ЭВТАНАЗИЯ:

ИЛИ,

МЕДИЦИНСКАЯ ПОМОЩЬ ДЛЯ ОБЛЕГЧЕНИЯ СМЕРТИ.

АВТОР:

УИЛЬЯМ МАНК, ДОКТОР МЕДИЦИНЫ, ЧЛЕН ОБЩЕСТВА АНТИКВАРОВ.

ЧЛЕН И БЫВШИЙ СТАРШИЙ ЦЕНЗОР КОРОЛЕВСКОЙ КОЛЛЕГИИ ВРАЧЕЙ И Т. Д., И Т. Д., И Т. Д.

ЛОНДОН:

LONGMANS, GREEN, AND CO.

И НЬЮ-ЙОРК: 15, ВОСТОЧНАЯ 16-Я УЛИЦА.

1887.

Все права защищены.

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Многое было мастерски написано о смерти и о физиологии различных способов умирания Биша, Элисоном, Уилсоном Филиппом, Саймондсом и другими; в то время как мало что было написано о медицинском сопровождении умирающих или об эвтаназии, которой должно способствовать такое сопровождение. Короткое, но ценное эссе объемом менее двадцати страниц «О лечении умирающих», написанное доктором Ферриаром из Манчестера в 1798 году, и очень изящная академическая речь примерно такого же объема, произнесенная в моей собственной альма-матер, Лейдене, в 1794 году профессором Парадисом, «Oratio de Εὐθανασία Naturali; et quid ad eam conciliandam Medicina valeat» — вот и все, что мне известно из написанного специально на эти темы в современную эпоху.

Сэр Генри Халфорд, который, как признано, был мастером во всем, что касается сопровождения умирающих, многое сделал своим примером и советом, чтобы привлечь внимание своих коллег-врачей к этой теме. Но поколение, на которое он лично влиял, ушло. Его небольшой том «Очерки и речи» содержит много очень ценного материала по этому вопросу, который больше нигде не встречается. Однако его замечания разрознены; они встречаются попутно в ходе его различных очерков и сейчас малоизвестны. Они стали результатом столь обширного и тщательно продуманного опыта, что я был рад привести их везде, где мог, в поддержку или в дополнение к тому, что я сам должен был изложить по деликатным и сложным вопросам, рассматриваемым на следующих страницах.

Финсбери-сквер, 40. 24 сентября 1887 г.

СОДЕРЖАНИЕ.

I.

On Some of the Phenomena of Dying
1

II.

On the Symptoms and Modes of Dying
51

III.

On the General and Medical Management

of the Dying
63

I. НЕКОТОРЫЕ ФЕНОМЕНЫ УМИРАНИЯ.

“Quod ad nos

Pertinet, et nescire malum est, agitamus.”

Horace.

Один из мудрейших наших соотечественников, лорд Верулам (Фрэнсис Бэкон), счел нужным порицать врачей своего времени за то, что они не сделали эвтаназию частью своих исследований. И хотя с тех пор прошло более двух столетий, можно усомниться, уделяется ли этой теме даже сейчас столько внимания, сколько могло бы быть уделено для очевидного блага и утешения умирающих.

В медицинской литературе мало что можно найти о сопровождении умирающих или о лечении, наилучшим образом приспособленном для облегчения страданий, свойственных этому состоянию. Этот предмет специально не преподается ни в одной из наших медицинских школ; и молодой врач, приступающий к активному исполнению своих обязанностей, должен сам, как может, учиться тому, что делать и чего не делать в самом торжественном и деликатном положении, в котором он может оказаться — при уходе за умирающим и применении ресурсов медицинского искусства для содействия легкой, мягкой и спокойной смерти. Весь предмет эвтаназии, или спокойной и легкой смерти, в той мере, в какой он касается врача, нуждается в специальном изучении и систематическом подходе, который до сих пор ему не уделялся. На следующих страницах я могу лишь наметить контуры этого предмета, оставляя более способным рукам ту более полную разработку, которой требуют его интерес и важность.

Лорд Верулам считал, что обязанность врача — облегчить смертный одр и сделать уход из этой жизни легким и мягким — столь же важна, как и исцеление от болезней и восстановление здоровья. И это учение, столь согласующееся с лучшими принципами нашей природы, рекомендуется нам тем самым достойным и рассудительным из современных врачей, доктором Геберденом, как это было также примером и советом одного из самых популярных и успешных врачей нынешнего столетия — покойного сэра Генри Халфорда.

Процесс, посредством которого наступает смерть, сильно варьируется в разных случаях, и это зависит от болезни или органа тела, из которого она по существу проистекает. На эти разнообразные способы умирания и смерти современная наука пролила много света; и с утешительным результатом, показывающим, что процесс умирания и сам акт смерти лишь редко и в исключительных случаях сопровождаются теми тяжелыми телесными страданиями, которые в народном сознании почти неотделимы от них и выражаются и подчеркиваются терминами «смертельная агония» и «предсмертная борьба».

Монтень был одним из первых среди современных писателей, кто противопоставил, путем тщательной аргументации, общему мнению о болезненности смерти; и в прошлом столетии за ним последовал с большим красноречием, если и с меньшей аргументацией, Бюффон. «Едва ли найдется предмет, — пишет один любезный врач, — на который книги дают нам более впечатляющие темы, чем рассмотрение смерти; и, возможно, нет ни одного, который менее изучен в своих интимных деталях... Можно было бы ожидать, что сцена, через которую мы все должны пройти, должна вызвать более пристальное внимание, особенно потому, что физический процесс смерти теряет много своего ужаса при близком рассмотрении».

Врачи, духовенство и разумные сиделки — все, кто практически знаком с умирающими, — свидетельствуют об истинности этого утверждения. Сэр Генри Халфорд, к концу своей медицинской карьеры и после возможностей наблюдения, которые выпали на долю немногих врачей, выразил свое удивление тем, что из огромного числа тех, кому по долгу службы ему приходилось помогать в последние часы их жизни, так немногие проявляли признаки тяжелых страданий. Сэр Бенджамин Броди, чей опыт смерти от хирургических заболеваний был непревзойденным, утверждает, что, согласно его наблюдениям, сам акт умирания редко является в каком-либо смысле слова очень болезненным процессом. И другой выдающийся хирург, мистер Сэвори, пишущий на ту же тему, говорит: «Каким бы ни было количество предшествующих страданий, мы можем справедливо предположить, что, за исключением крайних случаев, сам процесс умирания не является процессом интенсивной агонии или, по сути, по большей части, даже боли». Наконец, великий анатом, доктор Уильям Хантер, оставил свое собственное предсмертное свидетельство в том же духе. Он сохранял сознание до последнего и прямо перед смертью прошептал своему другу, доктору Комбу: «Если бы у меня было достаточно сил держать перо, я бы написал, как легко и приятно умирать».

Но гораздо больший вес, чем наблюдения и выводы врачей, какими бы выдающимися они ни были, для решения такого вопроса имеют свидетельства тех, кто был возвращен из состояния мнимой смерти от утопления — состояния, которое отличается от фактической смерти только возможностью реанимации под влиянием внешнего воздействия. И хотя отчеты, данные после выздоровления от утопления, сильно различаются, существует ряд хорошо засвидетельствованных случаев, которые показывают, что в них, во всяком случае, потеря чувствительности и сознания была безболезненной или, самое большее, сопровождалась чувством стеснения в груди. Процесс восстановления, однако, часто является процессом больших телесных страданий.

Наконец, существуют те особенно интересные случаи выздоровления от мнимой смерти при утоплении, в которых, хотя ум был живо и активно работал на всем протяжении, отсутствовала боль или другие телесные страдания любого рода. Наиболее достоверным из этих поучительных и наводящих на размышления примеров является случай адмирала Бофорта, описанный им самим в письме к доктору Волластону. Будучи юношей на борту одного из кораблей Его Величества в гавани Портсмута, он упал в воду и, не умея плавать, вскоре был истощен борьбой, и прежде чем помощь достигла его, он погрузился под поверхность. Всякая надежда исчезла, всякое усилие прекратилось, и он почувствовал, что тонет. «С того момента, как всякое усилие прекратилось, — пишет адмирал, — спокойное чувство совершенного умиротворения сменило предыдущие бурные ощущения — это можно было бы назвать апатией, конечно, не смирением, ибо утопление больше не казалось злом. Я больше не думал о спасении, и не испытывал никакой телесной боли. Напротив, мои ощущения теперь были скорее приятного толка, разделяя то тупое, но довольное чувство, которое предшествует сну, вызванному усталостью. Хотя чувства были таким образом притуплены, ум — нет; его активность, казалось, была оживлена в соотношении, которое не поддается никакому описанию — ибо мысль следовала за мыслью с быстротой последовательности, которая не только неописуема, но, вероятно, немыслима для любого, кто сам не был в подобной ситуации. Ход этих мыслей я могу даже сейчас в значительной степени проследить — событие, которое только что произошло, неловкость, которая его вызвала, суета, которую оно должно было вызвать, эффект, который оно произвело бы на самого любящего отца, и тысяча других обстоятельств, мелко связанных с домом, были первой серией размышлений, которые возникли. Затем они приняли более широкий размах — наш последний круиз, предыдущее путешествие и кораблекрушение, моя школа, прогресс, которого я достиг там, и время, которое я потратил впустую, и даже все мои мальчишеские занятия и приключения. Таким образом, путешествуя назад, каждое прошлое событие моей жизни, казалось, промелькнуло в моих воспоминаниях в ретроградной последовательности; не, однако, в простом контуре, как здесь изложено, но картина заполнилась каждой мелкой и побочной чертой; короче говоря, весь период моего существования, казалось, был помещен передо мной в своего рода панорамном обзоре, и каждый акт его, казалось, сопровождался осознанием правильного или неправильного, или каким-то размышлением о его причине или его последствиях; действительно, многие пустяковые события, которые были давно забыты, затем толпились в моем воображении, и с характером недавней близости». Конечно, две минуты не прошли с момента удушья до момента вытаскивания; и, согласно рассказу очевидцев, он был очень быстро возвращен к жизни. «Мои чувства, — продолжает адмирал Бофорт, — пока жизнь возвращалась, были полной противоположностью во всех пунктах тем, которые были описаны выше. Одна единственная, но смутная идея — жалкое убеждение, что я тону, — застряла в моем уме вместо множества ясных и определенных идей, которые недавно пронеслись через него — беспомощная тревога — своего рода непрерывный кошмар, казалось, тяжело давил на каждое чувство и препятствовал формированию какой-либо одной отчетливой мысли, и с трудом я убедился, что я действительно жив. Опять же, вместо того, чтобы быть абсолютно свободным от всякой телесной боли, как в моем состоянии утопления, я теперь был замучен болью по всему телу».

Я привел этот случай довольно подробно, потому что он, кажется, проливает новый свет на акт умирания, и потому что аналогичные примеры, вероятно, не являются редкостью. Адмирал Бофорт говорит нам, что он слышал от двух или трех человек, которые оправились от подобного состояния, описание их чувств, которое напоминало его собственное настолько, насколько это было совместимо с их различными конституциями и характерами. Сэр Бенджамин Броди упоминает случай с моряком; Де Квинси записывает подобный случай с женщиной, его близкой родственницей; и я сам слышал о двух подобных случаях, но детали недостаточно точны, чтобы оправдать их изложение здесь.

На самом деле, все лучшие и все самые прямые доказательства, которые допускает предмет, показывают, что, как правило, непосредственный акт умирания ни в коем случае не является процессом тяжелых телесных страданий — или, по сути, по большей части, даже боли.

Распространенное убеждение, что акт умирания является актом тяжелых телесных страданий, вероятно, отчасти связано с теоретическими взглядами на природу самого события; но, главным образом, с возникновением состояний, физиологических или патологических, которые предшествуют этому акту или сопровождают его, и природа и значение которых неверно истолковываются. Несомненно, это также в немалой степени связано с тем, что стадию умирания путают с теми неотложными симптомами болезни, которые предшествуют ей и ведут к ней, и которые часто столь же тяжелы или даже более тяжелы у тех, кто должен выздороветь, как и у тех, кто должен умереть. Как правило, к которому, несомненно, есть исключения, неотложные симптомы болезни стихают, когда акт умирания действительно начинается. «Пауза в природе, как будто, кажется, происходит, болезнь сделала свое худшее, всякое сильное действие прекратилось, организм утомлен своими усилиями поддерживать себя, и общее спокойствие пронизывает всю систему».

Опять же, судороги, которые так часто сопровождают процесс умирания, принимаются как доказательство страдания, когда на самом деле они являются противоположностью, ибо они подразумевают потерю сознания и чувствительности, а следовательно, и способности чувствовать боль. Они автоматические и во всех существенных отношениях похожи на судороги при эпилепсии, о которых субъект совершенно не подозревает. Судорожные движения, которые иногда сопровождают последние моменты и с которыми человек испускает дух, составляя так называемую «предсмертную борьбу», несомненно, носят тот же безболезненный характер.

Некоторые, однако, действительно мучительно страдают при умирании и испускают дух в больших телесных муках. Это происходит при некоторых заболеваниях сердца и крупных сосудов грудной клетки, при стенокардии и при кишечной непроходимости. Но особенно при той самой страшной из болезней, бешенстве, при столбняке и при спазматической холере — при недугах, характеризующихся спазмом внешних мышц, в отличие от их судорог, ибо спазм не подразумевает такой бессознательности, как судорога, а наоборот. Такие случаи редки, но они настолько ужасны, что закрепляются в памяти, оказывают чрезмерное влияние на суждение и, хотя на самом деле являются исключительными по возникновению и по страданиям, которые они влекут за собой, начинают рассматриваться как крайние примеры того, что считается всеобщей и неизбежной участью умирающих. К счастью для человечества, это не так.

Пока сознание и интеллект продолжаются, а они часто сохраняются до последнего, влияние ума и эмоций на телесный процесс умирания должно постоянно приниматься во внимание. Они почти так же потенциальны у умирающего человека, как и у здорового. Надежда так же успокаивает, а страх так же угнетает в одном состоянии, как и в другом. Для умирающего нет большего утешения и сердечного средства, чем надежда — это самое успокаивающее и ободряющее из наших чувств, и если, когда всякая надежда на жизнь и в настоящем исчезла, умирающий человек может с надеждой и уверенностью остановиться на своем будущем, это будет хорошо для него. Ретроспектива хорошо прожитой жизни, «memoria bene actæ vitæ, multorumque benefactorum recordatio» — это сердечное средство бесконечно большей эффективности, чем все ресурсы медицинского искусства; но твердая вера в милосердие Божье и в обещания спасения сделает больше, чем что-либо другое, для содействия легкой, спокойной и собранной смерти. Тем, кто скептически относится к этому пункту, а такие есть, я бы заметил, что если человек сам не почувствовал влияния религии на свой собственный ум, он не способен полностью и точно понять ее влияние на других. Если я могу доверять своему собственному опыту, я бы сказал, что у агрессивного неверующего, как и у просто пассивного агностика, сомнение и тревога по поводу своего будущего почти наверняка вторгнутся в его последние сознательные моменты, потревожат их и сделают такую эвтаназию, которую мы рассматриваем, невозможной.

«Чем меньше страха разумный человек испытывает перед смертью, — говорит Циммерман, — тем спокойнее он в свои последние моменты». К счастью, такой страх или ужас перед смертью, который беспокоит умирающих, редок. По большей части, насущный страх смерти, когда он действительно существует, наблюдается не столько в тот момент, когда смерть действительно неизбежна, сколько в тот более ранний период, когда индивид впервые осознает, что он вот-вот умрет. Шок в этот момент может быть велик, но он по большей части преходящ, и «последующее созерцание приближающейся смерти кажется гораздо менее ужасным». Оцепенение, кажется, действительно мягко крадется по всему существу по мере приближения смерти, и стремление жить ослабевает, по мере того как обладание жизнью, по какой бы то ни было причине, постепенно отнимается. Сэр Генри Халфорд говорит нам, что из огромного числа тех, кому он помогал в последние часы их жизни, он был удивлен тем, что так немногие казались неохотными отправиться в «неизведанную страну, из пределов которой не возвращается ни один путник».

Никто, пишет мистер Сэвори, кто часто стоял у постели умирающего, «не мог не быть поражен фактом сравнительного или полного отсутствия смятения по мере приближения смерти. Часто, несомненно, ум иначе слишком занят... но даже при отсутствии этого и всех отвлекающих влияний, и с ясным убеждением, что приближающееся изменение близко — ум спокоен и собран, мысли безмятежны, нет трепета, нет уступчивости».

Природа болезни, от которой человек погибает, по-видимому, оказывает некоторое влияние в этом отношении. Сэр Бенджамин Броди говорит: «Я сам знал только два случая, в которых в акте умирания были явные признаки страха смерти. Лица, о которых я упоминаю, были неожиданно уничтожены кровоизлиянием, которое из-за особых обстоятельств было невозможно подавить. Угнетающие эффекты, которые постепенная потеря крови произвела на их телесную систему, по-видимому, повлияли на их умы, и они умерли, настойчиво умоляя об облегчении, которое искусство было не в силах предоставить».

Когда известие о том, что смерть близка, было отложено до последнего возможного момента, оно приходит к страдальцу так поздно, что у него может не быть времени, чтобы оправиться от шока первого впечатления и вернуть свое спокойствие. Тревога ассоциируется с актом растворения, который неизбежен или уже начался, нарушает его ровный, легкий ход и объясняет некоторые, по крайней мере, из мучительных сцен, которые иногда отмечают смертный одр. Более раннее извещение умирающего человека о великом изменении, которое он должен претерпеть, во всех отношениях желательно, и если сообщение сделано нежно и с благоразумием, ничего, кроме добра, из этого не может получиться. Важный вопрос здесь возникает. Кем должно быть сделано это сообщение?

«Вы простите меня, — сказал сэр Генри Халфорд на одной из вечерних встреч в Коллегии врачей, — если я осмелюсь заявить, что кажется мне поведением, подобающим врачу при утаивании или ознакомлении своего пациента с его мнением о вероятном исходе недуга, проявляющего смертельные симптомы. Признаюсь, я считаю своим первым долгом продлить его жизнь всеми практическими средствами и встать между ним и всем, что может усугубить его опасность. И если я не обнаружил его несклонным делать то, что было необходимо для содействия моим средствам, из-за отсутствия надлежащего чувства его опасного положения, я воздерживаюсь от выхода за пределы моей компетенции, чтобы предложить какой-либо совет, который не является необходимым для содействия его излечению. В то же время я считаю необходимым дать знать его друзьям об опасности его случая, как только я ее обнаружу. Устройство его мирских дел, в которых замешан комфорт или несчастье тех, кто придет после него, может быть необходимым; и предположение о его опасности, посредством которого должно быть достигнуто выполнение этой цели, естественно вызывает созерцание его более важных духовных забот, тщательный пересмотр его прошлой жизни и такое искреннее горе и раскаяние за то, что он сделал не так, что оправдывает нашу смиренную надежду на его прощение и принятие в будущем. Если друзья могут выполнить свои добрые услуги в надлежащее время и по предложению врача, гораздо лучше, чтобы они взяли их на себя, чем медицинский советник. Они делают это, не разрушая его надежд, ибо пациент все еще будет верить, что у него есть апелляция к своему врачу, помимо их страхов; тогда как, если врач откроет ему его опасность, как бы деликатно он это ни сделал, он рискует показаться произносящим приговор к смерти, против которого нет апелляции, нет надежды... Но друзья могут отсутствовать, и никого не быть рядом с пациентом в его крайности, обладающего достаточным влиянием или притязаниями, чтобы сообщить ему о его опасном состоянии. И, конечно, прискорбно думать, что любое человеческое существо должно покинуть мир, не будучи готовым встретить своего Творца и Судью, «со всеми его преступлениями в полном расцвете». Скорее, чем так, я отступил от своего строгого профессионального долга и сделал то, что сделал бы для себя, и известил своего пациента о великом изменении, которое он должен был претерпеть».

«Короче говоря, никакое правило, которое не должно нарушаться иногда, не может быть установлено по этому предмету. Каждый случай требует своих собственных соображений; но вы можете быть уверены, что если здравый смысл и доброе чувство не отсутствуют, не может возникнуть никакой трудности, которую вы не смогли бы преодолеть к удовлетворению вашего пациента, его друзей и самих себя».

В некоторых случаях сам пациент первым обнаруживает, и это из своих собственных внутренних ощущений, что он вот-вот умрет, и он объявляет об этом факте спокойно и по большей части без тревоги тем, кто находится рядом с ним.

Хотя страх смерти сам по себе, или ради самого себя, редок и исключителен, последние моменты слишком многих становятся несчастными из-за беспокойства о тех, кого они оставят позади, и их конец часто является концом больших душевных мук. «Такие цеплялись за жизнь тревожно, мучительно, но на них влияла не столько любовь к жизни ради нее самой, сколько мучительная перспектива оставить детей, зависящих от них, на милость мира, лишенных их родительской заботы».

У некоторых умирающих сознание и интеллект остаются совершенными до последнего. Случаи, в которых это наблюдается, согласуются в том факте, что мозг соответственно не поврежден; по большей части это хронические заболевания грудной клетки и брюшной полости. Если характер умирающего человека естественно силен, состояние его ума при приближении смерти, как правило, будет находиться под его влиянием. Из тех, кто сохраняет сознание и интеллект, большинство умирает, думая и действуя в соответствии с влияниями, которые были оказаны на них в предыдущей жизни, образованием и примером: и с теми, которые могут быть затем применены к ним, к концу и в конце.

Чаще присутствует некоторый бред. Бред умирающих часто носит наиболее интересный характер и, по словам доктора Саймондса, напоминает сновидения больше, чем любую форму расстройства. Идеи проистекают меньше из текущих восприятий, чем при безумии, и все же больше внушаются внешними обстоятельствами, чем при бреде лихорадки и френита. Такой бред обычно проявляется в тихой разговорчивости, которая позже переходит в тихое бормотание. У некоторых ум занят событиями детства и ранней жизни, но когда бред несколько более активен, концепции умирающего человека, как правило, проистекают из предметов, которые либо в его спекулятивных занятиях, либо в делах жизни в основном занимали его мысли. Лорд Тентерден, приближаясь к своему концу, стал бредить и говорил очень бессвязно. Впоследствии он, казалось, обрел самообладание и, подняв голову с подушки, был услышан говорящим медленным и торжественным тоном, как когда он привык заканчивать свое резюмирование в случаях большой важности: «А теперь, господа присяжные, вы рассмотрите свой вердикт». Это были его последние слова; когда он произнес их, его голова опустилась, и через несколько минут он скончался без стона. И последние слова доктора Армстронга были адресованы воображаемому пациенту, которому он внушал необходимость внимания к состоянию пищеварительных органов.

Бывают случаи, и не очень редко, когда бред прекращается, и ум снова на время становится ясным, а ощущения острыми, за чем, однако, вскоре следует возвращение бреда, или, возможно, комы, или быстрое угасание всех телесных сил и скорая смерть. Но вместе с этим временным прояснением умственных способностей, и в доказательство его иллюзорности, существуют обычные признаки телесного упадка — заострение черт лица, холодность поверхности, холодный пот и слабый быстрый пульс.

Активный бред и насилие лишь редко ассоциируются с актом умирания — они, по сути, едва совместимы с ним. Они могут проложить путь к нему, но когда акт умирания действительно начинается, они прекращаются и уступают место тому тихому, бессвязному, бормочущему бреду, с которым так знакомы все наблюдатели у смертного одра.

Особенно на стадии перехода от одного к другому из этих состояний мы встречаем то возвращение интеллекта — то «просветление перед смертью», которое впечатляло и удивляло человечество с древнейших времен. «Мы все наблюдали, — пишет сэр Генри Халфорд, — как ум проясняется необычайным образом в последние часы жизни, когда она заканчивается даже в обычном ходе природы; но, конечно, еще более замечательно, когда она была прервана болезнью, которая поражала на время интеллектуальные способности. Мы видели, как он становится способным проявлять тонкое суждение, когда страсти, которые привыкли склонять и смущать его решения, пока они существовали, угасают при приближении смерти; и когда выводы, которые мудрость сделала из опыта прежнего поведения людей, теперь стали доступны для правильной оценки их будущего поведения, в смысле строк Мильтона —»

‘When old experience does attain

To something like prophetic strain.’[29]

«Это чаще всего бывает тогда, когда сопротивление конституции влиянию болезни было долго затянуто, или когда борьба, хотя и короткая, была очень жестокой».

«Молодой джентльмен из знатной семьи, около двадцати пяти лет, простудился, находясь под влиянием ртути. Болезнь усиливалась ежедневно, пока, наконец, не стала сопровождаться таким количеством лихорадки и бреда, что потребовалось использовать не только самые мощные лекарства, но и личное ограничение. Наконец, после трех дней непрерывных усилий, в течение которых он ни на мгновение не спал, он перестал бредить и был спокоен и собран. Его восприятие внешних объектов стало правильным, и они больше не беспокоили его, и он настойчиво спрашивал, возможно ли, что он будет жить? Получив ответ нежно, но не таким образом, чтобы обмануть, что вероятно, он может не выжить, он продиктовал несколько нежных сообщений своим друзьям за границей, вспомнил о некоторых требованиях к своему кошельку, «привел свой дом в порядок» и умер следующей ночью. Причина, по которой было высказано столь неблагоприятное мнение о его состоянии, заключалась в том, что кажущееся улучшение не предварялось сном и не сопровождалось более медленным пульсом; два обязательных условия, на которых только можно было оправдать представление о реальном улучшении. Но здесь было лишь прекращение возбуждения, вызванное уменьшением силы и смягченным влиянием действия сердца на мозг». Этот случай произошел в практике сэра Генри Халфорда. Другой пример, аналог только что описанного, который случился с тем же выдающимся врачом, может быть уместен.

Молодой джентльмен, который также очень широко использовал ртуть, простудился и серьезно заболел лихорадкой. «Его голова, казалось, была поражена на пятый день, и на седьмой, когда я был впервые вызван на консультацию с другим врачом, который ухаживал за ним с большой осторожностью и суждением с самого начала его болезни, мы нашли его в состоянии самого высокого возможного возбуждения. Он был совершенно голым, стоял прямо в постели, его глаза метали огонь, он был исключительно жив к каждому движению вокруг него и настолько раздражителен, что к нему нельзя было подойти, не увеличив его раздражение до степени ярости... На одиннадцатый день его болезни мне сообщил мой коллега, когда мы встретились, и сопровождающие, что он стал совершенно спокойным и, казалось, чувствовал себя намного лучше. Было замечено, действительно, что он неоднократно говорил, что он умрет; что под этим убеждением он говорил с большим спокойствием о своих делах; что он упомянул несколько долгов, которые он заключил, и сделал распоряжение об их оплате — что он продиктовал сообщения своей матери, выражающие его привязанность, и много говорил о сестре, которая умерла годом ранее, и за которой, по его словам, он знал, что вот-вот последует немедленно. На мои вопросы, спал ли он до этого состояния спокойствия и снизился ли его пульс, было отвечено: нет; он не спал, и его пульс был быстрее, чем когда-либо. Тогда стало очевидно, что это показное улучшение было нереальным, что прояснение его ума было смертельным знаком, «просветлением перед смертью», и что он умрет немедленно. Войдя в его комнату, он не заметил нас; его глаза были устремлены в пустоту, он был занят полностью внутри себя, и все, что мы могли уловить из его слов, было какое-то невнятное упоминание о его сестре. Его руки были холодны, и его пульс был неизмеримо быстр — он умер той ночью».

Некоторые уходят во сне. При естественном здоровом сне дыхание становится медленнее, пульс слабее и менее частым, кровообращение в целом слабее. Разница в этих отношениях между состоянием бодрствования и сна для умирающего человека часто является разницей между жизнью и смертью. Кровообращение, уже сведенное к самому низкому уровню, совместимому с жизнью, еще больше снижается сном, и с этим снижением пациент умирает. Это те, кто «усыпает». Подобны им, если не идентичны, те, к кому смерть приходит так легко, что ни одна рябь не тревожит ни одну часть организма, и самый умный наблюдатель не в состоянии зафиксировать момент, когда жизнь улетела, так легко расставание последнего звена, «когда тело падает на землю, а душа поднимается в вечность». Вероятно, что здесь простой акт дремоты становится актом умирания. В этих случаях, как и в старости, смерть буквально является последним сном, не характеризующимся никакой особенностью. Общая вялость функций в последнем интервале бодрствования не сопровождается никаким особым страданием, и последний сон начинается с обычных приятных чувств покоя.

Длительность интервала между бесчувственностью и абсолютным прекращением существования сильно варьируется от нескольких секунд до нескольких часов или дней. Но сознание часто сохраняется гораздо дольше, чем принято считать, и трудно определить, когда внешние чувства, и особенно слух, полностью и абсолютно закрыты.

Чувства обоняния, вкуса и осязания, как правило, первыми подводят нас и исчезают, в то время как чувства зрения и слуха сохраняются гораздо дольше.

Аномальные зрительные впечатления обычны, когда смерть близка. У многих зрение подводит — есть жалоба на начинающуюся или фактическую темноту, и выражается желание большего света; в то время как реже умирающий воспринимает вспышку света, в созерцании которой, или сразу после этого, он спокойно испускает дух. «Случается нередко, — пишет доктор Саймондс в своем замечательном эссе о смерти, — что спектры умирающих обязаны своим происхождением созерцаниям будущего существования, и, следовательно, последние часы доброго человека озаряются блаженными видениями и общением с небесными посетителями. Ужасно контрастируют с такими видениями те, которые преследуют умирающие фантазии других». Свидетельства многих из тех, кто имеет наибольший опыт и наблюдал непрерывно и внимательно у постели умирающего, подтверждают заявление доктора Саймондса. Если некоторые врачи недоверчивы и мало полагаются на свидетельства и выводы такого рода, я склонен вместе с доктором Конолли приписать это тому, что они редко бывают заняты достаточно долго наблюдением у постели, где чувства и мысли естественно концентрируются только на событиях больничной палаты. Мое собственное наблюдение в случаях, когда обстоятельства делали мой уход за умирающими близким и затянувшимся, подтверждает доказательства, существующие по этим пунктам — пунктам, которые, конечно, не являются такими, чтобы стать знакомыми тем, чье главное знание об умирающих приобретается на формальных консультациях или во время коротких ежедневных визитов в палаты больниц.

Слух, вероятно, в большинстве случаев является последним из наших чувств, которое покидает нас. «Пожилая дама перенесла инсульт; она лежала неподвижно, и в том, что называется состоянием ступора, и никто не сомневался, что она умирает. Но по прошествии трех или четырех дней появились признаки улучшения, и она в конечном итоге выздоровела. После своего выздоровления она объяснила, что не верит, что была без сознания или даже бесчувственна в течение какой-либо части приступа. Она знала свою ситуацию и слышала многое из того, что говорили окружающие. Особенно она запомнила замечания, намекающие на то, что она очень скоро перестанет существовать, но что в то же время она чувствовала удовлетворение, что выздоровеет; что у нее не было сил выразить то, что она чувствовала, но что, тем не менее, ее чувства, вместо того чтобы быть болезненными или в какой-либо степени тревожными, были скорее приятными, чем наоборот. Она описала их как очень своеобразные — как будто она постоянно поднималась вверх, и как нечто очень отличное от того, что она когда-либо прежде испытывала».

Случай доктора Волластона, врача и химика-философа, говорит о том же. «За некоторое время до того, как его жизнь была окончательно погашена, его видели бледным, как будто едва ли происходила циркуляция крови — неподвижным и по всем признакам в состоянии полной бесчувственности. Находясь в этом состоянии, его друзья, которые наблюдали вокруг него, заметили некоторые движения руки, которая не была поражена параличом. Через некоторое время им пришло в голову, что он хочет иметь карандаш и бумагу, и, когда они были предоставлены, он умудрился написать некоторые цифры в арифметической прогрессии, которые, хотя и несовершенно нацарапанные, были все же достаточно разборчивыми. Предполагалось, что он подслушал некоторые замечания относительно состояния, в котором он находился, и что его целью было показать, что он сохранил свою чувствительность и сознание. Что-то подобное произошло несколько часов спустя, и непосредственно перед тем, как он умер, но каракули этих последних моментов не удалось расшифровать».

«Мне было любопытно, — пишет сэр Бенджамин Броди, комментируя эти случаи, — наблюдать за состоянием умирающих людей в этом отношении, и я убежден» (и я могу добавить, мой собственный опыт подтверждает заявление сэра Бенджамина Броди), «что там, где обычный наблюдатель ни на мгновение не усомнился бы, что индивид находится в состоянии полного ступора, ум часто активен даже в самый момент смерти. Друг мой, который был в течение многих лет отличным капелланом большой больницы, сообщил мне, что его еще больший опыт привел его к такому же выводу».

Примеры, подобные этим, должны научить врача и всех, кто находится рядом с умирающим, быть осторожными, чтобы не говорить и не делать ничего в присутствии пациента, чего они не хотели бы, чтобы он слышал. Их отношение к религиозным обрядам для умирающих очевидно.

Иногда, непосредственно предшествуя самому акту смерти, веки поднимаются, и взгляд узнавания окружающих, кажется, позволен умирающему человеку. Реже встречается выражение агонии в глазах. «Утешительно знать, — говорит сэр Чарльз Белл, — что это не указывает на страдание, а на возрастающую бесчувственность. Зрачки повернуты вверх и внутрь. Это особенно наблюдается у тех, кто испускает дух от потери крови. Это strabismus patheticus orantium Бургаве».

Природа болезни и способ смерти оказывают заметное влияние на выражение лица умирающего, и это часто сохраняется чертами лица после смерти. В некоторых мы наблюдаем отпечаток предыдущего страдания, как при перитоните и в случаях отравления раздражителями; в других характер проистекает из особого поражения какой-либо части дыхательного аппарата; или из поражения самих лицевых мышц, как при столбняке и параличе. Но состояние ума, возможно, чаще связано с выражением, чем даже физические обстоятельства тела. Ибо, поскольку какой-то вид интеллекта часто сохраняется и сильные эмоции испытываются до последних моментов растворения, черты лица могут быть запечатлены рукой смерти в последнем взгляде восторга или страдания, доброжелательности или гнева. Каждый поэтический читатель знает картину черт смерти (не менее правдивую, чем красивую), нарисованную автором «Гяура». Но такие наблюдения не ограничиваются поэтами. Галлер мог проследить на умирающем лице улыбку, которая была зажжена надеждой на более счастливое существование. «Adfulgentis fugienti animæ spei non raro in moribundis signa vidi, qui serenissimo vultu non sine blando subrisu, de vita excesserunt».

II. СИМПТОМЫ И СПОСОБЫ УМИРАНИЯ.

Часто трудно определить, когда акт умирания действительно начинается. Практически его следует датировать с момента, когда врач заключает из надежных признаков не только то, что болезнь, от которой страдает пациент, неизлечима природой или искусством, но и то, что жизненные силы уже настолько совершенно истощены, что они находятся за пределами возможности восстановления. И по этим пунктам Отец медицины, возможно, все еще является нашим лучшим проводником. Острый и заостренный нос, глаза, впавшие в орбиты и полые, уши бледные, холодные, сжатые, с вывернутыми мочками, и лицо бледное, синюшное или черное; все это вместе составляет знаменитый facies Hippocratica и показывает, что работа умирания началась и уже достигла некоторого прогресса. Это признаки полного истощения кровообращения и мышечной системы, и они указывают на ослабление всех связей, которыми бытие удерживается вместе в человеческом организме.

К этому можно добавить остекленевший полузакрытый глаз; отвисшую челюсть и открытый рот; побелевшую, холодную и дряблую губу; холодный липкий пот на голове и шее; поспешное, поверхностное дыхание, с одной стороны, или медленное, стерторозное дыхание с хрипом в горле, с другой; пульс нерегулярный, неравный, слабый и неизмеримо частый; пациент лежит плашмя на спине и сползает к ножному концу кровати; его руки и ноги вытянуты, обнажены и разбросаны в беспорядке; руки вяло машут перед лицом, ощупывая пустой воздух, перебирая простыни или теребя постельное белье. Эти последние симптомы появляются по большей части позже в серии; они являются непосредственными предвестниками смерти и показывают, что это событие близко.

Больше или меньше этих феноменов можно увидеть у большинства умирающих людей; но они варьируются по количеству и характеру, по порядку их появления и по их комбинации, в зависимости от природы болезни, в ходе которой они возникают, и от способа умирания, к которому они по отдельности стремятся. «Хотя, — говорит сэр Томас Уотсон, — все люди должны умереть, не все умирают одинаково. В одном случае нить существования внезапно обрывается, переход от жизни и кажущегося здоровья, возможно, к состоянию трупа совершается в одно мгновение: в другом процесс растворения медленный и утомительный, и мы едва знаем точный момент, в который торжественное изменение завершено. Один человек сохраняет обладание своим интеллектом до последнего дыхания; другой лежит без сознания и нечувствителен ко всем внешним впечатлениям в течение часов или дней, прежде чем борьба закончится».

Какими бы ни были отдаленные причины растворения, способы, которыми смерть фактически наступает, удивительно варьируются в зависимости от того, начинается ли она в сердце, в легких или в мозге.

Смерть, начинающаяся в сердце, иногда мгновенна. Внезапно и без предупреждения любого рода сердце перестает биться, индивид бледнеет, падает назад или опускается и испускает дух с одним вздохом. Но чаще смерть наступает медленно, существует более или менее длительный период истощения, и смерть происходит либо путем обморока, либо путем астении. Феномены, которые сопровождают умирание от обморока, описаны сэром Томасом Уотсоном как «бледность лица и губ, холодный пот, помутнение зрения, расширенные зрачки, головокружение, медленный, слабый, нерегулярный пульс и скорая бесчувственность. С этими симптомами часто соединяются тошнота и даже рвота, беспокойство и метание конечностей, преходящий бред; дыхание нерегулярное, вздыхающее и, наконец, задыхающееся; и судороги обычно возникают и повторяются один или два раза, прежде чем сцена закрывается». Когда смерть происходит от астении или отказа сократительной силы сердца, «пульс становится очень слабым и частым, а мышечная слабость — крайней, но чувства совершенны, слух иногда даже болезненно остр, и интеллект остается ясным до последнего».

Смерть, начинающаяся в легких, от асфиксии или удушья, отмечена тяжелым вздыманием грудной клетки, сильными, но неэффективными сокращениями дыхательных мышц, дискомфортом в груди; «лицо сначала становится красным и опухшим, затем синюшным и пурпурным, вены головы и шеи набухают, и глаза, кажется, вылезают из орбит. Наступает головокружение, затем потеря сознания, а затем судороги». Синее лицо и тяжелое дыхание принимаются как доказательство тяжелых телесных страданий, но они являются таковыми лишь частично, ибо циркуляция неокисленной крови, от которой они по отдельности зависят, через мозг, наряду с другими частями организма, сначала притупляет чувствительность, а затем упраздняет ее полностью. «Нарушение дыхания, — говорит доктор Ферриар, — часто является единственным очевидным источником беспокойства для умирающего, но чувствительность, кажется, ослабевает в точном соответствии с уменьшением этой функции».

Смерть, начинающаяся с мозга, разрушает жизнь косвенно — через свое влияние на легкие или сердце, и, таким образом, посредством комы или астении. При смерти от комы наблюдается «более или менее глубокий ступор; чувствительность к внешним впечатлениям утрачивается, иногда полностью и сразу, но гораздо чаще постепенно; дыхание становится медленным, нерегулярным, стерторозным; всякое произвольное внимание к акту дыхания утрачивается, но инстинктивные движения продолжаются. В конце концов грудная клетка перестает расширяться, кровь больше не насыщается кислородом», и с этого момента происходят точно такие же внутренние изменения, как и при смерти, начинающейся с легких. Именно таким образом большинство смертельных заболеваний мозга приводят к летальному исходу. Когда смерть, исходящая от мозга, воздействует через сердце, она наступает несколько внезапно, по типу шока, как в некоторых тяжелейших случаях апоплексии — например, «apoplexie foudroyante» (молниеносной апоплексии), — или более медленно, по типу истощения или астении, как в некоторых случаях белой горячки или френита, и как это произошло в двух случаях, описанных на страницах 36 и 38.

Различные способы умирания, описанные выше, часто сочетаются у одного и того же человека, осложняя процесс и затрудняя наше его понимание; при этом в одних случаях они усиливают страдания умирающего, а в других — облегчают их. Так, кома, возникающая вследствие вовлечения мозга при заболеваниях легких, сначала уменьшает восприятие сопутствующих им страданий и мук, а затем и вовсе гасит его. Эти смешанные формы смерти особенно часто наблюдаются при лихорадочных состояниях.

III. ОБЩЕЕ И МЕДИЦИНСКОЕ ЛЕЧЕНИЕ УМИРАЮЩИХ.

Многие страдания на смертном одре не являются естественными или неизбежно присущими самому акту умирания, а обусловлены окружающими обстоятельствами, которые поддаются изменению или устранению. Так, беспокойство и метание часто вызваны тяжестью постельных принадлежностей и сразу же проходят, если их облегчить; затрудненное дыхание и одышка, усиливающиеся из-за жары и духоты в комнате, устраняются притоком свежего и более прохладного воздуха, сменой позы и использованием подушек, тщательно подобранных для эффективной поддержки туловища.

В лечении умирающих нет ничего более важного, чем правильное назначение питания. Ошибки в кормлении являются причиной значительной части беспокойства и многих страданий, сопровождающих умирание. Ухаживающие лица полагают, что прогрессирующая слабость и истощение организма требуют обильного введения пищи и стимуляторов, забывая, что желудок также охвачен истощением и утратил свой тонус, а в значительной степени, если не полностью, и способность к перевариванию. Пища дается слишком часто и в слишком больших количествах. Умирающего принуждают утомительными просьбами ухаживающих принимать пищу или стимуляторы, против которых восстают природа и его желудок. Очевидное отвращение и брезгливость, с которыми он подчиняется, трудности при глотании, а также позывы и рвота, которые этот акт иногда вызывает, должны избавить его от того, что в данных обстоятельствах является поистине актом жестокости. «Здесь, — говоря словами сэра Генри Холланда, — мы призваны защищать интересы пациента, ибо это действительно так, от ошибочной настойчивости, которая часто окружает его и которую врачу требуется немалая твердость, чтобы пресечь». Желания самого пациента, когда он достиг стадии существования, рассматриваемой здесь, как правило, могут считаться верным указанием во всем, что касается назначения пищи и стимуляторов.

Пища, если она дается неразумно, скапливается в желудке, растягивает и беспокоит его, а также затрудняет дыхание. В таких обстоятельствах эпигастрий будет опухшим и напряженным, тупым при перкуссии и болезненным при надавливании. В конце концов часть содержимого растянутого желудка срыгивается в горло или рот; возможна и настоящая рвота, что приносит страдальцу явное облегчение. Икота часто бывает вызвана исключительно перегруженным и растянутым желудком.

Требуется большая осмотрительность при определении вида и количества пищи. Многое зависит от характера заболевания, от которого угасает пациент, и от того, сколько времени он, вероятно, проживет. Если процесс умирания будет затяжным, как это часто бывает при раке и некоторых случаях чахотки, когда смерть наступает в результате медленно прогрессирующего истощения, пища должна быть поддерживающей и в несколько большем количестве. Я давно сомневаюсь, являются ли крепкий мясной бульон и мясные экстракты, как правило, полезными или уместными, когда акт умирания уже действительно начался. Молоко, сливки, взбитые яйца и крахмалистые продукты гораздо лучше. Они также являются лучшими носителями для вина и спиртных напитков; кроме того, они менее склонны, чем супы, вызывать неприятные процессы в желудке.

Алкоголь в своих ферментированных или дистиллированных формах особенно полезен при лечении умирающих. Благодаря своей высокой диффузионной способности он легко проникает в кровь. Он стимулирует слабеющее сердце и тем самым способствует кровообращению через легкие, что является одним из его наиболее ценных свойств при умирании. Возможно, он увеличивает секрецию желудочного сока; вероятнее, он стимулирует перистальтические движения желудка и тем самым способствует пищеварительному процессу, поддерживая пациента наилучшим и наиболее естественным образом. Стимуляторы и питание, как правило, следует давать вместе, поскольку они взаимно влияют друг на друга.

Количество вина или спиртного, которое необходимо, варьируется чрезвычайно, и никаких определенных правил на этот счет установить нельзя. Их следует давать небольшими порциями и повторять через короткие промежутки времени, прежде чем действие предыдущей дозы на сердце и пульс успеет ослабнуть.

Из вин наиболее полезным, пожалуй, является херес. Портвейн, если пациент предпочитает его, может быть использован в качестве замены, но я не находил, чтобы он, как правило, усваивался так же хорошо, как херес. Мадера благодаря своей легкой кислотности особенно приятна на вкус и, кроме того, является самым поддерживающим и укрепляющим из вин. Но токай часто бывает более приемлемым, чем любое другое вино, особенно для тех, кто угасает от истощающих заболеваний, таких как кровотечение, обильное нагноение и тому подобное. Его лучше всего давать со сливками. Стимулирующий эффект этих вин сохраняется дольше, чем у других форм алкоголя. Шампанское наиболее освежает и часто принимается с охотой; но его действие кратковременно, и его нужно повторять через более короткие промежутки времени, чем другие вина. Иногда к нему полезно добавить чайную ложку бренди или какого-либо ликера.

Иногда бренди действует лучше, чем любое вино, особенно если желудок раздражен и наблюдается тошнота или рвота. Как чистое стимулирующее средство его лучше всего вводить с яичным желтком и сахаром, как в знаменитой смеси сэра Генри Халфорда — Mistura Spiritus Vini Gallici из Фармакопеи. Если бренди используется для своего специфического успокаивающего воздействия на раздраженный желудок, его можно давать в чистом виде, в дозах по одной драхме, или в двойном количестве с небольшим количеством простой или газированной воды. Желание пациента принять ту или иную форму стимулятора почти всегда является верным указанием к его применению.

Сухое и пересохшее состояние языка и рта, столь частое у умирающих, и неутолимая жажда, сопровождающая некоторые формы этого состояния, требуют постоянного внимания. Ложка ледяной воды, даваемая часто, принесет большое облегчение. То же самое можно сказать о маленьком кусочке льда, который дают растаять во рту, или лимонаде, или слабом черном чае без молока, слегка подкисленном ломтиком лимона.

В случае с питанием и стимуляторами, как и с простыми разбавляющими средствами, следует понимать — при условии, что нет противопоказаний, — что до тех пор, пока губы смыкаются на них и акт глотания следует незамедлительно, их можно продолжать давать: но когда жидкости, по-видимому, просто стекают по горлу, а спустя некоторое время вызывают лишь слабое усилие глотания, их не следует больше настойчиво предлагать. Чувствительность органов настолько снижена, что пациент невосприимчив к раздражению жидкостью, и мы делаем вывод, a fortiori (тем более), к сухому и пересохшему состоянию рта и зева. Если после осторожного протирания губ ложкой или носиком поильника не следует явного и отчетливого акта глотания, бесполезно, а порой и жестоко настаивать; жидкость лишь засорит рот и зев, усилит препятствие для дыхания и, постольку, поскольку сохраняется хоть какое-то сознание, добавит страданий умирающему.

Вторым по значимости после стимуляторов в лечении умирающих является опиум. Существует предание, что Джон Хантер часто восклицал: «Слава Богу за опиум», и ни при каких обстоятельствах мы не обязаны быть более благодарными за него, чем при служении у постели умирающего. Опиум здесь стоит всей остальной Materia medica. Однако его цель и действие должны быть четко поняты. Опиум назначается умирающим как болеутоляющее средство для облегчения боли; или как сердечное и укрепляющее средство, чтобы унять то чувство упадка сил и тоски в области желудка и сердца, которое так часто встречается у умирающих и часто переносится тяжелее, чем боль, какой бы сильной она ни была. Опиум редко следует назначать умирающим как чисто снотворное или с целью вызвать сон. Поступать так — значит рисковать погрузить пациента в сон, из которого он может не проснуться. Но опиум часто вызывает сон косвенно, самым мягким способом, путем облегчения боли или упадка сил, которые до этого делали сон невозможным.

Для облегчения боли у умирающих, где бы она ни локализовалась, у нас есть одно надежное средство — опиум. Геберден пишет: «In impetu autem doloris, ubi ubi is fuerit, opium est unicum remedium» (В момент же приступа боли, где бы она ни была, опиум — единственное средство). Если его применять разумно и свободно, он справляется с большинством неотложных состояний, связанных с болью, с которыми мы можем столкнуться у умирающих, тогда как при робком и недостаточном использовании страдалец лишается облегчения, которое способен дать только он.

Ценность опиума в утолении боли, сколь бы велика она ни была, все же уступает его ценности в облегчении чувства истощения и упадка сил — невыразимого страдания и тревоги, — относящихся к желудку и сердцу, которые так часто сопровождают ту или иную часть акта умирания. Опытному глазу это состояние заметно как по заострившимся чертам лица, бледности кожных покровов и тревожному выражению лица, так и по любым словесным жалобам страдальца. Здесь действие опиума является действием укрепляющего средства в полном смысле этого слова. «Из всех укрепляющих средств, — говорит Сиденгам, — опиум — лучшее из всех, что были открыты до сих пор. Я чуть было не сказал, — добавляет он, — что оно единственное». «Под защитой опиата, — пишет доктор Геберден, — силы пациента поддерживаются, и даже в безнадежных случаях, когда умирающий измучен невыразимым беспокойством, он может быть погружен в некоторое спокойствие и, не умирая раньше времени, получить возможность умереть легче». Я не знаю ничего более отрадного в нашем уходе за умирающими, чем наблюдать улучшение лица, черт и выражения, которое знаменует благотворное действие опиума в этих обстоятельствах. Через час или около того после приема к лицу возвращается некоторый цвет, черты теряют свою резкость, безмятежное выражение сменяет вид тревоги, и страдалец погружается в легкий, спокойный сон, из которого он просыпается освеженным и утешенным, и, по-видимому, ему помогают умереть легче, когда приходит его время. Гуфеланд, писавший в конце долгой профессиональной жизни, не колеблясь заявил, что опиум «способен не только снять муки смерти, но и придает мужество и энергию для умирания».

Опиум должен назначаться в таких дозах, которые успокоят страдание и расстройство, и в этом отношении мы должны руководствоваться исключительно эффектом и достигнутым облегчением. Доза для взрослого редко должна быть меньше грана, а чаще — больше. «Существует, — пишет сэр Генри Холланд, — недоверие как к частоте, так и к степени его использования, не оправданное фактами и вредное во многих отношениях для нашего успеха»; «его использование следует измерять не робко по таблицам дозировок, а выполнением цели, ради которой он дается. Повторение малых количеств часто не дает результата, тогда как концентрация их в одной дозе безопасно обеспечила бы все, что нам требуется».

Действие опиума продолжается около восьми часов, и если его действие необходимо поддерживать, его следует повторять через такие промежутки времени или несколько чаще. Доза должна определяться исключительно достигнутым облегчением. Его эффекты обычно ограничиваются облегчением боли или чувства упадка сил, ради которых он был дан, не производя никакого другого прямого воздействия на систему в целом. «Кажется, — говорит сэр Генри Холланд, — что лекарство, расходуя всю свою специфическую силу на успокоение этих расстройств, теряет в это время всякое другое влияние на организм. Даже сон, свойственный опиуму, по-видимому, в таких случаях отсутствует или возникает главным образом как следствие освобождения от страданий».

Опиум всегда следует давать умирающим в жидких формах — в виде настойки или жидкого экстракта — или в виде морфина, из препаратов которого я не знаю равного по ценности раствору бимеконата.

До тех пор, пока дыхательные пути не закупорены секретом, пока нет ни синюшности, ни даже потемнения лица, опиум, если он показан, может быть дан в помощь эвтаназии; но если они присутствуют, это опасно и может ускорить смерть. Большая осторожность также требуется при использовании опиума в случаях, когда сердце сильно ослаблено и когда условия, прямо или косвенно вызванные опиатами, особенно сон, могут оказаться как раз тем, что склонит чашу весов против него. Суженный зрачок также является противопоказанием к опиуму; он подразумевает состояние мозга, которое опиум скорее усугубит, чем облегчит. И если пища была неразумно навязана пациенту, так что желудок растянут ею, а эпигастрий полон и напряжен, опиум, принятый через рот, редко действует благотворно, если действует вообще. Если в таких обстоятельствах необходимо влияние опиума, нам следует прибегнуть к подкожной инъекции морфина.

Профессор Парадис предупреждает нас о помрачении чувств и сознания, которое иногда следует за введением опиума умирающим и которое для некоторых людей переносить тяжелее, чем страдания, от которых он был назначен. Но это, по моему опыту, случается редко и будет наблюдаться лишь в тех случаях, когда опиум ограничен теми случаями, где, как я указал выше, он специально требуется, а именно — для облегчения боли или сильного упадка сил. Когда же это все-таки происходит в данных обстоятельствах, это, вероятно, связано либо с идиосинкразией со стороны пациента, либо с недостаточностью данной дозы, которой хватило, чтобы запутать и одурманить чувства, но не хватило, чтобы контролировать симптомы, ради которых он был назначен. «Si timide et nimis parce datum fuerit» (Если дано робко и слишком скупо), — пишет доктор Грегори, — «longe alium effectum habebit, et iisdem ægrotis haud parum nocebit, quibus largius datum multum profuisset» (оно возымеет совсем иной эффект и немало навредит тем же больным, которым большая доза принесла бы много пользы).

Аммиак уступает как стимулятор вину и бренди, которые более приятны на вкус и предпочтительнее, в то время как как антиспазматическое средство он значительно уступает эфиру. Но он полезен, когда дыхание ослабевает, а дыхательные пути закупорены секретом, скапливающимся в бронхиальных трубках, и цвет лица становится темным и синюшным. Пять гран карбоната, растворенных в камфорной воде, — хороший способ его введения. Малые дозы скипидарного масла иногда более эффективны, чем аммиак. Драхма скипидарного конфекта, растертая в мятной воде, — пожалуй, лучшая форма его приема.

Вторым по значимости после опиума в его способности облегчать страдания умирающих является эфир. Он специально показан при одышке или спазматических затруднениях дыхания, будь то зависимых от легких или сердца; и при метеоризме желудка, сопровождающемся безуспешными попытками отрыжки. Эти два состояния часто сочетаются у умирающих, и тогда показания к эфиру наиболее сильны. По моему опыту, эфир наиболее эффективен при введении в сочетании с несколькими каплями серной кислоты, как в кислом настое роз, или, что лучше, с мятной водой и сахаром, как в так называемом «эфирном пунше». Опиум или лауданум в несколько меньших дозах, чем рекомендованные выше, часто добавляются с большой пользой к эфиру, когда есть необходимость в мощном антиспазматическом средстве. При пароксизмах сильной прекардиальной тоски и одышки, которые характеризуют многие смерти от органических заболеваний сердца и крупных сосудов грудной клетки, облегчение следует искать в эфире и опиуме или в ингаляции нитрита амиля.

Чем меньше лекарств и чем меньше медицины мы можем использовать при лечении умирающих, тем лучше. Вышеупомянутые включают все, что мне требовалось, и при разумном использовании они справляются с неотложными состояниями, с которыми мы призваны встретиться. У меня нет желания чрезмерно ограничивать средства, находящиеся в нашем распоряжении для помощи эвтаназии; но когда стадия существования, рассматриваемая на этих страницах, уже достигнута, мы отбрасываем всякую мысль о лечении или продлении жизни, и наши усилия ограничиваются облегчением определенных неотложных состояний, таких как боль, истощение, одышка, спазм и тому подобное; для чего упомянутые выше средства столь же эффективны, если не более, чем любые другие, известные до сих пор. Но никакое лекарство не должно даваться без четкой — я чуть было не написал «настоятельной» — потребности в нем; и врач должен сформировать ясное представление об особых требованиях случая перед ним и о том, как и какими средствами они могут быть лучше всего выполнены. В очень многих случаях нет необходимости в лекарствах какого-либо рода, и стимуляторы и легкое питание, осторожно вводимые, удовлетворяют всем требованиям. Но часто, и почти во всех случаях, на определенном периоде их течения, чем меньше даже этого дается, тем лучше. «Medici plus interdum quiete, quam movendo et agendo proficiunt» (Врачи иногда больше достигают покоем, чем движением и действием), — пишет Ливий, и мало найдется смертных одров, где, непосредственно перед концом, это наставление не находит своего подходящего применения. «Все, что требуется умирающему тогда, — это оставить его в покое и позволить умереть с миром».

«Не тревожьте его — дайте ему уйти с миром».

«Врач, — пишет доктор Ферриар, — не будет мучить своего пациента тщетными попытками стимулировать угасающую систему из праздного тщеславия продлить трепетание пульса на несколько лишних вибраций: если он не может облегчить его положение, он защитит своего пациента от всякого страдания, которое не было привязано к нему природой».

Поскольку сам пациент совершенно неспособен объяснить, что необходимо в его ситуации, врач обязан действовать за него, регулируя уклад спальни. Температура и вентиляция комнаты — количество допускаемого света — степень тишины, которую следует поддерживать в ней, — должны определяться в соответствии с обстоятельствами каждого конкретного случая.

Когда способ умирания происходит через легкие и по типу асфиксии, приток свежего, прохладного воздуха в комнату, по-видимому, способствует облегчению одышки и значительному комфорту страдальца.

Обычай исключать дневной свет, насколько это возможно, из комнаты умирающего и держать ее мрачной и темной во всех отношениях является ошибкой, и ему следует противодействовать. Если есть одна вещь в его окружении, на которую умирающие жалуются чаще, чем на что-либо другое, так это на слабеющее зрение — на тьму, сгущающуюся над ним; и выражается желание иметь больше света.

Разговоры вполголоса и шепот в присутствии умирающего должны быть решительно пресечены. То, что должно быть сказано, а чем меньше этого, тем лучше, должно быть произнесено ясным, отчетливым, обычным тоном, возможно, несколько ниже обычного.

Комната умирающего — не место для назойливого вмешательства или нескромного любопытства.

Чем меньше людей допущено в нее, тем лучше — сиделка, священнослужитель, медицинский работник и ближайшие члены семьи составляют тех, чей долг и чувства дают им право присутствовать.

«Пока чувства остаются совершенными, пациент должен сам направлять свое поведение, как в своих молитвенных упражнениях, так и в последнем обмене чувствами со своими друзьями». Он поступит мудро, если сделает это под опытным руководством своего духовного наставника. «Силы ума, после того как они были насильственно напряжены на этих объектах, обычно погружаются в полную слабость, и дыхание, становясь слабее с каждой минутой, делает пациента по-видимому нечувствительным ко всему вокруг него. Но обстоятельства болезни вызывают большое разнообразие в этом процессе».

Даже когда люди кажутся нечувствительными, несомненно, как я отмечал ранее, что часто они осознают то, что происходит вокруг них. «Я знал случаи, — говорит доктор Эллиотсон, — когда их просили дать знак, что они еще живы, пошевелив пальцем или прервав дыхание, когда пошевелить пальцем было невозможно: и они делали это, хотя многие считали их давно лишившимися чувств». Во многих случаях непосредственно перед концом наступает своего рода светлый промежуток. Это можно заметить по взглядам и жестам, когда пациент неспособен говорить.

Когда дело доходит до последнего и акт кончины неизбежен, всякий шум и суета вокруг умирающего должны быть запрещены, и, если только пациент не принимает позу, явно неудобную, его следует оставить в покое. Умирающие часто не терпят никакого покрытия. Они сбрасывают постельное белье и лежат с обнаженной грудью, раскинутыми руками, а шея, руки и ноги максимально открыты: — Ubi supinus æger jacet, porrectis manibus et cruribus (Когда больной лежит навзничь, с вытянутыми руками и ногами), — пишет Цельс, — ubi brachia et crura nudat et inæqualiter dispergit (когда он обнажает руки и ноги и беспорядочно раскидывает их). «Эти действия, — пишет доктор Саймондс, — мы считаем продиктованными инстинктом, чтобы ни покрытие, ни даже контакт с остальной частью тела не препятствовали воздействию воздуха на кожу. Существуют действия и противодействия между воздухом и кровью в коже, подобные тем, что происходят в легких, и они помогают им». Такие автоматические действия не должны пресекаться, если только пациент не принял позу, явно тягостную для него самого, или за исключением случаев, когда приличия требуют прикрыть его при приближении к непристойному обнажению.

Восклицания горя и скопление семьи вокруг кровати лишь служат тому, чтобы измучить умирающего, пишет Ферриар, который добавляет: «Обычной практики поить его жидкостями разного рода и насильно вливать их в рот, когда он не может глотать, следует полностью избегать». Но на эту ошибку я уже ссылался.

В Средние века существовал обычай раздевать умирающих, стаскивать их с кроватей и класть на пепел или на матрасы из соломы или волос на полу. Это был тогда полностью или частично покаянный акт, и влияние этого обычая, возможно, еще не полностью исчезло. «Это, — говорит доктор Ферриар, — распространенное мнение среди сиделок и слуг, что человек, чья смерть затягивается, не может оставить жизнь, пока остается на обычной кровати, и что необходимо убрать кровать и положить его на матрас. Этот акт жестокости часто практикуется, когда ухаживающие предоставлены сами себе. Еще более опасная практика была очень распространена во Франции и Германии, и я боюсь, что она не неизвестна и в этой стране. Когда сиделки полагают, что пациент находится почти в состоянии умирания, они убирают подушки и валики из-под головы, иногда с такой силой, что откидывают голову назад и значительно усиливают затруднение дыхания. Поскольку заявленным мотивом для этого варварства является желание избавить пациента от боли — то есть убить его, — долг его друзей — защитить его от рук этих палачей. Пожалуй, едва ли можно представить себе более плачевное состояние, чем быть переданным из заботливых рук родственников и друзей в руки назойливой глупости или грубого безразличия слуг». Хотелось бы надеяться, что такая жестокость — дело прошлого. Мой собственный опыт сорокалетней давности в качестве врача диспансера в восточных частях метрополии привел меня к выводу, что она не была тогда и там полностью неизвестна или непрактикуема. Что это может быть в отдаленных сельских районах, где все еще существует класс старых, невежественных и предвзятых сиделок, у меня нет возможности узнать. «Это состояние страдания, — добавляет доктор Ферриар, — которому мы все подвержены, и если бы оно было неизбежным, я был бы далек от желания открывать столь печальную перспективу. Но средства предотвращения настолько просты, что я не могу не просить общественного внимания к ним».

В лице интеллигентных обученных сиделок наших дней мы имеем лучшую гарантию против такого варварства; а когда их нет — в присутствии в комнате умирающего родственников или ближайших друзей до самого конца.

В случаях внезапной смерти от заболевания сердца нет ни повода, ни времени для медицинского лечения какого-либо рода. Смерть мгновенна и без предупреждения. Там, где смерть, начинающаяся с сердца, происходит по типу обморока, свежий воздух и осторожно даваемые стимуляторы являются лучшими ресурсами. Вино или бренди с яйцом или другим легким питанием уместны. Когда смерть наступает более медленным путем истощения, следует придерживаться аналогичного лечения. На ранней стадии можно давать небольшие количества супа или мясного бульона, но когда смерть близка, их лучше исключить. Именно в этих случаях мадера и токай действуют так хорошо. Во всех случаях умирания от недостаточности сердечной деятельности положение пациента должно быть тщательно отрегулировано — голова должна быть скорее низко, чем приподнята, а она и плечи должны быть поддержаны на твердых подушках. Любого приближения к вертикальному или сидячему положению, как правило, следует избегать. Его тенденция — вызывать обморок и смерть.

При смерти от легких или вследствие асфиксии борьба часто бывает затяжной и сопровождается всеми теми признаками страдания, которые воображение связывает с последними минутами жизни. Несомненно, на ранних стадиях этого процесса человек испытывает реальные страдания, но, к счастью, они редко длятся долго, поскольку наступает циркуляция венозной крови, которая притупляет чувствительность и боль. Дыхание при таком способе смерти становится тяжелым и прерывистым, выражение лица — страдальческим и тревожным. Однако вскоре лицо становится одутловатым и темным, губы синеют, и с циркуляцией неокисленной крови, которую подразумевают эти симптомы, тревожное выражение лица исчезает, наступает медленно усиливающееся онемение чувств и соответствующее уменьшение страданий. Дыхание затем становится нерегулярным и затрудненным, а вздохи грудной клетки — судорожными; но эти движения автоматические и не зависят ни от ощущений, ни от воли. Вскоре они переходят в кому, стерторозное дыхание, хрипы в трахее и смерть. Стерторозное дыхание в значительной степени обусловлено поражением головного мозга или продолговатого мозга, первичным или вторичным. Последнее — это состояние, которое мы здесь рассматриваем. Стертор, по-видимому, вызван западением корня языка в глотку и возникающей вследствие этого обструкцией дыхания; он усиливается в положении лежа на спине, в которое такие пациенты естественным образом скатываются. Его можно облегчить, уложив человека на бок и поддерживая его в этом положении хорошо расставленными подушками. Тогда язык смещается к боковой стенке глотки и рта, оставляя пространство для прохождения воздуха. Доктор Боулз из Фолкстона, которому мы обязаны знанием этих фактов, предупреждает, что следует проявлять осторожность, чтобы шея оставалась достаточно прямой, так как, если подбородок придвинуть слишком близко к грудине, щитовидный хрящ смещается вверх и назад и снова толкает корень языка к задней стенке глотки. Ничего нельзя сделать, да и ничего не требуется, кроме регулировки положения тела, когда наступила кома. Голову следует поддерживать на твердой подушке или валике и слегка приподнять, но не настолько, чтобы увеличить склонность к сползанию вниз по кровати. Любое положение тела, которое уменьшает стертор и облегчает дыхание, должно поддерживаться.

На ранних стадиях описанного выше процесса — в состоянии, которое предшествует коме и переходит в нее, — тщательно отрегулированное положение пациента, при котором он приподнят под углом не менее сорока пяти градусов, а часто и под гораздо большим, с надлежащей поддержкой туловища подушками, сделает для облегчения затрудненного и тяжелого дыхания больше, чем что-либо другое. «Цель состоит в том, чтобы с помощью подушек поддержать спину ниже дыхательного аппарата, дать плечам возможность откинуться назад и поддержать голову, не наклоняя ее вперед» [75]. Страдания умирающих пациентов, говорит мисс Найтингейл, значительно усиливаются из-за пренебрежения этими моментами. Если в дыхательных путях скопились секреты, можно применить аммиак или скипидар. Если дыхание становится судорожным и прерывистым, следует попробовать эфир, с опиумом или без него. Когда лицо становится темным и синюшным, мы можем сделать немногое, а когда наступает глубокая кома и стерторозное дыхание — уже ничего, кроме как приспособить положение пациента к более насущным требованиям ситуации.

Когда болезнь поражает сердце или крупные сосуды грудной клетки и кровообращение через легкие начинает серьезно нарушаться, часто возникают пароксизмы сильных страданий. Пациент мучается от чувства неминуемого удушья и сидит в постели или вне ее, наклонив голову вперед, опираясь на стол или другую опору, и каждую минуту ожидает конца. Здесь эфир и опиум — наше лучшее средство; или нитрит амиля, осторожная ингаляция которого в некоторых случаях приносила заметное облегчение.

Когда смерть, начинающаяся с мозга, разрушает жизнь через легкие и путем комы, как это обычно бывает, лечение такое же, как при коме, возникающей на поздних этапах событий, сопровождающих смерть от асфиксии. С другой стороны, когда смерть, начинающаяся с мозга, разрушает жизнь через сердце и путем истощения, лечение такое же, как описано выше для тех, кто умирает преимущественно от сердца и путем астении.

Когда лицо умирающего человека покраснело, голова горячая, а сонные артерии сильно пульсируют, голову следует приподнять и поддержать на твердых подушках, а на нее приложить лед или холодный спиртовой компресс.

У некоторых деликатных и очень чувствительных людей иногда возникает своего рода борьба, когда дыхание становится очень затрудненным [76]. Доктор Ферриар говорит, что знал случаи, когда это усилие заходило так далеко, что пациент за несколько минут до смерти вскакивал с постели и на мгновение вставал прямо. Он приписывал это страху и тревоге и добавляет: «Те, кто спокойно смиряется со своими чувствами, по-видимому, переносят это лучше». Вероятно, это правда, но страдающий нуждается в любом облегчении, которое может дать искусство; и эфир с опиумом, скорее всего, его обеспечат.

Икота несколько облегчается синапизмом на эпигастрий и медленным проглатыванием ложки анисовой воды. Но если она сильная, сотрясает пациента и тем самым значительно усиливает его страдания, мы должны полагаться на опиум, принимаемый внутрь, и его наружное применение на область подложечной ямки. Если икота, как это часто бывает, вызвана переполненным и растянутым желудком, а влияние опиума необходимо, предпочтительнее подкожная инъекция морфия.

Беспокойство и неусидчивость, особенно у полусознательного умирающего, часто вызваны переполненным мочевым пузырем и немедленно проходят после применения катетера. У других это вызвано тяжестью постельного белья и облегчается, если его облегчить.

Холод ног лучше всего устраняется грелкой для ног, а не толстым, тяжелым постельным бельем, которое утомляет страдальца и вызывает беспокойство и неусидчивость. «Слабые пациенты», — говорит мисс Найтингейл, а умирающие — тем более, — «неизменно страдают от большого веса постельного белья». В таких обстоятельствах в качестве покрывал следует использовать только легкие одеяла Уитни. Но я не уверен, что холод конечностей всегда добавляет страданий умирающим или требует того внимания, которое обычно ему уделяется. Уменьшение кровообращения, от которого он зависит, у умирающих по большей части сопровождается пропорциональной потерей чувствительности; кроме того, именно тогда, когда ступни и ноги холодные, промокшие и влажные, мы наблюдаем нетерпимость к любому покрытию на них — то метание и обнажение их на воздух, которое я описывал ранее.

Смерть от старости — естественное завершение жизни и самая простая форма смерти, которая может произойти, — подкрадывается медленными и почти незаметными шагами. Она характеризуется постепенным и пропорциональным угасанием всех функций и органов тела и, как правило, не представляет симптомов, требующих специального лечения. Только там, где нормальный ход угасания нарушается сопутствующим расстройством, болезнью важного органа или окружающими обстоятельствами, его сопровождают страдания любого рода. Хороший уход и надлежащее введение легкой пищи и стимуляторов — это все, что нужно. Приближение смерти настолько мягкое, а сам акт умирания настолько легкий, что природа сама обеспечивает идеальную эвтаназию.

КОНЕЦ.

UNWIN BROTHERS, ПЕЧАТНИКИ, ЧИЛВОРТ И ЛОНДОН.

СНОСКИ:

[1] «В наше время для врачей стало почти религиозным долгом сидеть с больными после того, как они признаны безнадежными; где, по моему суждению, если они не хотят пренебречь своим долгом и самой человечностью, им следовало бы изучить искусство и проявить усердие, чтобы умирающие легче и мягче уходили из жизни — эту часть, однако, мы называем исследованием внешней эвтаназии (в отличие от той эвтаназии, которая касается подготовки души) и помещаем ее среди желаемого». (Верулам, De Augmentis Scientiarum, кн. IV, гл. II.)

[2] «Естественной эвтаназией мы называем легкий и с наименьшими мучениями уход из жизни, насколько легкость умирания непосредственно зависит от естественных причин... К медицине относится созерцание этой эвтаназии: ибо она естественная, а не моральная, за исключением того, насколько последняя имеет большое значение для первой. Поэтому Веруламий назвал ее внешней». (Николай Парадис, Opuscula Academica, 8vo, Лейден, 1813. Речь о естественной эвтаназии и о том, что медицина может сделать для ее достижения, стр. 63 и 65.)

[3] «Врачами едва ли начато, не говоря уже о том, чтобы до сих пор проработано». (Парадис, стр. 63.)

[4] «Я также совершенно убежден, что в обязанности врача входит не только восстановление здоровья, но и смягчение болей и мучений болезней: и не только тогда, когда это смягчение боли, как опасного симптома, способствует выздоровлению: но поистине, когда всякая надежда на здоровье полностью отброшена, оно должно обеспечить лишь более мягкий и спокойный уход из жизни. Ибо эвтаназия — это немалая часть счастья». (De Augmentis Scientiarum.)

[5] Сэр Генри Халфорд, Эссе и речи, прочитанные и произнесенные в Королевском колледже врачей. Третье издание, 12mo, Лондон, 1842, стр. 84.

[6] «Тот великий восстановитель истинной философии Верулам жалуется, что изучение эвтаназии врачами не было достаточно развито. Долг врача, безусловно, состоит в том, чтобы вернуть больным здоровье; однако, когда по закону природы для каждого смертного наступит болезнь, не поддающаяся никакому искусству врачевания, профессорам этого благожелательного искусства подобало бы, насколько возможно, лишить неизбежную смерть всякого ужаса; и там, где не дано вырвать добычу у смерти, но жизнь необходимо должна быть утрачена, по крайней мере приложить усилия, чтобы она была утрачена с наименьшим видом жестокости». (Уильям Геберден, Комментарии к истории и лечению болезней. Глава «Об илеусе».)

[7] Эссе и речи, как указано выше, повсюду.

[8] Джон Ферриар, доктор медицины, Медицинские истории и размышления. 8vo, Лондон, 1798. Том III, стр. 196.

[9] Джон Ферриар, доктор медицины, О лечении умирающих, как указано выше, стр. 191.

[10] Труды сэра Бенджамина Коллинза Броди. Под редакцией Чарльза Хокинса. 3 тома, 8vo, Лондон, 1865. Том I, стр. 184.

[11] О жизни и смерти. 8vo, Лондон, 1863, стр. 175.

[12] «Сам уход души из тела происходит без боли, и происходит по большей части без чувств, иногда даже с удовольствием». (Вопис Фортунат Племпий. Комментарий о поддержании здоровья людей в тогах. 4to, Брюссель, 1670, стр. 26.)

[13] Автобиографические мемуары сэра Джона Барроу, баронета. 8vo, Лондон, 1847, стр. 398.

[14] «Моряк, выхваченный из волн, после того как некоторое время пролежал без чувств на палубе судна, по выздоровлении провозгласил, что был на небесах, и горько жаловался на то, что его вернули к жизни, как на великое несчастье. Человека считали никчемным парнем; но с момента происшествия его моральный облик изменился, и он стал одним из самых дисциплинированных моряков на корабле». (Труды сэра Бенджамина Броди, том I, стр. 184.)

[15] Однажды мне рассказала близкая родственница, — говорит Де Квинси, — что в детстве, упав в реку и находясь на самом пороге смерти, если бы не помощь, подоспевшая в последний критический момент, она в одно мгновение увидела всю свою жизнь, облаченную в забытые ею события, предстающую перед ней как в зеркале, не последовательно, а одновременно; и у нее внезапно развилась способность постигать целое и каждую его часть. Героиня этого замечательного случая, продолжает Де Квинси, была девочкой лет девяти; и нет сомнений, что она заглянула в кратер смерти — этого ужасного вулкана — так глубоко, как только может заглянуть любой человек, которому довелось вернуться и рассказать о своем опыте. Не менее девяноста лет она пережила это памятное спасение, и я могу описать ее во всех отношениях как женщину с замечательными и интересными качествами. Она наслаждалась на протяжении всей своей долгой жизни безмятежным и безоблачным здоровьем; обладала мужским умом; почитала истину не меньше, чем евангелисты; и вела жизнь святого подвижничества, такую, которая могла бы прославить Илариона или Павла! Я упоминаю эти черты как характеризующие ее в значительной степени, чтобы читатель не подумал, что полагается на любителя преувеличений, на доверчивого энтузиаста или на небрежного мастера слова. Сорок пять лет прошло между первым и последним разом, когда она рассказывала мне этот анекдот, и ни одна йота не сдвинулась с места среди событий, и ни одно из самых тривиальных обстоятельств не претерпело изменений. Как долго ребенок пролежал в воде, вероятно, никогда не выяснялось всерьез, пока ответ не стал невозможным: ибо слуга, на попечение которого тогда был доверен ребенок, имел естественный интерес в сокрытии всего дела. Из собственного рассказа ребенка можно сделать вывод, что асфиксия, должно быть, возвестила о своем начале. Процесс борьбы и смертельного удушья был пройден полусознательно. Этот процесс завершился внезапным ударом, по-видимому, по мозгу или в мозг, после чего не было ни боли, ни борьбы: но в одно мгновение последовал ослепительный поток света; сразу после чего наступил торжественный апокалипсис всей прошлой жизни. (Труды Де Квинси, Эдинбург, 1862, том I, «Исповедь англичанина, употребляющего опиум», стр. 259.) Сэр Дайс Дакворт напоминает нам, что психическое состояние некоторых людей, которых погружали в сон с помощью анестетиков, может пролить некоторый свет на этот вопрос. «Пациенты», — говорит он, — «рассказывали нам, что им снилось, будто их перенесли с земли и унесли в космос, они были бесконечно счастливы и спокойны: но что при постепенном восстановлении сознания они как будто снова приземлялись на этот мир, крайне неохотно покидая Элизиум, которого достигли, и возобновляя свои земные труды и борьбу». («Агония умирания», в Ежемесячном листке Гильдии Св. Варнавы для медсестер, том III, стр. 81).

[16] Дж. А. Саймондс, доктор медицины, ст. «Смерть» в «Циклопедии анатомии и физиологии», 4 тома, королевский 8vo, Лондон. Том I, стр. 800.

[17] Халфорд, стр. 18.

[18] Халфорд, стр. 14.

[19] Сэвори, как указано выше, стр. 178.

[20] Стр. 74.

[21] О жизни и смерти, 8vo, Лондон, 1863, стр. 177.

[22] Броди, как указано выше, стр. 185.

[23] «Я думаю, есть основания утверждать, что риск зла от этой причины оценивается в целом выше истины. В случаях неминуемой опасности разум не всегда, и даже не обычно, должен интерпретироваться по правилам здоровья. Эмоции часто меняются по роду или значительно ослабевают по степени. Сама смерть предстает в ином свете — факт, знакомый всем, кто наблюдал за этими сценами и рассматривал пациента отдельно от тех, кто скорбит у его смертного одра. Подозрение в болезненной истине часто беспокоит гораздо больше, чем прямо высказанная истина». (Медицинские заметки и размышления сэра Генри Холланда. Третье издание, 8vo, Лондон, 1853, стр. 362).

[24] Халфорд, стр. 76.

[25] Халфорд, стр. 75.

[26] Циклопедия анатомии и физиологии, ст. «Смерть», том I, стр. 799.

[27] Саймондс, как указано выше, стр. 799.

[28] Лорд Кэмпбелл, Жизни главных судей Англии, том I.

[29] О Каусосе Аретея, стр. 96.

[30] Халфорд, Об осторожной оценке симптомов, стр. 17.

[31] Халфорд, как указано выше, стр. 19.

[32] О Каусосе Аретея, стр. 91.

[33] А. П. Уилсон Филип, О сне и смерти, 8vo, Лондон, 1834, стр. 165.

[34] Циклопедия анатомии и физиологии, том I, стр. 799.

[35] Доктор Саймондс продолжает: «Прежние привычки и поведение человека иногда были таковы, что склоняли наблюдателей задаваться вопросом, не получает ли он уже возмездие в самом способе своего ухода из жизни, точно так же, как в других случаях небесные сны и беседы казались подходящими наградами за безупречную жизнь и религиозные размышления».

[36] Циклопедия практической медицины, ст. «Болезнь», том I, стр. 629.

[37] Броди, как указано выше, том I, стр. 281.

[38] Броди, как указано выше, стр. 182.

[39] Броди, стр. 182.

[40] Анатомия и философия выражения. Четвертое издание, 1847, стр. 185.

[41] Саймондс, как указано выше, стр. 803.

[42] «Но врач будет искать начало умирания глубже и вести его с того самого времени, когда по самым несомненным признакам узнает, что болезнь не только непреодолима для природы и искусства, но и что силы под ней гибнут так, что не могут быть восстановлены». (Парадис, Речь о естественной эвтаназии, стр. 67).

[43] Словами Лукреция, VI, 1, 190 —

“Item, ad supremum denique tempus,

Compressæ nares, nasi primoris acumen

Tenue, cavatei oculei, cava tempora; frigida pellis,

Duraque, inhorrebat tactum; frons tenta meabat:

Nec nimio rigida post artus morte jacebant.”

Или, как перевел искусный врач, доктор Мейсон Гуд —

“Then, tow’rds the last, the nostrils close collaps’d;

The nose acute; eyes hollow; temples scoop’d;

Frigid the skin, retracted; o’er the mouth

A ghastly grin; the shrivell’d forehead tense;

The limbs outstretch’d for instant death prepar’d.”

[44] «Omnia tum vero vitai claustra lababant». (Лукреций, VI, 1, 151).

«Тогда все силы жизни были ослаблены». (Мейсон Гуд).

[45] Лекции по принципам и практике медицины. Пятое издание, 2 тома, 8vo, Лондон, 1871, том I, стр. 62. Сэр Томас Уотсон в своей замечательной лекции о различных способах умирания так графично осветил весь предмет, что я буду следовать за ним как можно ближе в том, что должен привести по этой части моей темы.

[46] Уотсон, стр. 66.

[47] Уотсон, стр. 68.

[48] Там же, стр. 70.

[49] О лечении умирающих. Медицинские истории и размышления. Том III, стр. 195.

[50] Уотсон, стр. 76.

[51] Медицинские заметки и размышления. Третье издание, 8vo, Лондон, 1855, стр. 379.

[52] Роберт Уиллис, доктор медицины, О болезнях мочевыводящих путей, 8vo, Лондон, 1838, стр. 100.

[53] «Когда происходит внезапное прекращение или перерыв острой боли, сон часто наступает мгновенно при каждом таком интервале облегчения. Записи судебных пыток дают много поразительных доказательств этих эффектов». (Медицинские заметки и размышления сэра Генри Холланда, стр. 369).

[54] Я исключаю бешенство, столбняк и т. д., против которых он почти бессилен.

[55] «Превосходное сердечное средство (почти единственное, я бы сказал), которое до сих пор было найдено в природе». Томас Сиденгам, Полное собрание сочинений, под ред. Дж. А. Гринхилла, доктор медицины, 8vo, Лондон, 1844, стр. 175.

[56] «Силы больного были восстановлены сном, и даже когда его здоровье было совершенно безнадежным, а сильнейшая тревога мучила его, опиум во всяком случае несколько облегчал беспокойство. Смерть, правда, не приходила ни позже, ни раньше, но все же с меньшими мучениями». (Геберден, «Об илеусе»).

[57] Замечания Гуфеланда об опиуме настолько ценны, что я привожу их полностью. «Кто хотел бы быть врачом без опиума при лечении рака или водянки грудной клетки? Скольких больных он спас от отчаяния? Ибо одно из великих свойств опиума заключается в том, что он успокаивает не только телесные боли и жалобы, но и дает разуму особую энергию, возвышенность и спокойствие. Успокаивающая добродетель проявляется самым блестящим образом в облегчении смерти в тяжелых случаях, в осуществлении эвтаназии, что является священным долгом и высшим триумфом врача, когда он не в силах удержать узы жизни. Здесь он не только способен снять муки смерти, но и придает даже мужество и энергию для умирания; он способствует физическим путем даже тому расположению духа, которое возвышает его к небесным сферам. Человек, долгое время страдавший от жалоб на грудь и вомик, наконец приблизился к смерти. Самая страшная мука смерти с постоянной опасностью удушья охватила его, он впал в настоящее отчаяние, и его состояние было непреодолимым мучением даже для окружающих его людей. Теперь он принимал по полграна опиума каждый час. Через три часа он стал спокойным, а после того, как принял два грана, заснул, спокойно проспал несколько часов, проснулся совершенно бодрым, свободным от боли и тревоги, и в то же время настолько окрепшим и умиротворенным в своем уме, что с величайшим спокойствием и удовлетворением попрощался со своими родственниками, и после того, как дал им свое благословение и много добрых наставлений, снова заснул и скончался во сне». (Три главных средства искусства исцеления, стр. 46).

Несколько в том же духе пишет Де Квинси. «Одновременно с конфликтом ушла и боль конфликта, и с тех пор нежный процесс угасающей жизни, больше не раздражаемый встречными движениями, соскальзывает со святым миром в безмолвные глубины Бесконечного». («Исповедь англичанина, употребляющего опиум», стр. 149).

[58] Как указано выше, стр. 516.

[59] Холланд, как указано выше, стр. 518. В том же духе пишет об этом средстве доктор Джеймс Грегори: «И нет сомнения, как бы опасным ни казалось использование такого почти ядовитого лекарства, больные почти всегда получали больше неудобств и вреда от слишком малой, чем от слишком большой его дозы. Долг врача, следовательно, применять столь сильное и часто пагубное лекарство осторожно и благоразумно, и прибегать к нему только при тех болезнях, которые явно требуют чего-то подобного; когда же такая необходимость назревает, следует прописывать средство свободно и с уверенностью; тогда ведь можно не только надеяться, но почти обещать, что он добьется того благотворного эффекта, которого желает, с помощью своего лекарства. Если же оно будет дано робко и слишком скупо, оно будет иметь совсем другой эффект и принесет немалый вред тем самым больным, которым в большей дозе оно принесло бы много пользы». (Conspectus Medicinæ Theoreticæ, § MCCXXII).

[60] Как указано выше, стр. 518.

[61] «Я слышал не раз, как больные настоятельно просили временного облегчения от наркотиков, которое, как они жаловались, слишком дорого покупалось ценой помрачения чувств». (стр. 71).

[62] «Conspectus Medicinæ Theoreticæ», § MCCXXII.

[63]

℞ Мятной воды, 5,5 унции.

Сахара, 0,5 унции.

Разбавленной серной кислоты, 40 капель.

Спирта эфирного сложного, 2 драхмы.

Смешать, сделать смесь. Четвертая часть на прием.

[64] Эллиотсон, Физиология человека, стр. 1043.

[65] Как указано выше, стр. 193.

[66] Наблюдения мисс Найтингейл о шепоте в комнате или прямо за дверью на стр. 26 ее «Записок об уходе» имеют большую ценность и широкое применение. По этим вопросам в управлении комнатой умирающего профессор Парадис имеет следующее: «Но кроме того, здесь могут быть полезно применены умеренные импульсы внешних чувств, которые затмевают более яркие впечатления призраков: поэтому следует избегать чрезмерной тьмы и слишком глубокой тишины, напротив, следует допускать умеренный свет, разрешать знакомые голоса друзей, более того, должны быть возбуждены мягкие, спокойные, нежно умиротворяющие душу чувства». (стр. 74).

[67] Ферриар, стр. 193.

[68] Там же, стр. 194.

[69] Физиология человека, стр. 1043.

[70] Ферриар, стр. 203.

[71]

“Nihil adeo posses quoiquam leve tenueque membris

Vortere in utilitatem.”

(Lucretius vi. 1169.)

“Nor would once endure

The lightest vest thrown loosely o’er the limbs.”

(Mason Good, p. 595.)

[72] «Циклопедия анатомии и физиологии», том I, стр. 802.

[73] Стр. 200.

[74] Стр. 203.

[75] Записки об уходе мисс Найтингейл, стр. 47.

[76] Ферриар, как указано выше, стр. 196.

Примечания транскриптора.

Очевидные опечатки и пунктуационные ошибки были исправлены молча. Непоследовательное использование дефисов было нормализовано.

Полутитулы и повторения названия главы были удалены.