоял из детей христиан, которые в младенчестве были либо взяты в плен на войне, либо выплачивались Великому Сеньору в качестве дани бедными христианами, проживавшими в его владениях. Эти солдаты, несмотря на то, что были детьми христиан и в младенчестве вскормлены христианским молоком, всегда были такими же стойкими исповедниками магометанства, как и дети самих турок; и в войнах, в которых они участвовали против христиан, оккультное влияние крови или молока, которое они сосали, настолько не сдерживало их руки, что они сражались, не знаю, назвать ли это с большей доблестью или с большей яростью и неистовством, чем другие магометане.

XXXII. То же самое размышление можно применить к рабам, которых привозят из Африки в Америку для работы на рудниках или на сахарных плантациях; ибо они, будучи воспитанными в христианской религии, не питают даже самых отдаленных мыслей о возвращении к идолопоклонству, которое было религией, исповедуемой их предками.

XXXIII. Что иногда случается, так это то, что кто-то, кто в младенчестве был наставлен в религии, отличной от религии его родителей, достигнув зрелого возраста и узнав, что они исповедовали другую веру, обнаружил в себе склонность пойти по их стопам. Но ясно, что это было произведено не семенами его отцовской религии, которые циркулировали в его венах, а скорее было доказательством того, что его любовь и почитание к предкам расположили его подражать им, и я полагаю, что из-за недостатка размышлений эти примеры не являются более частыми, ибо естественно предположить, что пример тех, кто дал людям жизнь, имел бы больший вес для мыслящих людей, чем пример тех, кто лишил их свободы; но такова сила воспитания, привычки и общения, что они преобладают над всеми другими соображениями и вниманием.

РАЗД. VIII.

XXXIV. Уместно будет также в этом месте коснуться жалобы, очень распространенной среди бедных джентльменов: они часто говорят, что в наши дни деньги ценятся больше, чем люди благородного происхождения, и что богатство уважается больше, чем дворянство. Эта фраза едва успевает сорваться с их уст, как за ней следует глубокий вздох, который, кажется, выражает их скорбь о порче времен, изменивших и исказивших истинную ценность вещей.

XXXV. Но они глубоко заблуждаются, кто думает, что мир когда-либо был или когда-либо будет иным в этом отношении, ибо они всегда выказывали и всегда будут выказывать больше почтения и уважения богатому человеку низкого происхождения, чем бедному, происходящему из прославленной семьи. Это следствие, присущее состоянию человечества и естественно им порождаемое. Люди редко бывают услужливы или внимательны к другим из простых побуждений вежливости и без оглядки на свои интересы, но обычно стремятся угодить тем, кто имеет власть либо облагодетельствовать, либо навредить им. Дворянство не является активным качеством, а богатство — является. Дворянин, просто как облагороженный человек, не может ни сделать добра, ни причинить зла; но богатый человек держит в одной руке перун Юпитера, а в другой — рог изобилия Амальтеи. Симониду, когда его спросили, что более ценно, богатство или ученость, ответил, что он затрудняется дать ответ, потому что часто видел, как ученые бегут засвидетельствовать свое почтение богатым и могущественным, но никогда не замечал такого же внимания богатых к ученым; так что если в те древние времена ученые воздавали дань уважения богатым, что должны были делать вульгарные люди? Надежда и страх — две главные пружины, которые приводят в движение человеческое сердце, но бескорыстная любовь действует у очень немногих индивидуумов. В наши дни существуют идолопоклоннические народы, которые поклоняются и Богу, и Дьяволу; Богу — чтобы Он даровал им блага, а Дьяволу — чтобы он не причинил им вреда. Тот же, кто не может ни сделать добра, ни причинить зла, не должен ожидать, что ему будут воздавать поклонение или внимание. Единственный и самый эффективный инструмент, с помощью которого можно сделать услугу или причинить вред, — это деньги; таким образом, те, кто ими владеет, также будут владеть общим уважением и почтением и повелевать ими. Золото — идол богатых, а богатые — идолы бедных; так было всегда и так будет всегда.

XXXVI. Пусть пренебрегаемые дворяне, однако, утешатся размышлением, что поклонение и ухаживание, воздаваемые богатым и могущественным, неискренни. Ладан, который им предлагается, исходит не от огня любви, а от пламени вожделения; и грудь всегда лжет всему, что произносится устами. Тело сгибается в покорных поклонах, но воля не склоняется и не преклоняется перед идолом. Услужливость, или внешнее проявление уважения, — это все изобретение искусства, а не работа природы. Какую цену или ценность вы можете назначить лести, которая артикулируется языком, являющимся подлым рабом интереса? Я не отрицаю, что есть некоторые люди достатка и власти, которые заслужили свое состояние; и что они, благодаря внутренней ценности своих хороших качеств, могут искренне и последовательно почитаться и уважаться добрыми людьми; но такие люди — самые немногочисленные, и несчастье в том, что нет такого богатого человека, который не был бы убежден голосом лести, что он один из этих немногих.

XXXVII. Может быть также необходимо уведомить жалующихся джентльменов, что богатые, просто как богатые люди, в некоторой степени имеют право на уважение, которое им оказывается. Благословение Господне, говорит Соломон в Притчах, делает людей богатыми, так что богатство — это дар с небес, и такой дар, который, согласно общему мнению и суждению мира, делает тех, кто им обладает, достойными того, чтобы их почитали и уважали. Св. Фома утверждает, что это так, в следующем предложении: Secundum vulgarem opinionem, excellentia divitiarum facit hominem dignum honore. (22. quæst. 45. art. 1.) Общая оценка в этом отношении обосновывает право: и хотя это суждение может быть ошибочным, было бы благоразумно с нашей стороны подождать, пока мир не прозреет, прежде чем освобождать себя от следования его обычаям. Но это счастливое время вряд ли когда-нибудь наступит, пока Бог своей могучей рукой не склонит и не направит сердца людей к почитанию добродетели, и только ее; хотя если бы этот счастливый день наступил, дворянство, вероятно, обнаружило бы падение в оценке, которой они пользуются в настоящее время; ибо тогда каждого уважали бы согласно его собственным делам, а не согласно делам его предков. Этот способ оценки вещей был бы чрезвычайно полезен для государства; ибо как хорошо оно было бы обслужено и из каких хороших граждан оно состояло бы, если бы не было иного пути, кроме пути добродетели, чтобы достичь общественного признания! Но в нынешнем положении дел заслуга или даже состояние индивидуума делает всех его потомков славными и почетными, и когда те, кто следует по этой линии, обнаруживают, что в силу их рождения общественное почитание привязано к их семье, огромное их число будет считать себя освобожденными от необходимости добиваться его каким-либо почетным применением.

XXXVIII. Отсюда я делаю вывод, что то, что так благовидно приводится в пользу дворянства, а именно, что справедливо и правильно вознаграждать в потомках добродетель их предков, хотя это может хорошо звучать в теории, будет иметь плохой эффект на практике. Если бы вознаграждалась только личная добродетель, в течение двадцати потомков, вероятно, нашлось бы десять или дюжина тех, кто трудился бы, чтобы приобрести славу. Но если первый из двадцати получает ее для всех остальных, только он один был бы полезен государству. Он служил бы обществу, а общество стало бы слугами всех остальных.

РАЗД. IX.

XXXIX. То, что мы только что сказали, не предназначалось как возражение против предоставления предпочтения дворянству при назначении на должности достоинства и чести, а имелось в виду лишь как аргумент против того, чтобы они даровались им в качестве награды за заслуги их предков. Я не возражаю против самого дела, но против мотива его совершения; ибо я скорее придерживаюсь мнения, что общественная польза, продвижение которой, а не вознаграждение за услуги других, должно быть ведущим соображением при осуществлении этих назначений, была бы лучше обеспечена предпочтением дворянина перед лицом низшего ранга, не только в случаях равенства добродетели между сторонами, но также там, где их разница в рождении велика, а диспропорция в плане добродетели невелика; и это по четырем веским и важным причинам.

XL. Первая заключается в том, что вы избежали бы таким образом умножения числа привилегированных лиц внутри государства. Если бы было частым и обычным заполнять посты значения людьми низкого происхождения, потому что они были добродетельны и способны; поскольку из возвышения этих последовало бы возвышение их потомства; в течение полутора столетий вы создали бы огромное множество нового дворянства, что чрезвычайно вредно для сообщества; потому что в той же пропорции, в какой вы уменьшаете число тех, кто должен посвятить себя делу, а также улучшению и возделыванию земли; вы уменьшили бы помощь полезных людей; или, что еще хуже, вы перегрузили бы бременем других тех, кто был посвящен этим занятиям.

XLI. Вторая заключается в том, что на постах достоинства дворянину повинуются с большей покорностью, готовностью и доброй волей, чем человеку низкого происхождения; что является делом огромной важности в любом виде правления. Какие беспорядки были вызваны неприязнью, которую люди испытывают, повинуясь приказам того, кто вчера носил простой грубый кафтан, а сегодня они видят его облаченным в пурпур; их повиновение иногда медленно, в других случаях плохо исполняется, а в иных — не выполняется вовсе. Любовь или, по крайней мере, внутренняя снисходительность, с которой те, кто служит, повинуются тому, кто командует, чрезвычайно полезна и необходима в любом виде бизнеса. Многие прекрасные проекты исчезли в дыму, потому что инструменты, назначенные для применения средств их исполнения, движимые оккультной завистью к своему начальнику, желали, чтобы они не увенчались успехом.

Недостаток терпения и снисходительности у подчиненных сменяется отвращением и ненавистью у того, кто командует, по отношению к ним; и когда он и они взаимно начинают рассматривать друг друга как врагов, нет такого рода путаницы и опасности, которые нельзя было бы считать близкими.

XLII. Третья заключается в том, что гораздо более опасно, что добродетель смиренного человека притворна, чем добродетель дворянина. Порок лицемерия можно назвать союзным или в некотором роде присоединенным к узкому состоянию; ибо бедные люди находятся в необходимости скрывать свои недостатки; и обязаны, чтобы улучшить свою долю, прибегать к тривиальному средству — надеванию личины добродетели. Напротив, богатство и прославленное рождение естественно дают облегчение и расширение уму. Люди, которые облагорожены, как правило, таковы, какими кажутся, потому что ни нужда, ни страх не обязывают их выставлять напоказ добродетели, которыми они не обладают.

XLIII. Четвертая и последняя заключается в том, что, допуская, что не должно быть ни малейшего сомнения в истинности и реальности добродетели смиренного человека, всегда существует большая опасность того, что он потеряет ее из-за своего возвышения. Большие скачки фортуны чрезвычайно опасны. Те, что происходят с высоких станций вниз, очень рискованны, потому что в результате их честь и имущество людей могут быть разбиты вдребезги; но те, что происходят снизу вверх, более страшны, ибо они обычно сопровождаются разрушением и потерей души. Каждый добродетельный человек, прежде чем он будет поднят из праха к достоинствам, должен найти поручителей за то, что он продолжит действовать праведно; ибо душа при таком переходе переносится в очень другой климат; и очень нездоровый для обычаев и нравов. У многих семена различных пороков так глубоко зарыты в их темпераментах, что даже скрыты от их собственных глаз, пока возможности и случаи не заставят их расти и прорастать. Редко можно найти человека низкого происхождения, который был бы жестоким и гордым; и очень редко встретить того, кто был бы алчным; ибо он настолько далек от того, чтобы быть возбужденным пороками, для удовлетворения которых у него нет материалов, что он едва ли когда-нибудь думает о них; и как он должен фиксировать свое внимание на излишнем, если он нуждается в том, что является для него точно необходимым? Чтобы узнать, заражен ли такой человек двумя первыми пороками, вы должны поставить его во власть; а чтобы обнаружить, заражен ли он третьим, вы должны дать ему порцию богатства. В самом деле, эти три порока чаще всего отмечались у тех, кто был поднят из смиренной к возвышенной фортуне, хотя до их возвышения они не выказывали ни малейших признаков того, что они заражены ими или какими-либо другими.

XLIV. По этим причинам я придерживаюсь мнения, что человек низкого происхождения никогда не должен быть предпочтен дворянину или человеку благородного происхождения для заполнения постов достоинства и чести, за исключением случаев, когда избыток добродетели у первого окажется очень велик. Но в военном деле мы должны сделать исключение из этого правила, ибо доблесть и мастерство в искусстве войны являются требованиями огромной важности при исполнении и ведении военного дела; и они не могут быть потеряны из-за продвижения человека или подделаны лицемерием. С другой стороны, эти дарования, для цели возбуждения уважения и повиновения у тех, кем предстоит командовать, достаточно восполняют недостаток блестящего происхождения у того, кто командует; и, наконец, великий воин вдвойне возмещает государству ущерб, который оно несет, насаждая в нем новый запас дворянства. Так что, обращая внимание на эти предосторожности, четыре неудобства, которые мы указали, были бы избегнуты.

ЛИЧИНА ДОБРОДЕТЕЛИ; ИЛИ, ДОБРОДЕТЕЛЬ В ВИДИМОСТИ.

РАЗД. I.

I. Добродетель и Порочность летят почти с одинаковой скоростью от человеческого глаза, и обе почти одинаково скрыты от проницательности и проникновения человечества. Первая скрывается под вуалью скромности, вторая — за парапетом лицемерия. Порочный маскируется раскраской добродетели, добродетельный презирает и стирает все ложные оттенки или блеск.

II. Число лицемеров в мире гораздо больше, чем обычно воображают. Нет порока столь трансцендентного, ибо все плохие люди — лицемеры. Это может показаться парадоксом, и вы можете сказать мне: разве нет людей, которые устраивают парад и показ порока? Я отвечу: да, но не всех своих пороков. Они стараются своим хвастовством скрыть свое замешательство и обнаружить ту часть своей души, которую они не в состоянии скрыть. Они возлагают корону на образ порока, чтобы придать достоинство фигуре; и хотя высокомерная порочность хуже робкой, последняя презирается, а первая внушает страх. Необузданная страсть ломает все ограды сдержанности, и преступник, не будучи в состоянии скрыть свой стыд и позор притворством, старается своей гордостью и высокомерием сделать себя устрашающим. Это практика нового лицемерия, которым он лжет и старается обмануть собственную совесть. Преступление кажется отвратительным в его глазах, поэтому, надевая ложную личину и вид галантности, он пытается ослепить глаза других людей. Чтобы защитить от общественного оскорбления того, кто является известным плохим человеком, нет другого метода столь эффективного, как открытое выставление его ошибок миру с дерзкой наглостью.

III. Но наблюдайте внимательно за этими самыми людьми, и вы обнаружите, что, хотя они ведут себя с этой дерзостью, они в то же самое время, когда делают это, стараются скрыть другие пороки, которыми они заражены, а также выставить напоказ добродетели, которыми они не обладают. Они признают, что они невоздержанны, расточительны, амбициозны и дерзки; но они трубят о своей благодарности своим благодетелям, своей стойкости в дружбе и своей верности своим обещаниям. Несомненно, что порок неблагодарности — один из самых распространенных и вульгаризированных во всем мире; но при всем этом вы не найдете ни одного человека, который не старался бы оправдать себя в этом отношении; и я говорю то же самое о лжи, о вероломстве и о других пороках. Отсюда следует, что при критическом исследовании вы не найдете порочного человека, который не был бы лицемером. Мы не должны предполагать, что открытые и явные распутники или дебоширы не имеют других пятен, кроме тех, которые проявляются внешне. Нет такой добродетели, которую такой человек не растоптал бы, если бы она была препятствием для его занятий, и нет противоположного порока этой добродетели, который он не использовал бы как инструмент для удовлетворения своей правящей страсти. Думаете ли вы, что очень распутный человек, несмотря на все хвастовство своей невинностью в делах справедливости и в пунктах честности meum и tuum, не воспользовался бы, если бы оказался без собственных денег, деньгами другого человека, которые были доверены его хранению, чтобы купить наслаждение своим любимым объектом? Или что страстно амбициозный человек, несмотря на все вопли своей благодарности, не повернулся бы спиной к своему благодетелю, когда эта подлость была бы средством рекомендовать его в хорошую милость того, кто мог бы продвинуть его к более высокой степени предпочтения, чем та, которую было в силах достать для него его старый друг?

IV. Так что очень редко можно найти порочного человека, который, помимо тех вопиющих пороков, которые проявляются так ощутимо, не был бы заражен другими, которые он пытается скрыть; и в случае, если в нем не преобладают другие страсти, кроме тех, которые из-за своей ярости так заметны, они сами по себе достаточны, чтобы предать его ошибкам, которые возникают из и являются порождением других различных страстей, когда совершение этих ошибок является неотъемлемо необходимым для достижения объектов или целей правящей страсти. Александр по своей естественной склонности, конечно, не был жестоким человеком, несмотря на что, он был виновен в жестоких действиях; ибо таковыми были предание смерти его друга Клита и философа Каллисфена. Его преобладающими страстями были тщеславие и гордыня. Клит пал жертвой первой за то, что предпочел действия отца Александра Филиппа его действиям; а Каллисфен пал жертвой последней за то, что отговаривал людей от идолопоклонства Александру как сыну Юпитера.

V. Иногда ложная видимость порока надевается политически или с целью извлечения из этого некоторой выгоды. Человек притворяется мстительным, когда в действительности он таковым не является, чтобы страх его мести мог удержать людей от оскорблений. Это чаще всего случается, когда порок, который притворно демонстрируется, является заслугой в глазах того, кто правит. Сеян никогда не получил бы милости Тиберия, казавшись любителем справедливости; ни Тигиллин, ни Петроний — милости Нерона, казавшись скромными и воздержанными.

VI. Вероятно, что из мотива потакания настроению своенравных и злонамеренных государей были политики, которые были противоречивыми лицемерами и носили личину пороков, от которых их природа отвращалась; и, что еще хуже, чтобы доказать, что они заражены ими, они совершали насилие над своими склонностями и, хотя и с неохотой, доводили себя до совершения беспорядков, которые их натуры ненавидели. Когда люди делают заслугу из правонарушения, вместо того лицемерия, которое является таковым по праву из-за своего противодействия добродетели, они изучают другое, которое является его противоположностью, потому что оно притворяется пороком.

VII. Но эти самые люди будут стараться казаться искренними, постоянными, благодарными и людьми правдивыми. Никогда не было человека, который не желал бы притворяться или скрывать те пороки, которые были противоположны добродетелям, составляющим то, что обычно называют хорошим человеком, и поэтому лицемеров, которые стараются показать эти добродетели, бесчисленное множество.

VIII. Я не отрицаю, что нахождение человека под властью одних пороков больше, чем других, в значительной мере зависит от его конституции, которую можно сравнить с почвой, где одни страсти пускают более глубокие корни и растут более энергично, чем другие. Этот человек, не пытаясь сдерживать ее, позволяет себе быть унесенным невоздержанностью, но ненавидит обман: другой предается чревоугодию и пьянству, но смотрит на вероломство с ужасом и негодованием. Так оно и есть; но его вражда к этим порокам длится не дольше, чем до тех пор, пока он не нуждается в их помощи, чтобы потакать своей страсти к другим. Катилина в ранней части своей жизни, казалось, не имел других страстей, кроме страстей невоздержанности, хвастовства и расточительности; но эти пороки, низведя его до бедности, и он по этой причине не будучи в состоянии продолжать свои занятия ими, сформировал план тирании над республикой, чтобы выбраться из нищеты. Вследствие этого он стал амбициозным, свирепым, жестоким, безжалостным и вероломным.

IX. Я придерживаюсь мнения, что никто не должен питать большого доверия к тем, кого называют хорошими людьми, если они видят их сильно впечатленными или находящимися под влиянием определенных страстей. Тот порок, который господствует над ними, является для них самих конечной целью или объектом, на который они направляют все свое внимание; или идолом, которому, если бы их нужды того потребовали, они принесли бы в жертву все другие соображения. Я не претендую на то, что нет исключений из этого правила; естественное отвращение к одному пороку может преобладать над склонностью к совершению другого. Но я во всех случаях и при любых обстоятельствах скорее возложил бы свое доверие на того, кто из религиозного страха перед Богом имеет уважение к своей совести во всех своих действиях, чем на человека, который только из своей естественной склонности и темперамента или из пунктуальности чести практикует те добродетели, которые обычно понимаются как составляющие характер того, что мир называет хорошим человеком; темперамент отпускает поводья, когда правящая страсть становится неистовой и выказывает нетерпение давить вперед; а честь теряет свое влияние, когда считается, что совершение плохого поступка не будет известно. Страх Божий никогда не перестает действовать.

X. Знаменитая Мадлен де Скюдери в своей книге, озаглавленной «Моральные беседы», рассказывает замечательную историю о человеке, который рисковал своей жизнью ради друга в трех дуэлях; но этот друг впоследствии, имея случай попросить его одолжить ему небольшую сумму денег, в которой он нуждался, отказался выполнить его просьбу. Кто бы поверил, что человек, который в повторяющихся случаях рисковал своей жизнью ради своего друга, подвел бы его в деле столь меньшего значения? Он был одновременно алчным и бесстрашным, но его алчность заставила его считать свою жизнь менее ценной, чем его деньги. Его дружба соперничала с его правящей страстью, и последняя, как наиболее преобладающая, подавила и задушила более тонкие чувства.

XI. Одной из величайших ошибок, которые люди совершают в своих довериях, является доверие тем, кого они знали как неверных другим. Это ошибка, которую все люди осуждают и в которую почти каждый впадает. Я доверяю свой секрет тому, кто рекомендовал себя моему расположению, раскрывая секрет другого человека. Я отдаю свою дружбу человеку, который в угоду мне оставил покровителя, который прежде защищал его. Это эффект нашей любви к себе и превосходного мнения, которое мы питаем о себе. Каждый воображает, что он имеет в себе самое мощное притяжение, которое удержит сердце человека фиксированным и привязанным к нему, который был неверным другим людям. Он думает, что это была сила его исключительной заслуги, которая заставила человека оставить своего благодетеля или друга ради того, чтобы объединиться с ним. Он настолько полон своего собственного значения и редких качеств, что в его воображение не входит, и он даже не питает малейшего подозрения, что этот самый человек может увидеть или притвориться, что видит, более высокую степень заслуги в другом человеке, ради которой он мог бы совершить ту же жертву своей дружбой. Государи и великие люди, которых привычка быть обласканными склонна делать наиболее самонадеянными, — это те, кто наиболее подвержен попаданию в эту ловушку. Как часто мы видим при дворах предательство, вознаграждаемое продвижением! Максима, что мы любим предательство, но ненавидим предателя, принимается всем миром в теории, но имеет очень мало приверженцев на практике. Предатель неприятен тому, кто не любит предательство; но тот, кто интересуется предательством, смотрит на предателя благоприятными глазами. Это проистекает в значительной мере из называния вещей неправильными именами. Предательство называется услужливостью, а предатель — другом; и совместно с этим они склонны интерпретировать, что некоторый честный мотив вмешался, чтобы возбудить к действию; и в случае, если они не могут найти никакого другого, кроме мотива интереса или удобства, они аплодируют способности, проявленной при выборе наиболее выгодной стороны. Королева Англии Елизавета была поразительным исключением из этого правила. Неверный испанец, проданный ей за оговоренную цену, город в Нидерландах; и после того, как он это сделал, чтобы избежать наказания, причитающегося за его недобросовестность, перешел в Англию, где предложил свою службу королеве как способный военный офицер; на что она ответила: «Идите своей дорогой, когда у меня будет случай для кого-либо совершить акт предательства, я воспользуюсь вами».

РАЗД. II.

XII. Совершенных лицемеров немного. Я называю совершенными лицемерами тех, чья внешность — сплошная набожность, а внутри они — сплошная подлость и беззаконие, или таких, которые отвечают описанию сатирика:

Qui curios simulant, et bacchanalia vivunt.

При серьезном размышлении не покажется удивительным, что их так мало, ибо, несмотря на то, что путь лицемерия — самый короткий, который человек может преследовать, чтобы прибыть в храм Фортуны; все же мы редко видим людей, наделенных достаточной степенью упорства, чтобы заниматься столь трудоемким предприятием; ибо представьте практику добродетели сколь угодно трудной, преследование притворного гораздо более болезненно, чем истинного. Чтобы осуществлять его, нужна постоянная прилежность, соединенная с непрерывной тревогой, а также неутомимая бдительность, чтобы подавлять порывы души, которая без перерыва делает усилия, чтобы раскрыть себя. Нет страсти, которая, подобно дикому зверю на цепи, стремилась бы сильнее вырваться из своего заточения, чем страсть притворства. Животная способность сердца так же ясно отражается на лице, как жизненная проявляется в артерии. Признаки их внутренних движений можно сравнить с признаками часов, у которых есть колокол, который провозглашает их, и стрелка, которая указывает их. Нет ни слова, ни действия, если не сдержанного противоположным импульсом, которое не следовало бы импульсу этой одушевленной машины. Любопытство и похоть, импонируют и искушают глаза человека по очереди; он тревожится дать выход своей груди своим голосом, и его лоб проявляет его нетерпение сделать это; приятная шутка провоцирует на смех; оскорбление взывает к мести; и язык и ухо противятся молчанию. Нет члена, который не был бы поставлен под болезненные ограничения, ни способности, которая не была бы ограничена, будучи таким образом принужденной носить вынужденную видимость спокойствия. Струны, из которых составлена гармония внешней скромности, бесконечны, и должны всегда держаться в сильном напряжении; желания также обладания любимыми объектами постоянно стучатся в двери чувств. Какая сила достаточна, чтобы сопротивляться стольким импульсам? или какое обращение, равное управлению столькими поводьями одновременно?

XIII. Добавьте к этому опасение того, что их обман будет обнаружен; ибо они смотрят на все глаза, которые окружают их, как на столько же шпионов их врагов; и они очень хорошо осознают, при всей своей осторожности, трудность всегда сохранять свои души непроницаемыми для внешнего осмотра; ибо пусть они будут никогда не столь осторожны в закрывании своих окон, всегда останутся, из-за незаметных упущений, бесчисленные щели; и хотя они могут преуспеть в обмане множества, никогда не бывает недостатка в трансцендентных духах, которые могут различить и отличить, где бы они ни встретили его, естественное от искусственного. Пусть привязанность старается имитировать реальность никогда не столь усердно; один или другой сделает свои замечания, которые, хотя их нельзя объяснить, могут быть поняты, и могут быть сравнены с характером языка, который, несмотря на то, что вы понимаете его, вы не можете произнести. Сами средства, которые предпринимаются для сокрытия души, проявляют и раскрывают ее, потому что сдержанность или осторожность, которая используется для этой цели, видима, и также видимо и хорошо известно, что невинные люди не нуждаются в этой маскировке. Каждый человек, который использует большую осмотрительность, делает себя подозрительным. Тот, кто подтвержден, что он обладает хорошей совестью, действует и говорит с открытостью; ни не помогло бы лицемеру стараться имитировать эту природную откровенность; ибо он никогда не смог бы попасть в истинный критерий характера. Те, кто имеет опыт и проникновение, всегда были бы способны отличить копию от оригинала; поэтому я верю, что до сего дня никогда не было лицемера, который преуспел бы в обмане всего мира.

XIV. О, насколько менее утомительно было бы для лицемеров ступать по пути истинной добродетели, чем преследовать путь ложной! Первый предоставляет интервалы легкости и спокойствия уму, а также доставляет ему много утешений; но фикция добродетели требует постоянного труда мысли и непрерывного напряжения изобретения, чтобы спасти видимость. Это как ткань, построенная в воздухе, которая упала бы на землю, если вы пренебрежете держать ее подпертой минуту.

XV. Мне могут сказать, что со временем и практикой фикция стала бы привычной, и тогда человек не нашел бы трудности в притворстве. Поистине я сомневаюсь, имеет ли привычка силу достичь столь многого. Когда искусство борется против всего изгиба или силы природы, я не думаю, что случай когда-либо происходил, чтобы первое одержало полную победу; но сужу скорее, что последняя всегда остается с остатком силы, достаточным, чтобы возобновить бой. Иногда случается с законченным лицемером, как случилось с кошкой, превращенной в прекрасную леди в басне Эзопа. Она продолжала сидеть с большим изученным спокойствием за столом, пока крыса не вошла в комнату; но мгновенно после появления животного, унесенная тем природным импульсом, который заменяет всю осторожность, она изо всех сил бросилась на свою любимую добычу и выставила свою природу перед присутствующими.

XVI. Но допуская, что долгой практикой в обмане человек мог преодолеть все трудности; это не устраняет ошибку лицемеров; ибо с гораздо меньшим трудом и в гораздо меньшее время он мог бы сделать добродетель более знакомой ему, чем притворство. Первая наиболее соответствует склонности человека как разумного существа, и он действует в противоречии с этим принципом только как чувствующее существо; последнее — это насилие над его природой, как разумной, так и чувствующей. В стране добродетели душа может быть сказана жить дома; в стране обмана она проживает как полный незнакомец. Она, конечно, должна найти больше усталости и хлопот в ознакомлении себя с обманом и больше трудности в том, чтобы сделать притворство естественным для нее, чем добродетель.

РАЗД. III.

XVII. Существует, однако, особый род лицемеров, которые живут без особых усилий и обманывают без труда, ибо видимость добродетели, которую они являют, отчасти обязана прилежанию, а отчасти — темпераменту или складу характера. Они избегают одних пороков и скрывают другие, либо же те немногие добродетели, которыми они обладают, служат им плащом или прикрытием для сокрытия более тяжких пороков. Таким образом, можно сказать, что лицемеры, о которых мы говорили ранее, всегда трудятся против ветра и течения и никогда не продвигаются вперед иначе, как силой упорной гребли. Те же, о ком мы собираемся говорить сейчас, часто пользуются попутным ветром.

XVIII. Поистине, усилия, которые прилагает публика, чтобы узнать о добродетелях людей, весьма незначительны и поверхностны; тот, кто остается безупречным в некоторых определенных аспектах, может легко обойтись без множества других добродетелей. Эмилий, например, умерен и сдержан в еде, а также скромен в беседе. Он часто ходит в церковь, ведет себя там благочестиво и воздерживается от всяких непозволительных связей с другим полом. Ему не нужно ничего больше, чтобы его добродетель стала очевидной и почитаемой всем городом; несмотря на это, я знаю, что этот же самый Эмилий изводит своих соседей несправедливыми и сутяжническими исками, и я также вижу, как он жаждет почестей и богатства, добиваясь их любыми средствами. Любая малейшая обида, которую он получает, запечатлевается в его памяти неизгладимыми знаками; и хотя в его доме великое изобилие, у его дверей никогда не видят нищих. Он с большим удовольствием участвует во всех ропотах и заговорах, особенно если они направлены против человека, обладающего выдающимися достоинствами, который может стать его соперником в глазах общества. Он потворствует несправедливым притязаниям своих сообщников и подчиненных; и когда предметом разговора становится одобрение или осуждение действий других, его язык всегда направляется его предрассудками или пристрастиями. Он не ценит добродетели других, и если обнаруживает, что они в чем-либо неудобны или обременительны для него самого, он их принижает. Я наблюдаю его заискивание и пресмыкательство перед сильными мира сего, а также его пренебрежение и презрение к бедным. В конце концов, я не вижу в этом человеке ни одного движения, которое не было бы направлено прямо или косвенно на его собственный частный интерес, к которому он, по-видимому, готов стремиться, даже если на пути к нему ему придется растоптать права и собственность других людей.

XIX. При всем этом толпа почитает его как справедливого, религиозного и благочестивого человека. Эти немногие добродетели служат ширмой или укрытием для множества пороков. Амбиции, алчность, зависть, злоба и ненависть свили гнезда в его груди, но все это остается незамеченным. Ложный блеск, мерцающий на поверхности его воздержанности и умеренности, ослепляет глаза публики. Кажется, будто мир полагает, что весь грех состоит в преступном потакании телесным наклонностям и что всякое нечестие ограничено действием или упражнением двух-трех чувств. Дьявол не является ни сластолюбивым, ни обжорой, и он не способен совершить ни один из этих пороков, поскольку их исполнение зависит от проявления материальных сил; но от этого он не перестает в моральном смысле быть худшим из всех существ.

XX. Несправедливость этого мнения и проистекающие из него беды наиболее заметны в другом поле. Женщина, будучи целомудренной, полагает, что она исполнила и выполнила все обязанности, относящиеся к добродетели, и что вследствие обладания этим единственным хорошим качеством ей может быть позволено, без ущерба для ее репутации, совершать любой другой порок безнаказанно. Таким образом, установив доказательства своего целомудрия, она заключает, что имеет право быть высокомерной, завистливой, вспыльчивой и гордой; и существуют даже женщины, которых подтверждение их славы в отношении целомудрия сделало дикими и невыносимыми. Какая это мука для их бедных мужей, ибо они продают им ту верность по непомерной цене, которую обязаны им как справедливый долг. Некоторые авторы указывали на это как на мотив, по которому Павел Эмилий добился развода со своей первой женой, благородной, целомудренной, красивой и плодовитой Папирией. Плутарх рассказывает нам о римлянине, который, когда друзья упрекали его за то, что он развелся с целомудренной женщиной, обладавшей великими дарованиями как тела, так и духа, снял один из своих башмаков и, показывая его им, сказал: «Вы видите, этот башмак новый, красивый и хорошо сделан; но, возможно, именно по этой причине он жмет и натирает мне ногу». Этим он хотел намекнуть, что достоинства его жены сделали ее гордой и невыносимой.

XXI. Должен признаться, что у меня нет терпения к тому различению, которое делает мир между пороками, относящимися к одному и тому же виду, только из-за различных методов, используемых при их совершении. Не только вором, но и самым подлым и низким человеком почитается тот, кто тайно проникает в чужой дом и грабит его, забирая деньги и товары; и почему не заслуживает того же клейма тот, кто, предъявляя несправедливое требование или используя обман, узурпирует чужую собственность? Торговец, например, который берет больше справедливой прибыли за свои товары или обманывает относительно качества того, что продает; или чиновник, который требует или получает больше, чем ему причитается, или чем заслуживают его труды; и, прежде всего, судья, который позволяет себя подкупить; я спрашиваю, какая разница между первым и последним классом людей? Все они мошенники и грабители; и Бог накажет их всех одинаково, не взирая на средства, которые они использовали для обмана, а соразмерно тому вреду, который они причинили своим ближним. Несмотря на все это, огромное количество таких людей сходят за очень хороших христиан; и не только это, но если они много молятся, перебирают четки, каждый день слушают мессу и имеют наглость причащаться, их почитают как прославленные образцы добродетели.

XXII. Но хотя все это может показаться неоднородным или чудовищным соединением добродетели и порока, нет в них ничего, что нельзя было бы счесть соответствующим природе. Добродетели и пороки имеют один и тот же корень или происхождение, а именно темперамент или склад характера людей. Таким образом, как нет почвы настолько негостеприимной, чтобы не производить ничего, кроме ядовитых растений, так нет и предрасположенности настолько испорченной, чтобы питать одни лишь порочные наклонности. Ни в одном индивиде природа не является таким врагом разума, чтобы противостоять ему во всем. Этот человек побуждаем чревоугодием, но не подстрекаем невоздержанностью. Другой горит нетерпением разбогатеть и не знает иного счастья, кроме обладания огромными сокровищами. Третий движим гордостью и тщеславием; и при условии, что он получает почести, которых ожидает, никакая другая страсть его не тревожит.

XXIII. К этому мы можем добавить, что, поскольку порок очень уродлив и безобразен, каждый испытывает отвращение к тем порокам, которые не соответствуют его собственным наклонностям, и, следовательно, склонен восхищаться теми добродетелями, которым они противопоставлены. Отсюда обычно люди взаимно оскорбляются и соблазняются действиями друг друга. Мы видим чужие ошибки в их истинном виде и цвете, а свои собственные — в обманчивой форме, в которой их представляют нам наши аппетиты. В первых мы видим ужасное, во вторых — восхитительное. Картина, которую страсть рисует пороку, напоминает ту, что была написана Апеллесом с Антигона. У того монарха был только один глаз, и изобретательный живописец, чтобы скрыть изъян, нарисовал его в профиль и показал только ту часть лица, в которой не было дефекта. Так страсть выставляет на наш обзор только льстивую сторону наших собственных пороков и скрывает безобразную, но применяет совершенно противоположный метод при осмотре пороков других людей.

XXIV. Я созерцаю иногда, но не без эмоций смеха, как корыстолюбивый человек кажется отвращенным и испытывает тошноту от невоздержанного; и как невоздержанный смотрит с ужасом и отвращением на алчного. Все это происходит потому, что первого не стимулируют плотские желания, а второй не болен водянкой жажды золота. У каждого человека есть своя сильная и слабая сторона, или можно сказать, что он сделан из меди в одной части и из стекла в другой; но каждый человек, оправдывая себя предлогом собственной хрупкости, не осознает, что все остальные имеют такое же право оправдывать себя таким же образом; и если бы мы сделали надлежащее размышление по этому вопросу, мы не были бы такими суровыми критиками действий наших соседей. Зависть превратилась бы в сострадание, и то, что в настоящее время разжигает ненависть, породило бы милосердие.

XXV. Распространенная ошибка — применять к определенным или частным видам грехов только оправдание хрупкости человеческой природы. Эта хрупкость, будучи трансцендентной во всех страстях, вмешивается во все виды оплошностей. Нет такого порока, который не имел бы своего естественного брожения в темпераменте индивида. Расстройства, которые наиболее далеки от разумных способностей или противоположны им, находят свое покровительство в чувственных. Признаюсь, я не могу понять, как в нашей природе могут содержаться гении настолько извращенные, что они находят удовольствие в причинении вреда другим людям, когда от этого действия для них самих не может возникнуть никакой ощутимой пользы. При всем этом несомненно, что такие люди существуют, и также несомненно, что они ведут себя таким образом, потому что находятся под властью этой гнусной склонности. Но заметьте, из чего состоит эта хрупкость. Если бы их злонамеренное поведение не доставляло им некоторого значительного удовольствия, они бы не стали ради потакания ему рисковать навлечь на себя всеобщую ненависть.

XXVI. Но уместно заметить, что эти люди, о которых мы говорили и которые состоят из добродетели и порока, не являются теми, кем кажутся по своему внешнему виду. Я имею в виду, что даже добродетели, которыми они предположительно обладают, при исследовании окажутся не столько заслуживающими названия добродетелей, сколько простым отсутствием пороков. Посмотрите на Хризанта: он воздерживается от всяких связей с другим полом; и вы можете подумать, что это воздержание проистекает из добродетели; но вы ошибетесь, ибо это следствие бесчувственности; у него нет стимула, который побуждал бы его желать женщин, и поэтому мы можем заключить, что в его воздержании не больше заслуги, чем можно приписать стволу дерева. Если бы его воздержание было следствием страха Божьего, он не был бы столь невнимателен к своей совести в других отношениях. Посмотрите на Аврелия: он очень скуп и умерен в своей диете, как в отношении еды, так и питья. Вы можете заключить, что это проистекает из умеренности; ничего подобного: Аврелию не хватает аппетита; случай с ним в этом отношении похож на случай человека в лихорадке, который воздерживается от еды, потому что не может; но вы видите, что он способен проглотить все товары и деньги, до которых может дотянуться; откуда мы можем предположить, что если бы его желудок был таким же прожорливым, как его сердце, он был бы вторым Гелиогабалом.

XXVII. Это лицемеры по складу характера; и темперамент завершает в них то, что делает учение в других людях; их добродетель — это не добродетель, а лишь ее подобие или образ, хотя это образ, который сформирован не искусством, а природой.

XXVIII. Я слышал, что при Римском дворе, когда они совещаются о канонизации святого, пункт, который они исследуют с величайшей осторожностью и тщательностью, — это бескорыстие, но когда доказательство этого превосходства однажды установлено, они не столь многословны в других своих запросах; но, отвлекаясь от того, таков или не таков их способ действий, мне это кажется весьма рациональным по двум причинам; первая заключается в том, что бескорыстие не зависит, или зависит очень мало и отдаленно, от склада характера; и поэтому мы должны заключить, что это хорошее качество — скорее приобретение добродетели, чем дар природы. Вторая заключается в том, что это превосходство можно предположить подразумевающим или содержащим в себе многие другие. Причина в том, что деньги, будучи средством, с помощью которого люди удовлетворяют все свои страсти, можно сказать, служат вспомогательным средством и помощником для любого вида порока; и то, что человек не жаден до денег, является признаком того, что он не сильно находится под властью порока. Алчность находится под контролем и сделана рабочим инструментом всех других пороков. Невоздержанный человек ищет деньги, чтобы потакать своим плотским желаниям; обжора — чтобы насытить свой невоздержанный и животный аппетит; честолюбивый человек — чтобы достичь продвижения; а мстительный — чтобы отомстить своему врагу и уничтожить его. То же самое можно сказать обо всех других вещах. Тот, кто не беспокоится о деньгах, мы можем заключить, не запятнан этими пороками; или мы можем, по крайней мере, принять бескорыстие за лучший и самый верный признак добродетели.

XXIX. Те, кто являются идолопоклонниками аплодисментов, — не добрые, а великие духи. Очарованные красотой человеческой славы, они либо не больны и не заражены другими страстями, либо презирают подчинение их контролю. В республике пороков также существуют различия классов, и некоторые узурпируют себе, без всякого законного права на это, ранг знати. Эта самонадеянность порождает полезность того, что они презирают смешиваться с другими низшего порядка. К числу последних мы можем отнести алчность, и таким образом тщеславный человек всегда будет начеку, чтобы избежать падения в эту низость.

XXX. Я убежден, что если бы мы тщательно исследовали причину или происхождение всех героических действий, которые можно встретить в светских анналах, мы нашли бы среди них гораздо больше детей порока, чем добродетели. Тревожная надежда на награду была поводом для побед в большем количестве сражений, чем любовь, которую мы питаем к своей стране. Сколько триумфов было обязано соревнованию и зависти! Александр был стимулирован славой Ахилла, Цезарь — славой Александра; а Помпей, когда давал сражение, был больше сосредоточен на победах Цезаря, чем на войсках врага. Многие совершили великие дела из гораздо более преступных побуждений; ибо они сделали свои похороны лестницей, по которой взошли к тирании. Сколько людей служили государству с целью сделать государство зависимым от себя, и сначала сделали его победоносным, чтобы впоследствии поработить его! Это было часто и обычно среди самых знаменитых людей Греции. По этой причине выдающиеся услуги республике стали настолько подозрительными в Афинах, что они придумали закон об остракизме, чтобы наказывать их как преступления; и они приговаривали к изгнанию тех, кто отличался своими великими и заметными действиями.

XXXI. Вы видите, что то же самое происходит в отношении услуг, оказанных частным лицам, что и в тех, которые оказаны государству, а именно, что мы часто приписываем мотивам верности и привязанности то, что нанятый человек исполнил только с прицелом на свой собственный интерес; но когда зависимость прекращается, реальный или истинный мотив немедленно проявляется.

XXXII. Так что, делая справедливую оценку вещей, мы обнаружим, что мир полон лицемеров; одни носят обманчивую внешность определенных добродетелей, а другие являются притворщиками в отношении всех из них. Император Фридрих III сказал, как нам поведал Эней Сильвий, что нет ни одного человека, который не имел бы в своем составе крупицы лицемера.

XXXIII. Мы не должны одобрять или принимать столь суровое суждение; но было бы необходимо, по моему мнению, чтобы все принцы разделяли сомнение или недоверие Фридриха; ибо именно они больше всего злоупотребляются лицемерами и меньше всего о них знают. Едва ли найдется кто-то, кто открывается полностью, когда находится перед ними. Те же, кто свободны и откровенны среди своих равных, являются лицемерами в присутствии своих начальников; и едва ли найдется человек, который, прежде чем предстать перед лицом того, кто им командует, не вымажет свою душу белилами и не придаст ложных красок своему духу, подобно тому, как блудница красит лицо, прежде чем выйти на улицу и показаться на публике. Мом хотел, чтобы в груди человека было окно, через которое можно было бы обнаружить секреты сердца; но я бы довольствовался дверью, от которой владелец хранил бы один ключ, а его начальник — другой. Однако все это — полеты фантазии. Разум диктует, что дела Божьи совершенны.

РАЗД. IV.

XXXIV. Меня бы сильно задело, если бы из-за того, что я приступаю к снятию покровов с порока, мир счел меня одним из тех подозрительных гениев, которые не верят, что кто-либо действует из добрых побуждений, и которые всегда стремятся приписать зловещие интерпретации причинам поведения других людей. Те, кто близок со мной, хорошо знают, что мой дух не болен этой поистине злокачественной болезнью; и некоторые отмечали во мне противоположный дефект, а именно: слишком доброжелательную и милосердную критику поведения других людей. Возможно, опыт обманов и навязываний, которым я подвергался из-за своей легкости в доверии к видимости добродетели, сделал эти немногие размышления более очевидными для меня; которые, тем не менее, всегда останутся со мной в чистой теории; ибо я убежден, что на практике мой природный гений и склад характера всегда преобладали бы над ними, как и мое воспоминание о том, что в морали лучше ошибиться из сострадания, чем поступать правильно из побуждений злобы и зависти. Я хотел бы вести свое перо так деликатно, чтобы оно ранило лицемерие, не оскорбляя милосердия; и я хотел бы разоблачить уловки лицемеров таким образом, чтобы не встревожить и не нарушить покой невинных и простых.

XXXV. Я также признаю, что, поскольку время помогло мне обнаружить в некоторых людях много пороков, в которые я не мог поверить, оно также помогло мне разглядеть много добродетелей в других, о которых я не имел представления. Таким образом, суждение добронамеренного человека, уравновешенное между разумом и опытом, легко представить, что его гений и склад характера склонят чашу весов в милосердную сторону.

XXXVI. Я заметил одну вещь, которая немного примечательна, а именно, что великие добродетели менее заметны, чем малые. Это происходит из-за того, что упражнение в них не столь часто, а ценность их не всегда понятна. Регулярное посещение церкви, внешне скромное поведение, молчаливость и пост — это добродетели, которые бросаются в глаза каждому, потому что они практикуются ежедневно, и все их знают. Существуют другие добродетели, более существенные и проистекающие из более благородных корней, о которых толпа не знает, потому что их носят с собой те, кто ими владеет, подобно дамам, которые выходят в свет инкогнито, без показного парада и демонстрации свиты. Есть люди (дай Бог, чтобы их было больше!), которые при открытом поведении, свободном общении и взаимодействии обычной жизни, и которые не кажутся нисколько чувствительными или затронутыми таинственными тонкостями, питают в своих грудях крепкую добродетель и твердое благочестие, непроницаемое для самых яростных батарей трех врагов души. Пусть сэр Томас Мор, этот справедливый, мудрый и благоразумный англичанин, которого я всегда рассматривал с глубоким уважением и нежностью, граничащей с преданностью; я говорю, пусть этот человек послужит примером для всех людей и встанет как образец для будущих веков всех добродетелей и превосходств, которые я описывал.

XXXVII. Если мы посмотрим на внешнюю часть жизни сэра Томаса Мора, мы увидим только способного политика, простого в своих манерах, занятого в государственном департаменте и внимательного к делам короля и королевства, всегда позволяющего себе плыть по ветру фортуны, не выпрашивая почестей и не отказываясь от их принятия; в частной жизни — открытого, любезного, мягкого, веселого и даже любителя застольных песен, часто участвующего в залах веселья, в радостных расслаблениях ума и в циркуляции остроумия и шуток; всегда невинного, но никогда не показывающего ни малейшего симптома суровости. Его приложение в литературе было направлено, безразлично и попеременно, на изучение священных и светских наук, и он сделал большие успехи как в одном, так и в другом. Его большое приложение к живым языкам Европы и мастерство в них представляют его как гения, желающего приспособиться к миру в целом. Его работы, за исключением тех, которые он сочинил в тюрьме в течение последнего года своей жизни, казались более склонными к политике, чем к религии. Я говорю о предмете их, а не о мотиве, с которым он их писал. В своем описании Утопии, которое было поистине остроумным, деликатным и занимательным, он позволяет своему перу так много бежать по интересам государства, что это делает его таким, как если бы он был безразличен к заботам религии.

XXXVIII. Кто в этом образе или описании сэра Томаса Мора узнал бы того славного мученика Христа и того великодушного героя, чья верность обязательствам своей религии не могла быть согнута или искривлена ни угрозами или обещаниями Генриха VIII, ни тяжелым заключением в четырнадцать месяцев, ни убеждениями и мольбами его жены, ни печальной перспективой видеть свою семью и детей доведенными до нищеты и попрошайничества, ни лишением всякого человеческого комфорта, в отнятии у него всех его книг, ни, наконец, ужасами эшафота, поставленного перед его глазами? Так верно то, что качества великих душ не могут быть обнаружены иначе, как пробным камнем великих случаев и тяжелых испытаний, и могут быть сравнены с большими кремнями, которые проявляют свои гладкие или блестящие поверхности только исполнением сильных ударов.

XXXIX. Сэр Томас Мор был тем же, пока был государственным заключенным, что и когда был лорд-канцлером Англии; тем же в невзгодах, что и в процветающей фортуне; тем же, когда с ним плохо обращались, что и в высокой милости; тем же в тюрьме, что и сидящим во главе Канцлерского суда; но невзгоды проявили и сделали видимым все его сердце, большая и лучшая часть которого раньше была скрыта. Этот великий человек привык придавать своим собственным добродетелям вид человечности и снисходительности, который в глазах толпы умалял их великолепие; но в той мере, в какой это затмевало их блеск для их взгляда, это увеличивало его в глазах всех людей проницательности и понимания. Однажды, когда он был лорд-канцлером, случилось так, что джентльмен, у которого было дело, зависящее от него, сделал ему подарок в виде двух серебряных бутылок: было несовместимо с его достоинством или честью принять подарок; и как повел себя сэр Томас? Впал ли он в страсть против просителя за то, что тот нанес оскорбление его репутации? Наказал ли он преступную дерзость человека за попытку коррумпировать и сделать продажными функции его долга? Проявил ли он перед своими домашними какую-либо бескорыстную деликатность или показался скандализированным искушением? Нет; он не сделал ничего из этого, потому что ничего подобного не соответствовало благородству или великодушному повороту его ума. Он принял бутылки с изяществом и немедленно отдал приказ одному из своих слуг наполнить их лучшим вином, которое у него было в погребе, и отнести их обратно джентльмену вместе с этим любезным сообщением: «Что ему доставило большое удовольствие иметь возможность оказать ему услугу, и что любой сорт вина, который у него есть в доме, к его услугам». Выражая этим благоразумным кажущимся бесчувствием или отсутствием понимания, что он предполагал, что это была цель, для которой джентльмен прислал бутылки. Таким образом, он соединил честность с мягкостью упрека и исправление с любезным поведением; и чем меньше парада он делал из своей собственной чистоты, тем больше уменьшалось замешательство джентльмена.

XL. Ясно, что героическая стойкость, с которой он поддерживал свою приверженность своей религии, не была эффектом натянутого насилия над его природой, а проистекала из врожденной добродетели, которая действует во всем и во всех случаях согласно привычным расположениям ума; ибо всегда, до самого кризиса своих страданий, он сохранял природную веселость своего нрапа. Он не казался менее праздничным, ни менее спокойным в цепях, чем он казался до этого в банкетном зале. Во время своего суда он был весь самообладание, и когда он приближался к завершению, и те нечестивые судьи, которые уже пожертвовали своей совестью воле своего суверена, были на грани, чтобы угодить и польстить ему, доставки того невинного человека как жертву его негодованию, пришел цирюльник, чтобы побрить его, и как раз когда он собирался начать свою работу, сэр Томас вспомнил себя и сказал: «Подожди, так как Король и я в настоящее время спорим, кому принадлежит эта голова, в случае, если она будет присуждена ему, было бы неправильно с моей стороны грабить его бороды, так что ты должен воздержаться». Собираясь взойти на эшафот и обнаружив себя слабым, он попросил того, кто был рядом, помочь ему подняться по лестнице, говоря ему в то же время: «Помоги мне подняться, ибо будь уверен, я не побеспокою тебя помочь мне спуститься снова». О великая добродетель! О дух поистине возвышенный, который взошел на эшафот с той же праздничной веселостью, с какой он сел бы за банкет! Пусть люди маленьких умов и узких душ созерцают этот пример и научатся знать, что истинная добродетель не состоит в соблюдении форм и щепетильных тонкостей.

РАЗД. V.

XLI. О, сколько антиподов в морали сэру Томасу Мору можно найти в каждом государстве! ибо как на востоке, так и на западе вы встретите многих из этих нелепых пугал, которые ведут своего рода герметическую жизнь и называются освященными или святыми людьми; но те, что живут сегодня, не умерщвляют себя так сильно, но оскорбляют других людей больше, чем те, что были в прежние времена. С неприятной серьезностью и запрещающим взглядом, который доходит до кислой суровости; разговором, настолько противоположным веселому, что он граничит с пределом грубого неотесанного поведения; рвением, настолько резким и суровым, что оно вырождается в жестокость; щепетильным соблюдением обрядов и церемоний, которое приближается к суеверию; и простым отсутствием или отсутствием нескольких пороков; я говорю, что с помощью этих видимостей они, без больших затрат или усилий, выставляют себя как образцы или образы окончательного совершенства; и они поистине образы в строгом смысле слова, ибо вся их ценность состоит в их внешней форме и фигуре; и я, кроме того, называю их образами, потому что они не наделены или не информированы истинным, а фальшивым подобием духа. Я повторяю снова, что они образы, потому что они тверды, как мрамор, и бесчувственны и нечувствительны, как стволы деревьев. В морали, которая направляет их, мягкость манер, обходительность и жалость вычеркнуты из каталога добродетелей. Я даже еще не сказал достаточно. Те две чувственные характеристики милосердия, указанные Св. Павлом, то есть терпение и доброжелательность, настолько чужды их склонностям, что они склонны рассматривать их как признаки расслабления дисциплины или, по крайней мере, теплохладности. Они принимают фигуру святых, не обладая большей святостью, чем каменные или деревянные образы таковых, и причислили бы себя к блаженным, не имея необходимых качеств, которые евангелие выражает, чтобы составить их таковыми и сделать их заслуживающими быть включенными в тот каталог, которые суть кротость, сострадание и примирительный дух. Beati mites, beati misericordes, beati pacifici.

XLII. Также верно, что добродетель окрашена или носит другой оттенок в зависимости от гения или склонности субъекта, в котором она существует, и по этой причине в разных индивидах она появляется в разных цветах. Несмотря на это, мы должны в смеси или комбинации различать, что проистекает исключительно из добродетели, а что произведено вмешательством конституции. Есть люди резкого, холерического, неприятного склада ума, которые в то же время добродетельны; но их добродетель по этой причине не является резкой, холерической и неприятной, а скорее в своих операциях, посредством своих врожденных хороших качеств, исправляет эти дефекты. Несчастье в том, что эти дефекты темперамента сбивают с толку понимание и извращают суждение; и вследствие этого извращения суждения добродетели не удается исправить дефекты гения. Добродетельный человек, который имеет импульсивный, жестокий склад характера и склонен к угрюмости, когда поставлен в командование, легко приводится к мысли; он находит себя в обстоятельствах, где благоразумие диктует, что он должен использовать строгость; тогда как человек чрезмерно мягкого и кроткого гения никогда не может убедить себя, что контингент прибыл. И тот, и другой разряжают и сохраняют свои совести, а публика является страдающей от их ошибок, но в очень разной степени, в зависимости от разнообразия занятий или назначений таких людей. Очень мягкий человек наиболее пагубен во внешней политике, а строгий — во внутренней. Избыток милосердия и воздержание от приведения в исполнение уголовных законов в случаях, когда совершенные преступления вредны для публики в целом, является очень большим злом. В делах, которые касаются реформации или внутреннего исправления душ, строгость не только бесполезна, но и вредна, потому что страх временного наказания не делает кающихся, а делает лицемеров; он только удаляет внешнее исполнение порока и концентрирует злое намерение внутри души, где оно производит новый грех в ненависти, которую оно возбуждает против судьи.

РАЗД. VI.

XLIII. Я заметил, что для искреннего обращения или поворота сердец людей доброта и мягкое обращение совершали чудеса в случаях, где строгость оказывалась неэффективной. Два прославленных примера этого рода, которые в разные века были выставлены на театре Франции, приходят мне на ум в настоящее время. Первый — это Петр Абеляр, самый тонкий логик и знаменитый распространитель ересей в двенадцатом веке. Приключения этого человека были необычайными, и он по большей части испытывал неблагоприятную фортуну. Он перенес много преследований, некоторые из которых были несправедливыми; но ни справедливые, ни несправедливые не были способны покорить его ум или смягчить спорную живость его духа. Его ошибки после бесчисленных дебатов были осуждены советом Санса, на котором присутствовал Св. Бернар. Он апеллировал от приговора к Папе Иннокентию II, который подтвердил решение совета; и добавил к нему, что его книги должны быть сожжены, а автор заключен в тюрьму на всю жизнь. Абеляр имел бесконечное количество врагов, многие из которых были таковыми не из-за своего рвения к религии, а по многим другим очень разным мотивам. Как увеличение его несчастий, едва ли был кто-то, кто не восклицал против него и не кричал громко об исполнении приговора. В этой плачевной ситуации Абеляра был только один человек, который имел достаточно великодушия, чтобы принять благоприятную сторону вопроса и заинтересоваться от его имени. Это был тот самый благочестивый и мудрый человек Св. Петр Достопочтенный, аббат великого монастыря Клюни, который ходатайствовал и получил от Папы прощение Абеляра. Он также примирил его со Св. Бернаром, что сводилось к тому же, что и освобождение его от общественной ненависти. Кроме этого, как средство от всех его превратностей фортуны, он предложил ему убежище в своем монастыре Клюни, который монастырь принял его в свои объятия, как любящий отец, и дал ему одежду монаха.

Будет уместно заметить здесь, что Элоиза, чувствительная, красивая и благородная французская леди, была в своей юности влюблена в Абеляра и была любима им до такой степени, что их любовь сломала все заборы чести. Историки рассказывают очень необычное обстоятельство об этой женщине, которое заключается в том, что Абеляр, желая жениться на ней, она, несмотря на свою поразительную привязанность к нему, отвергла предложение и предпочла продолжать быть его наложницей, чем быть его женой, ссылаясь как на свой мотив для этого поведения на то, что она не хотела бы своим браком лишить церковь того великого блеска, который мог бы отразиться на ней от возвышенного гения Абеляра, хотя в конце концов она по настояниям и угрозам своих друзей и родственников была склонена выйти за него замуж. Впоследствии она приняла вуаль и стала образцовой религиозной. Она всегда поддерживала очень нежную и привязанную переписку с Абеляром, но в то же время в очень целомудренных терминах, и таких, которые были согласны с правилами добродетели и приличия. Как только она была проинформирована о смерти Абеляра, она попросила Св. Петра Достопочтенного, чтобы он позволил ей иметь его тело, чтобы она могла похоронить его в монастыре, где она была прелатом; и благочестивый аббат удовлетворил ее просьбу. Послания Абеляра показывают, что Элоиза была повсеместно любима и уважаема за свою добродетель и рассудительность. Он говорит, что епископы любили ее как дочь, аббатисы как сестру, а светские как мать.

Эффект, который эта великодушная доброта Св. Петра Достопочтенного имела на Абеляра, был восхитительным. Он не только стал монахом, но и самым образцовым, и сияющим образцом всех видов добродетелей, о чем Св. Петр Достопочтенный дает неопровержимое свидетельство в своем письме к Элоизе по случаю его смерти, которое письмо наполнено высочайшими панегириками добродетелям Абеляра. Он говорит в одной части его, что не помнит, чтобы видел человека столь смиренного, как он; и в другой, что было предметом восхищения наблюдать человека столь знаменитого и с таким великим именем, имеющего столь низкое мнение о себе. В другой он говорит, его понимание, его язык и его работы всегда были заняты небесными объектами. И в другой он сравнивает его с великим Григорием следующими словами: Nec (sicut de magno Gregorio legitur) momentum aliquod præterire sinebat, quin semper aut oraret, aut legeret, aut scriberet, aut dictaret. Эти панегирики подтверждаются, и если возможно, превосходят в Хронике Монастыря Клюни, которая говорит, что с момента принятия им одежды монаха его мысли, слова и действия всегда были божественными: Et deinde mens ejus, lingua ejus, opus ejus, semper divina fuere.

XLIV. Так что этот человек, который не мог быть заставлен согнуться перед самыми учеными людьми Франции, которые были заняты постоянными спорами с ним; ни перед силой гражданской власти, примененной против него в разное время по настоянию его врагов; ни перед церковными прелатами, ни перед авторитетом совета, ни перед рвением и ученостью Св. Бернара: Этот человек, я говорю, на которого все эти усилия не имели влияния, подчинился нежному, сострадательному и доброжелательному духу Св. Петра Достопочтенного. Оценка и нежность, с которыми этот святой всегда рассматривал Абеляра после его обращения, были очень велики, как очевидно из двух эпитафий, которые он написал, чтобы украсить его гробницу. Я вставлю часть каждой из них здесь, по которой можно увидеть высокое мнение, которое он имел о учености и мудрости этого выдающегося человека.

Первая эпитафия.

Gallorum Socrates, Plato maximus Hesperiarum,

Noster Aristoteles, Logicis, quicumque fuerunt,

Aut par, aut melior, studiorum cognitus orbi

Princeps, ingenio varius, subtilis, & acer.

Вторая эпитафия.

Petrus in hac petra latitat, quem mundus Homerum

Clamabat, sed jam sidera sidus habent.

Sol erat hic Gallis, sed eum jam fata tulerunt:

Ergo caret Regio Gallica sole sua.

Ille sciens quidquid fuit ulli scibile, vicit

Artifices, artes absque docente docens.

XLV. Второй пример, который еще более поразителен и прославлен, чем первый, — это пример гугенотов в правление Карла IX в епархии Лизье в Нормандии. Ученый доминиканец Джон Хенуйер, который был исповедником Генриха II, был епископом этой епархии, когда пришли приказы от короля губернатору Нормандии предать мечу всех гугенотов этой провинции. Почтенный прелат противостоял исполнению приказа, насколько это касалось его собственной епархии, эффективно, объявив, что он скорее подставит свое собственное горло под нож, чем согласится на смерть тех еретиков, которых он всегда считал овцами своего стада, хотя они и сбились с пути; и использовал такие другие аргументы, которые убедили губернатора приостановить исполнение приказов; и король, тронутый твердостью и рвением благочестивого епископа, отменил указ в отношении гугенотов этого епископства. Рука Всемогущества осыпала благословениями отеческую привязанность, которую епископ Хенуйер проявил к своему стаду, и на благочестивое усилие, которое он сделал, чтобы спасти их жизни во что бы то ни стало; и (О удивительно рассказывать!) ни в одной из других частей Франции, где реки гугенотской крови были пролиты при исполнении приказов короля, ересь не была искоренена; но только на епархию Лизье Бог даровал это великое благословение. Опыт отеческих недр и чувств их прелата к ним произвел такое впечатление на сердца гугенотов этого округа, что они все, без единого исключения, стали новообращенными в католическую веру. Так доброта торжествует над самыми упрямыми сердцами, когда управляется и ведется с благочестивым рвением и совершенным благоразумием.

РАЗД. VII.

XLVI. Но возвращаясь к нашему предмету, так как все, что было введено в предыдущем разделе, было в качестве отступления: я говорю, что среди группы тех суровых сатурнических гениев, о которых мы только что говорили, можно найти худший вид лицемеров. Я говорю о тех цензорах поведения и поведения других людей, которые притворяются, что делают это из рвения и чтобы способствовать благополучию тех, на кого они нападают. Эти действуют так, как если бы они были министрами, наделенными полными полномочиями из Ада, или были quid pro quo Дьявола, потому что все их занятие — указывать на грехи человечества; раса настолько дьявольская, что они находятся в разногласии со своими соседями и в дружбе с их пороками. Они притворяются, что любят первых и ненавидят последних, но все совсем наоборот. Они всегда заняты тем, что бросают язвительные отражения на своих соседей, и в то же время облизываются с томительным желанием попробовать их грехи. Нет новостей, столь приятных для них, как то, что такой-то человек совершил такую-то оплошность. Это их любимый маленький корм, потому что он дает pabulum, чтобы питать и кормить их злобу.

Они яростно восклицают, и изо всех сил, против греховных и чувственных практик, и ломают свои изобретения для гипербол, чтобы преувеличить их нечестие; и после того, как они насытили свою месть на жалком индивиде, которого они оскорбляли, они направляют ярость своего грома против публики в целом и кричат: «Люди все идут по большой дороге к погибели: Бог защити нас, конечно, подобного никогда не видели!» Их ежедневный текст — O tempora! O mores! Цицерона. Предмет их обычных разговоров — поистине и правильно материя, так как это все гниение и коррупция; ибо они не говорят ни о чем, кроме гнусностей и нечистоты. Они резервируют для своего собственного использования и целей Газету Сатаны, где новости распределяются в статьях и абзацах, полученных из разных кварталов; как, например: «Мы слышим от экспресса, прибывшего с такой-то улицы, датированного таким-то числом месяца, который был принесен травницей, что г-н А—— сделал большие успехи в своих переговорах с мадам Б——; и хотя в начале он встретил некоторые трудности, предложив более выгодные и приятные условия, был наконец допущен к частной аудиенции». Таким образом, он продолжает давать отчет о различных других делах, и всегда, как это принято, говорит нам что-то о дворе; как, например: «Его величество Плутон и вся его семья, хотя они не могут не быть обеспокоены чрезмерной жарой, которая преобладает на его территориях, продолжают, несмотря на это, проводить свое время очень весело, благодаря развлечению, которое они находят в охоте на все виды грехов, что является игрой, которая находится в большом изобилии в каждом квартале владений его адского величества». Но чтобы быть серьезным: Те, кто разглашает или усугубляет пороки, которые являются наиболее частыми или преобладающими в месте или городе, наносят большой вред, о котором они не подозревают, который заключается в удалении от многих определенного препятствия, которое удерживает или сдерживает их от падения в эти самые пороки. Когда говорят о пороке невоздержанности, например, человек восклицает: «Город в этом отношении находится в состоянии полной порочности; что распущенность, которая пронизывает его, ужасна и необузданна; что уже, с небольшой сдержанностью или без нее, вы едва ли можете найти человека, который воздержан, или женщину, которая целомудренна; и поистине это порок, против которого они наиболее часто делают такие декламации». Некоторые слышат это, кто до тех пор не имел такой идеи о вещи, и кто был воздержан из опасения быть разоблаченным и страха быть отвергнутым той или иной женщиной. Это, для тех, кто удерживается от невоздержанности, главным образом или исключительно стыдом быть замеченным, или стыдом быть позорно отвергнутым, отнимает частично или удаляет полностью главное препятствие, которое сдерживало их от бросания в преступные любовные связи. Если все, говорит каждый из них себе, или почти все мужчины в городе, виновны в этом пороке, моя доля позора от падения в него будет лишь небольшой, так как я буду нести только свою пропорцию как один среди столь большого числа; и если все, или почти все женщины, расположены быть распутными и развратными, редко будет случаться, что я встречу ту, которая не уступит моим просьбам. Некоторые, из-за непредвидения неудобства, предаются этой нелепости из-за своего рвения и совершают ошибку с лучшими намерениями. Я много раз слышал, как проповедники восклицали с большим рвением, что город наполнен скандалами и гнусностями; что едва ли есть дом, который в каждом углу его не горит адским огнем похоти. Я умоляю самым искренним образом всех тех, кто осуществляет эту священную функцию, и Бог — судья искренности и благочестивого намерения, с которым я делаю запрос, чтобы они воздерживались от таких декламаций, ибо вред, который они производят, больше, чем выгоды, которые извлекаются из них.

XLVII. Но чтобы возобновить нить нашего дискурса, то, что мы только что закончили говорить, является скорее дополнением к, или отступлением от, нашего главного или основного предмета. Лицемеры, которых мы упомянули последними, — это те, кто скрывает свою злобу под плащом или предлогом рвения; но есть другие, которые являются таковыми за свой собственный счет, потому что для того, чтобы казаться добродетельными, они наказывают себя, воздерживаясь от многих вещей, которые их аппетиты побуждают их желать; тогда как все расходы первого рода оплачиваются за счет чести их соседа. Это правда, что это правило допускает некоторые исключения, ибо есть те, настолько злонамеренные, кто, чтобы ранить с уверенностью чужую славу, много раз совершали бы насилие над своими собственными наклонностями. Они воздерживались бы от внешнего упражнения тех пороков, которые они указывают в других, будь это даже очень болезненно для них, для того, чтобы они могли порицать их с большей свободой. Несчастная страсть! Отвратительное лицемерие!

РАЗД. VIII.

XLVIII. Нам остается сказать что-то о двух деталях, посредством вмешательства которых порок часто почитается как добродетель: Первая — это внешнее сходство определенных пороков с определенными добродетелями; ибо так как каждая добродетель помещена между двумя порочными крайностями, многие из этих последних носят видимость первых. Таким образом, расточительность часто сходит за щедрость, безрассудство — за доблесть, упрямство — за твердость, хитрость — за благоразумие, а малодушие — за умеренность. Это также то же самое в отношении многих других вещей.

XXIX. Вторая — это материальное совершение акта, отвлеченное от гнусности цели, для которой он был сделан. Если бы мы исследовали мотивы, которые вмешиваются в бесконечное количество действий, которые правильны по внешнему виду; мы бы заметили, что они проистекают из косвенных принципов и выполнены для ответа на извращенные цели. Очень обычно для одного порока быть препятствием для внешней операции или исполнения другого. Этот человек воздержан, чтобы избежать траты своих денег; тот — потому что он напуган опасностью предприятия. В первом воздержание — дитя алчности; во втором — малодушия. Этот надевает вид смирения, потому что он кандидат на милость и продвижение; другой — чтобы избежать разоблачения себя в ссоре. В первом смирение проистекает из амбиций, во втором оно проистекает из трусости. Многое другое можно было бы сказать по этим двум головам; но, так как предмет их был широко рассмотрен в различных других книгах, мы оставим вещь здесь и удовлетворимся легкими наблюдениями, которые мы уже сделали.

КОНЕЦ ТОМА I.

ОПЕЧАТКА.

Стр. 11. стр. 1. читать matter; for he declares, [Примечание транскрибатора: вместо “matter, he declares”].

СНОСКИ.

[1] Фейхоо в дополнении к своему Театро Критико говорит, что рассказ о том, что граф Лестер был виновен в ужасном преступлении убийства своей жены, чтобы устранить все препятствия к его женитьбе на королеве Елизавете, на что он возлагал надежды, был взят у Николаса Сандерса и другого лица, чье имя он забыл; он говорит далее, что с тех пор нашел причину сомневаться в правдивости этого обвинения и осуждает ошибочное рвение Сандерса, который, как он признает, был очень склонен верить всему, что слышал против врагов Католической религии. Он заявляет, что протестанты имеют такое же право на естественную справедливость, как и католики, и что их не следует положительно и несправедливо обвинять в преступлениях на основании ложных слухов или сомнительных сообщений.

[2] Сын Папы Александра VI.

Примечания транскрибатора

Ссылки на “Theatrico-Critico” исправлены на “Teatro Critico”

Опечатка исправлена на месте.

Очевидные типографские ошибки были молча исправлены. Вариации в дефисах и акцентах были стандартизированы, но все остальное правописание и пунктуация остаются без изменений.

Ошибки/пропуски нумерации в оригинале оставлены без изменений. Таким образом, в тексте есть пропущенные/пропущенные номера разделов и номера абзацев.