FORS CLAVIGERA.

LETTERS

TO THE WORKMEN AND LABOURERS OF GREAT BRITAIN.

BY

JOHN RUSKIN, LL.D.,

HONORARY STUDENT OF CHRIST CHURCH, AND SLADE PROFESSOR OF FINE ART.

 Vol. IV.

GEORGE ALLEN,

SUNNYSIDE, ORPINGTON, KENT.

1874.

[1]

ФОРС КЛАВИГЕРА.

ПИСЬМО XXXVII.

1st January, 1874

«Согласно закону и пророкам,

Тот, кто обладает совершенным милосердием,

Любит Бога превыше всего

Сердцем, силой и чистой душой;

Того мы все обязаны

Любить, как самих себя, — ближнего своего;

Ибо говорят: кто любит меня, любит и мою собаку.

Из такого камня и из такого бруса

На небесах наш дом построен,

Ибо никто не может сказать: “это мое”,

Помимо того, что он вложил в это благо;

Все остальное отнимается».

Согласно Закону и Пророкам,

Тот, кто обладает совершенным милосердием,

Любит Бога превыше всего,

Сердцем, плотью и чистым духом.

Его также, нашего ближнего, мы все обязаны

Любить, как самих себя;

Ибо говорят: кто любит меня, любит и мою собаку.

Из такого камня и из такого бруса

На небесах наш дом построен;

Ибо никто не может сказать: “это мое”,

Помимо того, что он вложил в это благо,

Все остальное отнимается.

Однажды в ноябре, в Оксфорде, когда я входил через служебную дверь в университетские галереи, чтобы прочесть лекцию об изобразительном искусстве во Флоренции, меня на мгновение задержала милая маленькая девочка, пускавшая волчок на тротуаре. Она была очень милой девочкой и всецело радовалась своему кнуту и волчку, но не могла наносить оживляющие удары с той энергией, на которую была способна, потому что на ней были большие и поношенные женские ботинки, которые выступали на полную длину ее собственной маленькой ступни сзади и спереди; и, будучи надежно закрепленными на лодыжках наподобие мокасинов, они, конечно, позволяли делать ловкие скольжения и другие способы передвижения, вполне достаточные для обычных целей, но не позволяли удобно выполнять все эволюции, необходимые для игры с волчком.

На моей лекции присутствовали достойные люди, и я думаю, что эта лекция была одной из моих лучших. Она дала действительно достоверную информацию об искусстве во Флоренции шестьсот лет назад. Но все то время, пока я говорил, я знал, что ничто из сказанного об искусстве, ни мной, ни другими людьми, не может принести ни малейшей пользы никому из присутствующих. Ибо их первоочередная задача, как и моя, заключалась в искусстве в Оксфорде сейчас, а не в искусстве во Флоренции тогда; и искусство в Оксфорде сейчас было абсолютно зависимо от нашей способности решить вопрос, который, как я знал, моя аудитория даже не позволила бы поставить на решение: “Почему у наших маленьких девочек большие ботинки?”

Действительно, моя главная трудность в последнее время, будь то в лекциях или в письме, заключается в глубоко практическом и фактическом характере моего собственного ума в противовес болтливой и умозрительной склонности не только британской публики, но и всех моих бывших друзей. Я остался совершенно выброшенным на берег и одиноким в жизни и мысли. В жизни и знании, должен я сказать; ибо я проделал те размышления, которые были мне нужны, давным-давно, и знаю достаточно, чтобы действовать на основе этого в те немногие дни или годы, которые мне, возможно, еще осталось прожить. Я нахожу некоторых своих друзей крайне взволнованными, например, вопросами ответственности, свободы воли и тому подобным. Я решил все эти вопросы для себя, еще не достигнув десяти лет, прыгая вверх и вниз по неудобному повороту из четырех ступенек на лестнице в детской и размышляя, вероятно ли, что Бог знает, прыгну ли я только через три или сразу через все четыре. Решив про себя, что Он прекрасно знает, хотя я и не знал, что я сделаю, а также упаду я или нет в процессе исполнения — хотя я был полностью ответственен за то, чтобы этого не случилось, — я больше никогда не забивал себе голову этим вопросом с того дня и до сих пор. Но мои друзья продолжают жужжать и ломать над этим голову, как будто они сами должны управлять ходом мира; и не станут слушать меня ни мгновения, если я спрошу, почему у маленьких девочек большие ботинки.

Не думаю, чтобы хоть один человек, имеющий язык во рту и рвение использовать его, был когда-либо оставлен так совершенно без внимания своими старыми друзьями по мере того, как он старел; и для меня это вдвойне и втройне странно, потому что я не утратил ни капли способности сочувствовать им. Некоторые из них химики, и я всегда рад услышать о последней новинке среди элементов; некоторые — палеонтологи, и я не менее счастлив узнать о любом недавно выкопанном звере, примечательном своими костями; юристы и священники всегда могут заинтересовать меня любой историей из своих судов или приходов, но никто из них никогда не спрашивает, чем занимаюсь я сам. Если им случается встретить меня на улицах Оксфорда, они спрашивают, не остановился ли я там. Когда я говорю “да”, они спрашивают, нравится ли мне это; и когда я отвечаю им, что мне это совсем не нравится и я не считаю, что у маленьких девочек должны быть большие ботинки, они говорят, что мне следует прочесть «Курс положительной философии». Как будто человек, доживший до пятидесяти четырех лет, довольствуясь той философией, которая была необходима, чтобы убедить его, что соль вкусна, а перец горяч, мог бы когда-либо стать позитивным в своей старости, на дерзкий манер этих юнцов. Но позитивным в уместной и практической манере я был и буду, с таким суровым и твердым клином факта и действия, какой время позволит мне вогнать в узловатое тупоумие британской толпы.

Я готов признаться, что не совсем понимал, с какого рода существами мне придется иметь дело, когда начинал пятнадцать лет назад, и не представлял себе того количества изобретательного сопротивления практическим реформам, которое могут оказать теоретические реформаторы. Взгляните, например, на этот отчет о речи мистера Брайта в «Таймс» на тему фальсификации продуктов питания.

«Благородный лорд приложил много усилий к этому вопросу и представил Палате огромное количество деталей, связанных с ним. Слушая его замечания, я надеялся и верил, что в них, хотя и непреднамеренно, есть немалое преувеличение. Хотя могут существовать отдельные случаи, в которых можно показать большой вред здоровью и большое мошенничество, все же я думаю, что общие утверждения такого рода, в значительной степени затрагивающие торговцев этой страны, опасны и почти наверняка несправедливы. Теперь мой достопочтенный друг (мистер Почин), который только что выступил перед Палатой с речью, показавшей его полное владение вопросом, подтвердил мое мнение, ибо он показал — и я смею сказать, что он знает об этом деле столько же, сколько любой из присутствующих, — что в мнениях, которые преобладали во многих частях страны и которые даже обнаружились в этом вопросе в Палате, содержится много преувеличения... Теперь я готов показать, что преувеличение благородного лорда — я не говорю, конечно, намеренно; я уверен, что он на это неспособен — столь же велико в вопросе о весах и мерах, как и в вопросе о фальсификации. Вероятно, он не знает, что в списке лиц, использующих неточные весы — я не говорю мошеннические — не проводится различия между теми, кто намеренно мошенничает, и теми, кто случайно неточен, и что наказание точно такое же, и правонарушение обнаруживается с одинаковым рвением, независимо от того, было ли это мошенничество или просто случайность. Теперь благородный лорд, вероятно, удивится, когда я скажу ему, что многих людей ежегодно штрафуют не потому, что их весы слишком малы, а потому, что они слишком велики. На самом деле, когда весы неточны, но в пользу покупателя, все равно владелец и пользователь весов подлежит наказанию и штрафуется... Мое собственное впечатление относительно этой фальсификации заключается в том, что она возникает из-за очень большой, и, возможно, неизбежной, конкуренции в бизнесе; и что в значительной степени она поощряется невежеством покупателей. Поскольку невежество покупателей в целом уменьшается, мы можем надеяться, что вскоре фальсификация продуктов питания также уменьшится. Благородный лорд, по-видимому, просит, чтобы Парламент предпринял что-то гораздо более обширное и строгое. Дело в том, что тщетно пытаться силой Парламента проникнуть в такие злоупотребления, на которых благородный лорд так долго останавливался, и выследить их. Совершенно невозможно, чтобы вы осуществляли надзор за магазинами страны с помощью инспекторов, и чтобы у вас были люди, ходящие по магазинам, чтобы покупать сахар, соленья и кайенский перец, отдавать их на анализ, а затем возбуждать жалобы против лавочников и приводить их к мировым судьям. Если бы за людьми в их частном бизнесе следили правительственные чиновники и инспекторы каждый час дня, жизнь не стоила бы того, чтобы ее прожить, и я рекомендую им переехать в другую страну, где они не подвергались бы таким досадам».

Теперь я не знаю, да и публике не важно, что именно сказал мистер Брайт; но отчет в «Таймс» является постоянной и повсеместно влиятельной формой его высказываний: и заметьте, какова суть этих трех или четырех сотен парламентских слов, изложенных таким образом.

Во-первых. Что зло, которое было преувеличено, не следует предотвращать.

Во-вторых. Что в настоящее время мы наказываем честных людей так же, как и мошенников; и всегда должны будем продолжать делать это, если вообще кого-то наказываем.

В-третьих. Что жизнь не стоила бы того, чтобы ее прожить, если бы чьи-то весы и меры подлежали проверке.

Я могу заверить мистера Брайта, что люди, которые знают, что означает жизнь, могут с мужеством перенести бедствие проверки своих весов и мер. Я сам держу лавку чая и сахара. Мои весы и гири проверялись не раз и не два, и я нисколько не расположен из-за этого говорить «спокойной ночи» своей родной земле. Что я мог бы сказать ей только «спокойной ночи» — никогда «доброго утра», когда ее дым гасит солнце, а ее парламентская болтовня, такого качества, как вышеприведенная, стала многословной тьмой, а кое-что из нее даже хуже того, просто трещоткой сторожа, пущенной в ход встревоженными избирателями-негодяями, когда в поле зрения появляется честный человек, — это действительно вещи, которые должны сделать жизнь любого человека мало стоящей, если только он не отделится от скандальной толпы; но это не должно быть изгнанием из своей страны.

Я до сих пор не излагал, за исключением общих черт, замысел, на который указывают эти письма, хотя он был снова и снова определен, и, как мне кажется, достаточно ясно — а именно, высочайшее возможное образование английских мужчин и женщин, живущих сельским хозяйством на своей родной земле. Действительно, в течение этих трех прошедших лет я не надеялся сделать больше, чем заставить моих читателей почувствовать, какие беды им предстоит преодолеть. Теперь пора сказать яснее, что я хочу, чтобы они сделали.

Существенное богатство человека состоит в земле, которую он возделывает, с ее приятными или полезными животными и растениями, и в правильно произведенном труде его собственных рук. Я намерен купить для Компании Святого Георгия первые предложенные мне по справедливой цене участки земли (когда подписки позволят мне дать хоть какую-то цену), чтобы как можно быстрее привести их в порядок и поселить на них столько семей, сколько они могут прокормить, из числа молодых и здоровых людей, при условии, что они будут делать все возможное для своего пропитания собственными руками и подчинят себя и своих детей правилам, написанным для них.

Меня не заботит, где находится земля и какого она качества. Я бы предпочел, чтобы она была бедной, ибо мне нужно пространство больше, чем еда. Я сразу же извлеку из нее максимум возможного с помощью наемного труда, под руководством лучших сельскохозяйственных советов. Сейчас легко получить хороший совет, и многие из наших землевладельцев охотно предпринимали бы такие операции время от времени, если бы не твердое убеждение, что каждое улучшение земли должно немедленно приносить доход, тогда как Компания Святого Георгия должна быть последовательно монашеской в своих принципах труда и работать ради искупления любой пустынной земли, без иной мысли о выгоде, кроме уверенности в будущем благе для других. Больше всего мне подошел бы кусочек болотистой земли небольшой ценности, который я бы прорезал чередующимися гребнями и каналами, превратив все это в твердую землю и глубокую воду, чтобы разводить там рыбу. Если вместо этого я получу скалистый участок, я сначала устрою резервуары для дождя, затем превращу рассыпанную по нему землю в пригодные для обработки массы; и, установив в любом случае, сколько ртов легко прокормят полученные участки земли, поселю на них семьи, выбранные для меня старыми землевладельцами, которые знают своих людей и могут прислать мне веселых и честных, привыкших подчиняться приказам и жить в страхе Божьем. Будет ли этот страх католическим, или Церкви Англии, или пресвитерианским, мне совершенно все равно, лишь бы семья была способна на какое-то искреннее благочестие и осознавала священность порядка. Если какие-нибудь молодые пары из высших классов пожелают принять такую суровую жизнь, я бы предпочел видеть их своими арендаторами, чем кого-либо другого.

Арендаторами, говорю я, и на долгий срок, если они будут вести себя хорошо: с правом в конечном итоге выкупить участок земли, на котором они живут, для себя, если смогут накопить на него цену; арендная плата, которую они платят тем временем, составляет десятину от годового урожая в фонд Святого Георгия. Способы возделывания земли должны находиться под контролем управляющего всем поместьем, назначенного попечителями фонда; но арендаторы должны строить свои собственные дома по своему усмотрению, при соблюдении определенных условий относительно материалов и прочности; и иметь для себя весь урожай с земли, за исключением вышеупомянутой десятины.

Дети должны будут посещать учебные школы для физических упражнений и музыки, наряду с другим образованием, которое я уже описал. Каждое домохозяйство будет иметь свою библиотеку, предоставленную из фонда и состоящую из фиксированного количества томов — некоторые постоянные, другие выбраны каждой семьей из списка разрешенных книг, из которого они впоследствии могут пополнять свою библиотеку, если пожелают. Формирование этой библиотеки для выбора путем переиздания классических авторов в стандартных формах долгое время было моей главной целью. Никакие газеты или какие-либо книги, кроме названных в ежегодно обновляемых списках, не должны допускаться ни в одном домохозяйстве. Со временем я надеюсь добиться издания журнала, содержащего уведомления о любых действительно важных событиях, происходящих в этой или других странах, в их тщательно отфильтрованной истине.

Первым существенным моментом в образовании, даваемом детям, будет привычка к мгновенному, предельно точному и совершенно беспрекословному послушанию своим отцам, матерям и наставникам; такое же точное и беспрекословное подчинение будет требоваться от глав семейств к офицерам, поставленным над ними. Вторым существенным моментом будет понимание природы чести, делающее послушание торжественным и постоянным; так что малейшее преднамеренное нарушение законов общества может рассматриваться как тяжкое нарушение доверия и не менее позорное, чем отступление солдата со своего места в бою.

В нашем нынешнем состоянии полной моральной дезорганизации могло бы действительно показаться, что невозможно ни обеспечить послушание, ни объяснить чувство чести; но инстинкты того и другого врожденны человеку, и их корни не могут засохнуть даже под кучей мусора современных либеральных мнений. Мои поселенцы, заметьте, будут молодыми людьми, воспитанными в старых поместьях; моими комендантами будут солдаты-ветераны; и вскоре будет замечено, что гордость, основанная на служении воле другого, гораздо выше и счастливее, чем гордость, основанная на служении собственному капризу.

Каждая семья сначала будет подвергнута испытанию в течение года без какой-либо аренды земли: если они будут вести себя хорошо, они получат аренду на три года; если в течение этого времени они удовлетворят своих офицеров, — пожизненную аренду с правом выкупа.

Я уже заявлял, что на землях общества не должны использоваться никакие машины, приводимые в действие искусственной силой; ветер, вода и животная сила должны быть единственными используемыми движущими силами, и должно быть как можно меньше торговли или импорта; величайшая простота жизни и ограничение владения должны сочетаться с высочайшим достижимым утончением нрава и мысли. Все, что члены любого домохозяйства могут достаточно хорошо сделать сами, они должны делать так, как умеют, пусть даже неуклюже; но плотник и кузнец, обученные совершеннейшей работе по дереву и железу, должны быть заняты на тех частях домов и орудий, в которых отделка существенна для прочности. Лемех и лопата должны быть сделаны кузнецом, а крыша и полы — плотником; но мальчики в доме должны уметь сделать либо подкову, либо стол.

Простота жизни без грубости и радость в жизни без похотливости при таких условиях не только возможны для человеческих существ, но и естественны для них. Я не претендую на то, чтобы прямо рассказать вам все законы природы, касающиеся поведения людей; но некоторые из этих законов я знаю и буду стремиться к тому, чтобы они соблюдались; другие, по мере необходимости, будут установлены в продолжение такого послушания. Какие окончательные отношения могут сложиться между хозяевами и слугами, рабочими и работодателями, старыми людьми и молодыми, полезными людьми и бесполезными в таком обществе, может заключить только опыт; и нет причин предвосхищать этот вывод. Некоторые вещи самые упрямые признают, а самые недоверчивые поверят: что умытые лица здоровее грязных, целая одежда приличнее рваной, доброе поведение полезнее злобного, а чистый воздух приятнее зловонного. На основе этой части «позитивной философии» я намерен действовать и, мало-помалу, определять в этих письмах процессы действия. То, что мне пришлось начать такую работу, имея в Англии только одного человека — Томаса Карлейля, — на которого я могу рассчитывать в плане твердого руководства, одновременно удивительно и печально для меня; но так как дело обстоит именно так, я могу делать только то, что кажется мне необходимым, поскольку никто другой не выступает вперед, чтобы сделать это. Что касается меня самого, я совершенно ненавижу все это дело: мне не нравится иметь ни власть, ни ответственность; мне стыдно просить деньги, и я мучаюсь, тратя их. Я не хочу ни говорить, ни писать, ни советовать, ни направлять кого-либо. Меня гораздо больше раздражает, когда меня считают глупым глупые люди, чем радует, когда меня считают разумным разумные люди; и средняя пропорция количества тех и других не в мою пользу. Если бы я мог найти кого-то, способного продолжить план вместо меня, я бы никогда больше не беспокоился об этом; и даже сейчас я продолжаю только с огромным усилием и наказанием своей лени: но, если меня не хватит паралич, я серьезно не сомневаюсь в своем упорстве, пока не найду кого-то, способного взяться за дело с тем же настроем и с лучшим сердцем.

Законы, которые должны соблюдаться семьями, живущими на земле, будут — с некоторым смягчением и модификацией, чтобы приспособить их для английских людей — законами Флоренции XIV века. В том, какие дополнительные правила могут быть приняты, я буду следовать, по большей части, Бэкону или сэру Томасу Мору, всегда под санкцией высшего авторитета, который в последнее время английская нация полностью направила свои силы на то, чтобы бросить вызов, — авторитета Основателя ее религии; и не без должного принятия того учения, которое было дано детям Божьим их Отцом до дня Христа, о чем, для нынешнего завершения, прочтите и обратите внимание на следующие спокойные слова.

«С какой точки зрения, тогда, и на каком основании человек получит выгоду от несправедливости, или невоздержанности, или другой низости, даже если он приобретет деньги или власть?»

«Нет основания, на котором это можно было бы утверждать».

«Какая ему будет польза, если его несправедливость останется необнаруженной? Ибо тот, кто не обнаружен, становится только хуже, тогда как тот, кто обнаружен и наказан, имеет свою животную часть природы укрощенной и очеловеченной; величайший элемент в нем освобождается, и вся его душа совершенствуется и облагораживается приобретением справедливости, умеренности и мудрости, больше, чем тело когда-либо совершенствуется получением даров красоты, силы и здоровья, в той мере, в какой душа более достойна, чем тело».

«Конечно», — сказал он.

«Не соберет ли тогда человек понимающий все, что есть в нем, и не натянет ли себя, как согнутый лук, к этой цели жизни; и, во-первых, не будет ли почитать занятия, которые таким образом укрощают и освобождают его душу в совершенстве; и презирать другие?»

«Ясно», — сказал он.

«Во-вторых, он будет держать в узде свое тело, и настолько он будет далек от того, чтобы поддаваться животному и иррациональному удовольствию, что он даже не будет в первую очередь смотреть на телесное здоровье как на свою главную цель, ни желать быть красивым, или сильным, или здоровым, если только он не сможет тем самым обрести умеренность; но он всегда будет стремиться сохранить гармонию тела ради согласия души?»

«Конечно, — ответил он, — он будет, если он действительно научен Музами».

«И он также будет соблюдать принцип классификации и согласия в приобретении богатства; и не будет, потому что толпа обожествляет его, увеличивать свой бесконечный груз богатства к своему собственному бесконечному вреду?»

«Я так не думаю», — сказал он.

«Он будет смотреть на город, который внутри него, и позаботится о том, чтобы избежать любого изменения своих собственных институтов, такого, которое могло бы возникнуть либо от изобилия, либо от нужды; и он будет должным образом регулировать свое приобретение и расходы, насколько он способен?»

«Очень верно».

«И по той же причине он будет принимать такие почести, которые, как он считает, сделают его лучшим человеком; но те, которые могут ослабить его укоренившуюся привычку, будь то частные или общественные почести, он будет избегать?»

«Тогда, если это будет его главной заботой, он не будет политиком?»

«Клянусь египетской собакой, будет! В городе, который является его собственным, хотя в его родной стране, возможно, нет, если только не произойдет какой-нибудь провиденциальный случай».

«Я понимаю; вы говорите о том городе, основателями которого мы являемся и который существует только в идее, ибо я не думаю, что такой есть где-либо на земле?»

«На небесах, — ответил я, — отложен образец такого города; и тот, кто желает, может созерцать это и, созерцая, управлять собой соответственно. Но существует ли на самом деле или когда-либо будет такой, не имеет для него значения, ибо он будет действовать в соответствии с законами этого города, а не какого-либо другого?»

«Верно», — сказал он».

ЗАМЕТКИ И КОРРЕСПОНДЕНЦИЯ.

Я обязан своим читателям изложить причины повышения цены и изъятия фронтисписов из «Форс».

Прекращение последних не имеет ничего общего с ценой. По крайней мере, за повышенную цену я мог бы легко позволить себе пластины, и они помогли бы продаже; но я не могу тратить время моего хорошего помощника на их подготовку и обнаруживаю, что в нынешнем состоянии торговли я не могу доверять другим людям без постоянного присмотра за ними, на что у меня самого нет времени. Даже в прошлом году печать моих фронтисписов к «Форс» помешала публикации моих оксфордских лекций по гравировке; и совершенно необходимо, чтобы моя оксфордская работа выполнялась правильно, что бы еще я ни оставлял невыполненным. Во-вторых, о повышении цены. Я считаю своим долгом давать свои советы бесплатно; но не писать их на тщательном английском языке и не корректировать в печати бесплатно. Мне нравится чувство оплаты за мою настоящую работу, как и любому другому рабочему; и хотя я пишу «Форс» не ради денег, а потому что знаю, что это нужно, как я строил бы стену против наступающего моря бесплатно, если бы мне не могли заплатить за это, все же я получу надлежащую плату от начальника порта, если смогу ее получить. Как только книга даст мне и издателю то, что причитается, излишек пойдет в фонд Святого Георгия. Цена в конечном итоге не будет иметь значения — семь пенсов, или десять пенсов, или шиллинг — все будет одно и то же для публики, если книга окажется полезной; но я устанавливаю и намерен придерживаться десяти пенсов, потому что намерен чеканить для использования в своих хозяйствах чистую серебряную монету, называемую во Флоренции «сольдо», из которых золотой флорин стоил двадцать (само слово «сольдо» неверно названо от римского «солидуса»), и это сольдо будет представлять римский денарий и стоить десять серебряных пенсов; и это будет цена «Форс».

Затем у меня есть еще одна мелкая причина для повышения цены. Во всех своих сделках с публикой я хочу, чтобы они понимали, что моя первая цена — моя самая низкая. Им, возможно, придется заплатить больше, но ни на фартинг меньше. И я немного раздражен тем, что мне нисколько не помог Колледж рабочих, после того как я преподавал там пять лет, или кто-либо из моих старых учеников там, из виду которых я потерял: (остались трое, которые всегда помогли бы мне в чем угодно), и я думаю, что они скоро начнут нуждаться в «Форс», теперь — и они не получат ее за семь пенсов.

Следующие три случайные газетные вырезки можно напечатать сейчас; они некоторое время лежали у меня. Первые две касаются экономики. Последняя, я надеюсь, является преувеличенным отчетом; и я привожу ее как пример того рода новостей, которые мой собственный журнал не будет давать по слухам. Но я знаю, что в Индии происходили вещи, которые не поддавались преувеличению в ужасе, и таковы результаты, помните, нашей прошлой миссионерской работы в целом в Индии и Китае.

Я указываю на них сегодня, чтобы выразить свое полное согласие со всем, что я видел в отчетах о лекции профессора Макса Мюллера в Вестминстерском аббатстве, хотя есть одна или две вещи, которые я хотел бы сказать в дополнение, если смогу найти время.

«Те, кто находит недостатки в нынешнем Правительстве из-за его жесткой экономии и обвиняет его в скупости, имеют слабое представление о тех стесненных обстоятельствах, в которые оно поставлено из-за денег, и о тех жертвах, которые оно вынуждено приносить, чтобы свести концы с концами. Следующие печальные факты послужат доказательством того, как трудно этой великой нации найти шесть пенсов даже на благое дело. Общество Хаклюйта было, как некоторые из наших читателей могут знать, сформировано в 1846 году с целью печати на английском языке для распространения среди своих членов редких и ценных путешествий, странствий и географических записей, включая более важные ранние повествования о британском предпринимательстве. В течение многих лет Министерство внутренних дел, Совет по торговле и Адмиралтейство имели обыкновение подписываться на публикации этого общества; и, учитывая, что ежегодная подписка в одну гинею дает каждому подписчику право получать без дополнительной платы копию каждой работы, выпущенной обществом в течение года подписки, вряд ли можно сказать, что расходы были разорительными для Казначейства. Но мы живем в исключительный период; и, соответственно, в прошлом году общество получило сообщение от Совета по торговле о том, что его публикации больше не требуются. Затем Министерство внутренних дел написало, что его подписка должна быть прекращена, и последовало за этим сообщением другим, спрашивающим, нельзя ли получить копию публикаций общества безвозмездно. Наконец, Адмиралтейство почувствовало себя вынужденным в силу неотложности времен сократить свою подписку и попросило получать только одну вместо двух копий ежегодно. Кажется довольно суровым по отношению к Обществу Хаклюйта, что Министерство внутренних дел просит получать его публикации даром, и ради приличия кажется целесообразным, чтобы Адмиралтейство продолжало свою подписку на две копии и одалживало один комплект своему обедневшему брату в Уайтхолле до наступления лучших времен». — «Пэлл Мэлл Газетт».

«Мы делаем подарок в виде предложения профессору Бизли, мистеру Фредерику Харрисону и ремесленникам, которые призывают страну нанести удар за Францию. Они должны назначить Специальный комитет, чтобы увидеть, что на самом деле означает война. Специальные комиссары выяснят для них, сколько фунтов в среднем было потеряно семьями, чьи кормильцы отправились в Париж с Королем или в Ле-Ман с Шанзи. Эти охотники за фактами также дадут знать рабочим, сколько полей не засеяно вокруг Меца и на Луаре. Затем Специальный комитет получит точный отчет об убитых и раненых от графа Бисмарка и господина Гамбетты. Какого-нибудь романиста или поэта — Джордж Элиот или Браунинга — затем попросят расточить все знание человеческих эмоций при описании одной семейной группы из полумиллиона, которые покажут отчеты о пострадавших. Эта картина будет распространена среди рабочих и их жен. Затем Специальный комитет призовет на помощь статистиков и политических экономистов — Леоне Леви и Джона Стюарта Милля. Эти авторитеты подсчитают, какую сумму война отняла из фонда заработной платы Франции и Германии; какое количество рабочих она выбросит на улицу, или заставит принять более низкую заработную плату, или принудит к эмиграции». (Я не часто балую себя изучением работ мистера Леви или мистера Милля, но неужели они действительно никогда до сих пор не делали ничего подобного?) «Таким образом, факты будут представлены трудящимся людям солидно, просто, правдиво. Наконец, профессор Бизли и мистер Харрисон созовут еще одно собрание, изложат результаты расследования, скажут: “Вот что означает война”, и спросят рабочих, готовы ли они заплатить неизбежную цену за помощь Республиканской Франции. Ответ, мы полагаем, сразу шокировал бы и удивил ученых джентльменов, которым демократы обязаны своей логикой и своей риторикой. Тем временем мистер Рёскин и Совет Национального общества мира рабочих выполняли некоторую малую часть той задачи, которую мы наметили. Совет задает воинственной части рабочих классов ряд вопросов о стоимости и последствиях сражений. Некоторые, правда, не очень убедительны, а некоторые абсурдны; но, взятые вместе, они настаивают на вопросе, окупается ли война для кого-либо, и в частности, окупается ли она для рабочего. Мистер Рёскин излагает истину гораздо ярче в письме, которое появилось в нашем выпуске в четверг. “Половина денег, потерянных из-за наводнения Тибра” и т. д. («Телеграф» цитирует письмо до конца).

«Прежде чем излагать, что можно было бы сделать с силой, которая была потрачена на работу взаимного убийства, мистер Рёскин мог бы объяснить, какое добро она разрушила и как. Возьмем, во-первых, разрушение капитала. Миллионы фунтов были потрачены на порох, бомбы, круглые ядра, пушки, игольчатые ружья, шаспо и митральезы. Если бы не война, большая часть этой суммы была бы потрачена на выращивание пшеницы, прядение ткани, строительство железнодорожных мостов и постройку кораблей. Как говорят политические экономисты, эта сумма была бы потрачена продуктивно, или, говоря простыми словами, была бы использована так, что прямо или косвенно она добавила бы богатства стране и увеличила фонд, подлежащий распределению среди трудящихся. Но богатство было выдуто из дула пушки или разбросано среди лесов и фортов Парижа в виде разбитых снарядов и снятых с лафетов орудий. Теперь каждый выстрел — это прямой убыток для рабочих классов Франции и Германии. Король Вильгельм с одной стороны и генерал Трошю с другой действительно заряжают свои пушки золотом. Они вкладывают заработную плату рабочих людей в каждый снаряд. Осколки железа, усеивающие поля, представляют собой плату, которая пошла бы сельскохозяйственным рабочим Эльзаса, механикам Парижа и Берлина и шелкоткачам Лиона. Если бы политический экономист был каким-то волшебником, он приказал бы сверхъестественному агенту превратить разбитые орудийные лафеты, фрагменты бомб и круглые ядра в буханки хлеба, бутылки вина, поля кукурузы, одежду, дома, скот, мебель, книги, добродетель женщин, здоровье детей, годы стариков. Все поле ожило бы формами, богатством, красотой, суетой великих городов. Если бы рабочие люди когда-нибудь увидели такое превращение, они восстали бы от края до края Европы и прокляли бы Короля или Императора, который спустил бы с цепи псов войны. И все же такая сцена представляла бы лишь малую часть реального хаоса. За каждого человека, которого Германия забирает с поля или из мастерской, чтобы поместить в казарму или лагерь, она должна нести такой же убыток, как если бы она бросала деньги в море. Убыток может быть необходим как страховка от еще большего ущерба; но, тем не менее, растрата действительно происходит, и именно на рабочих людей она в основном падает. Молодой новобранец, возможно, зарабатывал тридцать шиллингов в неделю или в день, и эта сумма потеряна для него самого или его друзей. До сих пор он содержал себя; теперь он должен содержаться государством — то есть его согражданами. До сих пор он добавлял к национальному богатству, пахая поля, строя дома, сооружая железные дороги. Искусный статистик мог бы с некоторым приближением к точности указать количество фунтов, на которое можно было бы оценить сумму его ежегодного продуктивного вклада. Это могло бы быть тридцать, или сто, или тысяча. Что ж, он перестает производить, как только становится солдатом. Он тогда трутень. Он так же непродуктивен, как нищий. Миллионы фунтов, потраченные на кормление и обучение армии, так же ясно представляют собой мертвый убыток, как миллионы, потраченные на работные дома. И это не единственные способы, которыми война разрушает богатство. Сотни железнодорожных мостов были разрушены; сообщения между различными частями страны были прерваны; сотни тысяч потеряли средства к существованию; и огромные участки страны опустошены, как пустыня. Таким образом, общее разрушение богатства было ужасающим. Довольно давно профессор Леоне Леви подсчитал, что одна только Германия потеряла более 300 000 000 фунтов стерлингов; Франция, должно быть, потеряла гораздо больше; и даже если мы сделаем щедрую скидку с такого огромного вычисления, мы можем смело сказать, что война стоила обеим нациям по крайней мере половину того, что составляет Национальный долг Англии».

«Большая часть этой суммы, правда, была бы потрачена непродуктивно, даже если бы война не произошла. Огромная сумма была бы растрачена на предметы роскоши в одежде и на столе, на красоты искусства и на приспособления для войны. Но можно смело подсчитать, что по крайней мере половина этой суммы была бы потрачена так, чтобы принести продуктивную отдачу. Двести или триста миллионов были бы на службе мира; и письмо мистера Рёскина ставит вопрос: что можно было бы сделать с этой огромной суммой? Если бы она была в распоряжении английского государственного деятеля, столь же дальновидного в мире, как Бисмарк в войне, что можно было бы сделать для Англии настоящего и будущего? Перспектива почти милленаристская. Гавани-убежища могли бы быть построены по всему побережью; лихорадочные трущобы Лондона, Манчестера и Ливерпуля могли бы уступить место обителям здоровья; бедных детей Соединенного Королевства можно было бы научить читать и писать; великие университеты могли бы быть наделены средствами; пустоши могли бы быть возделаны, а Болото Аллен осушено; Национальный долг мог бы быть быстро сокращен; и сотня других великих национальных предприятий была бы рано или поздно выполнена. Но весь этот запас человеческого блага был выдут из дул Круппов и шаспо. Он буквально превратился в дым. Мы не отрицаем, что такая растрата может быть необходима, чтобы защититься от еще большего разрушения. Войны часто были неизбежны. Часто было бы верхом национального нечестия выбирать позорный мир. Тем не менее война — самое дорогостоящее и самое расточительное из человеческих занятий. Когда последователи профессора Бизли из рабочего класса спросят себя, какова цена битвы, что она представляет и кем оплачивается ее главная часть, они будут лучше способны ответить на призыв к вооруженному вмешательству, чем они были во вторник вечером». — «Дейли Телеграф», 14 января 1871 г.

«История резни в Тяньцзине 21 июня прошлого года рассказана в частном письме, датированном Чифу, 30 июня, опубликованном в «Стандарте» в четверг, но подпись которого не указана. Рассказанные ужасы пугающи, и, помня, как часто истории о подобных ужасах во время Мятежа таяли при тщательном расследовании — хотя слишком многие были правдой, — мы можем надеяться, что автор, который, по-видимому, не был в Тяньцзине в то время, слышал несколько преувеличенные рассказы. И все же, делая все скидки на это, там явно было достаточно ужаса. Первая атака была на французского консула, который был убит, китайские мандарины отказали в помощи. Затем консульство было взломано, и были убиты два католических священника, а также господин и мадам Томассен, атташе миссии в Пекине и его невеста. Затем наступила худшая часть. Толпа, действуя вместе с регулярными китайскими солдатами, как говорят, которых их офицеры не пытались сдерживать, напала на больницу французских Сестер Милосердия, раздела их, выставила на посмешище толпе, выколола им глаза, изувечила их другими способами и разделила части их плоти среди разъяренных людей, а затем подожгла больницу, в которой сгорели заживо сто детей-сирот, бывших объектами заботы сестер». — «Спектейтор», 3 сентября 1870 г.

[25]

1 От 6 марта, не так давно, но я потерял запись о годе.

2 Конец девятой книги «Государства» Платона. Я использую по большей части перевод мистера Джоуэтта, кое-где изменяя его на свой собственный произвольно упрямый или пространный манер переложения на английский язык отрывков сложного значения.

3 Платон здесь не имеет в виду просто распутство разрушительного рода (как показывает следующее предложение), но также здоровые животные глупости, такие как наша охота, стрельба и тому подобное.

ФОРС КЛАВИГЕРА.

ПИСЬМО XXXVIII.

Herne Hill, December, 1873.

Законы Флоренции XIV века для нас в XIX!

Именно так, добрый читатель. Вы, возможно, долго воображали, что судьи Израиля и герои Греции, консулы Рима и герцоги Венеции, власти Флоренции и короли Англии были лишь тусклыми предвестиями и смутными пророчествами о пришествии Джонса и Робинсона будущего: полубогов, явленных в ваш собственный день, чьи полубожественные голоса, если они удачно совпадают по какому-либо предмету, становятся полностью божественными и устанавливают постановления оного навеки.

Вы обнаружите, что это совершенно иначе, джентльмены, будь то из пригорода или центра. Законы малые и великие, вечно неизменные — непреодолимые всей силой Робинсона и неисправимые тончайшей юриспруденцией Джонса, давно известны и мудрыми народами соблюдаются. Из сводов законов одного из них я начинаю с, казалось бы, неважного приказа, но влияние его проникает глубоко.

«Никто, кто бы то ни был, не должен покупать рыбу, чтобы продать ее снова, ни на рынке Флоренции, ни на каких-либо рынках в государстве Флоренция».

Это один из многих таких законов, полностью упраздняющих профессию посредника или уличного торговца скоропортящимися продуктами питания в городе Лилии.

«Полностью упраздняющих! — чепуха!» — думает ваш современный коммерческий культ. «Кто должен был предотвратить частный договор?»

Никто, мой добрый сэр; — нет, как вы очень справедливо чувствуете, никакой силы в законе, чтобы предотвратить частный договор. Никакое количество законов, наказаний или конституций не может быть хоть сколько-нибудь полезным для публики, по своей сути распущенной и лживой. Нет законодательства для лжецов и предателей. Их нельзя удержать от ямы; земля в конечном итоге поглощает их. Они находят свой уровень против любой насыпи — просачиваются, неудержимо, к решетке сточной канавы; — счастливее та нация, которая наиболее быстро избавляется от их зловония. Нет закона, повторяю, для них, кроме гравитации. Органические законы могут быть полезны только для публики честных граждан, лояльных своему государству и верных друг другу, и, как правило, будут написаны только такой публикой.

Профессия посредника была тогда, по гражданскому согласию и формальному закону, сделана невозможной во Флоренции в отношении рыбы. Какое преимущество приносит современная благословенная возможность такой посреднической функции нашим голодным множествам; и как чудесный улов рыбы, который живой Святой Петр различает и часто ловко ловит — «косяки их, как сияющие континенты» (сказал мне Карлейль только вчера), — чудесным образом уменьшаются таким апостольским преемством, вместо того чтобы умножаться; и вместо корзин, полных фрагментов, собранных с земли, корзины, полные целой рыбы, положенной на нее, чтобы, случайно, какой-нибудь голодный человек не съел дешево оной, — вот вам приятный маленький отчет от моей доброй и простой жены священника. Было бы еще лучше, если бы я не был вынужден предупредить ее, что мне это нужно для «Форс», что, конечно, сразу лишило ее блеска. Вот один маленький непослушный кусочек частного предисловия, который действительно должен пойти вместе с остальным. «Я написала свое маленькое письмо о рыбной торговле, и Л. говорит, что все в порядке. Боюсь, вы не подумаете, что в нем есть что-то, стоящее включения в «Форс», так как я действительно очень мало знаю об этом и абсолютно ничего, чего не знает каждый другой, кроме дам, которые обычно никогда ни о чем не беспокоятся, но ругают своих поваров и оскорбляют торговцев рыбой — когда они не могут легко оплатить еженедельные счета». (После этого мы вполне приличны.)

«Бедные рыбаки, которые трудятся всю ночь напролет в эти горькие ночи, и розничный торговец, который носит тяжелые корзины или тащит тележку так много утомительных миль по дорогам, получают лишь скудное пропитание от своего труда; но те, кого называют «рыбными торговцами», которые благодаря своему распоряжению капиталом сохраняют полный контроль над лондонскими рынками, делают огромные состояния.

«Когда вы спрашиваете рыбаков, почему они не справляются лучше сами при нынешнем спросе на рыбу, они объясняют, насколько они беспомощны в руках тех, кого они называют «большими людьми». Некоторые рыбаки в Олдборо, у которых была своя лодка, рассказали моему брату, что в один сезон, когда море казалось полным сельди, они увидели в газетах, как дорого она стоит в Лондоне, и решили рискнуть за свой собственный счет; поэтому они потратили все свои доступные деньги на покупку количества корзин нужного сорта и, выйдя в море, заполнили их все — положив обычные пятьсот прекрасных свежих рыб в каждую — отправили их прямо в Лондон поездом, на попечение торговца, о котором они знали, умоляя его отправить их на рынок и сделать для них все возможное. Но он был очень зол на рыбаков; и написал им, что рынок вполне достаточно заполнен; что если будет прислано больше рыбы, цены упадут; что он не позволит продавать их рыбу вообще; и, если они поднимут шум из-за этого, он не вернет их корзины и заставит их заплатить за перевозку. Как бы то ни было, он вернул их через некоторое время; но бедные люди никогда не получили ни фартинга за свои тысячи прекрасных рыб и получили только ругань за то, что осмелились попытаться обойтись без агентов, которые покупают рыбу у лодок по любой цене, которую они решат установить между собой».

«Когда мы были в Ярмуте этой осенью, огромное изобилие сельди на рыбной пристани было просто поразительным; она должна быть (как мне кажется) длиной в двести ярдов и способна вместить разгрузку целого флота лодок. «Свиллы», как они называют корзины, каждая из которых содержит пятьсот рыб, стояли бок о бок, касаясь друг друга, на всем этом огромном пространстве, а люди лопатами перекидывали соль поверх груд рыбы перед немедленной упаковкой в ящики. Я сказал: «Как удивились бы наши бедные люди, увидев такое зрелище, после того как они постоянно вынуждены платить по полтора пенса за каждую покупаемую сельдь». Старый рыбак ответил мне: «Никому не нужно было бы платить столько, мэм, если бы мы могли доставить им рыбу; у нас могло бы быть гораздо больше лодок и гораздо больше рыбы, если бы мы могли отправлять ее туда, где бедные люди могли бы ее получить». Мы привезли домой сотню сушеной сельди, за которую заплатили десять шиллингов; когда мы спросили, можно ли купить прекрасной скумбрии на рыбной пристани, рыбаки сказали, что им не разрешено продавать ее там, кроме как всю сразу. С тех пор я прочитал отчет о том, что Королевская комиссия некоторое время расследовала вопрос рыболовства, и результат ее запросов, по-видимому, доказывает, что оно неисчерпаемо и что в Северном море всегда время жатвы».

«Когда я рассказал нашему торговцу рыбой обо всем этом, он сказал, что я совершенно прав насчет «больших людей» в Лондоне, и добавил: «Они не позволяют нам продавать рыбу по ценам ниже их собственных; и если она настолько обильна, что они не могут продать ее всю по этой цене, они выбрасывают ее, или вывозят на удобрение; иногда топят в реке. Если бы мы могли только доставлять ее сюда, моя торговля была бы вдвое больше, ибо, за исключением кильки, бедняки сейчас редко могут купить рыбу».

«Я спросил его, помогает ли новый рынок Колумбия сделать что-то проще, но он сказал: «Нет»; что эти продавцы прибрали к рукам и его; и они настолько богаты, что могут держать в своих руках любое количество рынков. Несколько сотен фунтов, пожертвованных в любой день для поддержания цен, они считают вполне стоящим делом».

Что вы думаете об этом в плане свободной торговли — мои «британцы-никогда-никогда-никогда-не-будут-рабами», а? Свободная торговля; и Божественный закон спроса и предложения; и священная необходимость конкуренции, и тому подобное; — а вот кроткая маленькая английская хозяйка, которая не может получить разрешение, стоя на коленях, от султана-перекупщика, съесть свежую сельдь в Ярмуте! И должна платить по полтора пенса за его разрешение есть их где угодно; — а вы, простаки — рыбаки, в самом деле! — скорее, тресковые головы и плечи, — кротко принимающие обратно свои пустые корзины; ваше чудо с хлебами и рыбами, исполненное для вас перекупщиком-отцом верующих, в такой манере шулеров!

«Но разве вы сами не были ярым противником конкуренции до сих пор? И разве вы не всегда хотели регулировать цены?»

Да, мои добрые святые Петр и Андрей! — совершенно точно, я хочу регулировать цены; и совершенно точно я буду это делать в отношении того, что я продаю или чем распоряжаюсь. Я хотел бы услышать, что кто-то получил это письмо дешевле, чем за десять пенсов! — и если вы пришлете мне рыбу на продажу, возможно, я даже решу, что она должна продаваться по два пенса за штуку, иначе из нее сделают удобрение — как эти самые перекупщики; но два пенса пойдут в ваши карманы, а не в мои; в чем вы найдете очень приятную и полную разницу в принципах между его светлостью перекупщиком и мной; и, во-вторых, если я подниму цену на сельдь до двух пенсов, это будет потому, что я знаю, что люди каким-то образом неправильно использовали или растрачивали их; и им нужно некоторое время получать их меньше; или они будут есть двухпенсовую сельдь за модными столами (когда они не притронулись бы к полупенсовой), и таким образом не дадут слугам повода воротить от них нос. У меня может быть двадцать таких веских причин для установления цены на вашу рыбу; но ни одна из них не будет причиной его светлости перекупщика. Все, что я хочу, чтобы вы увидели, — это не только возможность регулирования цен, но и тот факт, что они сейчас регулируются, и регулируются негодяями, в то время как весь мир блеет свою глупость о спросе и предложении.

«Все же, даже по-вашему, вы бы в любом случае нарушали законы Флоренции, покупая, чтобы продать снова?» Прошу прощения: я бы не покупал вашу рыбу больше, чем мальчик-мясник покупает баранину своего хозяина. Я бы просто возил вашу рыбу туда, где, как я знал, она нужна; будучи в этом деле вашим слугой в такой же мере, как если бы я был одним из ваших собственных парней, отправленных с корзиной на спине в город. И мне бы платили, как вашему слуге, определенную заработную плату (не комиссионные, заметьте), заключая сделки далеко отсюда для вас и многих других Сондерсов Маклбекитов, точно так же, как ваша жена заключает их, поднимаясь на холм в Монкбарнс; и не покупая рыбу, чтобы продать ее снова, как и она.

«Ну, а где мы могли бы найти кого-то, кто делал бы это?»

Разве у вас нет сыновей? — или среди них нет никого, кого вы могли бы забрать от милости моря и научить милосердно служить вам на суше?

Однако не таким путем это будет сделано. Это должны сделать для вас джентльмены. Они, возможно, проковыляют еще год или два на своих тщетных путях; но день должен настать, когда ваш бедный маленький честный щенок, которого его родные хотели нарядить в стихарь и назвать «Тот, кого следует бояться», чтобы он мог получать достаточно платы, десятиной или налогом, чтобы жениться на хорошенькой девушке и жить в доме священника, — какой-нибудь бедный маленький честный несчастный щенок, говорю я, в конце концов поймет своим блестящим умом, что он был бы несравненно более почтенным для смертных и приемлемым для святого Петра и всех святых как истинный торговец свежей рыбой, чем как ложный ловец гнилых душ; и что его жена была бы несравненно более «леди-подобной» — не говоря уже о мадонно-подобной — маршируя рядом с ним в пурпурных чулках и сабо — или даже откровенно босиком — со своей корзиной, полной свежей сельди за спиной, чем в отправлении любого количества церковной учености в своих воскресных школах.

«Как ужасно — как чудовищно!» — думает нежный клерикальный любовник. «Моя жена идет с рыбной корзиной за спиной!»

Да, ты, молодой негодяй, твоя. Значит, ты собирался лгать Святому Духу только для того, чтобы она могла носить атласные туфли и называться «леди»? Предположим, вместо рыбы я попросил бы ее и тебя носить уголь. Вы когда-нибудь читали свою Библию достаточно внимательно, чтобы задаться вопросом, откуда Христос брал его, чтобы развести Свой огонь (когда Он был так разборчив в отношении обеда святого Петра и святого Иоанна)? Или если бы я попросил вас быть дровосеками и водоносами — неужели это тоже показалось бы вам невыносимым? Мои бедные клерикальные друзья, Бог никогда не был больше в горящем кусте Синая, чем Он был бы в каждой трещащей хворостине (нарезанной вашими собственными руками), которой вы согревали бедный очаг: и та самаритянка никогда не давала Ему пить более верно, чем вы можете, из каждого ручья и колодца в этой вашей земле, который вы можете сохранить чистым.

20 декабря. — Рубить дрова — носить воду; — вы считаете это низкими занятиями, не так ли? И что вы благородны, а также освящены, возлагая бремя хвороста на спины бедных людей, к которым вы не прикоснетесь собственными пальцами; — и проповедуя действенность крещения внутри церкви, у вон того ручья (под первым мостом дороги Семи мостов здесь, в Оксфорде), в то время как его сладкие воды забиты пылью и навозом в десяти саженях от вашей купели; — и давая благословение двумя пальцами и большим пальцем, высшего качества, маркизу Б.? Более честное благословение, и более действенное, можно получить дешевле, джентльмены, на существующем рынке. По моей собственной системе регулирования цен я вчера дал ирландке два пенса за два апельсина, каковой фрукт — под давлением конкуренции — она была готова поставить мне по три за пенни. «Да возьмет вас Господь Всемогущий в вечную славу!» — сказала она.

Вы, юристы, также — распространители, по вашим собственным словам, совершенно высшего благословения Правосудия, — вы не настолько заняты красноречием в ее деле, чтобы некоторые из ваших сладких голосов нельзя было уделить Биллингсгейту, хотя речной воздух мог бы выпрямить завитки ваших париков и тем самым уменьшить то эстетическое притязание, которое, как сказано выше, вы все еще сохраняете на существование. Но вы скоро положите конец самим себе — парики и все остальное, — если не подумаете об этом лучше.

Я сразу же, в этом письме, отложу вопрос о регулировании цен и больше к нему не вернусь, кроме как при установлении детального закона.

Любая разумная группа людей, большая или малая, живущая в условиях войны или мира, будет иметь свой комиссариат; — своих офицеров для обеспечения продовольствием. Голод на флоте или в армии иногда может быть неизбежен; но в случае национального голода офицеры комиссариата должны голодать первыми. Бог дал человеку зерно, вино, сыр и мед, все сохраняемое в течение ряда лет; — наполнил Свои моря неисчерпаемой солью и неисчислимой рыбой; наполнил леса зверями, ветры птицами, а поля плодами. В этих обстоятельствах глупый человеческий скот стоит, рассуждая о метафизике, и ожидает, что его будут кормить по закону спроса и предложения. Я не говорю, что мне всегда удастся регулировать цены или количества абсолютно по моему усмотрению; но в случае любого дефицита продовольствия богатые столы будут обслуживаться так же, как и самые бедные, и — мы увидим.

Цена на любой другой товар будет основываться на цене на продовольствие. Цена того, на производство чего уходит день, будет составлять дневное содержание; того, на производство чего уходит неделя, — недельное содержание, — такое содержание рассчитывается в соответствии с требованиями занятия и всегда с пропорциональным излишком для сбережений.

«Как мне точно узнать, что такое дневное содержание?» Я не хочу знать точно. Я не знаю точно, сколько обеда я должен съесть; но, в целом, я ем достаточно, и не слишком много. И я не буду знать «точно», сколько художник должен получить за картину. Это может быть на фунт или два ниже нормы — на фунт или два выше. В среднем это будет правильно, то есть его достойное содержание в течение количества рабочих дней, которые должным образом учтены в производстве.

«Как мне помешать людям давать больше, если они хотят?»

Люди, которых я поймаю за тем, что они делают как хотят, как правило, должны будут покинуть поместье.

«Но как решить, кому из двух покупателей, каждый из которых готов дать установленную цену и больше, должна принадлежать вещь?»

Различными способами, в зависимости от характера продаваемой вещи и обстоятельств продажи. Иногда по приоритету; иногда по привилегии; иногда по жребию; и иногда с аукциона, на котором любое превышение цены сверх ее записанной стоимости, которое приносит товар, идет в национальную казну. Так что никто никогда не будет покупать что-либо, чтобы получить на этом прибыль.

11 января 1874 г. — Подумав, что мне было бы полезно взглянуть на море, я спустился к старому курортному городку, где раньше можно было попасть в приличную маленькую гостиницу и завладеть гостиной с эркером, выходящим на пляж, красивым ковром и парой гравюр с таможенными катерами и битвой при Ниле. Можно было съесть отбивную и немного хорошего сыра на обед; свежие сливки и кресс-салат на завтрак и тарелку креветок.

Я обнаруживаю себя в отеле «Амфревиль», четверть мили в длину и фурлонг в глубину; в ужасной комнате, двадцать пять футов в квадрате и восемнадцать в высоту, — то есть ровно в четыре раза больше, чем мне нужно, и которую я не могу осветить своими свечами вечером, как не мог бы осветить пещеру Пик. Газовый аппарат посреди нее служит мне для того, чтобы биться об него головой, но я стараюсь не зажигать его, иначе я скоро был бы остановлен от своей вечерней работы головной болью и, кроме того, был бы неспособен к утренним делам. Ковер потертый и выглядит так, будто на него повсюду плевали. Есть только одно окно из четырех огромных стекол, через которое открывается вид на гипсовый балкон, какие-то декоративные железные перила, эспланаду — и, ну, я полагаю, — вдалеке, это действительно море, где оно было раньше. Мне стыдно просить креветок — не то чтобы я полагал, что смогу получить их, если попрошу. Нет сливок, «потому что, кроме сезона, мы могли взять только такое маленькое количество, сэр». Хлеб черствый, потому что воскресенье; а сыр вчера вечером был самого дешевого сального сорта. Счет будет по крайней мере в три раза больше моего старого счета; — я не получу никакой благодарности ни от кого за его оплату; — и это то, что современная британская публика считает «жизнью в стиле». Но самая комичная часть всех улучшенных условий заключается в том, что я могу есть на обед только треску, потому что вся треска уходит в Лондон, и ни одна из больших рыболовных лодок не смеет продавать рыбу здесь.

А теперь еще пара слов, заключительных, относительно фиксированной цены на эту книгу.

Один разумный и достойный торговец пишет мне в очень серьезных выражениях увещевания, обвиняя меня в том, что я ставлю упомянутую книгу вне досягаемости большинства людей, для которых она предназначена, и спрашивая, как я могу ожидать, например, от рабочих вокруг него (в Ланкашире), — которые привыкли строго убеждаться, что они получают ценность за свои деньги, — купить за десять пенсов то, что, как они знают, можно было бы дать им за два с половиной пенса.

Ответ первый:

Моя книга не предназначена ни для кого, кто не может ее достать. Если человек со всей изобретательностью Ланкашира в мозгах и породой Ланкашира в теле; со всей силой пара и угля Ланкашира, поддерживающей его изобретательность и мускулы; со всей прессой литературной Англии, извергающей самую ценную информацию к его ногам; со всей нежностью благотворительной Англии, помогающей ему в его усилиях и служащей его нуждам; со всей либеральностью республиканской Европы, радующейся его достоинствам как человека и брата; и со всей наукой просвещенной Европы, направляющей его мнения по вопросу о материалах Солнца и происхождении его вида; если, говорю я, человек, находящийся в таких обстоятельствах, получающий такую помощь и информацию, живущий к тому же в самой богатой стране земного шара и с юности привыкший «следить за тем, чтобы он получал ценность за свои деньги», не может, как итог и чистый результат всего этого, позволить себе платить мне десять пенсов в месяц — или полсоверена в год за мой литературный труд, — во имя Небес, пусть он купит лучшее чтение, какое сможет, за два с половиной пенса. За эту сумму, я ясно вижу, он может сразу обеспечить себя двумя иллюстрированными газетами по пенни и одной за полпенни — полными искусства, сентиментальности и дела Тичборна. Он может купить четверть драматических произведений Шекспира или целый роман сэра Вальтера Скотта. Хорошая ценность за его деньги, думает он! — прочитывает один из них до конца и, по всей вероятности, теряет около пяти лет зрения в своей старости; чего он, со всей своей ланкаширской изобретательностью, не считает частью цены своей дешевой книги. Но как он читал? В странице напечатан акт «Сна в летнюю ночь». Устойчиво и послушно, как должен студент, он читает свою страницу. Строки скользят мимо его глаз и ума, как песок в песочных часах; у него остается смутное представление в конце акта, что он читал о феях, цветах и ослах. Знает ли он, что такое фея? Конечно, нет. Знает ли он, что такое цветок? Он, возможно, никогда не видел ни одного дикого или счастливого в своей жизни. Знает ли он даже — совершенно отчетливо, изнутри и снаружи — что такое осел?

Но ответ второй. Нужна ли моим ланкаширским друзьям какая-либо помощь в их распознавании того, что хорошо или плохо в литературе, я не знаю; — но я намерен дать им лучшую помощь, какую могу; и, следовательно, не позволять им иметь за два пенса то, что, как я знаю, стоит десять пенсов. Ибо вот еще один закон Флоренции, все еще касающийся рыбы, который переносим сразу на литературу.

«Угорь из озера должен продаваться по три сольди за фунт; а угорь обычного сорта — по полтора сольдо».

А угорь плохого сорта не разрешался к продаже вовсе.

«Угорь из озера», полагаю, был из озера Больсена; Папа Мартин IV умер от того, что съел слишком много, несмотря на их высокую цену. Вы замечаете, что я не считаю своего угря «Форс» из Больсены; я ставлю его по скромной цене в один сольдо за фунт, или десять английских пенсов. Нельзя быть точным в таких оценках; — можно получить лишь грубые приближения. Предположим, например, вы читаете газету «Таймс» в течение недели, от корки до корки; ваша совокупность полученной полезной информации, безусловно, будет не больше той, которую вы можете получить из одного номера «Форс». Но ваша «Таймс» за неделю обойдется вам в восемнадцать пенсов.

Вы берете «Таймс» взаймы? Берите тогда это; до тех пор, пока не настанут дни, когда англичане перестанут думать, что могут жить взаймы или учиться, одалживая.

Я заканчиваю копией части частного письма редактору честно управляемой сельской газеты, который просил меня прислать ему «Форс».

«Я нахожу — изучив этот вопрос за последние три года очень внимательно — необходимым бросить вызов всему принципу рекламы; и не делать никаких уступок любого рода общественной прессе — даже в мельчайших деталях. И в этом году я прекращаю рассылку «Форс» в любую газету вообще. Ее должен покупать каждый, у кого она есть, редактор или частное лицо».

«Если в —— есть десять человек, желающих подписаться по пенни каждый, вы можете видеть ее по очереди; никаким другим способом я не могу позволить ей быть увиденной. От друга к другу, или от врага к врагу, она должна прокладывать свой путь сама или стоять на месте, ожидая своего часа».

1 Не совсем так, джентльмены Королевской комиссии. Урожаи, не меньше, чем продажи, и рыбаки, не меньше, чем продавцы, нуждаются в регулировании справедливым человеческим законом. Вот новость, например, из Глазго, касающаяся озера Лох-Файн: — «Из-за разрешения ловить сельдь тралением, которое не только соскребает икру со дна, но и ловит огромное количество мальков, которые бесполезны для рынка и годятся только на удобрение, факт заключается в том, что, хотя Лох-Файн раньше славился тем, что в нем водилась самая лучшая сельдь, которую можно было поймать где угодно, и тысячи и десятки тысяч ящиков экспортировались из Инверари, сейчас там не ловят достаточно, чтобы позволить экспортировать хотя бы один ящик, а количество, пойманное ниже по озеру, у его устья (и с каждым годом сельдь загоняется все дальше и дальше вниз), не составляет и десятой части того, что было раньше. Такую вещь, как сельдь из Лох-Файна (старого размера и качества), сейчас нельзя достать в Глазго ни за какие деньги, и это лишь тип разрушения, которое траление и слишком короткий запретный период причиняют всему рыболовству западного побережья. Уайтинг-Бэй, Арран, лишился своей мерланги из-за траления на нерестовом побережье напротив. Алчность беспечных рыбаков, не сдерживаемая благотворным законом, здесь тоже «убивает гусыню, несущую золотые яйца», и сельдь любого вида очень редка и очень плоха в Глазго, по пенни, а иногда и по два пенса за штуку. Профессор Хаксли дал свое одобрение тралению в правительственной комиссии, как мне сказали, несколько лет назад, и с тех пор оно разрешено. Я расскажу вам что-то подобное о промысле тюленей у Ньюфаундленда в другой раз».

2 В молодые годы моей тети, в Перте, слуги обычно заключали договор, что их не будут заставлять обедать лососем чаще, чем столько-то раз в неделю.

3 Что касается, например, и в дальнейшей иллюстрации использования сельди, вот некоторое описание содержания молодых художников и юристов в Эдинбурге шестьдесят лет назад, присланное мне третьим «Форс»; и добрый доктор Браун в восхитительном очерке жизни восхитительного шотландского художника говорит: «Рейберн (сэр Генри) остался сиротой в шесть лет и воспитывался в госпитале Хериот. В пятнадцать лет он был отдан в ученики к ювелиру; но после окончания срока полностью посвятил себя портретной живописи. Примерно в это время он познакомился со знаменитым циником, юристом и острословом Джоном Клерком, впоследствии лордом Элдоном, тогда молодым адвокатом. Оба были бедны. Молодой Клерк пригласил Рейберна обедать к себе на квартиру. Войдя, он застал хозяйку, накрывающую на стол и ставящую два блюда, одно с тремя сельдями, а другое с тремя картофелинами. «Это все?» — сказал Джон. «Да, это все». «Все! Разве я не говорил тебе, женщина, что со мной будет обедать джентльмен и что ты должна была достать шесть сельдей и шесть картофелин?»

ЗАМЕТКИ И КОРРЕСПОНДЕНЦИЯ.

Следующая часть частного письма хорошей девушке, принадлежащей к высшим классам, может быть в целом полезна; поэтому я попросил ее скопировать его для «Форс».

«Январь 1874 г.

«Теперь помни, что ты всегда должна одеваться очаровательно; первая обязанность девушки — быть очаровательной, и она не может быть очаровательной, если она не очаровательно одета.

«И это самая первая из первых обязанностей девушек высокого положения в наши дни — подавать пример красивой одежды без расточительности, — то есть без пустой траты или ненужного великолепия.

«По великим случаям они могут блистать драгоценностями, если хотят и могут; но только когда они являются частью большого шоу или церемонии. В своей повседневной жизни и обычных социальных отношениях они должны в настоящее время одеваться с заметной простотой, чтобы подавить проклятия роскоши и расточительства, которые пожирают Англию.

«Женщины обычно оправдывают себя за свою гордость и тщеславие, говоря: «Это полезно для торговли».

«Теперь ты можешь вскоре убедить себя и всех вокруг в чудовищной глупости этого с помощью очень простого действия.

«Носи сама подобающую, приятно разнообразную, но простую одежду из самого лучшего материала.

«То, что ты считаешь необходимым купить (помимо этого) «для блага торговли», купи и немедленно сожги.

«Даже твои самые тупые друзья увидят глупость этого действия. Ты можешь тогда объяснить им, что, нося то, что им не нужно (вместо того чтобы сжигать это), для блага торговли, они просто добавляют дерзость и вульгарность к абсурдности».

Я очень благодарен автору следующих писем за его разрешение напечатать части их, относящиеся к нашей работе. Первое было написано несколько лет назад.

«Теперь, мой дорогой друг, я не знаю, почему я должен навязывать то, что я сейчас хочу сказать о своей маленькой ферме, которую вы нелояльно осмеливаетесь называть королевством, но я знаю, что вы действительно чувствуете интерес к таким вещам; тогда как я нахожу, что ни один из сотни не заботится ни на йоту о моральном влиянии и обязанностях землевладельцев, или о тех, кто живет за счет этого, и в поте лица своего для них и их собственных роскошеств, которые балуют их, в то время как слишком часто их арендаторы голодают, а дети умирают от нужды и лихорадки.

«Одна из самых ужасных вещей, которые я почти когда-либо слышал, была из уст священника, недалеко от Б——, когда его спросили, что становится с детьми днем, чьи матери работают на фабриках. Он сказал: «О, я забочусь о них; их приносят мне, и я кладу их на церковном кладбище». Бедные агнцы! Какое стадо!

«Но теперь о моем маленьком королевстве, королевские доходы от которого, кстати, все еще идут герцогу Девонширскому, как лорду минералов под землей.

«У меня много лет была растущая мечта и желание (правильно это или нет, я не говорю) обладать кусочком Божьей земли, пусть это будет только скала или несколько акров земли, с несколькими людьми, чтобы жить за счет нее и на ней. Что ж, у моего доброго отца было поместье около четырех миль в поперечнике, охватывающее все верхние потоки и исток ——дейла, примерно на двенадцать сотен футов над морем, и поднятое таким образом далеко над шумом и дымом людей, окруженное более высокими холмами, травянистыми склонами Инглборо и Карн Фелл. Это была пустошь, с несколькими овцеводческими фермами на ней, неразделенная, находящаяся в общем пользовании, — несколько небольших загонов с травой и цветами, взятых во времена датчан, сохранивших датские названия и фермерские обычаи, — несколько домов, построенных той великой и благородной леди Анной Клиффорд двести лет назад; в которых жили честные, крепкие, великодушные английские мужчины и женщины, как я думаю, эта земля знает.

«Что ж, эту землю мой отец передал мне по дарственной, оставив за собой ренту на всю жизнь, но предоставив мне полную свободу «улучшать» и обустраивать то, что я хотел; обремененную также содержанием школьного учителя для маленькой школы, которую я построил в память о моей покойной жене, которая любила это место и людей. Этим устройством я был вполне доволен и сразу же начал огораживать и осушать, и, по принципу Адама Смита, заставлять расти два стебля травы там, где раньше рос один. Это продолжалось несколько лет, давая работу немногим людям там и некоторым из их соседей. О предрассудках старых фермеров лучше меньше говорить; а что касается перспективного увеличения стоимости аренды, я могу рассчитывать, по крайней мере, на свои пять процентов, не так ли? Я хорошо вознагражден в настоящее время удовольствием, полученным мною от блуждания по этой маленькой Аркадии, где мне временами кажется, что я все еще слышу звуки дудочки пастуха лорда Клиффорда Камберлендского, сливающиеся с криком болотной птицы, песней жаворонка и криком кроншнепа, блеянием овец, и вздымающимся и замирающим падением многих вод. Подумать обо всем этом, и все же люди предпочитают шум войны или коммерческой борьбы! Это такая приятная вещь — знать всех жителей и все их маленькие радости и горести, — как один из ваших епископов; и иметь возможность распределять им их работу. Труд там не считается унизительной работой; даже разбивание камней для дорог — это не работа нищего и испытание голодом, а работа, которую охотно берут арендаторы-фермеры, чтобы занять свободное время; ибо я сразу же взялся за работу по строительству дорог, грубых мостов, плантаций елей, а также дуба и березы, которые когда-то процветали там, как означает название.

«Я сейчас трачу несколько тысяч фунтов на осушение и известкование, и уничтожаю альпийские цветы, что, как вы мне говорите, делать не неправильно, так как Бог приберег для них другие сады, хотя должен сказать, что ни один не умирает без боли для меня; все же я вижу, что там пробивается свежая трава, маргаритка, первоцвет — жизнь растущих мужчин и женщин, источник труда и счастья; слава Богу, если делаешь хотя бы немного, чтобы достичь этого для своих ближних, либо для этого мира, либо для следующего!

«Как я хотел бы, чтобы вы могли видеть их на нашем однодневном празднике, когда все — столько, сколько придет со всей округи — угощаются сытным йоркширским чаем в Зале, как они называют грубый дом с окнами с переплетами, который я построил на скале, поднимающейся от края реки. Дети играют в свои игры, а затем все присоединяются к миссионерскому собранию, чтобы услышать что-то о своих ближних, которые живут в других странах; малыши собирают свои пенни, чтобы поддержать и обучить маленького индийского школьника; это не только ради сентиментальности, но и чтобы научить заботе о других рядом с домом и далеко.

«Место находится в пяти милях от церкви и, к счастью, так же далеко от питейного заведения, хотя все же, я с прискорбием должен сказать, выпивка — это единственный недостаток этих добрых людей, в основном возникающий из-за отсутствия полной занятости.

«Вы говорите о горном деле как о рабской работе: почему так? Хью Миллер был каменотесом, и я знаю старика, который добывал уголь для меня в узком пласте, работая лежа на боку, который говорил мне, что зимой он предпочел бы работать так, чем сидеть у своего очага; он спокоен и невозмутим, зарабатывает свой хлеб и является человеком, не лишенным размышлений. Затем есть кузнец, художник по-своему, и он тоже любит свою работу; а что касается каменотесов и каменщиков, то они одни из самых веселых парней, которых я знаю: они приходят за пять или шесть миль на работу, вяжа чулки, пока идут».

«Я должен просто упомянуть одну социальную черту, которая приятна, — это свободное общение, без фамильярности или потери уважения между хозяином и человеком. Фермер или мелкий землевладелец сидит за одним столом во время еды со слугами, однако классовое положение йомена или рабочего полностью сохраняется, и оказывается должное уважение к старшему, и почти королевское поклонение лорду земли, если он хоть в чем-то хороший арендодатель. Теперь, неужели Англия совсем вне всякой надежды, когда такие вещи существуют здесь, в этом девятнадцатом веке машинной жизни? Я не знаю, почему, повторяю, я должен навязывать вам все это о себе, кроме того, что у меня есть хобби, и я люблю его, и поэтому воображаю, что другие должны чувствовать то же самое».

«Простите меня за это и верьте мне всегда,

«Ваш с любовью».

«5 января 1874 г.

«Мой дорогой мистер Рёскин, — я только что приехал из старого дома эпохи Тюдоров в Лестершире, который говорит о более счастливых днях в некотором смысле, чем наши собственные. Когда-то это была усадьба аббатства Святой Марии; где арендная плата и служба платились и выполнялись натурой. Когда я был там, я хотел бы, чтобы я мог проехать несколько миль с вами до монастыря Святого Бернарда в лесу Чарнвуд; там вы увидели бы то, что несколько напоминает вашу землю Святого Георгия, только без семейных и домашних черт — безусловно, самых существенных для счастья людей. Но там вы можете увидеть богатые, ухоженные поля и сады, где тридцать лет назад была только дикая пустошь и гранитные скалы на гребнях холмов.

«Крест Голгофы возвышается теперь на самой высокой скале; внизу — сады и поля, все под присмотром и трудом (счастливым трудом, кажется) Молчаливых братьев и исправительное учреждение для мальчиков. Рядом все еще много пустующей земли. Место центральное, здоровое и пока еще не занятое: оно действительно кажется, что предлагает себя вам. Там тоже есть пространство, чистый воздух и вода, а также карьеры сланца и гранита и т. д. для менее квалифицированного труда.

«Что ж, вы спрашиваете, поднимаются ли жители долин Йоркшира до яркого состояния довольной жизни и любви к красивым вещам неба и земли. У них грубая внешность, порой трудная для проникновения; но когда вы проникаете, там теплое сердце, но не много культуры, хотя и острое понимание мужского образования и их долга перед Богом и человеком. Помимо тщеславия так называемого «высшего образования», их призвание в основном на открытом воздухе, в компании овец и скота; философия их умов часто достойна Пастуха-лорда, — не много взгляда на красоты Природы за пределами ее пользы. Я МОГУ сказать, что их вкусы не низкие и не деградировавшие от литературы ежедневной прессы и т. д. Я знаю их двадцать лет, стоял часами рядом с ними на работе, строя или осушая, и я никогда не слышал ни одного грязного или грубого слова. В болезни и мужчина, и женщина преданы. У них также есть почтение к социальному порядку и «Божественному закону» — фамильярность без фамильярности. Это даже пронизывает их собственный класс или подклассы; — например, хотя фермеры и их семьи, и рабочие, и слуги все сидят за одним столом, редкий случай, чтобы рабочий осмелился просить руки дочери фермера. Их уважение к землевладельцам проявляется в равной степени. В качестве примера их политики я могу привести это; — до человека на выборах в графстве они голосовали за Стюарта Уортли, «потому что он носил хорошо известное йоркширское имя и имел кровь джентльмена».

«Что касается трудностей, я не вижу никаких, кроме тех, что присущи их призванию, в снежных бурях и т. д. Вы никогда не увидите ребенка необутым или плохо одетым. Очень редко они позволяют родственнику получать помощь от прихода.

«Я пробовал организовать читальный клуб для зимних вечеров, но обнаружил, что они предпочитают свой собственный очаг. К счастью, в моей части нет питейного заведения в пределах шести миль; все же я должен сказать, что выпивка — это порок некоторых. Зимой у них много свободного времени, в которое много играют в карты. Все же некоторые любят читать; и у нас среди них сейчас есть неплохой набор книг, в основном от Общества чистой литературы. Они горды и независимы, и, как вы говорите, с ними нужно обращаться осторожно. Везде я вижу, что многое можно было бы сделать. И все же в целом, по сравнению с городской жизнью людей, видишь мало что можно исправить. Существует приятное и любопытное сочетание работы. В основном все рабочие — строители (т. е. каменщики), плотники, кузнецы и т. д. — работают на небольшой ферме, а также следуют своему собственному ремеслу; это дает здоровое занятие, а также независимость, и почти реализует утопический план сэра Т. Мора. Там довольная жизнь мужчин, женщин и детей — счастливых в своей работе и радостных в перспективе: чего еще можно желать, если каждый полон в соответствии со своей способностью и утонченностью?

«Вы спрашиваете, что я намерен делать дальше или оставить нетронутым. Я желаю оставить нетронутыми около 3000 акров пустоши, необходимых для их овец, пригодных для торфяного топлива, свободы воздуха, ума и тела, и роста всех прекрасных вещей мха и вереска. Везде, где земля способна к улучшению, я считаю, что это серьезная ответственность, пока это не будет сделано. Вы должны приехать и посмотреть сами когда-нибудь.

«Прилагаю чек на десять гиней для Фонда Святого Георгия с моими наилучшими пожеланиями в этом новом году.

«Всегда ваш с любовью».

Я поставил под сомнение один или два второстепенных момента в письмах моего друга; но в целом они просто описывают кусочек старой Англии Святого Георгия, все еще милостиво оставшийся, — и такой, как я надеюсь сделать еще несколько кусочков снова; отвоевывая их у новой Англии Дьявола.

1 Я не помню, чтобы говорил вам что-то подобное. Я рассказал бы вам другую историю сейчас, мой дорогой друг.

2 Очень хорошо; но получили ли все дети в Шеффилде и Лидсе свою пенсовую порцию евангелия, сначала?

3 Все, что я могу сказать, это то, что вкусы различаются; но я сам не пробовал той степени комфорта, которая может быть достигнута зимой лежа на боку в угольном пласте, и поэтому не могу чувствовать уверенности в высказывании мнения.

4 Очень даже так, мой добрый друг; и все же, беда в том, что никогда нельзя заставить людей сделать что-то мудрое или щедрое, если они не пойдут и не сделают из себя монахов. Я верю, что эта моя земля Святого Георгия действительно будет первым местом, где была предпринята попытка заставить женатых людей жить каким-то благотворительным и человеческим образом и прививать яблоки там, где они могут их есть, не будучи изгнанными из своего Рая.

5 Опять же! Почему, во имя всего естественного, порядочные мужчины и женщины не могут использовать свои языки, по случаю, для того, для чего Бог создал их — разговаривая цивилизованно; но должны либо пойти и сделать из себя немых животных, либо (что гораздо хуже) сдавать свои языки в наем и жить, извергая романы и обзоры!

ФОРС КЛАВИГЕРА.

ПИСЬМО XXXIX.

В туманное утро, два или три дня назад, я хотел быстро добраться от цирка Хенглера до театра Друри-Лейн, не теряя времени, которое могло бы быть философски использовано; и поэтому пешком, ибо в кэбе я никогда не могу думать ни о чем, кроме того, как кучер собирается проехать мимо того, что находится перед ним.

Пешком, значит, я двинулся, и соответственно по несколько сложной диагональной линии, чтобы быть проложенной, как звезды могли бы направлять меня, между Риджент-Серкус и Ковент-Гарден. Я никогда не был способен, кстати, заставить какого-либо кучера понять, что такие диагонали не всегда выгодны. Кучера, насколько я их знаю, всегда обладают как раз достаточной геометрией, чтобы чувствовать, что гипотенуза короче двух сторон, но я еще никогда не мог заставить одного увидеть, что гипотенуза, построенная из поперечных улиц по манере линии A C, не имела никакого преимущества в вопросе расстояния, которое нужно преодолеть, перед простыми проездами A B, B C, в то время как она вовлекала потерю импульса экипажа и новый старт для скота на семнадцати углах вместо одного, не говоря уже о вероятности блока на полдюжине из них, не менее частого со времен подземных железных дорог, и более трудного для выхода из него, вследствие возрастающей неучтивости и уменьшающегося терпения всех человеческих существ.

Теперь вот как раз один из тех кусков практической геометрии и динамики, которые современный школьный учитель, упражняющий своих учеников на позициях букв в слове Чиллианвалла, полностью презирал бы. В то время как в школах Святого Георгия это будет очень рано изучено, на квадрате и диагонали реальной дороги, с реальной нагруженной тачкой — сначала одноколесной, и толкаемой; и во-вторых, двухколесной, и тянущей. И точно так же каждый кусочек науки, который изучают дети, будет непосредственно применен ими, и польза от него будет ощутима, что вовлекает знание истины о нем наилучшим возможным способом, и без каких-либо дебатов об этом. И то, что они не могут применить, они не будут обеспокоены знать. Я нисколько не желаю, чтобы они знали так много даже о солнце, как то, что оно стоит на месте (если это так). Они могут оставаться, по мне, под самым простым убеждением, что оно встает каждое утро и ложится спать каждую ночь; но они, безусловно, будут обладать применимой наукой о часе, в который оно встает, и ложится спать, в любой день года, потому что им придется регулировать свои собственные вставания и ложения спать по этим солнечным процессам.

Что ж, вернемся к Риджент-стрит. Будучи пешком, я взял сложную диагональ, потому что мудрым регулированием своего времени и угла пересечения можно действительно двигаться пешком по экономически начерченной линии, при условии, что не упустишь ее главное направление. Как случилось, я взял свою линию достаточно правильно; но нашел так много на что посмотреть и о чем подумать по пути, что не получил никакого материального преимущества. Во-первых, я не мог не остановиться, чтобы рассмотреть метафизические причины крайней серьезности и самоотвлеченности Арчер-стрит. Затем я задержался на некоторое время на Принс-стрит, Сохо, задаваясь вопросом, какому принцу она принадлежала. Затем я прошел через Джеррард-стрит на Литтл-Ньюпорт-стрит; и пришел там к полной остановке, чтобы подумать, почему в эти дни разделения механического труда должно быть так мало места для классификации товаров, чтобы требовать, чтобы апельсины, сельдерей, мясные продукты, дешевый трикотаж, мыло и соленая рыба продавались все в одном переулке.

Некоторая подсказка к делу была предоставлена мне вывеской «Hotel de l’Union des Peuples» на углу, «bouillon et bœuf à emporter»; но я не мог понять, почему, несмотря на союз людей, торговец продовольствием на противоположном углу прекратил бизнес и оставил свой дом со всеми разбитыми верхними окнами и заколоченной дверью. Наконец, я был остановлен на углу Крэнборн-стрит вывеской над большим магазином, советующей мне купить «винтовые ботинки и туфли». Я слишком застенчив, чтобы заходить и спрашивать в таких случаях, что такое винтовые ботинки, или, по крайней мере, слишком застенчив, чтобы выходить обратно, не купив ничего, если люди говорят мне вежливо, и все же я не мог выбросить из головы вопрос, что это могут быть за вещи, и в результате чуть не попал под машину, прежде чем достиг аркадского убежища Ковент-Гарден. Я был как раз вовремя, чтобы получить свои билеты на «Джек в коробке» в тот день, который я хотел, и положил их осторожно в конверт с теми, которые я только что обеспечил у Хенглера для своего пятого визита на «Золушку». Ибо действительно, в течение последних трех недель большая часть моего доступного досуга была проведена между «Золушкой» и «Джеком в коробке»; с этим любопытным результатом для моего ума, что промежуточные сцены Арчер-стрит и Принс-стрит, Сохо, стали для меня просто как одна часть драмы или пантомимы, которую я случайно видел последней; или, насколько разница в появлении людей и вещей может заставить меня признать какое-то специфическое различие, я начинаю спрашивать себя: что есть реальность, а что пантомима? Более того, мне кажется, не имеет большого значения, что мы выбираем называть Реальностью. Оба одинаково реальны; и единственный вопрос в том, должно ли веселое состояние вещей, которое зрители, особенно самые молодые и мудрые, полностью приветствуют и одобряют у Хенглера и в Друри-Лейн, обязательно прерываться всегда печальной интерлюдией внешнего мира.

Это горький вопрос для меня, ибо я сам теперь, безнадежно, человек мира! — того печального внешнего, я имею в виду. Сейчас воскресенье; половина двенадцатого утра. Все вокруг меня ушли в церковь, кроме доброго повара, который напрягает совесть, чтобы обеспечить меня обедом. Все остальные ушли в церковь, чтобы просить сделать их ангелами и исповедовать, что они презирают мир и плоть, в которых я обнаруживаю себя всегда живущим (скорее, возможно, живущим, или пытающимся жить, в слишком малом количестве последнего). И я остался один с кошкой, в мире греха.

Но я чувствую себя не меньшим изгоем, когда в будние дни выхожу из цирка в свой собственный мир скорби. Внутри цирка были чудесный мистер Эдвард Кук, прелестная мадемуазель Агуцци, три брата Леонард, словно три брата из немецкой сказки, серьезный малыш Сэнди и яркая, грациозная мисс Хенглер — все они демонстрировали великолепные образцы силы, терпения и мастерства. Там были милая маленькая Золушка и ее Принц, и все эти прелестные дети, прекрасно одетые, обученные тому, как себя вести, как танцевать и как сидеть смирно, доставлявшие радость каждому, кто на них смотрел; тогда как, стоит мне выйти за дверь, я вижу всех детей на улицах — плохо одетых, плохо обученных, плохо воспитанных, и никому нет дела до того, чтобы на них посмотреть. А затем, в Друри-Лейн, есть всё то, что я хочу, чтобы люди имели всегда, — и они получают это на короткое время; и, кажется, наслаждаются этим именно так, как я и ожидал. Грибная поляна с ее прелестными грибами, белыми и серыми, так изящно оттененными алым плащом феи-инкогнито; золотая страна изобилия с бороздами и колосьями; Лютиковый луг с отарой механических овец, которым хлопает весь зал, потому что они из картона, точно так же, как они хлопают овцам в «Красной Шапочке», потому что те живые; но в любом случае, чтобы быть довольными, они должны видеть их на сцене и никогда не хлопают, когда видят этих существ на поле снаружи. Они не могут насытиться, как и я, любящим дуэтом Тома Такера и маленькой Бо Пип: они заставили бы темную фею танцевать всю ночь напролет в ее янтарном свете, если бы могли; и все же они с готовностью возвращаются к тому, что называют необходимым положением вещей снаружи, где их зерно жнут машинами, а единственные дуэты — это свист паровых гудков. Почему у них нет парового свистка, чтобы свистеть им на сцене вместо мисс Вайолет Кэмерон? Почему у них нет парового чертика из табакерки, чтобы прыгать для них вместо мистера Эванса? Или паровой куклы, чтобы танцевать для них вместо мисс Кейт Воган? Кажется, в театре у них всё еще есть человеческие уши и глаза; чтобы знать там, в течение часа или двух, что золотой свет, песня, человеческое мастерство и грация лучше, чем чернота дыма, визги железа и огня и чудовищные силы скованных стихий. А затем они возвращаются в свою подземную железную дорогу и говорят: «Вот, смотрите — это и есть правильный способ двигаться и жить в реальном мире».

Примечательно также, что точно так же, как в этих двух театральных представлениях — Церкви и Цирке, — воображаемые прихожане всё еще сохраняют некоторые верные представления о ценности человеческих и прекрасных вещей и не имеют ни паровых проповедников, ни паровых танцоров, — так же они сохраняют некоторое верное представление об истине в моральных вещах: маленькая Золушка, например, у Хенглера никогда не думает о том, чтобы предложить своей бедной фее-крестной талон из Общества борьбы с нищенством. Она немедленно идет и приносит ей обед. И она вообще ведет себя полезно, подметает порог и вытирает пыль у двери — и никто из зрителей не думает о ней хуже из-за этого. Они думают хуже о ее гордых сестрах, которые заставляют ее это делать. Но когда они покидают цирк, они ни на мгновение не задумываются о том, чтобы самим стать полезными, как Золушка. Они немедленно играют роль гордых сестер, насколько могут, и пытаются заставить любого другого, кто согласится, подметать их пороги. Также у Хенглера никто не советует Золушке писать романы вместо того, чтобы заниматься стиркой, ради собственного улучшения. Зрители, знатные и простые, чувствуют, что единственный шанс, который у нее есть угодить своей крестной или выйти замуж за принца, — это терпеливо оставаться у своего корыта, сколько бы того ни желали Судьбы, как бы тяжело это ни было. Опять же, во всех драматических представлениях «Красной Шапочки» все осуждают плотоядные наклонности Волка. Они четко различают там — так же четко, как и сам Четырнадцатый псалом, — между классом животных, которые едят, и классом животных, которых едят. Но стоит им выйти из театра, как они объявляют весь человеческий род поголовно плотоядным — и сами готовы сожрать любое количество Красных Шапочек, с потрохами, если смогут на них заработать.

И наконец — в театре Хенглера и Друри-Лейн посмотрите, как всё удовольствие от жизни зависит от существования Принцев, Принцесс и Фей. Никогда не слышишь о республиканской пантомиме; никто никогда не думает, что Золушке было бы хоть немного лучше, если бы не было принцев. Зрители понимают, что, хотя не каждая хорошая маленькая горничная может выйти замуж за принца, мир ничуть не стал бы приятнее для остальных, если бы не было принцев, за которых можно выйти замуж.

Тем не менее, поскольку слишком очевидно, что усердное подметание порогов не во всех случаях позволит прелестной девушке навсегда уехать от этих порогов в позолоченной карете, — приходится задуматься, что может быть лучшим для нее. И следующим лучшим, или, в большинстве случаев, самым лучшим, будет то, чтобы Любовь со своими радостями сама вошла на подметенные и украшенные ступени и пребывала с ней в ее собственной жизни, какова бы она ни была. И поскольку благодать Святого Валентина с нами в это время года, я закончу свой «Форс» на этот раз, продолжив наш маленький роман о метлоделе до того места, в котором он неожиданно его находит. В этом романе, хотя мы и можем усмотреть главный урок, задуманный автором, состоящий в том, что радости и гордость привязанной супружеской жизни совместимы с самым скромным положением (или даже могут быть легче найдены там, чем в более высоком), мы можем для себя сделать некоторые дальнейшие выводы, которые добрый швейцарский пастор намеревался лишь отчасти. Мы можем рассмотреть, в какой степени облегчение колес тележки Хансли, когда они тяжело ехали мимо леса Мури, соответствует превращению английской большой дороги в гору Парнас для сэра Филипа Сидни; и если соответствие не является полным, и некоторое отсутствие божественнейшей силы Любви можно проследить в уме простого человека по сравнению с умом благородного, мы можем в свое время рассмотреть далее, как, без помощи какой-либо феи-крестной, мы можем сделать жизнь Золушки нежной для нее, а также простой; и, не отнимая руки крестьянина от его труда, заставить его сердце биться от радости, столь же чистой, как у короля.

— Ну, — сказал Хансли, — я помогу тебе; дай мне свою сумку; я положу ее среди своих метел, и никто ее не увидит. Все знают меня. Ни одна душа не подумает, что у меня под ними твои туфли. Тебе нужно только сказать мне, где их оставить — или, если хочешь, где тебя подождать. Ты можешь идти немного поодаль; никто не подумает, что мы имеем какое-то отношение друг к другу.

Девушка не стала рассыпаться в комплиментах.

— Вы действительно очень добры, — сказала она с более безмятежным лицом. Она принесла свой сверток, и Ханс спрятал его так искусно, что и кошка не заметила бы.

— Мне подталкивать или помочь вам тянуть? — спросила девушка, как будто было само собой разумеющимся, что она тоже должна внести свою лепту в работу.

— Как вам будет угодно, хотя можете не беспокоиться; пара-другая туфель не сделает мою тележку намного тяжелее. Девушка начала с того, что подталкивала; но это длилось недолго. Вскоре она оказалась впереди, тоже потянув за дышло.

— Мне кажется, что так тележка идет лучше, — сказала она. Как и следовало ожидать, она тянула изо всех сил; что, тем не менее, не сбило ее дыхание и не помешало ей рассказывать всё, что было у нее в голове или на сердце.

Они добрались до вершины холма Штальден, сами не заметив как: длинная аллея, казалось, сократилась вдвое.

Там они распорядились делами; девушка осталась позади, в то время как Хансли с ее сумкой и своими метлами без малейшего труда въехал в город, где передал ей сверток, также без всяких происшествий; но они едва успели сказать друг другу хоть слово, как толпа людей, скота и повозок разделила их. Хансли должен был следить за своей тележкой, чтобы ее не разбили в щепки. И так закончилось знакомство в тот день. Это немало расстроило Хансли; как бы то ни было, он недолго думал об этом. Мы не можем (к сожалению) утверждать, что девушка произвела на него неизгладимое впечатление — тем более, что она была не совсем создана для того, чтобы производить неизгладимые впечатления. Это была низкорослая девушка с широким лицом. Лучшим, что в ней было, были доброе сердце и неутомимое рвение к работе; но это вещи, которые внешне не очень примечательны, и многие люди не обращают на них особого внимания.

Тем не менее, в следующий вторник, когда Хансли снова оказался у своей тележки, она показалась ему чрезвычайно тяжелой.

— Я бы не поверил, — сказал он про себя, — какая разница между тем, когда тянут двое, и когда один.

«Интересно, будет ли она там снова?» — подумал он, приближаясь к лесочку Мури. — «Я бы очень охотно взял ее сумку, если бы она помогла мне тянуть. К тому же дорога нигде не бывает такой безобразной, как здесь до города».

И вот, случилось именно так, что девушка сидела там на той же скамейке, точно так же, как восемь дней назад; только с той разницей, что она не плакала.

— У тебя есть что-нибудь для меня, чтобы донести сегодня? — спросил Хансли, который обнаружил, что его тележка сразу стала намного легче при виде девушки.

— Я ждала не только ради этого, — ответила она; — даже если бы мне нечего было нести в город, я бы всё равно пришла; ведь восемь дней назад я не смогла поблагодарить вас; и не спросила, стоит ли это чего-нибудь.

— Хороший вопрос! — сказал Хансли. — Да ведь ты послужила мне вторым ослом; и всё же я никогда не спрашивал, сколько я должен тебе за то, что ты помогала мне тянуть! Так что, раз всё это вышло само собой, девушка принесла свой узел, и Хансли спрятал его, и она пошла встать у дышла, как будто знала всё это наизусть. — Я отошла недалеко от дома, — сказала она, — прежде чем мне пришло в голову, что я должна была принести веревку, чтобы привязать ее к тележке сзади, и тогда дело пошло бы лучше; но в другой раз, если я вернусь, я не забуду.

Это объединение для взаимной помощи оказалось, таким образом, установленным без каких-либо долгих дипломатических дебатов и самым простым образом. И в тот день случилось так, что они также смогли вернуться вместе до того места, где их дороги расходились; всё же они были настолько благоразумны, что не показывались вместе перед жандармами у городских ворот.

А теперь уже некоторое время мать Хансли была совершенно очарована своим сыном. Ей казалось, что он стал веселее, говорила она. Он насвистывал и напевал теперь весь божий день; и прихорашивался так, что этому не было конца. Только на днях он купил пальто из грубого сукна, в котором он почти походил на настоящего советника. Но она не могла ни в чем его упрекнуть, несмотря на это; он был так добр к ней, что, конечно, добрый Господь должен вознаградить его; — что касается ее самой, она никак не могла этого сделать, а могла лишь молиться за него. Не то чтобы вы подумали, — сказала она, — что он всё тратит на свою одежду; у него есть и немного денег. Если Бог сохранит ему жизнь, я готова побиться об заклад, что однажды у него будет корова: — он уже давно говорит о козе; но вряд ли я доживу до того, чтобы это увидеть. И, в конце концов, я не претендую на то, чтобы быть уверенной, что это когда-нибудь случится.

— Матушка, — сказал однажды Ханс, — не знаю, как это получается; но либо тележка становится тяжелее, либо я уже не так силен, как был; последнее время я едва могу с ней справляться. Это становится для меня действительно слишком тяжело; особенно на Бернской дороге, где так много холмов.

— Полагаю, что так, — сказала мать; — aussi, зачем ты продолжаешь нагружать ее всё больше с каждым днем? Я много раз волновалась за тебя; ведь всегда страдаешь от переутомления, когда становишься старым. Но ты должен беречь себя. Положи на нее на дюжину или две метел меньше, и она снова покатится как надо.

— Это невозможно, матушка; у меня и так никогда не бывает достаточно, и у меня нет времени ездить в Берн дважды в неделю.

— Но, Хансли, может, тебе завести осла. Я слышала, говорят, что это самые удобные животные в мире: они почти ничего не стоят, почти ничего не едят, и всё, что им дашь; и это так же сильно, как лошадь, не считая того, что можно что-то сделать из молока — не то чтобы я хотела, но можно же об этом сказать.

— Нет, матушка, — сказал Хансли, — они упрямы, как черти: иногда от них вообще ничего нельзя добиться; а что бы я делал с ослом остальные пять дней недели! Нет, матушка; — я подумывал о жене — эй, что скажешь?

— Но, Хансли, я думаю, коза или осел были бы гораздо лучше. Жена! Что это за идея пришла тебе в голову? Что бы ты делал с женой?

— Что делать! — сказал Хансли; — то же, что и другие люди, полагаю; а потом, я подумал, она помогала бы мне тянуть тележку, которая идет гораздо лучше с другой рукой: — не считая того, что она могла бы сажать картофель в промежутках и помогать мне делать мои метлы, чего я не смог бы заставить делать козу или осла.

— Но, Хансли, ты думаешь найти такую, которая будет помогать тебе тянуть тележку и будет достаточно умна, чтобы делать всё это? — пытливо спросила мать.

— О, матушка, есть одна, которая уже часто помогала мне с тележкой, — сказал Хансли, — и которая была бы хороша для многого другого; но выйдет ли она за меня замуж или нет, я не знаю, потому что я ее не спрашивал. Я подумал, что сначала скажу тебе.

— Ах ты, плут, что это ты мне такое говоришь? Я ни слова не понимаю, — воскликнула мать. — И ты тоже! — ты тоже такой? Сам добрый Господь мог бы мне сказать, и я бы Ему не поверила. Что это ты говоришь? — у тебя есть девушка, чтобы помогать тебе тянуть тележку! Хорошенькое дело, чтобы нанимать ее для этого! Ну что ж — верь после этого мужчинам!

После этого Хансли принялся рассказывать историю; и как это случилось совершенно случайно; и как эта девушка была просто специально создана для него: девушка аккуратная, как часы, — не показная, не расточительная, — и которая тянула бы тележку даже лучше, чем корова. — Но я ей ни о чем не говорил, впрочем. Всё же я думаю, что я ей не противен. На самом деле, она говорила мне пару раз, что не спешит выходить замуж; но если бы она могла устроить так, чтобы ей не было хуже, чем сейчас, она бы недолго раздумывала. Она, кстати, очень хорошо знает, зачем она на свете. Ее маленькие братья и сестры растут вслед за ней; и она хорошо знает, как идут дела, и как младших всегда ценят больше всего, ибо никто никогда не думает благодарить старших за те хлопоты, которые они имели, воспитывая их.

Всё это не очень расстроило мать; и чем больше она размышляла над этими неожиданными делами, тем более всё это казалось ей очень правильным. Затем она принялась наводить справки и узнала, что никто не знает ни малейшего зла об этой девушке. Ей сказали, что она делает всё, что может, чтобы помочь своим родителям; но что при всём их старании, там нечего было бы ловить. «Ах, ну что ж: тем лучше, — подумала она, — ведь тогда ни один из них не сможет многого предъявить другому».

В следующий вторник, пока Хансли готовил свою тележку, мать сказала ему:

— Ну, поговори с этой девушкой: если она согласится, то и я соглашусь; но я не могу бегать за ней. Скажи ей, чтобы пришла сюда в воскресенье, чтобы я могла увидеть ее, и, по крайней мере, мы могли бы немного поговорить. Если она захочет быть милой, всё пойдет очень хорошо. Aussi, это должно случиться рано или поздно, я полагаю.

— Но, матушка, нигде не написано, что это должно случиться во что бы то ни стало; и если тебе это не подходит, ничто не мешает мне оставить всё как есть.

— Глупости, дитя; не будь гусем. Поспеши отправиться; и скажи этой девушке, что если она хочет быть моей невесткой, я приму ее и буду очень довольна.

Хансли отправился и нашел девушку. Как только они потянули вместе, он за свое дышло, а она за свою веревку, Хансли принялся говорить:

— Это, конечно, идет в два раза быстрее, когда есть вот так два животных у одной тележки. В прошлую субботу я ездил в Тун один и вытянул весь дух из своего тела.

— Да, я часто думала, — сказала девушка, — что было очень глупо с вашей стороны не найти кого-нибудь, чтобы помочь вам; всё дело шло бы в два раза легче, и вы зарабатывали бы в два раза больше.

— Что поделаешь? — сказал Хансли. — Иногда думаешь о чем-то слишком рано, иногда слишком поздно — человек всегда смертен. Но теперь мне действительно кажется, что я хотел бы иметь кого-то в помощь; если вы того же мнения, вы были бы как раз тем, что мне нужно. Если вас это устраивает, я женюсь на вас.

— Ну, почему бы и нет, — если вы не считаете меня слишком уродливой или слишком бедной? — ответила девушка. — Раз уж вы меня взяли, будет слишком поздно презирать меня. Что касается меня, я вряд ли могла бы найти лучший шанс. Всегда находишь мужа — но, aussi, какого сорта? Вы вполне достаточно хороши для меня: вы заботитесь о своих делах, и я не думаю, что вы будете обращаться с женой как с собакой.

— Ей-богу, она будет такой же хозяйкой, как и я; если она не довольна этим, я не знаю, что еще делать, — сказал Хансли. — А что касается других дел, я не думаю, что вам будет хуже со мной, чем было дома. Если вас это устраивает, приходите к нам в воскресенье. Это моя мать велела мне спросить вас и сказать, что если вы хотите быть ее невесткой, она будет очень довольна.

— Нравится! Но чего еще я могу желать? Я привыкла подчиняться и принимать вещи такими, как они есть — сегодня хуже, завтра лучше — иногда кислее, иногда меньше. Я никогда не думала, что грубое слово проделает во мне дыру, иначе к этому времени у меня не осталось бы ни кусочка кожи размером с крейцер. Но, всё же, я должна сказать своим, как принято. В остальном, они не будут беспокоиться по этому поводу. Нас в доме достаточно: если кто-то хочет уйти, никто не будет его останавливать.

И, aussi, так оно и вышло. В воскресенье девушка действительно появилась в Рихисвиле. Хансли дал ей очень четкие указания; и ей не пришлось долго спрашивать, прежде чем ей сказали, где живет продавец метел. Мать заставила ее пройти хороший экзамен по саду и кухне; и хотела знать, какой молитвенник она использует, и может ли она читать Новый Завет, а также Библию, ибо это было очень плохо для детей, и всегда они страдали, если мать не знала достаточно для этого, говорила старуха. Девушка ей понравилась, и дело было решено.

— Красавицы у тебя там не будет, — сказала она Хансли в присутствии девушки; — и нечем особо хвастаться в том, что у нее есть. Но всё это не имеет значения. Не красота заставляет котел кипеть; а что касается денег, есть много мужчин, которые не женились бы на девушке, если бы она не была богата, а в конце концов им приходилось платить долги своего тестя. Когда есть здоровье и работа в руках, всегда справляешься. Полагаю (поворачиваясь к девушке), у тебя есть две хорошие сорочки и два платья, чтобы ты не была в одном и том же в воскресенье и в рабочие дни?

— О да, — сказала девушка; — вам не нужно беспокоиться об этом. У меня есть одна сорочка совсем новая, и две хорошие в придачу — и четыре других, которые, по правде говоря, довольно рваные. Но моя мать сказала, что у меня будет еще одна; а мой отец, что он сделает мне мои свадебные туфли, и они не будут мне стоить ничего. И при этом у меня есть очень милая крестная, которая обязательно даст мне что-нибудь хорошее; — может быть, кастрюлю или сковородку, — кто знает? не считая того, что, может быть, я когда-нибудь что-нибудь унаследую от нее. У нее есть дети, правда, но они могут умереть.

Совершенно довольные с обеих сторон, но особенно девушка, которой дом Хансли, так идеально содержащийся в порядке, казался дворцом по сравнению с ее собственным домом, полным детей и обрезков кожи, они расстались, чтобы вскоре встретиться снова и больше не расставаться. Поскольку никто не высказал ни малейшего возражения, и приготовления были легкими — видя, что новые туфли и новая сорочка быстро сшиваются вместе, — через месяц Хансли больше не был один на пути в Тун. И старая тележка снова шла так же хорошо, как всегда.

И они жили долго и счастливо? Вы услышите. История еще не закончена; заметьте только в нынешней ее фазе этот важнейший момент, что Хансли не думает о своей жене как о дорогой роскоши, в которой нужно отказать себе, если только не поддашься непреодолимому искушению. Только современный англичанин в стиле Пэлл-Мэлл должен «воздерживаться от роскоши брака», если он мудр. Хансли, напротив, думает о своей жене как о полезном предмете, без которого он больше не может обойтись. Он дает нам, по сути, окончательное определение надлежащего качества жены: «Она будет тянуть тележку лучше, чем корова».

1 Если какому-либо читателю, оглядывающемуся на историю Европы за последние четыре столетия, это предложение кажется ироничным, пусть он будет уверен, что по причинам, которые делают его таковым в течение последних четырех столетий, пришел конец королевской власти.

2 Непереводимо. Это означает, что она не делала ложного притворства в нежелании и не отказывалась ни вежливо, ни слабо от того, что намеревалась принять. Но эта фраза могла быть использована по отношению к человеку, принимающему с неграциозным рвением или отсутствием чувства долга. Легкое ощущение этой простоты подразумевается нашим автором здесь как включенное в это выражение.

3 «Trop bon». Это немного больше, чем «очень хороший», но совсем не эквивалентно нашему английскому «too good» (слишком хороший).

4 «Se trouva». Непереводимо. Это очень мало отличается от «был» впереди. Но это «мало» — легкое ощущение того, что она не совсем понимает, как она там оказалась, — необходимо, чтобы отметить подтекст; она сначала идет позади тележки, считая это более скромным; но вскоре, тем не менее, «находит себя» впереди; «тележка идет лучше так».

5 Раньше на Тунской дороге, как раз у края спуска к мосту через Ааре, в нижнем конце главной улицы Берна, была аллея высоких деревьев длиной около четверти мили.

6 «Cohue». Смешанная и движущаяся масса. У нас нет такого полезного слова.

7 «Se revit». Здесь было бы неправильно сказать «se trouva», потому что нет никакого удивления или открытия в том, чтобы делать снова то, что делается каждую неделю. Но можно, тем не менее, созерцать себя и ситуацию с новой точки зрения. Хансли «se revit» — буквально пересмотрел себя; очень правильная операция, время от времени, для каждого.

8 Здесь отмечена небольшая разница между швейцарским и английским крестьянином; в пользу первого. По крайней мере, я представляю, что английский Хансли не знал бы, даже будучи влюбленным, безобразная дорога или красивая.

9 «Se requinquait a n’en plus finir». Совершенно вне английской передачи.

10 «Ça». Заметьте своеобразный характер и значение в современном французском языке этого общего и слегка пренебрежительного местоимения, по сути республиканского слова — поспешного, необдуманного и дерзкого. Популярная песня «ça ira» дает типичную силу.

11 «C’est seulement pour dire». Я потратил не менее десяти минут, пытаясь перевести это, и не могу.

12 «On est toujours homme». Пословица часто встречается среди французов и немцев. Скромность ее не совсем легка для английского ума и была бы совершенно непонятна обычному шотландскому.

13 «Assez brave». Непереводимо, за исключением старого английского смысла слова «brave» (храбрый/достойный), и даже он имеет больше отношения к внешнему виду, чем французское слово.

14 Вы должны внимательно отметить условия чувств в семейных отношениях, подразумеваемые как здесь, так и в упоминании невесты далее о детях ее крестной. Бедность, с позволения Святого Франциска, не всегда свята в своем влиянии: однако более богатая девушка могла бы чувствовать то же самое, не будучи достаточно невинной, чтобы сказать об этом.

15 Я полагаю, что преподобный и превосходный романист сам бы санкционировал это различие; но мать Хансли должна отвечать за него перед моими евангелическими читателями.

16 «Poêle a frire». Я не совсем понимаю природу этого предмета.

ФОРС КЛАВИГЕРА.

ПИСЬМО XL.

Я вынужден ехать в Италию этой весной и обнаруживаю рядом с собой массу материала «Форс», накопившегося в задолженности, требующего различных объяснений и упорядочивания, на что у меня нет времени. Сама Форс должна позаботиться об этом, а мои читатели — использовать свой собственный ум, размышляя над тем, о чем она позаботилась. Я начну с отрывка из Мармонтеля, который должен был последовать «в свое время» за двадцать первым письмом, — на которое, пожалуйста, взгляните еще раз на последние четыре страницы. Этот следующий отрывок из другой истории, претендующей на то, чтобы дать некоторое описание «Мизантропа» Мольера в его деревенской жизни после его последней ссоры с Селименой. Он заходит к деревенскому джентльмену, г-ну де Лавалю, «и был принят им с простой и серьезной вежливостью, которая не объявляет ни о нужде, ни о тщеславном желании заводить новые связи. Смотрите, сказал он, человек, который не сдается сразу. Я уважаю его больше. Он поздравил г-на де Лаваля с приятностью его уединения. Вы приехали жить сюда, сказал он ему, вдали от людей, и вы очень правы, что избегаете их.

— Я, месье! Я не избегаю людей; я не настолько слаб, чтобы бояться их, не настолько горд, чтобы презирать их, или не настолько несчастен, чтобы ненавидеть их.

Этот ответ попал так точно в цель, что Альцест был смущен им; но он хотел поддержать свой дебют и начал сатирически отзываться о мире.

— Я жил в мире, как и другие, — сказал г-н де Лаваль, — и я не видел, чтобы он был таким уж злым. В нем есть пороки и добродетели — добро и зло смешаны, — признаю; но природа так устроена, и нужно уметь приспосабливаться к ней.

— Честное слово, — сказал Альцест, — в этом единстве зло правит до такой степени, что душит другое. — Сэр, — ответил виконт, — если бы кто-то был так же стремился обнаружить добро, как зло, и имел бы такое же удовольствие в распространении слухов о нем, — если бы добрые примеры предавались огласке, как плохие почти всегда бывают, — не думаете ли вы, что добро перевесило бы чашу весов? Но благодарность говорит так тихо, а негодование так громко, что вы не можете слышать ничего, кроме последнего. И дружба, и уважение обычно умеренны в своих похвалах; они подражают скромности чести в похвале, в то время как негодование и досада преувеличивают всё, что они описывают.

— Месье, — сказал Альцест виконту, — вы заставляете меня желать думать так же, как вы; и даже если бы печальная истина была на моей стороне, ваше заблуждение было бы предпочтительнее. — Ах, да, без сомнения, — ответил г-н де Лаваль, — дурное настроение ни к чему не годится, какая прекрасная роль для человека — впадать в приступ злости, как ребенок! — и почему? Из-за ошибок круга, в котором жил, как будто вся природа в заговоре против нас и ответственна за боль, которую мы получили.

— Вы правы, — ответил Альцест, — было бы несправедливо считать всех людей соучастниками вины; однако сколько жалоб мы можем справедливо предъявить им как целому? Поверьте мне, сэр, мое суждение о них имеет серьезные и веские мотивы. Вы воздадите мне должное, когда узнаете меня. Позвольте мне видеть вас часто! — Часто, — сказал виконт, — будет трудно. У меня много дел, и у моей дочери и у меня есть наши занятия, которые оставляют нам мало досуга; но иногда, если хотите, давайте воспользуемся нашим соседством, в свое удовольствие и без формальностей, ибо привилегия деревни — быть одному, когда мы хотим.

Несколько дней спустя месье де Лаваль нанес ответный визит, и Альцест говорил ему об удовольствии, которое он, несомненно, чувствовал, делая стольких людей счастливыми. — Это прекрасный пример, — сказал он, — и, к стыду людей, очень редкий. Сколько есть людей, более могущественных и более богатых, чем вы, которые являются лишь бременем для своих подчиненных! — Я не оправдываю и не виню их полностью, — ответил г-н де Лаваль. — Чтобы делать добро, нужно знать, как взяться за дело; и не думайте, что так легко достичь нашей цели. Недостаточно даже быть проницательным; нужно также быть удачливым; необходимо найти разумных и послушных людей для управления: и постоянно нужно много ловкости и терпения, чтобы привести людей, естественно подозрительных и робких, к тому, что действительно в их интересах. — Действительно, — сказал Альцест, — такие оправдания постоянно делаются; но разве вы не преодолели все эти препятствия? и почему другие не должны их преодолеть? — Я, — сказал г-н де Лаваль, — был искушаем возможностью и поддержан случаем. Жители этой провинции, в то время, когда я вступил во владение своим поместьем, были в состоянии крайней нужды. Я лишь протянул им руки; они отдались мне в отчаянии. Произвольный налог был недавно наложен на них, к которому они относились с таким ужасом, что предпочитали терпеть лишения, чем создавать видимость богатства; и я обнаружил, что в стране ходит эта опустошительная и разрушительная максима: «Чем больше мы работаем, тем больше нас будут топтать». (Это точно так же в Англии сегодня, тоже.) «Люди не смели быть трудолюбивыми; женщины дрожали, имея детей».

Я вернулся к источнику зла. Я обратился к человеку, назначенному для приема дани. — Месье, — сказал я ему, — мои вассалы стонут под тяжестью суровых мер, необходимых для того, чтобы заставить их платить налог. Я не хочу больше о них слышать; скажите мне, чего не хватает еще, чтобы завершить выплату за год, и я сам погашу долг. — Месье, — ответил сборщик, — это невозможно. — Почему нет? — сказал я. — Потому что это не по правилам. — Что! разве не по правилам платить Королю дань, которую он требует, с наименьшими расходами и наименьшей задержкой? — Да, — ответил он, — этого было бы достаточно для Короля, но этого было бы недостаточно для меня. Где бы я был, если бы они платили наличными? Именно за счет расходов на принудительные меры я живу; это привилегии моей должности. На этот превосходный довод мне нечего было ответить, но я пошел к главе департамента и получил от него место генерального сборщика для моих крестьян.

— Мои дети, — сказал я им тогда (собрав их по возвращении домой), — я должен объявить вам, что в будущем вы должны вносить в мои руки точную сумму королевской дани, и не более. Больше не будет никаких расходов, никаких визитов судебных приставов. Каждое воскресенье в банке прихода ваши жены будут приносить мне свои сбережения, и незаметно вы обнаружите, что свободны от долгов. Работайте теперь и возделывайте свою землю; извлекайте из нее всё, что можете; никакой дальнейший налог не будет наложен на вас. Я отвечаю за это перед вами — я, который ваш отец. Для тех, кто в задолженности, я приму некоторые меры для поддержки, или я авансирую им сумму, необходимую, и несколько дней в мертвое время года, занятые работой на меня, возместят мне мои расходы. Этот план был согласован, и мы следуем ему с тех пор. Хозяйки деревни приносят мне свои маленькие подношения: я поощряю их и говорю им о нашем добром Короле; и то, что было актом мучительного рабства, стало необременительным актом любви.

Наконец, поскольку было много лишнего времени, я основал мастерскую, которую вы видели; она обращает всё в пользу и приводит в полезное служение время, которое было бы потеряно между операциями сельского хозяйства: прибыль от нее применяется на общественные работы. Еще более ценным преимуществом этого учреждения является то, что оно значительно увеличило население — рождается больше детей, так как есть уверенность в расширенных средствах для их поддержки.

Теперь заметьте, во-первых, в этом отрывке, какой материал лояльности и привязанности был еще в сердцах французов до Революции; и, во-вторых, насколько бесполезно быть хорошим Королем, если хороший Король позволяет своим офицерам жить за счет принудительных мер. И помните, что Французская революция была восстанием абсолютной лояльности и любви против бессмысленной жестокости «хорошего Короля».

Далее, для небольшого образца состояния нашего собственного рабочего населения; и «принудительных — не мер, но безмерной лицензии», под которыми их лояльность и любовь поставлены, — вот подлинное письмо рабочей женщины; и если читатель думает, что я дал его ему в его собственном написании, чтобы он посмеялся над ним, читатель ошибается.

«12 мая 1873 г.

«Дорогой —

«Читая сегодня вестник на тему сокращения часов труда, я вспомнила обстоятельство, которое попало под мое собственное наблюдение, когда в хлопчатобумажных фабриках в Ланкашире началась 10-часовая система. Я присматривала за машиной с 30 нитями, затем меня заставили присматривать за 2 по 30 нитей каждая с прибавкой к зарплате в один шиллинг, что составляло 5 шиллингов за одну и 6 шиллингов за две с увеличением скорости и с улучшенными машинами. Через несколько лет я присматривала за двумя машинами с двумя сотнями нитей каждая и двойной скоростью за 9 шиллингов в неделю, так что в нашем улучшенном состоянии мы должны были выдавать около 100 весовых единиц в день, и мы работали так, как будто дьявол гнался за нами по 10 часов в день, и с этой сравнительно небольшой прибавкой в деньгах, и женщин часто выносили в обмороке от жары и тяжелой работы, а те, кто не мог поспевать, должны были уйти и освободить место для другой, и всё это делается в христианской Англии, а потом нам говорят быть довольными положением в жизни, в которое Господь нас поместил, но я говорю, что Господь никогда не помещал нас туда, так что мы не имеем права быть довольными, о, что право, а не сила было законом, искренне ваша, К. Х. С.»

Рядом с этим отчетом о машинном труде, вот один о ручном труде, также в подлинном письме — это второе было мне самому; (я хотел бы, чтобы другое было тоже, но оно было одному из моих друзей.)

«Бекенхэм, Кент,

«24 сентября 1873 г.

«Это приятный вечер в нашей семье, когда мы читаем и обсуждаем темы «Форс Клавигера», и мы часто перечитываем их, как, например, в течение нескольких дней, ваше августовское письмо. На странице 16 меня очень поразило упоминание о ныне вышедшем из употребления использовании прялки. Моя мать, камберлендская женщина, была пряхой, и весь процесс, от тонкой нити, которая проходила через ее примечательные пальцы, и ткачества в полотно старым крестьянином — настоящим «Сайласом Марнером» — до отбеливания на траве в саду, был хорошо известен моей сестре и мне, когда мы были детьми.

«Когда я вышла замуж, часть белья, которое я взяла в свой новый дом, была пряжей моей матери, а одна прекрасная скатерть была моей бабушки. Какая фабрика с ее тысячами веретен и химическими отбеливающими порошками может прислать такое белье, которое прослужило три поколения?

«Я не побеспокоила бы вас этими замечаниями, если бы в тот момент, когда я читала ваш параграф о ручном прядении, не получила письмо от моей дочери, ныне временно проживающей в Кобурге (подруги Октавии Хилл), которое относится непосредственно к предмету. Поэтому я рискнула переписать его для вашего ознакомления, полагая, что картина, которую она рисует с натуры, прекрасная в своей простоте, может доставить вам момент удовольствия».

“Coburg, Sept. 4, 1873.

«В четверг я ходила навестить фрау Л.; ее не было дома; поэтому я пошла к ее матери, фрау Э., зная, что найду ее там. Они все сидели за послеобеденным кофе и попросили меня присоединиться к ним, что я с радостью сделала. У меня была с собой корзинка для рукоделия, и так как они все были за работой, было приятно делать то же самое. Хильдигард была там; на самом деле она живет там, чтобы заботиться о фрау Э. с тех пор, как та упала и повредила лодыжку год назад. Хильдигард взяла свое прядение, повязала белый фартук, наполнила маленькую латунную чашу прялки водой, чтобы намочить пальцы, и заставила колесо мурлыкать. Я никогда не видела этого процесса раньше, и было очень красиво видеть ее с ее белыми пальцами и слышать этот маленький низкий звук. Это очень жаль, я думаю, что дамы не делают этого в Англии — это так красиво и гораздо более приятная работа, чем вязание крючком и так далее, когда она закончена. Это мягкое полотно, сделанное вручную, так превосходит любое, которое вы получаете сейчас. Вскоре вошли четверо детей и большая охотничья собака Фельдман; и в целом я подумала, когда дорогая маленькая фрау Э. сидела, шья в своем кресле, и ее старая сестра рядом с ней за вязанием, и Хильдигард за прядением, в то время как прелестная фрау Л. шила юбку из ткани для своей маленькой девочки — всё в старомодной комнате, полной старой мебели, и увешанной миниатюрами еще более старых дам и офицеров в, на наш взгляд, странных жестких костюмах, что это была самая очаровательная сцена, и та, которой я наслаждалась так же, как походом в театр, — что я и сделала вечером».

Самая очаровательная сцена, моя дорогая леди, я не сомневаюсь; как раз то, чем был цирк Хенглера для меня в это Рождество. А теперь еще немного очаровательных пейзажей снаружи и далеко.

«12, Танстолл Террас, Сандерленд,

“14th Feb., 1874.

«Мой дорогой сэр, — рисовый голод обрушился на нас всерьез и застал нашу жалкую «администрацию» неподготовленной — служение смерти!

«Она может доставлять детские сплетни «с обратной почтой» в каждую деревню в Индии, но не еду; нет, не еду даже для матерей и младенцев. До такой степени достиг наш научный и промышленный прогресс.

«Сегодня вечером приходят новости, что сотни смертей от голода уже произошли, и что даже женщины высшей касты работают на дорогах; — никакой еды из наших запасов, кроме как ценой унизительного, разрушающего здоровье и совершенно бесполезного труда. Бог в помощь нации, ответственной за это злодейство!

«Дорогой мистер Рёскин, вы владеете самым мощным пером в Англии, не можете ли вы пристыдить нас до некоторого чувства долга, некоторого подобия человеческого чувства? [Конечно, нет. Мой добрый сэр, насколько я знаю, никто никогда не обращает внимания на слово, которое я говорю, за исключением нескольких милых девушек, которые являются большим утешением для меня, но не могут ничего сделать. Они даже не знают, как прясть, бедные маленькие лилии!]

«Я замечаю, что «Дейли Ньюс» сегодня в ужасе от мысли, что Дизраэли может мечтать о присвоении какой-либо части излишков доходов на помощь Индии в этом бедствии [конечно], и даже «Спектейтор» называет это «опасной» политикой. До такой степени даже «совесть прессы» [Что дальше?] испорчена мрачной наукой.

«Я, искренне ваш».

На этом Третья Форс устроила дела для меня; но я должен сделать стежок-другой в ее работе.

Посмотрите на мое третье письмо, за март 1871 года, страница 5. Вы видите, там сказано, что французская война и ее исходы были не делом Наполеона, ни графа Бисмарка; что зло в них было делом Святого Людовика; а добро, такое, каким оно было, — делом сурового отца Фридриха Великого.

Отец Фридриха Великого был евангелическим священником строжайшей ортодоксии — очень любил пиво, бекон и табак и был полностью полон решимости поступать по-своему, полагая, как всегда делают чистые евангелические люди, что его путь — это и путь Божий. Случилось, однако, к благу Германии, что путь этого короля в значительной степени был и путем Божьим — (мы рассмотрим утверждение Карлейля об этом в другой день) — и, соответственно, он поддерживал, и призрак его — с помощью своего сына, которого он чуть не застрелил как непослушного и распутного персонажа — поддерживает по сей день в Германии такую священную домашнюю жизнь, как та, о которой у вас есть описание в вышеприведенном письме. Которая, в мирное время, совершенно счастлива, со своей стороны; а в военное — непреодолима.

«Совершенно благословенны», — написал я сначала, слишком небрежно. Мне пришлось вычеркнуть «благословенны» и вписать «счастливы». Ибо благословение предназначено лишь кротким и милосердным, а немец не может быть ни тем, ни другим; он даже не понимает значения этих слов. В этом заключается глубокое, непримиримое различие между французской и немецкой натурами. Француз эгоистичен, лишь когда он подл и похотлив; немец же эгоистичен в чистейших состояниях добродетели и нравственности. Француз высокомерен лишь по невежеству; но никакое количество знаний никогда не сделает немца скромным. «Сэр, — говорит Альберт Дюрер о своей собственной работе (а он самый скромный немец, которого я знаю), — лучше сделать невозможно». Лютер безмятежно предает проклятию всё послание Иакова, потому что Иаков, как оказалось, не совсем разделяет его собственные взгляды.

Соответственно, когда немцы захватывают Ломбардию, они бомбардируют Венецию, крадут её картины (в которых они не понимают ни единого мазка) и полностью разоряют страну, морально и физически, оставляя после себя нищету, пороки и лютую ненависть к себе везде, куда ступала их проклятая нога. Точно так же они поступают с Францией — сокрушают её, грабят, оставляют в муках ярости и стыда; а затем возвращаются домой, облизываясь и распевая Te Deum.

Но когда французы завоевывают Англию, их воздействие на неё целиком благотворно. Постепенно страна, бывшая гнездом беспокойных дикарей, становится сильной и славной; и, имея хороший материал для работы, они в конце концов делают из нас нацию, более сильную, чем они сами.

Затем сила Франции фактически гибнет из-за безумия Святого Людовика; её благочестие испаряется, её похоть обретает заразительную силу, и современный Сите вырастает вокруг Сент-Шапель.

Это скорбная история. Но Святой Людовик не погибает эгоистично; и, возможно, он еще не совсем мертв — что бы ни думали о нем Гарибальди и его краснорубашечники со своей «Святой Республикой».

Тем временем Германия через Женеву причудливым образом действует против Франции в нашей британской судьбе и кладет конец многим Сент-Шапель на наших собственных милых речных островах. Прочтите очерк Фруда «Влияние Реформации на шотландский характер» в его «Кратких этюдах на великие темы». И этого было бы достаточно, чтобы вы задумались в этом месяце; но поскольку это письмо состоит из одних обрывков, возможно, будет уместно закончить его этой маленькой личной заметкой о людях Лютера, сделанной на прошлой неделе.

4 марта 1874 г. — Всю свою жизнь я был ужасно измучен и сбит с толку евангелистами, особенно в последнее время; но моя мать была одной из них, как и моя шотландская тетушка; и во мне до сих пор осталось столько суеверий, что я порой не могу удержаться от того, чтобы не сделать так, как хотят евангелисты, — хотя и знаю, что из этого ничего не выйдет.

Один из них, к кому я до сих пор питаю некоторую старую приязнь, прислал мне на днях одну из их ужасных книг-колбас, нарезанную из Библии; но с таким торжественным и поистине патетическим призывом читать по «тексту» каждое утро, что я, лишь ради старого знакомства, не смог отказать. Мне теперь всё равно, читать ли Библию или Гомера, с той или иной страницы; только я беру на себя смелость, с позволения моего друга-евангелиста, заглядывать в контекст, если вдруг не знаю, о чем речь.

Вчера я был очень избит и переутомлен, главным образом из-за недели черного тумана, проведенной за изучением работ давно умерших дней и людей; и моим «текстом» сегодня утром было: «Действуй мужественно, и Господь сделает то, что Ему угодно». Это звучит как очень святой, покорный и полезный совет; но я не был уверен, кто его дал; и было явно желательно это выяснить.

Ибо, в самом деле, он исходит вовсе не от святого, а от одного из самых своевольных людей, когда-либо упоминавшихся в истории, — едва ли не последнего в мире, кто позволил бы Господу делать то, что Ему угодно, если бы мог этому помешать, разве что это казалось столь же угодным и ему самому, — Иоава, сына Саруи. То есть сына старшей сестры Давида; который, обнаружив, что Господу угодно возвысить сына младшей сестры Давида до равного с ним положения, без колебаний поражает своего преуспевающего юного кузена под пятую ребро, притворяясь, что целует его, и оставляет его валяться в крови посреди дороги. Но у нас нет записей о благочестивых или смиренных выражениях, которые он использовал по этому случаю. У нас также нет сведений о многих других вещах, которые хотелось бы знать об этих людях. Как, например, получилось, что Давид вынужден сделать братом сына Саула, не получая, по-видимому, никакой братской любви — и, что еще удивительнее, сестринской любви — у собственного очага. Это похоже на немецкую сказку о седьмом сыне — или седьмой пуле — в том, что касается братьев; но неужели у этих сестер тоже не было любви к их храброму юному брату-пастуху? Не получали ли они поддержки от него, когда он стал царем? Даже ради Саруи, не мог ли он на смертном одре хотя бы позволить Господу сделать то, что Ему угодно с сыном Саруи, который так хорошо служил ему в битвах (и так тихо в деле Вирсавии), вместо того чтобы поручать мудрости Соломона найти какой-нибудь тонкий способ не дать его седой голове сойти в могилу с миром? Мой друг-евангелист, конечно, пожелает, чтобы я не стремился быть мудрее того, что написано. Мне не позволено спрашивать даже, кто был мужем Саруи? — или был ли он, в смысле Вест-Энда, вообще её мужем? — Что ж; но если я хочу быть мудрым лишь в пределах смысла написанного? Я нахожу, в самом деле, что ничего не сказано о возлюбленном старшей сестры Давида; — но о возлюбленном его младшей сестры я нахожу написанным в этом евангельском Книжном Идоле: в одном месте, что его звали Ифра, израильтянин, а в другом — что Иефер, измаильтянин. Ифра или Иефер — неважно; израильтянин или измаильтянин — возможно, тоже не очень важно; но очень важно, чтобы вы знали, что это плохо написанная и еще хуже переписанная человеческая история, а вовсе не «Слово Божие»; и что любые жизненные выводы, божественные или человеческие, которые могут быть в ней для вас, можно получить, только исследуя её, а не нарезая на мелкие кусочки и проглатывая как пилюли. Какая суматоха, например, сейчас во всех умах по поводу соблюдения воскресенья, только потому, что эти евангелисты готовы проглатывать свои кусочки текстов в совершенно неперевариваемом состоянии, не пережевывая их. Читайте свои Библии честно и до конца, мои щепетильные друзья, и будьте готовы к последствиям, — если у вас есть то, что истинные люди называют «верой». Во-первых, определитесь ясно, если в ваших мозгах есть для этого ясное место, намереваетесь ли вы соблюдать субботу как иудей или день Воскресения как христианин. Делайте что-то одно основательно; вы не можете делать и то, и другое. Если вы решили соблюдать «субботу» вопреки вашему великому пророку, Святому Павлу, соблюдайте также новолуния и другие посты и праздники иудейского закона; но даже в этом случае помните, что Сын Человеческий есть Господин и субботы, и что не только законно делать добро в этот день, но и незаконно, прикрываясь тем, что вы называете соблюдением одного дня Святым, творить Зло в остальные шесть дней и делать их нечистыми; и, наконец, что ни соблюдение новолуний, ни соблюдение субботы, ни пост, ни молитва никоим образом не помогут евангелическому городу вроде Эдинбурга предстать на суде выше Содома, в то время как его будничные порядки взимания арендной платы с низших слоев населения таковы:

«Мы вошли в первую комнату, спустившись на две ступени. Она была похожа на старый угольный погреб с земляным полом, местами блестевшим от сырости и зеленоватой жижи, которая просачивалась сквозь стену из зловонной кучи мусора снаружи, на которую могло бы выходить маленькое окно, если бы оно не было забито коричневой бумагой и тряпьем. Решетки не было, но на полу тлел небольшой огонь, окруженный грудами золы. Крыша была без потолка, стены грубые и обшарпанные, единственный свет проникал из открытой двери, впускавшей нездоровые запахи и звуки. Ни корова, ни лошадь не выжили бы в такой норе. Это было отвратительно. Она была одиннадцать футов в длину и шесть в ширину, а арендная плата составляла 10 пенсов в неделю, выплачиваемых вперед. В полдень было почти темно, даже при открытой двери; но когда мои глаза привыкли к полумраку, я увидел, что обстановка состояла из старой кровати, бочки с каменной плитой сверху вместо стола, трехногого табурета и железного котелка. Очень оборванная девочка, сильно страдающая от глазной болезни, стояла среди золы, ничего не делая. Она никогда не была в школе или церкви. Она не умела ничего делать, кроме как «ухаживать за отцом и братом». На куче соломы, частично покрытой мешковиной, которая служила кроватью, где спали отец, сын и дочь, лежал брат, больной ревматизмом и с больными ногами, стоная из-под груды грязных тряпок. Он был пекарем «там, в Новом городе», но, казалось, вряд ли поправится. Казалось, будто больной человек заполз в свое темное, сырое логово просто чтобы умереть от безнадежности. Отец был уже не в силах работать, но «иногда перебивался случайными заработками». Больной содержал всех троих. Было трудно быть благочестивым, невозможно быть чистым, невозможно быть здоровым в таких обстоятельствах».

«В следующую комнату мы попали через низкий, темный, загроможденный проход длиной около двенадцати футов, слишком грязный, чтобы пройти его без света. В конце его была темная винтовая лестница, ведущая вверх к четырем надстроенным этажам переполненных, разделенных на части комнат; а за ней, направо, был кромешно темный проход с «комнатой» по обе стороны. Невозможно было поверить, что самая жестокая жадность может вымогать деньги у людей за аренду таких берлог, к которым вел этот проход. Это были логова, в которые голодная собака могла бы заползти, чтобы умереть, но не более того. Открыв полуразвалившуюся дверь, мы оказались в нише высотой почти шесть футов, девять футов в длину и пять в ширину. Там не было абсолютно темно, но спички помогали нашим исследованиям даже в полдень. Земляной пол был полон дыр, в некоторых из которых скопилась вода. Стены были черными, гнилыми и кишели мокрицами. Решетки не было. Арендная плата за эту зловещую берлогу, которая проветривалась только через дымоход, составляет 1 шиллинг в неделю, или 2 фунта 12 шиллингов в год! Жильцом был каменщик с женой и тремя детьми. Он приехал в Эдинбург в поисках работы и не мог позволить себе «более высокую арендную плату». Жена сказала, что её муж «прикладывается к бутылке». Так же поступил бы и сам президент Лиги трезвости, если бы его спрятали в такую дыру. Содержимым этого логова во время нашего первого визита была большая куча золы и других отбросов в одном углу, немного сырой затхлой соломы в другом, сломанный ящик в третьем с помятой жестяной кружкой на нем, и больше ничего, кроме двух маленьких детей, почти голых, покрытых гноящимися язвами и вызывающих жалость из-за какой-то глазной болезни. Их волосы были не длинными, а свалявшимися в клочья и кишели паразитами. Когда мы вошли, они сидели среди золы погасшего костра и мигали от света наших спичек. Здесь соседка сказала, что они сидят весь день, если только их мать не была достаточно милосердна, чтобы выставить их в сточную канаву. Мы были там в одиннадцать часов следующей ночью и застали мать, приличную, опрятную женщину, «дома». Тогда горел небольшой огонь, но другого света не было. Она жаловалась на что-то, кроме темноты в доме, и сказала тоном тупого недовольства, что, полагает, это «так же хорошо, как такие, как они, могут ожидать в Эдинбурге»».

1 Хорошо сказано, виконт. Люди считают меня ворчуном; но я всецело верю в это — более того, знаю это. Мир существует, в самом деле, только силой своей безмолвной добродетели.

2 Хорошо сказано, виконт, снова! Так мало людей знают силу Третьего Форса. Если бы мне не довелось давать уроки рисования Октавии Хилл, я бы ничего не смог сделать в Мэрилебоне, да и она тоже, я полагаю, еще некоторое время.

3 Прекрасное, классическое, непревзойденное предложение Мармонтеля, совершенное в своей мудрости и скромности.

4 Не ради дивидендов на него, прошу заметить, и даже капитал должен быть возвращен трудом.

5 Или, что еще хуже, как делают наши общественные деятели, за счет стоимости необязательных мер!

6 Эти малые «силы» конечных букв в некоторых словах весьма любопытны.

7 Леди, занимающая высокое положение в рядах доброй английской литературы.

8 Курсив мой, как обычно.

9 Заметки о старом Эдинбурге: Эдмонстон и Дуглас, 1869. Возможно, за последние пять лет положение в некоторых отношениях улучшилось, но в сельских деревнях оно, безусловно, стало в десять раз хуже.

ЗАМЕТКИ И КОРРЕСПОНДЕНЦИЯ.

К моему великому удовлетворению, приятный корреспондент спрашивает меня, где находится картина «Сон принцессы» и что она собой представляет. Высоко, в укромном уголке Академии Венеции, невидимая ни для кого — ни для мужчин, ни для женщин, — из всех картин в Европе это та, которую я выбрал бы в подарок, если бы королева фей дала мне выбор, — «Видение Святой Урсулы» Виктора Карпаччо.

Следующее письмо из «Standard» стоит сохранить:

Сэр, — В течение некоторого времени уничтожение тонн молоди — а именно лосося, тюрбо, форели, морского языка, трески, мерланга и т. д. — фактически каждой рыбы, которую можно найти в Темзе, — было огромным. Позволю себе сказать, что сейчас оно хуже, чем когда-либо, поскольку используются более крупные сети и в большем количестве, а промысел начался на месяц раньше обычного из-за особенностей сезона.

В настоящее время в одной части реки работают четыре или пять судов, которые за один прилив вылавливают три тонны молоди; её просеивают и перебирают вручную, и лишь около трех процентов молоди можно отобрать достаточно мелкой для лондонского рынка. Остальное, конечно, погибает в процессе и выбрасывается за борт! Осознает ли лондонский потребитель тот факт, что таким образом приносится в жертву не менее тридцати тонн молоди в неделю? Знают ли лондонцы, что под названием «белая рыбка» они едят смесь, в значительной степени состоящую из мальков шпрота, рыбы, которая на Рождество стоила 9 пенсов за бушель, а сейчас стоит 2 шиллинга за кварту, что составляет 3 фунта 4 шиллинга за бушель? (Цена регулируется спросом и предложением, заметьте! — Дж. Р.) Достаточно плохо, что так много молодых лососей и форелей попадает в эти сети и бессмысленно гибнет; но справедливо ли по отношению к публике таким образом уменьшать их запас полезной и дешевой пищи?

Мистер Фрэнк Бакленд упал бы в обморок, если бы увидел массовое уничтожение молоди у Саутенда (только на одном рыболовном участке). Я могу с полным правом сказать, что сами рыбаки стыдятся того опустошения, которое они творят, — и поделом им; но кто виноват?

Имею честь быть и т. д., Pisciculus.

23 февраля.

Следующая заметка, написанная задолго до последнего «Форса» о рыбе, касается некоторых из тех же вопросов и может найти здесь свое место. О епископе, на которого она намекает, я также скажу кое-что в следующем или через один «Форсе». Сама заметка относится к тому, что я сказал о защите Поупа, который, как и все другие любезные люди, имел серьезные недостатки; и который, как и все другие мудрые люди, крайне неприятен евангелическим богословам. Я не знаю, к какой школе богословов принадлежит мистер Элвин; я не знал его имени, когда писал заметку: с тех пор я был удивлен, увидев, насколько хороша его работа; он пишет с точной напыщенностью Маколея и в тех худших и фатальнейших формах заблуждения, которые верны лишь постольку, поскольку они достигают цели.

«Есть несчастный мерзавец-священник, о котором я читал в газетах, — он прилежно тратит свою жизнь на то, чтобы показать низость Александра Поупа — и то, как Александр Поуп пресмыкался и лгал. Он пресмыкался — да — перед своими друзьями; — и ни один человек не стоит многого, если он не готов по случаю повести себя как спаниель перед своим другом или своей любовницей; — перед сколькими же людьми, помимо своих друзей, пресмыкаются обычные священники? У меня был епископ, который ходил по Королевской академии даже со мной, — притворяясь, что любит живопись, хотя был вечно неспособен знать о ней хоть что-нибудь. Поуп также лгал — увы, да, ради своего тщеславия. Очень прискорбно. Но он не проводил всю свою жизнь в попытках предвосхитить, присвоить или стереть чужие открытия, как это так часто делают ваши современные люди науки; а что касается лжи — любой рядовой сторонник религиозной догмы говорит в своей проповеди в защиту того, что в глубине души знает как неоправданное, в любое воскресенье больше лжи, чем Поуп за всю свою жизнь. Более того, как часто ваш священник сам является не чем иным, как ложью во плоти — в истинном старом смысле этого слова, — взбираясь на свою кафедру и притворяясь, что он там как посланник Божий, когда на самом деле он занял это место, чтобы иметь возможность жениться на хорошенькой девушке и жить как «джентльмен», как он думает. Увы! Насколько более джентльменом он был бы, если бы просто держал свой глупый язык за зубами и зарабатывал на жизнь честно — подметанием улиц или любым другим полезным занятием — вместо того чтобы сметать пыль своих собственных мыслей в глаза людям, — как этот «биограф»».

Я еще много скажу о человеческом безумии в ходе «Форса»; следующее письмо, касающееся гораздо менее вредного бешенства у собак, однако, также ценно. Обратите особое внимание на его заключительный абзац. Я опускаю здесь и там предложение, которое кажется мне ненужным.

«7 июня прошлого года в газете «Macclesfield Guardian» появилось письмо о бешенстве, а также о намордниках и содержании собак в неволе, подписанное «Бет-Гелерт». Это сообщение содержало несколько фактов и мнений, касающихся болезни; возможных причин её возникновения; а также бесполезности и жестокости намордников и содержания в неволе как профилактики. Первая из названных противоестественных практик была осуждена (как там было показано) не кем иным, как ведущим медицинским журналом Англии, который назвал намордники «великой практической ошибкой, которая не может не оказать вредного воздействия как на здоровье, так и на нрав собак; ибо, хотя бешенство — вещь ужасная, собак не следует, как и людей, постоянно рассматривать как существ, склонных к сумасшествию».

«Эта информация и суждение, однако, кажутся недостаточными, чтобы убедить некоторые умы, даже если у них нет наблюдений или аргументов, чтобы выдвинуть их в противовес. Возможно, будет полезно для публики привести мнение о достоинствах того письма, высказанное покойным Томасом Тернером из Манчестера, который был не только членом Совета, но и одним из самых способных и опытных хирургов в Европе. Слова столь выдающегося профессионала не могут не считаться ценными и должны иметь вес для здравомыслящих и искренних; хотя на людей противоположного склада все доказательства, все доводы слишком часто совершенно не действуют».

“Mosley Street, June 8, 1873.

«Дорогой ——, — Спасибо за ваше разумное письмо. Оно содержит великие и добрые истины, такие, которые человечество должно приветствовать. По предмету, о котором вы пишете, существует огромное количество невежества как внутри профессии, так и вне её».

«Всегда ваш, Томас Тернер».

«В дополнение к вышеизложенному заявлению основателя Манчестерской королевской школы медицины и хирургии, теперь будет приведено мнение одного из лучших ветеринаров Лондона, который, написав об этом письме в «Macclesfield Guardian», заметил: — «Что касается вашей статьи о намордниках для собак, я уверен из наблюдений, что ограничение, налагаемое на них намордником, приносит вред и имеет тенденцию вызывать припадки и т. д.»

«Бешенство, изначально спонтанное, вероятно, было создано, как и многие другие бедствия, поражающие человечество, порочностью, невежеством и эгоизмом самого человека. «Бесчеловечность человека к человеку заставляет бесчисленные тысячи скорбеть», — писал великий крестьянский и национальный поэт Шотландии. Он высказал бы еще более широкую и всеобъемлющую истину, если бы сказал: бесчеловечность человека к своим собратьям-тварям заставляет бесчисленные миллионы скорбеть. Бешенство наиболее распространено среди пород собак, выведенных и содержащихся для отвратительных спортивных состязаний «на арене»; они также наиболее опасны, когда становятся жертвами этой ужасной болезни. Более того, собаки, которых держат, чтобы травить других животных, также входят в число наиболее подверженных этой болезни и наиболее опасных, когда они бешены. Но, с другой стороны, собаки, которые живут как друзья и спутники людей истинной гуманности и никогда не подвергаются раздражению или жестокому обращению, остаются кроткими и ласковыми даже под мучительными агониями этой страшной болезни. Делабер Блейн, сначала армейский хирург, а впоследствии величайший ветеринар этой или, вероятно, любой другой нации, говорит нам в своей «Собачьей патологии»: —

«Это сильно подействует на любого, кто станет свидетелем того серьезного, умоляющего взгляда, который я часто видел у несчастных страдальцев от этой ужасной болезни. Сильнейшая привязанность проявлялась к окружающим во время их величайших страданий; и пересохший язык проводился по рукам и ногам тех, кто замечал их, с более чем обычной нежностью. Это расположение продолжалось до последнего момента жизни — во многих случаях без единого проявления какого-либо желания укусить или причинить малейший вред».

«Вот еще один пример того, что «какою мерою мерите, такою и вам будет отмерено». Жестокость человека, как это всегда бывает, в конечном счете, как гадюка, обращается на самого человека. Тот, кто инвестирует в Банк Порока, получает обратно свой капитал с высокими сложными процентами и до последнего фартинга».

«Когда бешеная собака кусает многих людей, она иногда сводит счеты за долгую, долгую задолженность из жестокостей, оскорблений и угнетения, причиненных ей низшей частью человечества: — сильный удар, дикий пинок, громкое проклятие, подлое раздражение, оскорбительное слово, голодная трапеза, падаль, укороченная цепь, гнилая солома, грязная конура (подходящее название), горькая зимняя ночь, палящий зной лета, тусклые и тоскливые годы безнадежного заключения, тысяча болей, которые терпеливая заслуга принимает от недостойных, — всё это представлено, всё это достигает кульминации там; и чашу, которую отравил человек, человек вынужден пить».

«Все эти страдания часто, слишком часто, являются уделом этого самого ласкового существа, которое по праву называли «нашим верным другом, галантным защитником и полезным слугой».

«Никакие намордники, убийства или тюремное заключение, тиранически навязанные этому многострадальному, многократно оскорбленному рабу его хозяином, никогда не искоренят бешенство. Никакое злоупотребление чудесным существом, благосклонно дарованным Всеведущим и Всемогущим неблагодарному человеку, чтобы быть другом бедных и стражем богатых, никогда не искоренит бешенство. Милосердие и справедливость помогли бы нам гораздо больше».

«Во многих странах эта болезнь совершенно неизвестна — например, в стране Египет, где собаки кишат во всех городах и деревнях. И все же последователь Мухаммеда, более гуманный, чем последователь Христа, — к нашему стыду будь сказано, — не заключает их в тюрьму, не надевает намордники и не убивает их. Англия, как полагают, никогда не принимала такого Акта Парламента до нынешнего века. В законах Кнута, безусловно, есть наказание, присуждаемое человеку, чья собака взбесилась и по его небрежности бродила по стране. Гораздо более разумная мера, чем наша собственная. Кнут наказывал человека, а не собаку. Также в правление Эдуарда III все владельцы бойцовых собак, чьи собаки были найдены бродящими по улицам Лондона, подвергались штрафу. Совершенно иной вид законодательства, чем безмозглый или жестокий Закон о собаках 1871 года, принятый рядом людей, ни один из которых, вероятно, не знал и не хотел знать ничего о природе существа, о котором они законодательствовали; даже того, что он потеет не через кожу, а выполняет эту жизненно важную функцию с помощью языка, и что надеть на него намордник равносильно тому, чтобы покрыть кожу человека краской или гуттаперчей. Такая эгоистичность и жестокость в наш век, по-видимому, дают доказательства в пользу утверждения, сделанного нашим величайшим писателем об Искусстве, — что «мы сейчас становимся жестокими в своем алчности», — «наши сердца, из железа и глины, бросили Библию в лицо нашему Богу и пали ниц, чтобы пресмыкаться перед Маммоной». — Если нет, то как это возможно, что мы можем так злоупотреблять одним из самых избранных творений Всевышнего — существом, посланным быть другом человека, и чья преданность так часто «посрамляет все человеческие привязанности»?»

«Мы пожинаем то, что посеяли: бешенство, безусловно, кажется, растет в этом районе — в окрестностях которого, как утверждается, впервые начали практиковать намордники. Оно может распространиться шире, если мы будем форсировать урожай. Лучший способ остановить его — выполнить свой долг перед благородным существом, которое Всемогущий доверил нам, и относиться к нему с той гуманностью и привязанностью, которых он столь явно заслуживает. Лишить его свободы и движения; приковать его, как преступника; запретить ему доступ к его естественному лекарству; помешать ему следовать непреодолимым инстинктам его существа и законам Природы — это поведение, отвратительное для разума и религии».

«Болезнь бешенства наступает постепенно, а не внезапно. Её симптомы легко прочитать. Если бы знания были более распространены, люди знали бы о приближении болезни и принимали бы своевременные меры предосторожности. Поступать так, как мы делаем сейчас, — а именно, доводить несчастных существ до безумия, до мучительной болезни из-за чистого невежества или бесчеловечности, а затем, потому что один болен, завязывать рты здоровым и противоестественно ограничивать всех остальных, — разве это не поведение идиотов, а не разумных существ?»

«Зачем весь этот шум из-за болезни, которая вызывает меньше потерь жизней, чем почти любая другая известная жалоба, и чьи фатальные последствия почти в каждом случае могут быть верно и надежно предотвращены хирургом? Если наши законодатели и законотворцы (которые, кстати, хотя Палата общин переполнена юристами, в эти времена не составляют Акты Парламента так, чтобы их можно было понять без тяжелых затрат на обращение в высший суд) хотят спасти человеческую жизнь, пусть они воспитывают сердца, а также головы англичан, и уделяют больше внимания взрывам котлов и угольных шахт, железнодорожным катастрофам и гнилым кораблям; перенаселенности и нищете бедных; фальсификации продуктов питания и лекарств. Также грязи, муниципальной глупости и небрежности; из-за чего один только город Манчестер ежегодно теряет более трех тысяч жизней».

«Я ваш покорный слуга,

Бет-Гелерт».

[101]

ФОРС КЛАВИГЕРА.

ПИСЬМО XLI.

Paris, 1st April, 1874.

Я обнаружил, что в Кенте все еще есть первоцветы и что в Лондоне ранним утром все еще можно увидеть голубое небо. Оно было совершенно чистым, когда я проезжал мимо своих старых ворот на Денмарк-Хилл, направляясь на станцию Кэннон-стрит в прошлый понедельник утром; ворота, закрытые теперь для меня навсегда, которые раньше радостно открывались, когда я возвращался к ним после работы в Италии. Теперь отец, мать и няня мертвы, а весенние розы, ранние или поздние — что они для меня?

Но я хочу знать, скорее, что они для вас? Что вам, рабочим в Англии, до апреля, или мая, или июня; ваши мельничные колеса не крутятся быстрее от солнечного света, не так ли? И вы не можете пустить больше дыма из труб, потому что больше сока поднимается по стволам. Знаете ли вы или заботитесь ли вы о том, кем была Майя или её сын, Пастырь языческих душ, столь презираемый вами, христианами? Тем не менее, у меня есть слово или два, чтобы сказать вам в свете цветущего боярышника, только вы должны сначала прочитать несколько более грубых слов. Я напечатал июньский «Форс» вместе с этим, потому что хочу, чтобы вы сначала прочитали июньский, только содержание его не подходит для майского времени; но прочтите его, и когда дойдете почти до конца, где говорится о различиях между грехами горячего сердца и холодного, вернитесь к этому, ибо я хочу, чтобы вы подумали в пору цветения мая, какая сила есть и в цветении сердца. Вы обнаружите, что во всех моих последних книгах (за последние десять лет) я суммировал необходимую добродетель людей под терминами мягкости и справедливости; мягкость — это добродетель, которая отличает джентльменов от хамов, а справедливость — та, которая отличает честных людей от мошенников. Теперь мягкость можно определить как Привычку или Состояние Любви; Красная Карита Джотто (см. отчет о ней в Седьмом письме); а немягкость или грубость — противоположное Состояние или Привычка Похоти.

Теперь есть три великие любви, которые правят душами людей: любовь к тому, что прекрасно в существах, и к тому, что прекрасно в вещах, и к тому, что прекрасно в молве. И у этих трех любовей есть каждая своя относительная порча, похоть — похоть плоти, похоть очей и гордость житейская.

И, как я только что сказал, джентльмен отличается от хама чистотой чувств, которых он может достичь во всех этих трех страстях: своей творческой любовью, в противоположность похоти; своим творческим владением богатством, в противоположность алчности; своим творческим желанием чести, в противоположность гордости.

И вполне возможно для самого простого рабочего или труженика, для которого я пишу, понять, каковы чувства джентльмена, и разделить их, если он захочет; но кризис и ужас настоящего времени в том, что его жажда денег и полнота роскоши, нечестно достижимой обычными людьми, постепенно превращают всех людей в хамов; и в более благородные страсти не только не верят, но даже само представление о них кажется смешным уму импотентного хама; так что, если взять лишь такой жалкий пример их, как моя собственная жизнь — потому что я провел её в раздаче милостыни, а не в погоне за состоянием; потому что я всегда трудился ради чести других, а не своей собственной, и предпочел заставить людей смотреть на Тернера и Луини, чем формировать или выставлять мастерство своей собственной руки; потому что я снизил арендную плату и обеспечил комфортную жизнь своим бедным арендаторам, вместо того чтобы брать с них всё, что я мог выжать за кров, в котором они нуждались; потому что я люблю лесную прогулку больше, чем лондонскую улицу, и предпочел бы наблюдать, как летит чайка, чем застрелить её, и предпочесть слышать, как поет дрозд, чем съесть его; наконец, потому что я никогда не ослушался своей матери, потому что я чтил всех женщин торжественным поклонением и был добр даже к неблагодарным и злым; поэтому хаки английского искусства и литературы качают головами на меня, а бедный мерзавец, который ежедневно закладывает грязное белье своей души за бутылку кислого вина и сигару, говорит об «женоподобной сентиментальности Рёскина».

Теперь из этих презираемых чувств, которые во все века отличали джентльмена от хама, первое — это то почтение к женственности, которое, даже сквозь все жестокости Средневековья, развивалось с возрастающей силой до тринадцатого века и стало завершенным в воображении Мадонны, которая правила всеми высочайшими искусствами и чистейшими мыслями той эпохи.

Для обычного протестантского ума достоинства, приписываемые Мадонне, всегда были яростным оскорблением; они являются одной из частей католической веры, которые наиболее открыты для разумного спора и наименее понятны среднему реалистическому и материалистическому темпераменту Реформации. Но после самого тщательного изучения, ни как противник, ни как друг, влияний католицизма на добро и зло, я убежден, что поклонение Мадонне было одной из его самых благородных и жизненно важных граций и никогда не было иным, кроме как продуктивным для истинной святости жизни и чистоты характера. Я не вхожу ни в какой вопрос относительно истины или ложности этой идеи; я не больше хочу защищать историческую или теологическую позицию Мадонны, чем позицию Святого Михаила или Святого Христофора; но я уверен, что привычке благоговейной веры в характер, приписываемый небесным иерархиям, и созерцанию его мы должны приписать высочайшие результаты, достигнутые в человеческой природе, и что это не поклонение Мадонне или святым, а евангелическое самопоклонение и поклонение аду — злорадство, с воображением столь же необоснованным, сколь и грязным, над мучениями проклятых, вместо славы благословенных, — которые в действительности деградировали вялые силы христианства до их нынешнего состояния позора и упрека. Вероятно, не было ни одного невинного коттеджа по всей длине и ширине Европы в течение всего периода жизненного христианства, в котором воображаемое присутствие Мадонны не придавало бы святости самым скромным обязанностям и утешения в самых тяжелых испытаниях жизни женщин; и каждое самое яркое и высокое достижение искусств и силы мужественности было исполнением уверенного пророчества бедной израильской девы: «Величит душа Моя Господа, и возрадовался дух Мой о Боге, Спасителе Моем, что призрел Он на смирение Рабы Своей... ибо сотворил Мне величие Сильный, и свято имя Его». Что мы собираемся заменить таким возвеличиванием в нашей современной мудрости, пусть читатель судит по двум незначительным вещам, которые случайно были замечены мной во время моей прогулки вокруг Парижа. Я обычно иду сначала в церковь Богоматери, ибо хотя башни и большая часть стен теперь являются лишь современной моделью оригинального здания, большая часть портальной скульптуры все еще подлинная, и особенно большая часть нижних аркад северо-западной двери, где находится общий вход. Я всегда считал их столь ценными частями работы тринадцатого века, что несколько лет назад я сделал их слепки в массе, привез слепки, восемь футов в высоту и двенадцать в ширину, и отдал их в Архитектурный музей. Итак, когда я изучал их и кропотливо собирал то, что осталось от старой работы среди прекрасных свежих голов животных и кончиков листьев М. Виоле-ле-Дюка, я увидел латунную табличку в задней части одной из ниш, где раньше были неправильно возвеличенные святые. Сначала я подумал, что она над одной из обычных кружек для милостыни, которые имеют право быть у церковных входов (если где-либо); но, заметив на ней английское слово или два, я остановился, чтобы прочитать, и прочитал следующее:

«Ф. дю Ларин, офис Victoria Pleasure Trips И экскурсий в Версаль. Экскурсии на поля сражений вокруг Парижа.

«Четверка лошадей с английским гидом отправляется ежедневно от собора Нотр-Дам в 10:30 утра в Версаль через Булонский лес, Сен-Клу, Монтрету и Виль-д'Аврэ. Возвращение в Париж в 17:30. Билеты должны быть заказаны за один день до отправления у входа в Нотр-Дам.

Управляющий, Г. дю Ларин».

«Magnificat anima mea Dominum, quia respexit humilitatem ancillæ Suæ». Поистине, кажется, пришло время, чтобы Бог снова призрел на смирение Своей рабыни, теперь, когда она стала смотрительницей офиса для экскурсий в Версаль. Организация становится еще более совершенной в объектах этого христианского радостного паломничества (из Кентербери, как бы, вместо того чтобы в него), «поля сражений вокруг Парижа!»

От Нотр-Дама я пошел обратно в более оживленные части города, хотя и не в очень оживленном настроении; но обрел некоторое спокойствие на Цветочном рынке, который является приятным зрелищем в апреле, а затем совершил некоторый круг по бульварам, где, как того хотел третий Форс, я внезапно увидел один из храмов современного суеверия, который должен заменить Мариолатрию. Ибо кажется, что человеческие существа должны воображать что-то или кого-то в Апофеозе, и Успение Девы, и взгляды Тициана или Тинторетто на этот вопрос больше не считаются разумными, апофеоз какой-то другой силы следует как само собой разумеющееся. Здесь, соответственно, один из современных гимнов о Пришествии Весны, которые заменяют теперь во Франции сладкие церковные службы Месяца Марии. Он был напечатан огромными буквами на белом листе, висящем сбоку от крыльца или главного входа в меховой магазин «Compagnie Anglo-Russe».

«Le printemps s’annonce avec son gracieux cortège de rayons et de fleurs. Adieu, l’hiver! C’en est bien fini! Et cependant il faut que toutes ces fourrures soient enlevées, vendues, données, dans ces 6 jours. C’est une aubaine inesperée, un placement fabuleux; car, qu’on ne l’oublie pas, la fourrure vraie, la belle, la riche, a toujours sa valeur intrinsique. Et, comme couronnement de cette sorte d’Apothéose la Cie. Anglo-Russe remet gratis à tout acheteur un talisman merveilleux pour conserver la fourrure pendant 10 saisons».

«И сделал Господь Бог Адаму и жене его одежды кожаные и одел их».

Поскольку Англо-русская компания теперь заменила Божественный труд в таких делах, у вас также есть, вместо великого старого Дракона-Дьявола с его «Вы будете как Боги, знающие добро и зло», только маленький ласка-дьявол с горностаевым кончиком хвоста, советующий вам: «Вы будете как Боги, покупая свои шкуры дешево».

Я простак, не так ли, цитируя такую взорванную книгу, как Бытие? Мои добрые читатели-мудрецы, я знаю столько же недостатков в книге Бытия, сколько и лучшие из вас, но я знал книгу до того, как узнал её недостатки, в то время как вы знаете недостатки и никогда не знали книги, и не можете знать её. И в настоящее время это гораздо хуже для вас; ибо, в самом деле, истории этой книги Бытия были сказками для самых могущественных людей, которых мир еще видел в искусстве, политике и добродетели, и никто из вас не напишет лучших историй для своих детей, еще некоторое время. И ваши маленькие Каины быстро научатся спрашивать, сторожа ли они своим братьям, а ваши маленькие Отцы Ханаана весело покажут наготу своего собственного отца без страха изгнания или проклятия; но пройдет много дней, и их злые поколения исчезнут вместе с ним, в том внезапном ничтожестве нечестивых: «Прошел, и вот, нет его», прежде чем снова восстанет тот, о чьей смерти может остаться Божественное предание: «Он ходил с Богом, и не стало его, потому что Бог взял его». Апофеоз! Как тусклая надежда на него преследует даже последнюю деградацию людей; и через шесть тысяч лет от Еноха, и смутные греческие века, которые мечтали о своих звездах-близнецах-героях, снижается, на этой финальной стадии цивилизации, в зависимость от сладкого обещания англо-русского искусителя с его горностаевым хвостом: «Вы будете как Боги, и покупайте кошачью шкуру дешево».

Так тому и быть. Я знаю это, мои добрые мудрецы. У вас не может быть больше Королев Небесных, ни вознесений торжествующих святых. Даже ваша простая деревенская Королева Мая, которой вы когда-то поклонялись как богине, — разве маленький мистер Фарадей не проанализировал её и не доказал, что она состоит из древесного угля и воды, соединенных под тем, что герцог Аргайл называет «царством закона»? Ваши некогда направляющие судьбу звезды, которые раньше мерцали таинственным образом и заставляли вас удивляться, что они такое, — все знают, что они такое теперь: только водородный газ, и они воняют, когда мерцают. Мои знакомые мудрецы, это очень прекрасно, несомненно, для вас знать все эти вещи, у кого полно денег в карманах и ничего особенного, чтобы обременять ваши химические умы; но для бедных, у которых ничего нет в карманах, и несчастных, у которых много на сердцах, какая в мире польза знать, что единственное небо, в которое они должны попасть, — это большой газгольдер?

«Бедные и несчастные!» — отвечаете вы. — «Но когда все будут убеждены, что небо — это большой газгольдер, и когда мы превратим весь мир в маленький газгольдер и сможем объехать его на паровой тяге и через сорок минут вернуться туда, где были, — никто больше не будет бедным или несчастным. Шестьдесят фунтов на квадратный дюйм — может ли кто-нибудь быть несчастным при таком общем применении высокого давления?»

(Ассизи, 15 апреля.)

Добрые мудрецы, да; мне кажется, по крайней мере, более чем вероятным: но если нет, и вы все обнаружите себя богатыми и веселыми, с паровыми ногами и стальными сердцами, я твердо уверен, что найдется еще место, куда ваши телескопы не достигли и не могут достичь, — как бы мелко ни шлифовали они свои линзы, — место для тихих душ, которые выбирают для себя бедность со светом и миром.

Я пишу у узкого окна, которое выходит на несколько разбитых плиток и глухую стену. Стену, глухую в самом глубоком смысле, вы, мудрецы, подумали бы. Шестьсот лет, и такая же прочная, как когда была построена, и не платит никому никаких процентов, и еще меньше комиссионных, за стоимость ремонта. Обе стороны улицы, или скорее тропинки — она не девяти футов шириной — построены аналогично из твердых блоков серого мрамора, грубо выгнутых над окнами, с крестом кое-где на замковых камнях.

Если бы я решил встать со своей работы и пройти сто ярдов по этой улице (если можно так назвать узкую тропинку между серыми стенами, такую же тихую и одинокую, как овечья тропа на Шап Феллс), я бы подошел к маленькой тюремной двери; и над дверью находится табличка из белого мрамора, вставленная в серый, и на табличке написано, на сокращенной латыни, что по-английски означает:—

«Здесь Бернард Счастливый

Принял святого Франциска Ассизского,

И узрел его в экстазе».

Ну что, мудрецы, вы ведь ни во что подобное не верите, правда? Вы полагаете, что никто и никогда не пребывал в экстазе, вплоть до нынешних времен, когда можно дешево купить кошачью шкурку?

А верите ли вы в мост Блэкфрайерс и допускаете ли, что когда-то были причины называть его «мостом Черных монахов»? Столь же несомненно, как то, что мост стоит над Темзой, а собор Святого Павла возвышается над ним, эти два человека, Павел и Франциск, в былые времена пребывали в экстазе по поводу вещей куда более значимых, чем горностаевые хвосты; и те же самые экстазы, или, если угодно, жеманные чувства, по-прежнему доступны человеческим существам, верите вы в это или нет. Я сейчас — что бы там ни думала «Пэлл Мэлл Газетт» — вовсе не экстатическая натура. Но тридцать лет назад я раз или два знал, что такое радость, и не забыл этого чувства; более того, совсем недавно, два года назад, оно вернулось ко мне — на один день. И я могу заверить вас, добрые мудрецы, что такое состояние достижимо; но не в дешевых лавках и, я было хотел сказать, не за деньги; хотя в определенном смысле его можно купить — отказавшись от всего, что имеешь. Купить — в буквальном смысле — свободное владение Елисейскими полями по такой цене, но ни на грош дешевле; и я полагаю, что в данный момент мой голос звучит неуверенно, мой замысел остается без поддержки, и лишь небольшая группа мужчин и женщин, движимых главным образом личной привязанностью, стоит со мной на этом столь прямом и верном пути, именно потому, что я еще не отдал себя ему целиком, но колебался между добром и злом, продолжаю сидеть у таможни и постоянно оглядываюсь назад, оторвавшись от плуга.

В этом не только моя вина. Мне видятся веские причины, по которым я должен продолжать свою работу в Оксфорде; веские причины, по которым у меня должен быть собственный дом с картинами и библиотекой; веские причины, по которым я должен по-прежнему получать проценты из банка; веские причины, по которым я должен устраиваться как можно комфортнее, куда бы я ни направлялся; путешествовать с двумя слугами и иметь дичь на обед. И правда, я отдал половину своего имущества и даже больше бедным; правда и то, что работа в Оксфорде для меня не вопрос гордости, а долг; правда и то, что я считаю более разумным вести жизнь, которая другим кажется рациональной и приятной, а не восторженной; и что я служу своим слугам по меньшей мере так же, как они служат мне. Но при всем этом я чувствую, что что-то все же не так; у меня нет покоя, а тем более экстаза. Мне кажется, будто нужно и впрямь носить верблюжью шерсть вместо сюртуков, чтобы обрести его; вчера я смотрел на верблюжью власяницу святого Франциска (она до сих пор хранится в ризнице), и мне совсем не нравится, как она выглядит; одежда от Англо-русской компании куда приятнее — отдадим дьяволу должное хотя бы в этом.

И ему нужно отдать должное даже в чуть большей мере. Мне совсем не ясно, насколько великое дело, совершенное им в мире, было обязано его обету бедности, а насколько — умалено им, — дело этого Святого Нищего, чей брак с Госпожой Бедностью я приехал сюда запечатлеть, вдохновившись сном Джотто. Если бы он довольствовался проповедью одной лишь любви, будь то среди бедных или богатых, и если бы он понимал, что любовь ко всем Божьим тварям — это одно и то же благословение; и что если он был прав, отнимая голубей из рук птицелова, чтобы они могли свить свои гнезда, то он сам был неправ, когда выходил зимней ночью на холмы и лепил себе кукол из снега, говоря: «Франциск, смотри — это твоя жена и твои дети». Если бы вместо того, чтобы оставить ремесло своего отца ради ухода за прокаженными, он сделал ремесло своего отца святым, чистым и более почетным, чем нищенство, возможно, по сей день у Черных монахов был бы неразрушенный дом на берегу Темзы, а дети его родной деревни не стояли бы в портиках храма, воздвигнутого над его гробницей, выпрашивая милостыню у неверных.

«Бернард Счастливый». Блаженный из Монте-Оливето; не Бернард Клервоский. Вся надпись гласит: «принял святого Франциска Ассизского на ужин и ночлег»; но если бы я написал так, вышло бы, будто экстаз святого Франциска был следствием того, что он поужинал.

ФОРС КЛАВИГЕРА.

ПИСЬМО XLII.

Я должен по-прежнему составлять свои письма из подобранных фрагментов; каждый день побуждает меня писать о новом, но я не должен терять плоды прошлых дней. Вот кое-что, что стоит подобрать, хотя оно и плохо созрело из-за недостатка солнечного света (то немногое, что у нас было, ушло на дожди) в прошлом году.

1 августа 1873 г.

«Не имея возможности работать сосредоточенно этим утром, потому что на склонах Старика Конистона раскинулась радуга шириной в полмили, ярко-фиолетовая — (называя ее шириной в полмили, я имею в виду, что полмили горного склона были окрашены ею, а называя ярко-фиолетовой, я имею в виду, что ее фиолетовая зона чисто выделялась на фоне серых скал; и заметьте, кстати, что по сути все цвета радуги вторичны; желтый существует только как линия, красный как линия, синий как линия; но сама зона состоит из разнообразных оттенков оранжевого, зеленого и фиолетового) — не имея возможности, говорю я, для сосредоточенной работы, я открыл старый дневник 1849 года, и, как того пожелала третья Форс, наткнулся на этот отрывок из писем леди Мэри Уортли Монтегю.

(Венеция.)

«Принц Саксонский три дня назад отправился осматривать Арсенал в сопровождении многочисленной знати обоих полов; Буцентавр был украшен и спущен на воду, был дан великолепный прием, и мы немного поплавали на нем. Я была в компании синьоры Джустиниани Градениго и синьоры Марины Криццо. В его (принца Саксонского) присутствии были отлиты две пушки, а галера построена и спущена на воду за час». (Недаром Данте говорит об этом оживленном Арсенале!)

«Вчера вечером в госпитале Неизлечимых был концерт вокальной и инструментальной музыки, где выступали две девушки, которые, по общему мнению, превосходят и Фаустину, и Куццони.

«Завтра я приглашена к Фоскарини на обед, за которым последуют концерт и бал».

Далее следует описание регаты, в которой участвовали лодки различных дворян, каждая стоимостью по 1000 фунтов стерлингов, не менее 500, и их было так много, что они походили на небольшую флотилию. Лодка синьоры Пизани Мочениго представляла Колесницу Ночи, запряженную четырьмя морскими конями, и изображала восход луны в сопровождении звезд, а статуи по бокам представляли Часы в количестве двадцати четырех.

Приятные времена для Венеции! Спустить на воду свой Буцентавр, чтобы беззаботно вкусить великолепный прием — прекрасные дамы, правящие своими морскими скакунами в Колеснице Ночи — прекрасные песни в госпитале Неизлечимых. Венеция думала, что это гораздо лучше суровых дней, когда приходилось грести и сражаться за жизнь; и, как она, по-видимому, верит сейчас, в девятнадцатом веке ее ждут еще лучшие дни.

Вы, полагаю, думали, что, когда я писал те выпуски «Форс» в прошлом году из Венеции и Вероны, я бездельничал или отвлекался?

Ничего подобного. Дело «Форс» — рассказывать вам о Венеции и Вероне; и о многом другом, что с ними связано.

Вас не интересуют Венеция и Верона? Конечно, нет. Кого они интересуют? И я прошу вас заметить, что настанет день, когда точно так же активные рабочие люди скажут любому антиквару, который вознамерится рассказать им что-то об Англии: «Нас не интересует Англия». И антиквар ответит, как я ответил вам сейчас: «Конечно, нет. Кого она интересует?»

Более того, это мне уже говорили, и говорил мудрый и добрый человек. Когда в конце своей вступительной лекции в Оксфорде я спросил: «Готовы ли вы, юноши Англии, вновь сделать свою страну королевским троном царей, скипетроносным островом, источником света для всего мира — центром мира?» — мои друзья из университета с серьезными лицами пришли ко мне, чтобы выразить протест против неуместных и утопических тем такого рода, затрагиваемых в лекциях об искусстве; а один очень дорогой мне американский друг, когда я послал ему эту лекцию, написал примерно следующее: «Зачем вы умаляете свое реальное влияние на благо, говоря так, будто Англия может сейчас занять какое-то доминирующее положение в мире? Как вы думаете, сколько миллионов здесь, среди самых активных умов своего времени, которым нет дела до Англии и которые не стали бы читать дальше, наткнувшись на такой пассаж?»

То, что Англия в наши дни мало заслуживает чьего-либо внимания, — прискорбная правда; то, что через столетие она будет там же, где Венеция, — среди мертвых наций, — более чем вероятно. И все же то, что вам нет дела до мертвой Венеции, — признак вашей собственной гибели; а то, что американцам нет дела до умирающей Англии, — лишь признак их неполноценности по сравнению с ней.

Ибо эта мертвая Венеция когда-то учила нас быть купцами, моряками и джентльменами; а эта умирающая Англия до сих пор учила американцев всему, что они имеют в речи или мысли. Те мысли, которым они не научились у Англии, — глупые мысли; те слова, которым они не научились у Англии, — непристойные слова; ничтожные среди них не способны даже быть остроумными попугаями, а лишь непристойными пересмешниками. Одна американская женщина-республиканка недавно описала ребенка, который «как херувимы и серафимы непрестанно взывал»; таково их женское усвоение европейской моды на «Te Deum»! И, как я вам говорю, Венеция точно так же учила нас, когда она и мы были честны, нашей торговле и нашим манерам. Затем она начала торговать удовольствием и душами людей раньше нас; последовала этим вавилонским путем до самой своей смерти, — а мы были не прочь подражать, столь правдоподобна она была в своей мифической гондоле и Колеснице Ночи! Но куда ее лоцманство завело ее сейчас и куда оно, вероятно, заведет нас, стоит обдумать. И поэтому я попрошу вас взглянуть на мое двадцатое письмо, где рассказывается о паровой музыке, эхо современного Тассо, практикуемой в ее главной лагуне. Это ее нынешняя манера, заметьте, «свистеть за работой». Но что касается празднеств после работы или того, что полностью заменяет работу — спуска на воду своего украшенного Буцентавра для приема, — давайте послушаем, что она делает в этом роде.

Из «Rinnovamento» («Обновление» или «Возрождение»), «Газеты народа Венеции» от 2 июля 1872 года, я печатаю в своих заключительных примечаниях часть письма одного из их ежедневных корреспондентов, описывающего свои удовольствия предыдущего дня, из которых я перевожу здесь несколько многозначительных предложений.

«Я сел на маленький пароход. Он был элегантным — он был огромным. Но его содержимое было несоизмеримо больше его вместимости. Маленький пароход был переполнен мужчинами, женщинами и мальчиками. Командир, гордый молодой человек, кричал: «Заходите, заходите!» — и толпа становилась все теснее, и дышать было почти невозможно» (героические призывы гордого юноши, приведшие публику к столь болезненному результату). «Вдруг одна изящная особа с площади, почувствовав себя дурно, закричала: «Я задыхаюсь». Командир понял, что удушье действительно берет верх, и отдал команду: «Довольно».

«Через восемнадцать минут мне посчастливилось благополучно высадиться у заведения «Фаворитка». И здесь мои глаза расширились от изумления. По правде говоря, только значительная сила воли могла преуспеть в превращении этого места, еще несколько месяцев назад пустынного и необработанного, в место наслаждений. Длинные аллеи, травяные ковры, маленькие горы, очаровательные берега, шале, уединенные и таинственные тропинки, а затем бесконечный крытый переход, ведущий к купальному заведению; а в нем — служители в матросской форме, удобнейший бассейн, тончайшее белье и самое регулярное и внимательное обслуживание.

«Удивленный и довольный, я радостно погрузился в море. После купания предписана прогулка. Послушный велениям гигиены, я возвращаюсь по приятному морскому берегу к «Фаворитке». Шале, или, скорее, огромный салон, стал концертным залом. И, действительно, отличный оркестр исполняет там самые избранные пьесы. Артисты все облачены в сюртуки и носят белые галстуки. Я с восторгом слушаю попурри из «Фауста». Затем я совершаю прогулку по обширнейшему парку и посещаю ресторан.

«В заключение. Лидо больше не нужно становиться местом наслаждений. Оно, по правде говоря, уже стало таковым.

«Вся честь храбрецам, совершившим это чудесное превращение».

Onori ai bravi! — Честь храбрецам! Да; во все времена, среди всех народов это совершенно желательно. Вы знаете, я говорил вам в прошлой «Форс», что чтить храбрых мертвецов — это второй урок для ребенка. Не менее целесообразно, если храбрецы, которых мы должны чтить, живы, а не давно мертвы. Вот наши современные венецианские трубадуры в белых галстуках, празднующие победы своих Хардекнутов с подборкой отборнейших мелодий — попурри — мешаниной из «Фауста». И, право, разве это не примечательное завоевание, которое возрожденная Венеция совершила на своем Лидо? Там, где был лишь неопределенный морской берег, теперь, смотрите, «маленькие горы, таинственные тропинки». Тех необработанных гор — Эуганских холмов и Альп — на фоне заката недостаточно для обширного ума возрожденной Венеции; и каналы между ее дворцами недостаточно таинственны. Вот горы для нашего совершенного ума и более торжественные пути — новое королевство для нас, завоеванное храбрецами. Завоевание, заметьте, как раз того рода, который в нашей газете «Таймс» всегда почитается подобным образом: «Частное предпринимательство». Единственный вопрос в том, всегда ли частный характер вашего предпринимательства столь же бесстрашен перед разоблачением, как раньше, — или даже само предпринимательство столь же предприимчиво. Позвольте мне рассказать вам немного о частном предпринимательстве мертвой Венеции, чтобы вы могли сравнить его с предпринимательством живой.

Вы, вероятно, сомневались во мне только что, когда я сказал вам, что Венеция учила вас быть моряками. Вы думали, что вашим Дрейкам и Гренвиллам не нужны такие учителя. Нет! Но за сто лет до времен сэра Фрэнсиса слепой капитан венецианской галеры — одной из тех вещей, которые леди Мэри видела построенными за час, — завоевал империю Востока. Вы совершили славные дела на Балтике и под Севастополем со своими броненосцами и вуличскими пушками, не так ли? А вот бой, проведенный с палубы гребной лодки, который, как мне кажется, принес больше пользы.

«Дож Венеции расположил свой флот в одну линию вдоль морской стены (Константинополя) и очистил крепостные валы своим огнем (камнями и стрелами); но галеры все еще не решались подойти к берегу. Но дож Венеции, хотя он был стар (девяносто лет) и совершенно слеп, стоял, весь в доспехах, во главе своей галеры, и перед ним был стяг святого Марка; и он призвал своих людей посадить корабль на мель, иначе они умрут за это. И они посадили корабль на мель, выпрыгнули и понесли стяг святого Марка к берегу перед дожем. Тогда венецианцы, увидев галеру своего дожа на берегу, последовали за ним; и они водрузили знамя святого Марка на стенах и взяли двадцать пять башен».

Хорошим итогом этой пантомимы стало то, что город сам, спустя некоторое время, с должной помощью французов, был взят, и что армия крестоносцев приступила к избранию нового императора Восточной империи.

Эту должность должны были распределить шесть французских баронов и шесть венецианских, и когда один из французов первым назвал дожа Венеции, он, безусловно, был бы провозглашен императором, но один из самих венецианцев, Панталеоне Барбо, заявив, что никто не может быть одновременно дожем Венеции и императором, отдал свой голос за Бодуэна Фландрского, которому, соответственно, и был отдан трон; в то время как Венецианскому государству было предложено, с согласия всех, если они пожелают его удержать, — около трети всей Римской империи!

Венеция после этого совещается сама с собой. Ее собственная нынешняя национальная территория — истинное «Государство» Венеции — это болото, которое можно осмотреть от края до края; несколько деревянных домов, наполовину на плаву, и другие, полностью на плаву, в ее каналах; и общая численность населения, в круглых цифрах, примерно такая же, как в нашем приходе Ламбет. Венеция испытывает некоторое сомнение, может ли она из этого гнезда диких уток и с таким количеством людей сразу, безопасно и на глазах у всего мира взяться за управление Лакедемоном, Эгиной, Эгос-Потамосом, Критом и половиной греческих островов; тем не менее, она думает, что попробует немного «частного предпринимательства» на них. Поэтому в 1207 году венецианский Сенат опубликовал указ, согласно которому всем венецианским гражданам было дано разрешение вооружать за свой счет военные галеры и покорять, если они смогут справиться с этим частным образом, такие острова и греческие города Архипелага, которые могли показаться им тем, что мы называем «подходящими резиденциями», причем Сенат милостиво давал им разрешение оставить себе все, что они смогут захватить. После чего некоторые венецианские купцы — гордые молодые люди — стояли, как мы видим их стоящими сейчас на своих палубах на Риве, крича толпе: «Montate! Montate!» — и без всякой помощи пара или обременения рынками Вознесения гребли и плыли — несколько за пределы Лидо. Марко Дандоло взял Галлиполи; Марко Санудо — Наксос, Парос и Мелос (вы ведь слышали о мраморах и Венерах, привезенных из тех мест?); Марин Дандоло — Андрос; Андреа Гизи — Миконос и Скирос; Доменико Микьели — Кеос; и Филокола Навиджьери — остров самого Вулкана, Лемнос. Взяли их и удержали тоже! (не без нашей нынешней печали; ибо, будучи добрыми христианами, эти венецианские джентльмены устроили дикие дела среди паросских и мелосских богов). Только в 1570 году двадцать первый венецианский герцог Мелоса был изгнан турками, и карьера современной венецианской Венеции в белых галстуках фактически началась.

«Честь храбрецам!» Да, во имя Божье, и всеми возможными способами! И бесчестие трусам: но, мои добрые итальянские и английские знакомые, вы так уверены, что знаете, кто есть кто? Нет, вы искренне готовы признать, что есть какая-то разница? Хвала небесам, если это так! — но я думал, что ваше современное евангелие гласит, что все равны? Вот «Панч» за прошлую неделю лежит рядом со мной, например, с его обычной порцией пафоса по поводу некрологов. Двойные смерти на этот раз; и трогательные эпитафии епископу Винчестерскому и барону Бетеллу. Лучшее, что он может честно сказать (а «Панч», насколько я знаю газеты, честная газета), — это то, что епископ был приятным человеком; а лучшее, что он может сказать о канцлере, — это то, что он был остроумен; но, опасаясь, что от него могут ожидать чего-то большего, он сглаживает все порцией популярного лака: «Как хороши худшие из нас! — как плохи лучшие!» Увы, мистер Панч, неужели до этого дошло? И неужели больше не будет никакого осуждения, и ваша последняя сцена в будущем будет — рукопожатие с дьяволом? — церковный паяц в белом галстуке, испрашивающий благословения на примирение, и барабан с дудкой, заканчивающие попурри из «Фауста»?

Популярная мелодия, поистине, повсюду в наши дни — «Дьявольская мешанина», и ее слушают «avec delices!» И, несомненно, благочестивые республиканцы на смертном одре позаботятся о том, чтобы завещать ее, правильно исполненную, своим детям, прежде чем отправятся слушать ее, божественно исполненную, в своей собственной благословенной стране.

«Как хороши худшие из нас! — как плохи лучшие!» Дженни Динс, и святая Агнесса, и ярмарочный подарок на Чистый четверг — все одно и то же!

Мои добрые читатели-рабочие, я попытаюсь сегодня дать вам более ясное понимание этого современного евангелия — какая в нем есть правда (ибо она есть) и какое в нем губительное зло.

Я называю его современным евангелием: в своей глубочайшей истине оно так же старо, как христианство. «Он принимает грешников и ест с ними». И это было самым отличительным характером христианства. Вот была новая, поразительная религия; слышали раньше о праведности, раньше о воскресении — никогда раньше о милосердии к греху или общении с ним.

Но только в строго современные времена (то есть за последние сто лет) это было закреплено большой сектой недалеких людей как сущность христианства — более того, как настолько его сущность, что быть крайне грешным грешником ими преднамеренно объявляется лучшей квалификацией для того, чтобы стать крайне христианским христианином.

Но все учения Небес даются — по печальному закону — в столь неясной, более того, часто в столь ироничной манере, что болван неизбежно понимает их неправильно. Очень удивительно, что Небеса, которые действительно в одном смысле милосердны к грешникам, ни в каком смысле не милосердны к дуракам, но даже расставляют для них ловушки и неизбежные западни.

Снова и снова в Новом Завете мытарь (считавшийся одновременно предателем своей страны и вором) и блудница становятся спутниками Христа. Та, из которой Он изгнал семь бесов, любит Его больше всех, видит Его первой после Его воскресения. Жало того старого стиха: «Когда видел вора, сходился с ним, и с прелюбодеями сообщался», — кажется, устранено. Само прелюбодеяние не осуждается — ибо, смотрите, разве в ваших сердцах не каждый из вас такой же? «Кто из вас без греха, первый брось в нее камень». И так, и так, в наши дни камни больше не бросают; и вот, поверх нашей эпитафии епископу, лежит уведомление о сомнительном приговоре, по которому человека повесили за то, что он забил жену до смерти палкой. «Присяжные настоятельно рекомендовали его к милосердию».

Они сделали это, потому что не знали в своих собственных сердцах, что означает милосердие. Они боялись сделать что-то столь крайне компрометирующее и неприятное, как повешение человека, — не имели «жалости» ни к каким существам, забитым до смерти, — женам или зверям; но лишь трусливый страх перед тем, чтобы назначить смерть там, где она была заслужена. Ваша современная совесть не возьмет на себя ответственность за сокращение ежечасно становящейся все более преступной жизни одного негодяя; но с готовностью даст залп из митральез по полку честных людей — оставляя Провидению направлять выстрел. Но давайте ухватимся за слово, которым они злоупотребляли, и поймем его. Милосердие — misericordia: оно ни в малейшей степени не означает прощение грехов, оно означает жалость к страданиям. В том самом примере, который евангелисты так любят цитировать — прелюбодеяние Давида, — судить его следует не за Страсть, а за отсутствие Страсти — отсутствие Жалости. В этом он должен судить себя сам, своими собственными устами: «Жив Господь, достоин смерти человек, сделавший это; и за то, что он сделал это, и за то, что у него не было жалости».

И вы обнаружите, как во всей летописи Закона, так и в обетованиях Евангелия, что у Бога и Христа действительно есть прощение для мимолетных грехов горячего сердца, но нет его для вечного и врожденного греха холодного. «Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут»; — найдите, где написано, что немилостивые будут? «А прощены грехи ее многие за то, что она возлюбила много». Но есть ли у вас запись о том, что были прощены грехи того, кто не любил вовсе?

Я открыл свою самую старую Библию только что, чтобы найти точные слова Давида об убитом агнце; это маленький, плотно и очень аккуратно напечатанный том, изданный в Эдинбурге сэром Д. Хантером Блэром и Дж. Брюсом, печатниками Его Королевского Величества, в 1816 году. Сейчас он пожелтел от времени и гибкий, но не грязный от частого использования, за исключением того, что нижние углы страниц 8-й главы 3-й Книги Царств и 32-й главы Второзакония износились до некоторой тонкости и потемнели, так как изучение этих двух глав стоило мне больших усилий. Список глав, составленный моей матерью, с помощью которого, выучив каждый слог точно, она утвердила мою душу в жизни, только что выпал из него. И поскольку проницательный читатель, вероятно, уже понял, что эти письма написаны в их беспорядочной манере, среди прочих причин, для того чтобы они могли содержать, по мере того как рассказ становится уместным, столько автобиографии, сколько мне кажется желательным написать, я воспользуюсь тем снисхождением, которое проницательный читатель мне окажет, напечатав этот случайно выпавший список:

Exodus,
chapters
15th and 20th.

2 Samuel
chapters,,
1st, from 17th verse to the end.

1 Kings
chapters,,
8th.

Psalms

23rd, 32nd, 90th, 91st, 103rd, 112th, 119th, 139th.

Proverbs
chapters,,
2nd, 3rd, 8th, 12th.

Isaiah
chapters,,
58th.

Matthew
chapters,,
5th, 6th, 7th.

Acts
chapters,,
26th.

1 Corinthians
chapters,,
13th, 15th.

James
chapters,,
4th.

Revelation
chapters,,
5th, 6th.

И поистине, хотя я почерпнул элементы немного больших знаний — в математике, метеорологии и тому подобном — в дальнейшей жизни и многим обязан обучению многих людей, эту материнскую установку моего ума на это достояние глав я считаю с полной уверенностью самой драгоценной и, в целом, единственной существенной частью всего моего образования.

Ибо главы стали, действительно, строго убедительными и защитными для меня во всех способах мышления; и корпус божественности, который они содержат, приемлем через любой страх или сомнение: и ни через какой страх, сомнение или вину я никогда не терял своей верности им и не предавал первую заповедь в той, которую меня заставляли повторять чаще всего: «Милость и истина да не оставляют тебя».

И в моем нынешнем возрасте пятидесяти пяти лет, несмотря на некоторые расширенные наблюдения за тем, что современные философы называют Царством Закона, я воспринимаю более отчетливо, чем когда-либо, Царство Духа Милосердия и Истины — бесконечное в прощении и очищении для своих блуждающих и грешных детей, у которых еще есть Любовь в сердцах; и совершенно враждебное и непримиримое к своим извращенным и лживым врагам, у которых есть решительная ненависть в сердцах и решительная ложь на устах.

Это утверждение существования Духа Милосердия и Истины как хозяина сначала Закона Жизни, а затем методов познания и труда, которыми он поддерживается, и которое «Saturday Review» называет жеманной сентиментальностью политической экономии мистера Рёскина, точно, заметите вы, перевернуто утверждением Хищного и Плотоядного — или, проще говоря, плотоядного духа в самом Человеке — как регулятора современной цивилизации, в докладе, прочитанном секретарем на собрании по социальным наукам в Глазго в 1860 году. Из которого следующий фундаментальный пассаж может служить достаточным и постоянным примером существующего, практического и несентиментального английского ума, будучи самым гнусным предложением, которое я когда-либо видел в литературе любой страны или времени:

«Поскольку никто не будет отрицать, что Человек обладает плотоядными зубами или что все животные, которые ими обладают, более или менее хищны, нет необходимости доказывать à priori, что хищный инстинкт естественно вытекает из такой организации. Наше намерение здесь — показать, как этот неизбежный результат действует на цивилизованное существование, являясь одним из условий природы Человека и, следовательно, всех устройств цивилизованного общества».

Доклад продолжается и полностью построен на предположении, что хищный дух является не только одним из условий природы человека, но и тем конкретным условием, на котором должны основываться устройства Общества. Ибо «Разум немедленно подсказал бы тому, кто обладает превосходящей силой, что, как бы ни было желательно завладеть силой того, что другой трудился произвести, с ним могли бы поступить так же те, кто сильнее его самого, против чего он, конечно, имел бы большие возражения. Чтобы, следовательно, предотвратить или положить конец практике, против которой каждый возражал бы в своем собственном случае», и т. д., и т. д. И так интерпретатор социальных наук продолжает воспевать нынешние несентиментальные Притчи и Псалмы Англии — с трубами также и свирелями — и паровыми свистками. И есть концерт голосов и инструментов в госпитале Неизлечимых, и Прогресс — несомненно — в Колесницах Ночи.

ПРИМЕЧАНИЯ И КОРРЕСПОНДЕНЦИЯ.

Corriere Dei Bagni.

Я сел на маленький пароход; он был элегантным, он был огромным, но его содержимое было несоизмеримо больше его вместимости; пароход был переполнен мужчинами, женщинами и мальчиками.

Командир, гордый молодой человек, кричал: «Заходите! Заходите!» — и толпа становилась все теснее, и дышать было почти невозможно.

Вдруг один из посредников с площади почувствовал себя дурно и закричал: «Я задыхаюсь!» Командир понял, что удушье действительно берет верх, и приказал: «Довольно!»

Пароход тогда двинулся (sic), и я оставался зажатым в толпе в течение восемнадцати минут, после чего мне посчастливилось благополучно высадиться на пристани заведения «Фаворитка» — пристань очень длинная, но элегантная и крытая. Солнце, следовательно, не доставляет никаких неудобств.

Дорога, которую, пока она не будет улучшена, я не посоветовал бы проходить тем, у кого ноги не в идеальном состоянии, ведет к парку Купального заведения господина Делаханта. — И здесь мои глаза расширились от изумления. И действительно, только уважаемая сила воли и трудолюбие могли преуспеть в превращении этого места, еще несколько месяцев назад пустынного и необработанного, в место наслаждений. — Длинные аллеи, травяные ковры, маленькие горы, берега, шале, уединенные и таинственные тропинки, огни, откосы, а затем бесконечная беседка, ведущая к купальному заведению, а в нем — служители в матросской форме, удобнейший бассейн, тончайшее белье и регулярное и внимательное обслуживание.

Удивленный и довольный, я радостно погружаюсь в море.

После купания предписана прогулка. Послушный велениям гигиены, я возвращаюсь по приятному морскому берегу к «Фаворитке».

Шале, или, скорее, огромный салон, украшенный оригинальностью и богатством, стал концертным залом. Действительно, отличный оркестр исполняет самые избранные пьесы.

Артисты все облачены в сюртуки и носят белые галстуки. Я с восторгом слушаю попурри из «Фауста», а затем снова прогуливаюсь по обширнейшему парку и посещаю ресторан.

В заключение, Лидо больше не нужно становиться местом наслаждений; оно, по правде говоря, уже стало таковым, и вскоре удобные купальни Лидо в Венеции будут одними из самых известных в Италии.

Честь храбрецам, совершившим это чудесное превращение!

‘Ii Rinnovamento,’ Gazetta del Popolo di Venezia; (2nd July, 1872).

Эта следующая часть полезного письма, датированного 19 марта 1873 года, должна была быть напечатана раньше:

«Сэр, — позволите ли вы мне с уважением обратить ваше внимание на одно обстоятельство, которое, не исключено, имеет отношение к неудаче (если это неудача) вашего призыва в Фонд Святого Георгия?

«На странице 22 «Форс Клавигера» за май 1871 года ваши слова были: «Даст ли кто-нибудь десятую часть того, что имеет, и того, что зарабатывает?» Но в мае следующего года, на странице 8, этот вопрос упоминается как отдача «десятой части того, что они имеют или делают». Два пассажа открыты для широко различающихся интерпретаций. Более того, ни одна из полученных сумм, по-видимому, не имеет никакого отношения к «десятым частям» ни заработков, ни владений.

«Невероятно, что большинство ваших читателей поняли вас либо буквально, либо как шутку? Они естественно спросили бы себя: «Должна ли это быть десятая часть того и другого, или ничего?» «Десятая часть чего-то одного?» Или: «В конце концов, только то, что мы чувствуем в силах дать?» Их недоумение привело бы к тому, что они не дали бы ничего. Поскольку никто, имеющий денежное право просить объяснений, по-видимому, не обратил вашего внимания на этот предмет, я, не имеющий такого права, делаю это сейчас — чувствуя себя побуждаемым к этому намеком в «Форс» этого месяца о возможном «прекращении работы».

«Могу ли я позволить себе добавить еще одно слово? В «Таймс» за прошлый понедельник (17 марта) был отчет о собрании рабочих по поводу нынешнего политического кризиса. Один из ораторов сказал, «что он хочет, чтобы каждый рабочий был свободен». И свою идею свободы он объяснил тем, что все рабочие должны быть вольны «оставлять свою работу по первому требованию». Это, как я имею основания знать, одна из тех вещей, которые рабочие вбили себе в голову и на которых газеты «зарабатывают себе на жизнь, утверждая их».

«Наконец, нынешнее английское представление о цивилизации Китая по дюймам, возможно, стоит зафиксировать.

«У нас здесь есть филистеры, а филистер здесь — совершенный Голиаф. Когда он воображает, что что-то не так, он говорит — будь то кули или император — «Дать ему трепку». Люди этого класса здесь предлагают свое обычное средство: «Давайте устроим войну и дадим китайцам хорошую взбучку, и тогда вопрос об аудиенции будет решен, и все остальное последует само собой». Это включает в себя открытие страны для торговли и цивилизацию народа, что, согласно их теориям, лучше всего сделать, «задав им трепку». Миссионеры работают над тем, чтобы цивилизовать народ здесь другим способом, то есть обычным планом трактатов и проповедей; но их система не пользуется большой популярностью, ибо они делают столь малый прогресс среди 360 000 000, обращение которых является их задачей. Деловой человек хочет, чтобы страна была открыта для торговли, хочет внедрения мануфактур, использования минеральных богатств и, вообще говоря, развития ресурсов страны, «и тому подобное, вы знаете — это настоящий способ цивилизовать их». Это, конечно, подразумевает многолюдную породу демонов мистера Рёскина, или механизмов, чтобы осуществить все это. Я здесь передаю тон идей, которые слышу вокруг себя. Только на днях я слышал, как обсуждались некоторые из этих различных пунктов. Мы плыли по реке на паровом катере, который загрязнял воздух своим дымом, фыркая под высоким давлением и свистя, как это обычно делают паровые катера. Сцена соответствовала разговору, ибо мы были среди леса больших джонок — они выглядели очень причудливо и живописно — они казались такими старомодными, что Ноев ковчег, если бы он был там, выглядел бы гораздо современнее. Мой друг, которому принадлежал катер и который сам работает в машиностроительной отрасли, высказал свое мнение. Он начал с того, что сделал значительный жест головой в сторону неуклюжих на вид джонок, а затем, указав на свое собственное судно с двигателем, сказал, «что он не очень верит в войну, а миссионеры не имеют большого значения. Вот что сделает это», — добавил он, указывая на катер; «давайте доберемся до них с помощью такого рода статьи, и пара при шестидесяти фунтах на квадратный дюйм; это скоро сделает свое дело; вот что цивилизует их — шестьдесят фунтов на квадратный дюйм».

«Пэлл Мэлл Газетт», 31 июля 1873 г.

«Rigurgitava» — хлынуло или переполнилось; как бутылка, которую вы наполнили слишком полно и слишком быстро.

Sensale — интересное венецианское слово. Ярмарка в праздник Вознесения в Венеции стала в сладкозвучной краткости «Sensa», а самый декоративный из товаров, приобретаемых на ней, следовательно, Sensale.

«Ярмарочный подарок на Чистый четверг», почувствовавшая себя дурно, был бы самым правильным переводом.

ФОРС КЛАВИГЕРА.

ПИСЬМО XLIII.

Rome, Corpus-Domini, 1874.

Я написал для предисловия к указателю в конце второго тома «Форс» часть реферата того, что было тогда изложено в ходе этой работы. Судьба не позволила мне закончить его; но то, что было сделано, будет полезно сейчас, и с этого начнется мое письмо в этом месяце. Завершая три с половиной тома «Форс», оно может содержать более определенное изложение ее цели, чем любое, данное до сих пор; хотя у меня нет намерения объяснять эту цель полностью, пока она не будет в достаточной степени достигнута. У меня есть дом, который нужно построить; но никто не должен насмехаться надо мной, говоря, что я не смог закончить его, или быть раздосадованным тем, что не нашел в нем комнат, которые ожидал. Но текущая и постоянная цель «Форс Клавигера» — объяснить силы Случая, или Фортуны (Fors), как она предлагает людям условия процветания; и по мере того, как эти условия принимаются или отвергаются, прибивает и закрепляет их судьбу навсегда, будучи, таким образом, «Clavigera» — «несущей гвоздь».

Определенные авторитетные условия жизни, ее счастья и чести, поэтому изложены в этой книге, насколько это возможно, окончательно и бесспорно, как известные в настоящее время. Я не вступаю ни в какие дебаты и не выдвигаю никаких мнений. С тем, что спорно, я не имею дела; и когда у меня есть только мнения о вещах, я не говорю о них. Я нападаю только на то, что ни на каком возможном основании нельзя защитить; и излагаю только то, что, как я знаю, является неопровержимо истинным.

Вы обнаружите, по мере того как будете больше читать «Форс», что она любопытно отличается от большинства современных книг в этом. Современная мода такова, что, как только человек зажигает какую-нибудь маленькую люциферову спичку или его поражает какая-нибудь форма фантазии, он начинает рекламировать свою люциферову спичку и бороться за свою фантазию, полностью игнорируя существующий солнечный свет и существующие субстанции вещей. Но у меня нет спичек на продажу, нет фантазий, за которые нужно бороться. Все, что я должен сказать, это то, что день на небесах, а скала и дерево на земле, и что вы должны видеть с помощью одного и работать с помощью другого. Вы, возможно, слышали это раньше. Я надеюсь, что слышали; мне было бы стыдно, если бы в «Форс» было что-то, что не было сказано раньше — и это тысячу раз, и тысячу раз по тысяче раз — в ней нет ничего, и никогда не будет, кроме общих истин, столь же ясных для честного человечества, как их ежедневный восход солнца, столь же необходимых, как их ежедневный хлеб; и которые глупцы, отрицающие их, могут жить сами только потому, что другие люди знают и повинуются.

Поэтому вы обнаружите, что все, что изложено в «Форс» для вас, безусловно истинно — неизбежно — заслуживает доверия до крайности — как бы странно это ни было. Не потому, что у меня есть какая-то сила знать больше, чем другие люди, а просто потому, что я взял на себя труд выяснить то, что они также могут выяснить, если захотят. Сравните по этому пункту, Письмо VI, страница 5.

Следующий краткий реферат содержания первых семи писем может помочь читателю в их использовании.

Письмо I. Процветание людей находится в их собственных руках; и никакие формы правления сами по себе не приносят ни малейшей пользы. Первые начала процветания должны заключаться в получении пищи, одежды и топлива. Их нельзя получить ни с помощью изящных искусств, ни с помощью военных искусств. Ни живопись, ни война не кормят людей; и капитал в форме денег или машин не может их прокормить. Весь капитал воображаем или неважен, за исключением количества пищи, существующей в мире в любой данный момент. Наконец, люди не могут жить, одалживая деньги друг другу, и условия такого займа в настоящее время абсурдны и смертоносны.

Письмо II. Природа Ренты. Это взимание, силой руки, для содержания сквайров: но в настоящее время лучше оставить ее им. Природа полезной и бесполезной занятости. Когда занятость предоставляется капиталистами, она иногда полезна, но чаще бесполезна; иногда морализирует, но чаще деморализует. И поэтому нам лучше занять себя самим, без всякого обращения к капиталистам (страница 22); и чтобы сделать это успешно, это должно быть с тремя решениями; а именно: быть лично честными, социально полезными и условно послушными (страница 23): объяснено в Письме VII, страница 21 до конца.

Письмо III. Сила Судьбы независима от Морального Закона, но никогда не заменяет его. Добродетель перестает быть таковой, если ожидает награды: поэтому она никогда не вознаграждается материально. (Я должен был сказать, за исключением того, что является одним из назначенных средств физического и психического здоровья.) Судьбы Англии и надлежащий способ их изучения. Истории Генриха II и Ричарда I.

Письмо IV. Ценность и природа Образования. Оно может быть хорошим, плохим — или ни тем, ни другим. Знание не есть образование и не может сделать нас ни счастливыми, ни богатыми. Открытие дискуссии о природе и использовании богатств. Золото и алмазы не являются богатствами, и читателю предлагается уточнить их использование. Открытие дискуссии о происхождении богатства. Оно не падает с небес (сравните Письмо VII, страница 19), но, безусловно, достижимо и, как правило, было получено путем грабежа бедных. Способы, которыми образование в добродетели было сделано дорогостоящим для них, а образование в пороке — дешевым. (Страница 23.)

Письмо V. Силы производства. Крайняя степень современного безумия в предположении, что может существовать перепроизводство. Сила машин. Они не могут увеличить возможности жизни, а лишь возможности праздности. (Стр. 13.) Вещи, существенные для жизни, — это главным образом три материальные и три духовные. Первый набросок предполагаемой деятельности Компании Святого Георгия.

Письмо VI. Элизиум наших дней. Это письмо, написанное под впечатлением от постоянных новостей о революции в Париже, носит отрывочный характер и ограничивается лишь упоминанием некоторых причин этой революции: главным образом праздности, непослушания и алчности богатых и средних классов.

Письмо VII. Элизиум древних дней. Определения истинного и ложного коммунизма. Разъяснение замысла истинного коммунизма в «Утопии» сэра Томаса Мора. Это письмо, хотя и затрагивает вопросы, необходимые для всей работы, все же вводит их преждевременно, будучи написанным попутно, по поводу разорения Парижа.

Assisi, 18th May, 1874.

Так закончилась, как тому угодно было Форс, моя абстракция, в которой, как я вижу, у Форс была своя причина меня остановить; иначе абстракция потребовала бы дальнейшего абстрагирования. Как бы то ни было, читатель может найти в ней реальную суть оставшихся писем и разглядеть, какое нелегкое дело у нас в руках — рента, капитал и проценты, все должно быть атаковано одновременно! И метод воспитания, который, как показано, возможен в добродетели так же дешево, как и в пороке!

Я продвинулся бы в своем деле, каким бы трудным оно ни было, гораздо дальше к этому времени, если бы не та самая революция в Париже и сожжение Тюильри, которые сильно запутали мой план, показав мне, насколько более низким был человеческий материал, с которым мне приходилось иметь дело, чем я думал вначале.

То, что христианская армия (или, по крайней мере, та, которую сарацины причислили бы к тем, на кого они нападали, под общим именем франков) должна была свирепо опустошать и грабить целое королевство, отданное на их милость в условиях тягчайшего бедствия; — то, что первым делом, которое эта бедствующая страна совершила после поражения своих армий, было свержение собственного правительства; и что, когда ее метрополия едва не погибла в пожаре во время борьбы между ее армией и чернью, другие цивилизованные общества не извлекли из этого никакого урока, а все продолжали рысить дальше, на следующей же неделе, по своим собственным дорогам к гибели, упорно, как рысили и прежде, — с позвякивающими колокольчиками и щелкающими кнутами, — эти вещи сильно потрясли меня, обнаружив, что вместо раствора у меня для строительства есть только слизь; и отчасти исказили мой план.

Самым ужасным из всего, на мой взгляд, был немецкий нрав в его наивном эгоизме; по поводу чего, вернувшись к этому в своем последнем письме, я теперь имею сказать нечто большее.

В «Pall Mall Gazette» от 7 марта этого года под заголовком «Новости этого вечера» появилась статья, начальную часть которой я здесь перепечатываю.

Известный венгерский писатель Мориц Йокаи в настоящее время гостит в германской столице. Как человек известный, он легко получил доступ в кабинет князя Бисмарка, где состоялся интересный разговор, который г-н Йокаи довольно подробно излагает венгерскому журналу «Hon»:

«Князь был, как обычно, непринужден в обращении и общителен, и с самого начала пресек попытку венгра к церемониям. Г-н Йокаи с юмором заметил о преобладании "железа" в окружении "железного" князя. Среди прочего, там есть железная кушетка и железный сейф, в котором канцлер, по-видимому, хранит свои сигары. Князь Бисмарк был поражен моложавым видом своего гостя, который на десять лет моложе его, но чьи сочинения он помнит, как видел рецензируемыми давным-давно в "Augsburg Gazette" (в то время еще, по словам канцлера, умной газете), когда он носил чин лейтенанта. В последовавшем разговоре князь Бисмарк указал на первостепенную необходимость для Европы консолидированного государства на месте Австро-Венгрии. Именно главным образом по этой причине он заключил мир с такой поспешностью в 1866 году. Малые независимые государства на Востоке были бы несчастьем для Европы. Австрия и Венгрия должны осознать свою взаимную зависимость и необходимость быть единым целым. Однако дуалистическая система правления должна быть сохранена, потому что задача развития государства, которая на этой стороне Лейты выпадает на долю немцев, за этой рекой естественно выпадает на долю мадьяр. Мысль о том, что Германия имеет склонность аннексировать больше земель, князь Бисмарк назвал мифом. Боже упаси немцев от такого желания! Какую бы еще территорию они ни приобрели, она, вероятно, была бы подорвана папским влиянием, а его у них и так достаточно. Если бы немцы Австрии захотели быть аннексированными Германией, канцлер был бы склонен объявить им войну только за одно это желание. Немецкий министр, который задумал бы желание аннексировать часть Австрии, заслуживал бы повешения — наказание, которое князь обозначил жестом. Он не желает аннексировать даже квадратный фут новой территории, не больше, чем покрыли бы два карандаша, которыми он продолжал играть во время разговора. Эти карандаши, однако, замечает г-н Йокаи, были достаточно велики, чтобы служить тростями, и на карте они дотянулись бы от Берлина до Триеста. Князь Бисмарк далее оправдывал свою аннексию Эльзас-Лотарингии географической необходимостью. В противном случае он предпочел бы не прививать французскую ветку к немецкому дереву.

Французы — враги, которых никогда не умиротворить. Отнимите у них повара, портного и парикмахера, и то, что от них останется, — это меднокожий индеец."

Теперь неважно, говорил ли это когда-либо князь Бисмарк или нет. То, что это изречение приписывается ему в ведущем журнале без тени сомнения или удивления, достаточно, чтобы показать, каким публично признается немецкий нрав. И заметьте, что это за фраза — так приписанная ему. Французы — лишь меднокожие индейцы, изысканно одетые. И это сказано о нации, которая дала нам Карла Великого, Святого Людовика, Святого Бернарда и Жанну д'Арк; которая основала центральный тип рыцарства в мифе о Роланде; которая показала высочайшую доблесть, когда-либо зафиксированную в истории, в буквальной жизни Гискара; и которая построила Шартрский собор!

Но французы уже не те, что были! Нет; как, впрочем, и англичане; вероятно, мы пали дальше, чем они: тем временем французы все еще сохраняют в основе те качества, которые имели всегда; и об одном из них, весьма любопытном и похвальном, я хочу, чтобы вы сегодня приняли к сведению.

Среди небольших детских сказок, с помощью которых моя мать позволяла мне отдыхать от изучения великой детской сказки Книги Бытия, моей любимой была «Фрэнк» мисс Эджуорт. Авторесса выбрала это имя для мальчика, потому что хотела, чтобы он был типом Фрэнкнесса (Frankness), или открытости сердца: то есть правдивости сердца, которое любит раскрываться. Вы, я полагаю, некоторые из вас, все еще имеете привычку время от времени говорить об английской откровенности (English Frankness); не осознавая из-за твердого лязга буквы К, что вы все это время говорите лишь об английской «французскости» (English Frenchness). Еще меньше, когда вы подсчитываете свои грузы золота из Сан-Франциско, вы останавливаетесь, чтобы поразмыслить, что означает «Сан», или что означает «Франциск» без «Ко»; или как случилось, что сила этого горного города Ассизи, где не только нельзя добыть золото, но где Святой Франциск запретил своей Компании добывать его где-либо еще, — стала давать имена дьявольским городам далеко за Атлантикой — (и, кстати, вы можете заметить, насколько неуклюж дьявол в крещении; ибо если случайно он получает новый Йорк целиком для себя, у него никогда не возникает более умной идеи, чем назвать его «Нью-Йорк»; и, по сути, не имея материнской смекалки от своей мамаши, он очень часто вынужден довольствоваться старыми именами, которые были даны христианами — Nombre di Dios, Trinidad, Vera Cruz и тому подобными, даже когда он полностью распоряжается всем остальным в этих местах, кроме их имен).

Но вернемся. У вас в последнее время было прекрасное представление, не так ли, об английской Свободе как противоположности французскому Рабству?

Что ж, каковы бы ни были ваши английские свободы, французы знали, что означает это слово, еще до вас. Ибо Франция, если вы задумаетесь об этом, не означает ничего иного, кроме Страны Франков; — страны расы, столь интенсивно Свободной, что они навсегда дали имя Свободе. Греки иногда добивались своего как чернь; но никто, намереваясь говорить о свободе, не называет это «гречностью». Римляне лучше знали, что означает Libertas, и их слово для этого стало достаточно обычным в той суженной форме в вашем английском языке; но никто не называет это «римскостью». Но наконец появляется нация, называемая франками; и они настолько по своей природе свободны и благородны, что их имя становится словом для обозначения этой добродетели; и когда вы теперь хотите поговорить о свободе сердца, вы говорите Frankness, а для последней политической привилегии, которую вы так стремитесь получить в своих английских умах, у вас нет даже английского слова, а вы должны называть ее французским словом «Франшиза».

«Свобода сердца», заметьте, говорю я. Не английская свобода Дерзости, согласно мистеру Б. (см. выше, Письмо 29), а чистая французская открытость сердца, откровенность Франшетты и ее мужа, источник радости, и учтивости, и вежливости, и мимолетной мягкости человеческой встречи доброго взгляда со взглядом. О которой Франшизе, в ее собственном духовном Облике, вот вам картина из французского «Романа о Розе» — картина, которую английский Чосер был благодарен скопировать.

«А после всех тех других пришла Франшиза,

Которая не была ни смуглой, ни серой,

Но она была бела, как снег.

И у нее не было носа орлеанца.

Также у нее был нос длинный и прямой.

Глаза зеленые и смеющиеся — сводчатые брови;

Волосы у нее были светлые и длинные,

И она была проста, как голубка.

Тело у нее было милое и благородно воспитанное;

И она не смела сделать или сказать

Кому-либо что-то, чего не следовало.

И если она знала о каком-либо человеке,

Который был в печали из-за любви к ней,

Тотчас она испытывала к нему великую жалость,

Ибо у нее было сердце столь сострадательное,

И столь милое, и столь прекрасное,

Что никто не страдал от боли рядом с ней,

Чтобы она не помогла ему всем, чем могла.

И она носила сюркани

Который был не из грубой ткани;

Нет такого богатого вплоть до Арраса.

И он был так собран и так соединен,

Что не было ни единой точки в нем,

Которая не была бы поставлена на свое точное место, правильно.

Очень хорошо была одета Франшиза,

Ибо ни одно платье не так красиво,

Как сюркани для девицы.

Девушка более нежна и более мила

В сюркани, чем в пальто,

И белый сюркани

Означает, что мила и откровенна

Та, кто надевает его на себя».

Могу ли я попросить вас теперь принять к сердцу те две строки из этого французского описания «французскости»:

«И она не смела сделать или сказать

Кому-либо что-то, чего не следовало».

Это не ваше современное представление о «французскости», или франшизе, или libertas, или свободе — ибо все это синонимы одной и той же добродетели. И все же странно то, что низшие типы современной французской гризетки являются точным искажением этой прекрасной Франшизы: и все еще сохраняют, в худшем своем проявлении, некоторые из великих старых качеств; абсолютными источниками коррупции являются пренебрежение их детством со стороны высших классов, предоставленность самим себе и, следовательно, развитие «Свободы и Независимости» в вашем прекрасном английском, а не французском смысле.

«Предоставленная самой себе с тринадцати лет, привыкшая рассчитывать только на себя, она имела о жизни опыт, который меня приводил в замешательство. Об этом Париже, где она родилась, она знала все, она знала все.

Я не имела представления о столь полном отсутствии морального чувства, о столь бессознательной деградации, о бесстыдстве столь нагло наивном.

Правилом ее поведения были ее фантазия, ее инстинкт, каприз момента.

Она любила долгие посиделки в кафе, мелодрамы, перемежающиеся кружками пива и апельсинами в антрактах, прогулки на лодках в Аньере и, прежде всего, и превыше всего, бал.

Она была как дома в «Элизе-Монмартр» и в «Шато-Руж»; она знала там всех, дирижер оркестра здоровался с ней, чем она была необычайно горда, и множество людей обращались к ней на «ты».

Я сопровождала ее повсюду вначале, и хотя я не была именно наивной или стесненной предрассудками своего воспитания, я была настолько потрясена невероятным беспорядком ее жизни, что не могла удержаться, чтобы не сделать ей несколько замечаний.

Она рассердилась докрасна.

Ты делаешь то, что тебе нравится, сказала она мне, позволь мне делать то, что мне подходит.

Это справедливость, которую я ей должна: никогда она не пыталась оказать на меня свое влияние, никогда она не побуждала меня следовать своему примеру. Опьяненная свободой, она уважала свободу других».

Такова форма, которую приняла Франшиза под республиканским наставничеством. Но об истинной Франшизе Карла Великого и Роланда существовали, вы должны также заметить, две различные формы. В последних строфах «Песни о Роланде» Нормандия и Франция имеют два различных эпитета — «Normandie, la franche; France, la solue» (soluta). «Франкская Нормандия; Свободная (развязанная) Франция». Мы, добавляя «dis», используем слова «loose» (свободный) и «dissolute» (распущенный) только в дурном смысле. Но «France la solue» имеет совершенно прекрасное значение. Откровенность Нормандии — это добродетель солдата; но развязанность, так сказать, Франции — это добродетель крестьянина.

«И увидев ту прекрасную деву,

Почему я должен бояться сказать,

Что она румяна, быстра и сильна,

И вниз по скалам может прыгать

Как ручьи в мае?»

Любопытно, что самая красивая описательная строка у всего Горация,

«montibus altis

Levis crepante lympha desilit pede»,

[151]

приходит посреди мечты о блаженных островах, которые должны быть завоеваны следованием за основателями — какого города, как вы думаете? Города, который первым запел «Марсельезу».

«Juppiter illa piae secrevit litora genti».

Вспомните эту строку, мои французские читатели, если я случайно найду кого-то из вас в этом месяце, как и описание тех «arva beata», словно вашей собственной Южной Франции; а затем рассмотрите также те пророческие строки, верные для Парижа, как и для Рима, —

«Nec fera coerulea domuit Germania pube.

Impia, perdemus devoti sanguinis aetas».

Рассмотрите их, говорю я, и глубоко, обдумывая всю силу тех слов, «devoti sanguinis», и путей, которыми чистая кровь «Normandie la franche» и «France la solue» развратила себя и стала проклятой. Если бы у меня было время углубиться в историю этого слова «devoveo», в какой кусок филологии оно привело бы нас! Но для другого рода противопоставления сладкой Франшизе старого времени возьмите это предложение с описанием другой французской девы от того же автора, у которого я только что процитировал набросок гризетки:

«Это была старая дева лет пятидесяти, сухая и желтая, с большим носом хищной птицы, очень благородная, еще более набожная, азартная, как сама дама пик, и злоязычная до такой степени, что горы дрожали».

Вы видите, какое точное противопоставление это дает вам другого рода, Франшизе. У вас даже указан «nez d’Orleanois», о котором песня о Розе так заботливо говорит вам, что у Франшизы его не было.

Вот еще одно иллюстративное предложение:

«Гнев, наконец, один из тех ужасных белых гневов набожной женщины, гнал потоки желчи в мозг мадемуазель де ла Рошкардо и делал бледными ее губы».

Эти три предложения я взял из двух романов Эмиля Габорио, «Деньги других» и «Крах». Это средние образцы современной французской легкой литературы с ее характерными качествами и недостатками, и оба они во многих отношениях стоят внимательного изучения; но главным образом в представлении, которое они дают, отчасти с сознательным осуждением, а отчасти в бессознательном разложении, о «Devoti sanguinis aetas»; с чем, если вы хотите точно сравнить старую Францию, прочитайте сначала очерк Фруда о жизни епископа Гуго Линкольнского и обдумайте сцену между ним и Ричардом Львиное Сердце.

У вас там, как в жизни перед вами, два типичных француза двенадцатого века — истинный король и истинный священник, представляющие силы, которые Франция того дня умудрилась поставить над собой и которым, в целом, безоговорочно и от всего сердца повиновалась.

Они не совсем — если отнять у них учителя танцев и парикмахера — сведены к меднокожим индейцам.

Если, далее, вы возьмете на себя труд — а это потребует некоторых усилий, ибо книга длинная и временами утомительная — прочитать «Крах», вы найдете это тем не менее стоящим вашего времени; ибо он дает вам рассказ современного француза о силах, которые Франция в девятнадцатом веке умудрилась поставить над собой; и повиновалась — не сердцем, а строптиво, как плохо воспитанная собака или мул, которые не имеют чести в своем послушании, но все равно несут цепь и узду.

Но есть еще более важная причина для моего желания, чтобы вы прочитали этот роман. Он дает вам типы существующих французов и француженок совсем другого класса. Они, конечно, лишь герои и героини в довольно второсортном литературном произведении. Но эти стереотипы, тем не менее, имеют живые оригиналы. Во Франции можно найти столь же истинного коменданта Делоржа, как и графа де Комбелена. И столь же истинную мадемуазель де Майефер, как и герцогиню де Момюсси. Как же так, что граф и герцогиня командуют всем во Франции, а комендант и девица не командуют ничем? — что лучшее, что они могут сделать, — это получить разрешение жить — неизвестными и незамеченными? Вопрос, поверьте мне, стоит и для Англии; и очень насущный.

О неистовой ненависти ко всякой религии, развившейся в умах французских республиканцев, процитированные мной предложения являются интересными примерами. У меня нет времени говорить о них в этом письме, но они резко поразили меня, когда я сегодня правил корректуру; ибо я провел большую часть утра у могилы Святого Павла, размышляя о его работе в мире. Озадаченный крестьянин из какой-то зеленой лощины Кампаньи, который видел, как я преклонил колени, когда проходили Святые Дары, и принял меня поэтому за человеческое существо и друга, спросил меня: «где Святой Павел?»

«Там, внизу», — ответил я.

«Там?» — повторил он с сомнением, как будто недовольный.

«Да, — ответил я, — его тело, по крайней мере; — его голова в Латеранской базилике».

«Il suo corpo», — снова повторил он, все еще как будто в недовольстве. Затем, после паузы, «E la sua statua?»

Такая нечестивая вещь — спрашивать об этом! правда ведь, мои друзья-евангелисты? Вы бы гораздо больше предпочли, чтобы он спросил о Хадсоне!

1 Заметьте, это утверждается только относительно ее основных принципов; а не второстепенных и побочных моментов. Я могу быть совершенно неправ в объяснении текста или снова и снова путать приходские школы Святого Матфия со школами Святого Матфея. У меня такое обширное поле для работы, что этого нельзя избежать. Но ни одна из этих мелких ошибок не имеет ни малейшего значения для дела, которое у нас в руках.

2 См. первую статью в «Заметках и корреспонденции» к этому номеру.

3 См. второе примечание в конце этого письма.

ЗАМЕТКИ И КОРРЕСПОНДЕНЦИЯ.

У меня некоторое время лежали три горячих маленьких фрагмента из одного письма мистера Силлара: — слишком горячих, всегда, в мысли, что этот один грех получения процентов на деньги означает все остальные. Я знаю много прекрасных людей, к счастью, чьи натуры не были испорчены этим: тем более, что это делалось абсолютно без знания того, что это неправильно. Я сам не обнаружил неправильности этого, пока мистер Силлар не показал мне способ судить об этом.

Отрывок, который я выделил курсивом из мистера Леки, является очень ценным изложением его проницательного кредо. Главная шутка в том, что он вообразил себя принадлежащим к «виду» Аристотеля!

«Получить прибыль без ответственности было заветной схемой, столь же невозможной для честного достижения, как философский камень или вечный двигатель. Визионеры воображали, что такие вещи существуют, но этому поклоняющемуся мамоне поколению было суждено найти это в том устройстве, при котором человек без труда может обеспечить постоянный доход с полной безопасностью и без уменьшения капитала.

«Взгляд на это, очевидно, выражен лордом Бэконом, когда он говорит, что ростовщичество собирает сокровища королевства в немногих руках; ибо ростовщик торгует на уверенности, а другие люди на неопределенностях, в конце игры все деньги будут в кассе.

«У нас теперь была возможность практически проверить эту теорию; прошло не более семнадцати лет с тех пор, как были сняты все ограничения с роста того, что лорд Кок называет этим "ядовитым сорняком", и мы видим слова Бэкона подтвержденными: богатые становятся богаче, а бедные беднее — таков крик по всему цивилизованному миру. Роллен в своей "Древней истории", говоря о Римской империи, говорит нам, что это было гибелью каждого государства, где это терпели. Это на верном пути к тому, чтобы погубить наше, и оно погубит его, если сыны Англии спокойно и откровенно не исследуют вопрос сами и решительно не будут действовать согласно выводам, к которым должно привести их это исследование.

«Существует такая вещь, как неограниченная ответственность; о справедливости таких законов я сейчас не говорю, но закон существует, и так как он был создан денежными людьми в интересах денежных людей, они не могут отказаться быть судимыми по нему. Признание, следовательно, факта, что процент является долей прибыли, возложило бы на ростовщика бремя неограниченной ответственности; это он, безусловно, отказывается признать, следовательно, у него нет альтернативы, кроме как признать, что процент не имеет ничего общего с прибылью, но что это некое неотъемлемое свойство денег, а именно: производить деньги, и что процент является столь же законным потомством денег, как теленок — коровы. Что это действительно позиция, занятая сейчас, может быть показано из литературы и практики сегодняшнего дня. Мистер Леки, один из последних поборников процентов, смело признает это. В своей "Истории возникновения и влияния рационализма в Европе", стр. 284, после цитирования высказывания Аристотеля, что все деньги по своей природе бесплодны, он говорит: "Это абсурд Аристотеля, и количество веков, в течение которых это непрерывно утверждалось, не будучи (насколько нам известно) ни разу поставленным под сомнение, является любопытной иллюстрацией долголетия софизма, когда он выражен в краткой форме и укрыт великим именем. Достаточно устыдиться своего вида, думая, что Бентам был первым, кто довел до сведения простое соображение, что если заемщик использует заемные деньги на покупку быков и коров, и если они производят телят в десять раз больше стоимости процентов, то деньги, взятые взаймы, вряд ли можно назвать бесплодными"».

«И теперь, чтобы исправить все это. Если бы не было средства, выставлять это напоказ было бы жестоко; но есть одно, настолько простое, что, подобно тем, что божественного происхождения, оно может быть презираемо за свою простоту. Оно состоит в признании высшей мудрости, которая запрещала брать ростовщичество. Мы не должны восстанавливать законы о ростовщичестве, которые сами по себе были ошибкой и ловушкой, и мы не стали бы выступать за насильственное подавление порока больше, чем мы делаем это для других пороков, таких как азартные игры или проституция, но мы поставили бы их на точно такую же основу и постановили бы так —

Поскольку ростовщичество является грехом отвратительным и мерзким, закон откажется признавать любой контракт, в котором оно является элементом.

Первым следствием этого было бы то, что все те, кто давал взаймы, имея в руках обеспечение, не имели бы никакой власти угнетения, кроме удержания залога, — остаток их долгов был бы на такой же основе, как у тех людей, которые давали взаймы без обеспечения.

«Для них шанс на погашение зависел бы от их предыдущего поведения. Если бы они дали свои деньги честным людям, им бы наверняка вернули; если мошенникам, то наверняка нет; и поделом им. Те, и только те, кто давал взаймы без процентов, имели бы право на иск в суде для взыскания; и так как такие люди должны были обладать филантропией, им можно было бы безопасно доверить эту власть.

«Что касается будущего использования денег, ростовщик, который намеревался продолжать свою нечестивую торговлю, давал бы взаймы только таким людям, которые вернули бы без юридического давления, и от таких людей торговля не должна была бы бояться конкуренции. Но для сомнительных персонажей денежный рынок был бы герметически закрыт; и тогда, когда торговля, освобожденная от конкуренции этих негодяев, снова начала бы приносить доход, мы обнаружили бы, что нам выгоднее принимать участие в торговле, чем получать ростовщические проценты от нее, и так постепенно справедливость вытеснила бы беззаконие, и мир и процветание были бы найдены там, где сейчас изобилуют коррупция, бунт и восстание, со всем сонмом зол, неотделимых от состояния избыточного богатства с одной стороны, и с другой — безнадежной и отчаянной бедности».

II. Я намеревался в этой заметке дать некоторые ссылки на первое использование слова «Франк» как прилагательного. Но лучшие составители словарей, кажется, были сбиты им с толку. «Я помню», (пишет мне оксфордский друг), «Хлодвиг назвал свой топор "Франциска", когда бросил его, чтобы определить по его падению, где он должен построить церковь», и в словаре Литтре предлагается корень, в англосаксонском Franca, «дротик». Но я думаю, что все это побочные, а не оригинальные использования. Я не уверен даже, когда слово стало использоваться для текущей серебряной монеты Франции: это, по крайней мере, должно быть установимо. Любопытно, что ни в каком припадке Свободы и Равенства антиимпериалисты не подумали называть свои золотые монеты «Гражданами» вместо «Наполеонов»; или даже свои су — «Санкюлотами».

III. Некоторые из моих корреспондентов спрашивают меня, что стало с моим обещанным дополнительным «Форсом» о ледниках. Что ж, он попал в трещину и раскололся на три части; а затем низвел себя в довольно компактное эссе о ледниках; а затем застрял совсем, потому что я обнаружил, что чрезвычайно научный профессор Тиндаль никогда не различал качество вязкости от пластичности (или консистенцию меда от консистенции масла), тем более градации характера в приближении металлов, стекла или камня к их точкам замерзания; и что я сам был не так ясен, как хотелось бы, по некоторым из этих вопросов; и, по сути, что мне лучше заняться этой темой серьезно в моих оксфордских лекциях, чем в «Форсе», что я надеюсь сделать этой осенью, снова взглянув на ленточную структуру Бренвы. Тем временем, вот — из не знаю какой газеты (я хотел бы, чтобы мои корреспонденты всегда перечеркивали вырезанные ими полоски названием газеты и датой) — живой отчет о нынешнем положении дел с комплиментом профессору Тиндалю за его стиль дискуссии, который я смиренно прошу поддержать.

«Ужасная битва, с сожалением сообщаем, бушует сейчас между некоторыми из самых выдающихся людей науки, литературы и искусства, ибо все эти три прекрасные сестры ринулись в гомеровскую схватку. Комбатанты с одной стороны — профессора Дж. Форбс, Тейт и Рёскин с мистером Альфредом Уиллсом, а с другой — одинокий, но бесстрашный и неустрашимый — великое имя Тиндаля. Causa teterrima belli сама по себе холодная и маловероятная — а именно, ледники Швейцарии; но ожесточеннее бой не мог бы быть, с прискорбием заявляем, если бы обсуждался вопрос о вечном наказании со всеми его огненными сопутствующими декорациями. У нас нет опрометчивого намерения вторгаться на то ужасное поле битвы, где профессор Рёскин размахивает своим "Форс Клавигера", и где профессор Тейт, подобно другому титану, дико швыряет в испуганный воздух такие эпитеты, как "презренный", "жалкий", "отвратительный", "пагубный", "ядовитый". Эти прилагательные, насколько могут знать невежественные журналисты, могут означать на шотландском научном жаргоне все, что является честным, рыцарским, подобающим и взвешенным в аргументации. Но, просто из британского инстинкта честной игры, который не любит видеть четверых против одного, и не рискуя сказать ни слова о ледниках, мы не можем не заметить, насколько более соответствующим достоинству науки кажется ответ профессора Тиндаля в последнем номере "Contemporary Review". Если верно, что человек, который сохраняет самообладание, обычно прав, мы решительно поддержим мистера Тиндаля и покойного достопамятного Агассиса в нынешнем ужасном конфликте. Говоря, например, о тех самых яростных прилагательных, которые мы отобрали из литературного партера профессора Тейта, доктор Тиндаль сладко говорит: "Дух, который побуждает их, может, в конце концов, быть лишь локальным искажением той благородной силы сердца, которая ответила на сбор Камерона при Ватерлоо; привела Черную Стражу в Кумаси; и которая снабдила Шотландию материалами бессмертной истории. Тем не менее, грубость — это не независимость, хвастовство — это не сила, а вульгарность — не мужество. Мы отвоевали человеческое понимание у варварства прошлого; но мы отвоевали вместе с ним достоинство, учтивость и правду цивилизованной жизни. И человек, который на трибуне или в прессе совершает насилие над этой этической стороной человеческой природы, выполняет лишь несовершенный долг перед обществом, каковы бы ни были качества его понимания". Это, мы смиренно думаем, то, как люди науки должны говорить, когда они ссорятся — если они вообще ссорятся».

Я очень надеюсь извлечь пользу из этого урока. У меня нет с собой моей «Школы злословия» — но я знаю, где ее найти, как только вернусь домой; и я сделаю все, что смогу. «Человек, который», и т. д., и т. д.; — да, я думаю, я смогу с этим справиться.

ФОРС КЛАВИГЕРА.

ПИСЬМО XLIV.

Rome, 6th June, 1874.

Бедный пастух из Кампаньи, которому профессор изящных искусств Оксфордского университета так позорно не смог помочь в поисках статуи Святого Павла, преклонял колени ближе к линии процессии Corpus Domini, чем я; — фактически, прямо среди лепестков роз, которые были рассыпаны ковром вокруг нефов базилики. С прискорбием должен сказать, что я сам стеснялся усыпанного розами пути; ибо толпа, ожидавшая по его сторонам, смешала лепестки роз со слюной так обильно, что превратила их в розовую помаду. И, действительно, живые храмы Святого Духа, которые каким-либо образом суетятся здесь среди храмов — будь то римских богов или христианских святых, — имеют лишь два великих действия над собой: наполнение своих сокровеннейших адитонов навозом и делание своих мостовых скользкими от слюны: новая табачная фабрика Папы под Палатином — объект, бесконечно более важный сейчас, во всех видах на Рим с запада, чем Палатин или Капитолий, — значительно помогающая и поощряющая эту особую форму очищения: в то время как еще более древние документы египетской религии — обелиски Пьяцца дель Пополо и портика Святого Петра — полностью затмеваются обелисками нашей английской религии, недавно воздвигнутыми, в полном виде с Пинчо и Монторио, с дымом, выходящим из их верхушек. И далее, весь восточный район Рима, между двумя базиликами Латерана и Святого Лаврентия, сейчас представляет собой одну массу вулканических руин; — пустыню пыли и пепла, похоть богатства, взрывающаяся там из кратера глубже Этны и бушующая, насколько может достичь, в одном неистовом опустошении всего, что есть прекрасного, или святого, или памятного в центральном городе мира.

Ибо есть одна фиксированная идея в уме каждого европейского прогрессивного политика в это время; а именно, что с помощью определенного применения Финансового Искусства и возведения определенного количества новых зданий в колоссальном масштабе общество в будущем сможет проводить всю свою жизнь в еде, курении, разврате и разговорах; не делая ничего руками или ногами трудового характера. И так как эти новые здания, чье созидание является главной статьей этой современной политической веры и надежды (будучи необходимыми для азартных игр и обедов в большом масштабе), не могут быть возведены без сильно увеличенного налогообложения более бедных классов (здесь, в Италии, прямого, а во всех странах состоящего в росте цен на все продукты питания — одно вино в Италии стоит ровно в десять раз дороже, чем десять лет назад), и это увеличенное налогообложение и бедствие начинают ощущаться слишком болезненно, чтобы их отрицать; и не только так, но — что еще менее приятно современным политикам — с медленно пробуждающимся восприятием их истинных причин, — находишь также популярных журналистов, которые некоторое время назад обратились к защите налогообложения и воровства в целом, вот таким образом.

«Богатство в мире практически может рассматриваться как бесконечно великое. Неверно, что то, что присваивает один человек, становится после этого бесполезным для других, и также неверно, что сила или мошенничество, прямые или косвенные, являются главными, или, действительно, что они вообще являются распространенными или важными способами приобретения богатства». — Pall Mall Gazette, 14 января 1869 г.

Философствующий журналист, после некоторого дальнейшего презрительного изложения вульгарных взглядов на этот предмет, удобно обходится (как будет видно по ссылке на конец фразы в примечании) без защиты своего собственного. Я возьму на себя объяснение того, что было, возможно, даже для него самого не совсем ясно в его впечатлениях. Если взломщик когда-нибудь унесет корзину с серебром редактора, скорбящий редактор утешит себя размышлением, что «неверно, что то, что присваивает один человек, становится после этого бесполезным для других»: — ибо поистине (он перейдет таким образом к более тонкому исследованию) это мое серебро, переплавленное, после того как оно было переходно полезным для взломщика, снова войдет в те же функции среди серебра мира, которые оно имело в моем собственном владении; так что промежуточная выгода для взломщика может рассматриваться как полностью форма торговой прибыли и своего рода оборот капитала. И «также неверно, что сила или мошенничество, прямые или косвенные, являются главными, или, действительно, что они вообще являются распространенными или важными способами приобретения богатства», — ибо этот бедный вор со своим ломом и отмычкой лишь лишает мой стол на день; в то время как я, своим беглым пером, могу пополнять его любое количество раз, благодаря прекрасному выражению моих мнений для общественной пользы. Но какой род мошенничества или силы может быть в жизни за счет продажи своих мнений, а не знаний; и какое количество истинного знания по любому предмету вообще — моральному, политическому, научному или художественному — составляет в настоящее время общий запас товаров редакторов европейской прессы, наш редактор Pall Mall очень определенно не обдумал.

«Богатство в мире практически бесконечно», — так ли это? Тогда мне кажется, бедные могут спросить, с большим основанием, чем когда-либо прежде, почему мы не имеем своей доли Бесконечности? Мы думали, бедные невежды, что мы были лишь последними в этой свалке; мы подчинились, веря, что кто-то должен быть последним, а кто-то первым. Но если масса благ неисчерпаема и есть лошади для всех — почему не каждый нищий на лошади? И, что касается меня, почему мне так часто задают вопрос, на который я устал отвечать снова и снова: «Как, с нашим растущим населением, нам жить без Машин?» Ибо если богатство уже бесконечно, какая нужда в машинах, чтобы производить больше? Увы, если бы оно могло производить больше, каким другим миром мог бы быть этот. Аркрайт и Стивенсон действительно заслуживали бы статуй — так же, как Святой Павел. Если бы все паровые двигатели в Англии и весь уголь в ней, вместе со всей их лошадиной и ослиной силой, могли произвести — хотя бы одно зерно кукурузы! В последний раз, когда этот постоянно повторяющийся вопрос о машинах был задан мне, он был очень искренне и откровенно настойчиво задан мастером-производителем, который честно желал делать на своем месте то, что было полезно для Англии и почетно для него самого. Я ответил довольно подробно в частных письмах, из которых я попросил и получил его разрешение напечатать некоторые части в «Форсе». Они могут так же хорошо найти свое место в этом номере; и в качестве предисловия к ним, вот кусок, долго хранившийся у меня, касающийся железных дорог, который теперь целесообразно прочитать.

О современных машинах для передвижения, мои читатели, я полагаю, думали, что я пишу в дурном настроении, когда сказал в одном из писем о детстве Скотта: «адские средства передвижения»? Действительно, я всегда вынужден писать, как всегда вынужден жить, в дурном настроении. Но я никогда не записывал ни единого слова, кроме как с самым безмятежным намерением. Я имел в виду «адские» в самом совершенном смысле, который может вынести это слово.

Например. Город Алверстон находится в двенадцати милях от меня: четыре мили по горной дороге вдоль озера Конистон, три через пасторальную долину, пять по берегу моря. Более здоровой или прекрасной прогулки было бы трудно найти.

В старые времена, если у крестьянина из Конистона было какое-то дело в Алверстоне, он шел в Алверстон пешком; не тратил ничего, кроме подошв обуви на дороге, пил из ручьев, и если он тратил пару батценов, когда добирался до Алверстона, «это был конец света». Но теперь он никогда бы не подумал о том, чтобы сделать такую вещь! Он сначала идет три мили в противоположном направлении, к железнодорожной станции, а затем едет по железной дороге двадцать четыре мили до Алверстона, платя два шиллинга за проезд. Во время двадцатичетырехмильного транзита он праздный, пыльный, глупый; и либо более жаркий, либо холодный, чем ему приятно. В любом случае он пьет пиво на двух или трех станциях, проводит свое время между ними с кем-нибудь, кого может найти, в разговорах, не имея о чем говорить; и такой разговор всегда становится порочным. Он прибывает в Алверстон, измотанный, полупьяный и иначе деморализованный, и по крайней мере на три шиллинга беднее, чем утром. Из этой суммы шиллинг ушел на пиво, три пенса акционеру железной дороги, три пенса на уголь, и восемнадцать пенсов было потрачено на наем сильных мужчин для подлой механической работы по созданию и вождению машины, вместо его собственных ног, чтобы нести пьяного олуха. Результаты: абсолютная потеря и деморализация для бедных, со всех сторон, и нечестная выгода для богатых. Представьте, если бы вы увидели железнодорожных чиновников, фактически занятых тем, что они несут крестьянина на своих спинах в Алверстон, что бы вы подумали об этом деле! А потому что они тратят еще сколько угодно железа и топлива, чтобы сделать это, вы считаете его прибыльным!

А для сравнения преимуществ старых времен и новых, для путешественников более высокого порядка, послушайте, как совершались экскурсии Скотта.

«Соответственно, в течение семи последовательных лет Скотт совершал набег, как он его называл, в Лиддесдейл с мистером Шортридом в качестве своего проводника, исследуя каждый ручей до его истока и каждую разрушенную башню от фундамента до зубцов. В это время в округе никогда не видели колесного экипажа; первый, действительно, который когда-либо там появился, был гиг, управляемый самим Скоттом часть пути, когда он был в последней из этих семи экскурсий. Во всей долине не было ни гостиницы, ни трактира любого рода; путешественники переходили из хижины пастуха в дом священника, и снова от веселого гостеприимства дома священника к грубому и веселому приему усадьбы; собирая, куда бы они ни шли, песни и мелодии, а иногда и более осязаемые реликвии древности — даже такое "множество старых безделушек", как Бернс приписывает капитану Гроузу. Этим прогулкам Скотт был обязан многим материалам своего "Минстрельства Шотландской границы"; и не меньше тем близким знакомством с живыми нравами этих неискушенных регионов, которое составляет главный шарм самых очаровательных из его прозаических работ. Но как скоро у него была какая-то определенная цель в его исследованиях, кажется очень сомнительным. "Он делал себя все это время", — сказал мистер Шортрид; "но он не знал, может быть, что он делал, пока не прошли годы. Сначала он думал о малом, я смею сказать, кроме странности и веселья"».

«Думаю, это было в ту же пору, — говорит мистер Шортрид, — когда сэр Вальтер получил от доктора Эллиота большой старинный пограничный боевой рог, который вы и по сей день можете видеть висящим в оружейной в Эбботсфорде. Как же он был горд, когда стал хозяином этой вещи! Полагаю, ее нашли в замке Эрмитаж, и один из слуг доктора много дней использовал ее как рог для смазки косы, прежде чем они узнали ее историю. Когда ее вычистили, она ничуть не пострадала; оригинальная цепь, обод и стальной мундштук были в полной сохранности, точно такими, какими вы видите их сейчас. Сэр Вальтер нес его домой всю дорогу от Лиддесдейла до Джедборо, повесив на шею, как бутыль Джонни Гилпина, в то время как мне доверили старинный удил, который мы тоже подобрали».

«Притворная гордость — а гордости-то в нем и не было, …

Длинный нож для капусты висел у него на боку,

И был у него большой рог скотины, чтобы трубить в него».

И громко, и от души мы трубили в него, и «пыхтели, и дули изо всех сил». О, какие приятные были дни! И тогда вся та чепуха, что у нас была, ничего нам не стоила. Мы неделями не залезали в карман. Шлагбаумов не было, и, право, думаю, все наши расходы сводились к порции овса для наших лошадей по пути туда и обратно на мельницу Риккартон».

Такая абсолютная экономия, конечно, могла существовать лишь тогда, когда путешествия были столь редки, что патриархальное гостеприимство все еще могло служить гарантией ночлега. Но гостеприимство постоялого двора не должно быть менее внимательным или искренним оттого, что хозяин постоялого двора живет своим ремеслом. Даже в наши дни у меня не было более верного и доброго друга, чем ныне покойная миссис Эйзенкремер из старого отеля «Юнион» в Шамони; а дочь трактирщика в Оберланде научила меня, что швейцарская девушка все еще может быть утонченной, мечтательной и чистой душой, даже если она прислуживает гостям своего отца, и даже если эти гости — зачастую вульгарные и наглые английские путешественники. Ибо она была воспитана в сельской местности счастливых старых времен, к которым, как вышло, впервые обратились мои мысли в следующем ответе моему английскому другу-фабриканту.

На любой ферме в Швейцарии или Баварии пятьдесят лет назад хозяин и его слуги жили в достатке, питаясь плодами своей земли, без машин, и обменивали часть излишков на лионский бархат и гарцское серебро (произведенные несчастными механиками и шахтерами тех мест), из которых счастливый крестьянин шил куртки и лифы, богато украшая их драгоценным плетением из цепочек. Не более десяти лет назад я видел в сарае близ Туна трех статных юношей и трех пригожих девушек, все в хорошо сидящих, красивых и белоснежных рубашках и сорочках, молотящих зерно мерным дождем выверенных ударов, столь же искусных в своем — скажем ли, буквально, — ритме, как самая изысканно исполненная музыка, и столь же быстрых, как ее самые стремительные ноты. Ни для кого из них не стоял вопрос, получат ли они обед, когда заработают его, и не было ни малейшего шанса, что кто-то из них будет ходить в лохмотьях всю зиму.

Это совершенно здоровая, счастливая и мудрая человеческая жизнь. Вовсе не теоретическое или утопическое состояние; но такое, которое долгое время существовало на обширных территориях мира и, слава Богу, вопреки британской торговле и ее последствиям, должно вечно, где-нибудь, существовать.

Но ферма, скажем, становится перенаселенной (это всегда происходит, конечно, при обычных обстоятельствах); то есть земля больше не дает достаточно зерна и молока для живущих на ней людей. Вы полагаете, что получите больше зерна, потому что теперь молотите его машиной? Отнюдь не нуждаясь в этом, у вас больше рабочих рук, чем было — можно заставить работать двенадцать цепов вместо шести. Вы заставляете своих двенадцать человеческих существ стоять в стороне и молотите зерно паровым двигателем. Вы выигрываете время, да? Какая польза вам от времени? Разве оно не висело у вас тяжким грузом на руках прежде? Вы молотите весь урожай своей фермы, скажем, за двенадцать минут. Станет ли от этого хоть на одно зернышко больше, чтобы накормить двенадцать ртов? Безусловно, копоть и вонь вашего парового двигателя сделают ваш урожай меньше в следующем году, но ни на одно зернышко больше вы не сможете получить сегодня. Но вы не собираетесь использовать свои двигатели для молотьбы или пахоты? Что ж, это один пункт здравого смысла, который вы обрели. Что же вы будете делать с ними тогда? — прясть и ткать хлопок, продавать произведенные товары и покупать еду? Очень хорошо; тогда где-то должны быть люди, все еще живущие так, как вы когда-то — то есть производящие больше зерна и молока, чем им нужно, и способные отдать его вам в обмен на ваш хлопок, или бархат, или что угодно, что вы ткете с помощью своего пара. Что ж, эти люди, где бы они ни были и кем бы ни были, отныне ваши господа и повелители. Они живут счастливой и мудрой человеческой жизнью, а вы — их механики и рабы — служите им. День за днем ваши души будут становиться все более механическими, все более рабскими: к тому же вы будете продолжать размножаться, требуя все больше и больше еды; вам придется продавать все дешевле и дешевле, работать все дольше и дольше, чтобы купить себе еду. Наконец, делайте что хотите, вы не сможете произвести больше, или люди, у которых есть зерно, не захотят больше ничего; и ваше растущее население неизбежно придет к совершенно императивному концу — через голод, которому неизбежно будут предшествовать революция и резня.

А теперь рассмотрите факты об Англии в этом широком свете.

У нее есть огромное количество земли, все еще производящей продовольствие: зерно, травы, скот или дичь. На этой территории она воспитывает своего сквайра, или типичного джентльмена, и его арендаторов, которым вместе она обязана всей своей мощью в мире. На другой большой части территории — ныне постоянно увеличивающейся — она воспитывает наемное население, готовое производить любое количество плохих товаров по чьему угодно заказу; население, которое каждый проходящий час делает все более алчным, аморальным и безумным. В увеличении такого рода территории и ее людей ее гибель так же неизбежна, как если бы она намеренно обменивала свою хлебородную землю и небо над ней на почву из мышьяка и дождь из азотной кислоты.

«Неужели Аркрайты и Стивенсоны не сделали ничего, кроме вреда?» Ничего; но корень всего зла не в Аркрайтах или Стивенсонах; и не в мошенниках или механиках. Настоящий корень его — преступление самого сквайра. И метод этого преступления таков. Определенное количество продовольствия, производимого страной, ежегодно выплачивается ею в руки сквайра в форме ренты — частным образом, и налогов — публично. Если он использует эту пищу для поддержки населения, производящего продовольствие, он ежедневно укрепляет мощь страны и свою собственную; но если он использует ее для поддержки праздного населения или того, что производит лишь безделушки из железа, золота или другого мусора, он неуклонно ослабляет страну и унижает себя.

Теперь действия сквайра за последние пятьдесят лет заключались, в общих чертах, в том, чтобы забирать продовольствие с земли своего поместья и везти его в Лондон, где он кормит им огромное число строителей, обойщиков (один из них на днях взял с меня пять фунтов за подставку для ног), каретников и шорников, портних, конюхов, лакеев, плохих музыкантов, плохих художников, игроков и блудниц, а для удовлетворения нужд этих основных классов — огромное число лавочников, торгующих второстепенными бесполезными товарами. Поскольку мышцы и время этого огромного населения совершенно непроизводительны — (ибо, конечно, время, затраченное на сам процесс продажи, непроизводительно, и тем более время лакея и конюха, в то время как время вульгарного обойщика, ювелира, скрипача, художника и т. д. не только непроизводительно, но и вредно), — вся масса этого лондонского населения не делает ровным счетом ничего, чтобы прокормить или одеть себя; а поскольку их порочная жизнь лишает их всякого разумного развлечения, они вынуждены искать какое-то времяпрепровождение в гнусной литературе, спрос на которую, в свою очередь, занимает еще один огромный класс, который ничего не делает, чтобы прокормить или одеть себя; наконец, тщетные споры этого порочного населения дают работу огромной индустрии юристов и их клерков, которые точно так же ничего не делают, чтобы прокормить или одеть себя.

Теперь крестьяне, возможно, все еще могли бы снабжать это огромное городское население продовольствием (в форме ренты сквайра), но они не могут без машин снабжать их хлипкими платьями, игрушками, металлическими изделиями и прочим мусором, принадлежащим их проклятой жизни. Отсюда по всей стране небо почернело, а воздух стал зловонным, чтобы снабжать Лондон и другие подобные города их железными решетками, вульгарной обивкой, драгоценностями, игрушками, ливреями, кружевами и другими средствами разврата и бесчестия жизни. Постепенно сельские жители уже не могут даже снабжать продовольствием прожорливость порочного центра; и становится необходимым импортировать продовольствие из других стран, отдавая взамен любые товары, на которые мы можем привлечь их зудящие желания и которые можем произвести с помощью машин. Тенденция всей национальной энергии, следовательно, состоит в том, чтобы все больше приближаться к состоянию белки в клетке или вертела в колесе, которую кормят иностранные хозяева орехами и собачьим мясом. И действительно, когда мы правильно представляем себе отношение Лондона к стране, вид его становится более фантастическим и удивительным, чем любой сон. Гайд-парк в сезон — это великая вращающаяся форма огромной беличьей клетки; кругом да около ходит праздная компания в своих встречных потоках, побуждая себя к необходимому упражнению. Они не могут безопасно даже съесть свои орехи без такой «революции», которая, на венецианском языке, «соответствует требованиям гигиены». Затем они удаляются в свои ящики с надлежащим количеством соломы; улицы Белгравии и Пикадилли за решетками, если смотреть ясно, — не что иное, как беличий ящик сбоку от его проволоки. А затем подумайте обо всем остальном мегаполисе как о творении и установлении этих белок, чтобы они могли пищать и кружиться к своему удовольствию и при этом быть сытыми. Измерьте пространство его совершенно жалкого существования. Начните с той диагонали, которую я проложил от Риджент-Циркус до Друри-Лейн; осмотрите ее дом за домом; затем поднимитесь от Друри-Лейн к церкви Сент-Джайлс, загляните в Черч-Лейн и исследуйте свои Севен-Диалс и Уорик-стрит; и помните, что это самый центр матери-города — как раз между его парками, его великой библиотекой и музеем, его главными театрами и его банком. Затем представьте себе Ист-Энд; и меланхоличные районы Ислингтон и Пентонвиль; затем ужасающие пространства южного пригорода — Воксхолл, Ламбет, Боро, Уоппинг и Бермондси. Все это — гнездование тех парковых белок. Это то, что они создали вокруг себя; это их работа в мире. Когда они отдохнут от своих беличьих революций и умрут в Господе, и дела их пойдут вслед за ними, вот что последует за ними. Траурный марш Уотерло-роуд, и Боро, и Сент-Джайлса; тени всех Севен-Диалс, совершившие свой последний круг. Новый Иерусалим, приготовленный как невеста, конечно, открывающий свои врата для них; — но, упорно сопутствующий, Старый Еврейский квартал снаружи. «Дела их идут вслед за ними».

Ибо эти улицы — действительно то, что они построили; их жители — люди, которых они решили воспитать. Они забрали хлеб, молоко и мясо у людей со своих полей; они отдали их, чтобы кормить и удерживать здесь, на своей службе, эту бродящую массу несчастных человеческих существ — торговцев новостями, торговцев романами, торговцев картинами, торговцев ядовитым питьем, торговцев похотью и смертью; вся эта дымящаяся масса — один огромный склад мертвых морских товаров — накопление обломков Мертвого моря, где всякая активность — форма гниения.

Некоторые личные вопросы были затронуты в ответе моего друга на это письмо, и я не нахожу ничего более пригодного для печати из этой переписки, кроме этих нескольких фрагментов.

«Но что вам делать, раз вы попали в этот механический образ жизни?»

Вы должны упорствовать в нем и делать все, что можете в настоящее время, но решите выбраться из него, как только представится возможность. Один существенный момент — твердо знать, что это неправильно; как выбраться из этого, вы сможете решить позже, на досуге.

«Но кто-то же должен ткать на машинах и копать в шахтах: иначе как можно иметь свой бархат и серебряные цепочки?»

Любая машина, необходимая для человеческих целей, может приводиться в движение ветром или водой; одна только Темза могла бы приводить в движение достаточно мельниц, чтобы ткать бархат и шелк для всей Англии. Но даже механическое занятие, не влекущее за собой загрязнения атмосферы, должно быть максимально ограниченным; ибо оно неизменно деградирует. Вы можете использовать своего раба в своей серебряной шахте или за своим станком, чтобы самому избежать такого труда, если честно верите, что у вас есть мозги, чтобы найти лучшее применение; — или вы можете сами, ради служения другим, почетно стать их рабом; и, в благожелательном унижении, копать серебро или ткать шелк, превращая себя в полулопату или получервя. Но вы должны в конечном итоге, ради какой бы то ни было цели или мотива, не жить среди дыма и грязи, и не позволять другим делать это; вы должны следить за тем, чтобы ваши рабы были настолько комфортны и защищены, насколько позволяет их занятие, и чтобы им платили заработную плату, достаточно высокую, чтобы позволить им часто оставлять ее ради искупления и отдыха.

В конечном итоге, говорю я; как быстро могут развиваться события, никто из нас не знает; в нашем подчинении им давайте будем, по крайней мере, разумно терпеливы — если вообще будем; а не слепо терпеливы.

Например, нет ничего действительно более чудовищного в любой зафиксированной дикости или абсурдности человечества, чем то, что правительства могут получать деньги на любую глупость, которую они решают совершить, продавая капиталистам право облагать налогами будущие поколения до скончания времен. Все самые жестокие войны, все самые низкие предметы роскоши, захваченные праздными классами, таким образом оплачиваются бедными стократ. И все же я обязан держать свои деньги в фондах или банке, потому что не знаю иного способа сохранить их в безопасности; и если бы я отказался брать проценты, я бы только бросил их в руки тех самых людей, которые использовали бы их для этих злых целей, или, во всяком случае, для меньшего блага, чем я могу. Тем не менее, для меня с каждым днем становится все более серьезным вопрос, что может быть правильно сделать в настоящее время. Возможно, лучше уменьшить частную благотворительность и, тем более, мою собственную роскошь жизни, чем хоть в чем-то соучаствовать в национальном грехе. Но я не взволнован и не встревожен этим вопросом: довольствуюсь тем, что знаю свой принцип и неуклонно работаю над его лучшим исполнением.

И это все, о чем я просил бы своего корреспондента или любого другого человека — чтобы он знал, что делает, и был тверд в своей линии наступления или отступления. Я знаю, что я ростовщик, пока беру проценты с любых денег вообще. Я признаю себя таковым и принимаю любой позор или наказание, которые могут быть связаны с ростовщичеством, пока не смогу вывести себя из этой системы. Так и мой корреспондент говорит, что должен оставаться на своем посту. Я тоже так думаю. Капитан корабля, даже если бы мне удалось убедить его в порочности войны, точно так же, если бы он был мудр, остался бы на своем посту; более того, был бы совершенно предательским и преступным, если бы сразу дезертировал с него. Только давайте все будем уверены, каковы наши позиции; и если, как говорят, нежизнь на проценты и решительное делание всего настолько хорошим, насколько это возможно, несовместимы с нынешним состоянием общества, давайте, хотя и вынужденные оставаться ростовщиками и создателями плохих вещей, по крайней мере не будем обманывать себя относительно природы наших действий и жизни.

Оставляя таким образом личный вопрос, как великие течения жизни должны быть сдержаны или изменены, на совесть и усмотрение каждого человека — этот следующий ответ я дал бы во всех случаях на вопрос: «Что я могу сделать?»

Если нынешнее состояние этой так называемой богатой Англии настолько по существу жалко и нищенски, что честные люди должны всегда жить впроголодь, в то время как спекулянты делают состояния, обманывая их, лишая их труда, и если, следовательно, никакая сумма не может быть отложена на благотворительность — парализованные честные люди, конечно, могут сделать мало в настоящее время. Но с тем, что можно сэкономить на благотворительность, если что-то можно, сделайте вот что: купите хоть крошечный кусочек земли посреди худших пустырей наших промышленных городов; шесть футов в квадрате, если больше нельзя получить — нет, размером с могилу, если хотите, но купите ее в полную собственность и сделайте из нее сад ручным трудом; сад, видимый всем людям и возделанный для всех людей того места. Если в нем абсолютно ничего не растет, тогда принесите туда травы в горшках. Заставьте этот кусочек земли прийти в порядок, чистоту, зеленый или цветной вид. Какие трудности вы испытываете при этом — ваши лучшие предметы для размышления; добро, которое вы сделаете, делая это, — лучшее, что в вашей нынешней власти.

Что может быть лучшим в вашей конечной власти, будет зависеть от действий английского лендлорда; ибо заметьте, нам нужно только разделить факты швейцарской фермы, чтобы установить, каковы они по отношению к любому государству. Нам нужно только спросить, какое количество продовольствия она производит, сколько экспортирует в обмен на другие товары и сколько импортирует в обмен на другие товары. Страны, производящие продовольствие, имеют власть воспитывать джентльменов и леди, если пожелают — они являются господствующими и властными странами. Те, которые обменивают механические или художественные произведения на продовольствие, являются рабскими и неизбежно со временем будут разорены. Следующий «Форс», следовательно, будет написан для любых лендлордов, которые желают быть истинными работниками в своем призвании; и, согласно первому закону Компании Святого Георгия, «делать хорошую работу, умрут ли они или будут жить».

ЗАМЕТКИ И ПЕРЕПИСКА.

Я рекомендую все следующее письмо самому серьезному вниманию читателя: —

Broxbourn, Herts, 11th June, 1874.

Мой дорогой сэр, — Вы так терпимы к корреспондентам с жалобами, что я осмелюсь сказать еще несколько слов в ответ на вашу заметку о реформе права. В ноябре следующего года вступит в силу Закон о судоустройстве. В преамбуле изложен этот неоспоримый факт: «что целесообразно предусмотреть меры для лучшего отправления правосудия в Англии». Теперь, две характерные черты непрекращающегося шума вокруг реформы права таковы: 1-я, возросшее убеждение в святости собственности; 2-я, пропорциональное снижение оценки человеческой жизни. В течение многих лет английский народ тратил неисчислимые деньги и слова, пытаясь побудить парламент дать им безопасные права на их землю, а также быстрые и мгновенные средства для взыскания своих долгов: Закон о передаче земли является ответом на это первое требование, а Закон о судоустройстве — на второе. Тем временем Уголовный кодекс может позаботиться о себе сам; и вот у нас, как результат столетий вульгарного национального хвастовства Великой хартией вольностей, Хабеас корпус и многим другим, нынешняя позорная система наказания преступлений денежными штрафами. Теперь дух этой злой системы просто таков: «Преступление — это правонарушение против общества. Заставление преступника страдать от боли не принесет существенной пользы обществу, но заставление его страдать в своем кармане — принесет»; и поэтому общество предпочитает, чтобы его избивали и всячески жестоко обращались с ним по скользящей шкале сборов, скорректированной скорее по медицинским, чем по моральным принципам. Без сомнения, очень желательно иметь правоустанавливающий документ на ваши тысячу акров, не больше ладони, чтобы иметь возможность положить его в коробку, сидеть на нем и бросить вызов всем юристам в стране, чтобы они нашли изъян в вашем праве; состояние вещей, близкое к тысячелетнему, но подверженное некоторому ущербу, если ваш сосед по дому может сбить вас с коробки, ударить маленьким перочинным ножом и прыгнуть вам на живот, и все это с тяжким ущербом для вас, но сравнительной безнаказанностью для себя. Однажды у нас будет дешевое правосудие, тем временем у нас такое дешевое преступление, что телесные повреждения теперь доступны всем. Я могу быть злодеем первой воды, если у меня в кармане есть несколько лишних фунтов. Из тщательного обзора недавно сообщенных дел я обнаруживаю, что могу убежать с женой соседа, соблазнить его дочь, наполовину отравить его домочадцев фальсифицированной едой и, наконец, ударить его перочинным ножом менее чем за 1000 фунтов стерлингов. Удары ножом настолько смехотворно дешевы, что я могу позволить себе их за пустяковый штраф в 1 фунт стерлингов. (См. дело Саутхолла.) Но горе мне, если я осмелюсь посягнуть на землю моего соседа, нанести ущерб его торговле или коснуться его кармана; тогда у закона есть средства правовой защиты, обширные и многочисленные, и я не только понесу денежные штрафы, которые по всем эффектам и целям безграничны, но я буду вынужден страдать и лично. Эти две вещи точно указывают на постепенный упадок национального разума под влиянием двух школ. Первая учит, что главная цель человека в жизни — «преуспеть в мире»; отсюда у нас эта преувеличенная оценка ценности и святости собственности. Вторая школа учит, что любовь может существовать без благоговения, милосердие без справедливости и свобода без послушания; и как логический результат такого обучения, мы потеряли всякое ясное и здоровое знание о том, что такое справедливость на самом деле, и изобрели систему наказаний, которая даже не является по-настоящему карательной и лишена какого-либо элемента возмездия вообще. Давайте иметь вместо этого правосудие, которое не только прощает преступление, но и извлекает прибыль из преступника. И мы получаем ее; но заметьте иронию судьбы: когда наша современная богиня действительно набирается смелости, чтобы разгневаться, она, кажется, обречена гневаться не тем способом и не на тех людей. Вот недавний пример (печатный отчет о котором я посылаю вам): —

Уильям Хоукс, слепой и очень немощный человек, был доставлен после того, как его направили с Мальборо-стрит, чтобы с ним поступили как с мошенником и бродягой.

Когда его поместили на скамью подсудимых,

Мистер Монтегю Уильямс, как amicus curiæ, сказал, что знает заключенного годами, видя его сидящим на мосту Ватерлоо, водящим пальцами по книге, предназначенной для чтения слепыми, и ни в одном случае он не видел, чтобы он просил милостыню у проходящих мимо, так что он практически не причинял вреда, и некоторое время назад покойный сэр Уильям Бодкин очень милосердно обошелся с ним. Что-то должно быть сделано для него.

Мистер Харрис сказал, что может подтвердить все, что заявил его ученый друг.

Помощник судьи сказал, что он был признан виновным магистратом и был отправлен сюда, чтобы быть приговоренным как мошенник и бродяга, но суд не будет сурово обходиться с ним.

Хорсфорд, главный офицер Общества нищих, сказал, что заключенный часто был судим за попрошайничество.

Помощник судьи приговорил его к тюремному заключению на четыре месяца. — Май, 1874 г.

На днях я читал прекрасную восточную историю об одном слепом, который сидел у дороги и просил милостыню; явно очень назойливый и беспокойный слепой, который ни за что не хотел умолкнуть, но который, тем не менее, в конце концов получил желаемое сердцем. А вчера я также читал очень неприглядную западную историю о другом слепом, который был «очень немощным», совсем не назойливым, даже не просил милостыни; только сидел там у дороги и читал из определенной Книги, в которой много говорится о справедливости и милосердии. Продолжение двух историй значительно различается: в этой последней наш цивилизованный английский закон хватает старого слепого за горло, говорит ему, что он мошенник и бродяга, и бросает его в тюрьму на четыре месяца!

Но наша просвещенная британская публика слишком занята требованиями коротких актов и дешевых средств судебных разбирательств, чтобы когда-либо уделять мысли или время простым «сентиментальным обидам». Видели ли вы странный комментарий к письму Карлейля несколько месяцев назад, в котором он предсказывал грядущие беды, если Англия все еще будет упорствовать в выполнении своей работы «плохо, быстро и лживо»? Наш экспорт за первые пять месяцев этого года показывает снижение ровно на восемь миллионов! Газеты с ужасом отмечают, что континентальные нации отказываются иметь дело с «старым магазином» и возвращаются к отечественным продуктам, и пытаются объяснить это ссылкой на вопрос о капитале и труде. Карлейль предвидел будущее Германии и прямо сказал нам о нем; он предвидит упадок Англии и предупреждает нас так же прямо об этом; и цена, которую мы уже заплатили в этом благодатном 1874 году за то, что велели ему держать язык за зубами, составляет ровно восемь миллионов.

Искренне ваш,

Следующим, или через один, после «Форса» для сквайров, будет тот, что для юристов. Тем временем, может ли какой-нибудь корреспондент сообщить мне приблизительно, каковы доходы и заработки юридической профессии ежегодно в Англии и какая сумма тратится на сопутствующие расходы для присяжных, свидетелей и т. д.? «Таймс» за 18 мая этого года дает следующую оценку стоимости процесса Тичборна, которая кажется мне очень умеренной: —

Суд над претендентом Тичборном. — В субботу был напечатан отчет для Палаты общин, полученный мистером У. Г. Смитом, показывающий сумму, израсходованную на обвинение по делу «Регина против Кастро, иначе Ортона, иначе Тичборна», и вероятную сумму, которая все еще остается к выплате из парламентского голосования за «эту услугу». Вероятная стоимость судебного разбирательства указана в 55 315 фунтов 17 шиллингов 1 пенс, из которых 49 815 фунтов 17 шиллингов 1 пенс были выплачены до 11-го числа прошлого месяца, а на 11 мая с.г. 5 500 фунтов оставались невыплаченными. В 1872–3 годах гонорары адвокатов составили 1 146 фунтов 16 шиллингов 6 пенсов, а в 1873–4 годах гонорары адвокатов составили 22 495 фунтов 18 шиллингов 4 пенса. Присяжным было выплачено 3 780 фунтов, а стенографистам 3 493 фунта 3 шиллинга. Другие расходы — это свидетели, агенты и т. д., а также канцелярские товары и печать. Из суммы, подлежащей выплате, 4 000 фунтов предназначены для австралийских и чилийских свидетелей. — «Таймс», 18 мая 1874 г.

II. Я перепечатываю следующее письмо в том виде, в каком оно было первоначально опубликовано. Я намеревался исследовать факты немного дальше, но не было времени.

21, Минсинг-лейн, Лондон, E.C.,

19th March, 1874.

Дорогие сэры, — 27 марта 1872 года мы обратили ваше внимание на эту тему ростовщичества в статье под заголовком «Выберите сегодня, кому вы будете служить». С тех пор мы опубликовали нашу переписку с преподобным доктором Каммингом и принимаем его молчание как признание его неспособности оправдать свое учение по этому вопросу. Мы также публично протестовали против апатии епископов и духовенства Государственной церкви в отношении этого национального греха. Мы прилагаем выдержку из «Хэмпшир индепендент» от 11-го числа текущего месяца, которая была переслана нам: —

«Церковь Англии в Южной Австралии активно конкурирует с менялами и теми, кто продает голубей. Церковное управление, Ли-стрит, Аделаида, объявляет, что «готово давать деньги в долг по текущим ставкам — комиссия или брокерские услуги не взимаются», что действительно либерально со стороны Церкви Англии и может послужить отличием ее как кредитора от завсегдатаев синагог. Было предложено, чтобы Церковное управление вывесило тройной символ ломбардцев и чтобы на следующем экзамене кандидатов на священный сан было задано несколько уместных вопросов, таких как: «Кратко изложите лучший метод получения наивысшей процентной ставки для церковных денег. Продемонстрируйте, как система церковного кредитования была одобрена основателем христианства».

Поскольку такая извращенность может закончиться только внезапным и ошеломляющим бедствием, мы не приносим извинений за то, что снова призываем вас помочь нам в наших усилиях изгнать проклятый элемент, по крайней мере, из нашей собственной торговли.

Ваши покорные слуги,

Дж. К. Силлар и Ко.

Я помещаю крупным шрифтом — это было бы почти достойно заглавных букв — следующее утверждение принципа процента как «необходимого для существования денег». Полагаю, невозможно воплотить современный взгляд более отчетливо: —

«Деньги, представление и мера стоимости, также имеют силу накапливать стоимость посредством процентов (курсив не мой). Эта накопительная сила существенна для существования денег, ибо никто не обменяет производительную собственность на деньги, которые не представляют производство. Законы, делающие золото и серебро публичным платежным средством, придают мертвым массам металла, так сказать, жизнь и одушевленность. Они дают им силы, которыми без законного постановления они не могли бы обладать и которые позволяют их владельцу получать за их использование то, что другие люди должны зарабатывать своим трудом. Одна золотая монета получает законную способность зарабатывать для своего владельца за данное время другую золотую монету, такую же большую, как она сама; или, другими словами, законная сила денег накапливаться посредством процентов заставляет заемщика в данный период, в зависимости от процентной ставки, добывать и чеканить или получать путем продажи своего труда или продуктов другой слиток золота, такой же большой, как первый, и отдать его вместе с первым кредитору». — Келлог о труде и капитале, Нью-Йорк, 1849 г.

[191]

1 Пассаж продолжается так, довольно любопытно, — ибо параллель с лодкой в море — это именно та, которую я привел в истинном объяснении социальных явлений: —

«Понятие о том, что когда один человек становится богатым, он делает других бедными, при проверке окажется зависящим от предположения, что в мире существует фиксированное количество богатства; что когда один человек присваивает себе большое его количество, он исключает всех остальных из любой выгоды, возникающей из него, и что в то же время он заставляет кого-то другого довольствоваться меньшим, чем он имел бы в противном случае. Общество, короче говоря, должно сравниваться с лодкой в море, в которой есть определенное количество пресной воды и определенное число потерпевших кораблекрушение пассажиров. В этом случае, без сомнения, вода, выпитая одним, бесполезна для остальных, и если один пьет больше, другие должны пить меньше, так как сама вода — фиксированное количество. Более того, ни один человек не смог бы получить больше, чем причитающаяся доля, кроме как силой или какой-то формой обмана, потому что остальные помешали бы ему. Одно лишь изложение этого взгляда должно быть достаточным разоблачением фундаментальной ошибки общеизвестных истин, которые мы рассматриваем».

2 Читатель мог бы сначала вообразить, что экономия не была «абсолютной», а расходы путешественника просто неслись его хозяином. Не так; хозяин давал только то, что он в свою очередь получал, когда сам путешествовал. Каждый человек, таким образом, носил свой дом с собой, и путешествовать — значило просто ходить или ездить с места на место, вместо того чтобы ходить вокруг собственного дома. (См. увещевание Сондерса Фэрфорда Алану о расходах, понесенных в Нобл-Хаусе.)

3 Но что же тогда делать? Эмигрировать, конечно; но по другим законам, чем законы современной эмиграции. Не эмигрируйте в Китай, не травите китайцев и не учите их делать паровые двигатели, а затем не импортируйте китайцев, чтобы копать железо здесь. Но см. следующий «Форс».

4 Сочинения наших вульгарных политических экономистов, называющих деньги только «средством обмена», удобно ослепляют глупую публику относительно всех практических действий механизма валюты. Деньги — это не средство обмена, а знак права. У меня, предположим, в этот момент десять, двадцать или тридцать тысяч фунтов. Это означает, что по сравнению с человеком, у которого есть только десять фунтов, я могу претендовать на владение, требовать и делать что хочу с тысячей, или двумя тысячами, или тремя тысячами раз большим количеством ценных вещей, существующих в стране. Крестьянин, соответственно, дает сквайру определенное количество этих жетонов или счетных единиц, которые дают владельцу право требовать столько-то зерна или мяса. Сквайр отдает эти жетоны различным лицам в городе, перечисленным в тексте, которые затем требуют зерно и мясо у крестьянина, возвращая ему счетные единицы, которые он называет «ценой», и снова отдает сквайру в следующем году.

5 Об индустрии магистрата против преступности я ничего не говорю; ибо она теперь едва существует, кроме как для того, чтобы творить зло. См. первую статью в Переписке, в конце письма.

6 Сравните, в особенности, Письмо XXIX, стр. 11.

7 Возможно, что эта кредитная контора была организована как метод благотворительности, соответствующий первоначальному Monte di Pieta, современные священнослужители вообразили, вследствие общей ошибки относительно процентов, что они могут улучшить систему Венеции, игнорируя ее главное условие — кредитование бесплатно, — и принести пользу себе в то же время.

ФОРС КЛАВИГЕРА.

ПИСЬМО XLV.

Lucca, 2nd August, 1874.

На днях, в келье ризничего в Ассизи, я вступил в большой спор с самим ризничим о пророке Исаии. Мне пришло в голову, что я хотел бы знать, что за человек была его жена: и я спросил моего доброго хозяина, за утренним кофе, знает ли Церковь что-нибудь о ней. Брат Антонио, однако, мгновенно и энергично отрицал, что у него когда-либо была жена. Он был «Castissimo profeta» — как я мог вообразить что-то столь ужасное о нем! Тщетно я настаивал, что, поскольку у него были дети, он должен был либо быть женат, либо находиться под особыми предписаниями, как пророк Осия. Но моя протестантская Библия никуда не годилась, сказал ризничий. Нет, ответил я, я обычно не читаю ничего позже текста тринадцатого века; пусть он представит мне один из монастырской библиотеки, и посмотрим, не найду ли я в нем Шеар-Яшува. Дискуссия на этом прекратилась — потому что библиотека была недоступна в тот момент; и никакой печатной Вульгаты не нашлось. Но я думаю об этом снова сегодня, потому что только что попал в другую загадку об Исаии — а именно, что он имеет в виду, называя себя «человеком с нечистыми устами». И это жизненно важный вопрос, конечно, для всех лиц, осмеливающихся выступать в качестве учителей; — жизненно важный, во всяком случае, для меня, здесь и сейчас, по следующим причинам.

Тридцать лет назад я начал свое истинное изучение итальянского и всякого другого искусства — здесь, рядом со статуей Иларии ди Каретто, покоящейся на своей гробнице. Это отвратило меня от изучения пейзажа к изучению жизни, будучи тогда самому в полном расцвете сил труда и радости надежды.

И я думал вчера вечером, что рисунок, который я сейчас пытаюсь сделать с нее, в слабости и отчаянии уходящей старости, мог бы, возможно, стать последним, который я сделаю, прежде чем навсегда оставлю изучение итальянского и даже всякого другого искусства.

У меня нет намерения делать это: совсем наоборот. Но я чувствую разрыв между собой и людьми вокруг меня так горько, в мире моего собственного, в который они не могут войти; и я вижу их вход в него теперь забаррикадированным так абсолютно их собственными решениями (они намеренно и самодовольно выбрали для себя Манчестерскую хлопковую фабрику вместо Тициана), что каждый час мне все более настойчиво внушается, что мне придется оставить — не отца и мать, ибо они оставили меня; ни детей, ни земли, ибо у меня их нет, — но по крайней мере эту духовную землю и прекрасное владение человеческого искусства и природного мира — потому что я человек с нечистыми устами и живу среди народа с нечистыми устами, и поэтому я погиб, ибо очи мои видели Царя, Господа Саваофа.

Я говорю это, и смело. Кто еще из вас может стоять со мной и сказать то же самое? Это век прогресса, говорите вы мне. Состоит ли ваш прогресс главным образом в том, что вы не можете видеть Царя, Господа Саваофа, а только Ваала вместо Него?

«Солнце — Бог», — сказал Тернер за несколько недель до того, как умер с его заходящими лучами на лице.

Он имел в виду это, как Зороастр имел в виду это; и был солнцепоклонником старой закалки. Но неслыханная гнусность вашей современной веры в Ваала — это вера без поклонения. Солнце — не Бог, — говорите вы. Ни в коем случае. Гигантская железнодорожная катастрофа, возможно, — coruscant δῖνος, — поставленная на трон Бога, как свет рампы; и способная служить вам, в конечном итоге, гораздо лучше, чем когда-либо служил Бог.

Я повторяю свой вызов. Вы, поющие Te Deum принцы, полковники, епископы, хористы и кто еще — знает ли кто-нибудь из вас, что значит Te? Или что Deum? Или что Laudamus? Видели ли чьи-нибудь из ваших глаз Царя или Его Саваофа? Скажет ли кто-нибудь из вас сердцем: «Небо и земля полны славы Его; и во имя Его мы установим наши знамена и будем делать хорошую работу, живем ли мы или умираем»?

Вы, в особенности, сквайры Англии, чьи отцы были самыми храбрыми и лучшими в Англии — насколько вы лучше и храбрее своих отцов в этот Век Прогресса, я бросаю вам вызов: видели ли чьи-нибудь из ваших глаз Царя? Готовы ли чьи-нибудь из ваших рук для Его работы и для Его оружия — даже если они случайно окажутся садовыми ножами вместо копий?

Кто я такой, чтобы бросать вызов вам — спрашиваете вы? Моя мать была дочерью моряка, если вам угодно; одна из моих теток была женой пекаря — другая, кожевника; и я не знаю многого больше о своей семье, кроме того, что там был зеленщик с такой фамилией в маленьком магазине возле Хрустального дворца. Кое-что о моей ранней и вульгарной жизни, если это вас интересует, я расскажу в следующем «Форсе»: в этом, действительно, мое дело, бедный цыганский глашатай, каким я являюсь, принести вам такой вызов, хотя вы будете охотиться на меня и повесите за это.

Сквайры вы, а не Работники и не Труженики, отвечаете вы далее?

И все же я иногда видел выгравированными над вашими семейными склепами, и особенно на более современных табличках, те утешительные слова: «Блаженны мертвые, умирающие в Господе». Но я замечаю, что вы обычно довольствуетесь, с помощью деревенского каменщика, говорить только это о своих мертвых; и что вы лишь редко осмеливаетесь добавить «да» Духа, «чтобы они могли отдохнуть от своих Трудов, и дела их идут вслед за ними». Нет, я даже не уверен, что многие из вас ясно понимают значение таких последователей и следования; и, в самых патетических похоронных проповедях, я не слышал, чтобы этот вопрос был сделан строго понятным для вашей надежды. Ибо действительно, хотя вы всегда любезно считали свою церковь не менее важной частью вашего учреждения, чем вашу конюшню, вы были озабочены только тем, чтобы в одной не было лошадей с одышкой, без сопутствующего стремления найти клерков для другой, в которых дыхание Духа было бы также не прерывистым.

Пока что это текст, который, видя, как часто мы хотели бы принять утешение от него, несомненно, требует объяснения. Подразумеваемая разница между теми, кто умирает в Господе, и умирает — иначе; существенное различие между трудом, от которого эти блаженные отдыхают, и работой, которая таинственным образом следует за ними; и сомнение — которое должно иногда, несомненно, возникать мучительно у больного или скорбящего сквайра — всегда ли труды его рода достаточно суровы, чтобы сделать отдых сладким, или работы его рода всегда достаточно выдающиеся, чтобы сделать их следование превосходным — должно, как мне кажется, заставить стих светиться на ваших (в последнее время, я замечаю, более художественных) надгробиях, как буквы на стене Валтасара; и с тем более зловещим и тревожным светом, что это «следование» работ отчетливо связано, в параллельном пассаже у Тимофея, с «судом» над работами; и что виды их, которые могут безопасно противостоять такому суду, там, как говорят, в некоторых случаях «явны заранее», а ни в каком случае не являются в конечном итоге неясными.

«Мне кажется», — говорю я, как если бы такие вопросы должны возникать у сквайра во время болезни или похоронной помпы. Но кажущееся далеко от факта. Ибо я полагаю, что последняя идея, которая когда-либо может прийти в голову представительному сквайру в какой-либо яркой или приемлемой форме, заключалась бы в том, что все, что он когда-либо делал или говорил, подлежало суду высших сил; или что какой-либо другой закон, кроме его собственной воли или моды его общества, более сильной, чем его воля, существовал в отношении управления его поместьем. Тогда как, согласно любому рациональному толкованию доктрины нашей Церкви, установленной законом; если есть один человек в мире, скорее чем другой, для которого имеет серьезное значение, умирает ли он в Господе или вне Его; и если есть один, скорее чем другой, кто подвергнется строгому досмотру за использование каждого мгновения своего времени, каждого слога своей речи и каждого действия своей руки и ноги — под угрозой того, что рука и нога будут связаны, а язык обожжен в Тофете, — то этот ответственный человек — британский сквайр.

Очень странно, неосознанность этого в его собственном уме и в умах всех, принадлежащих ему. Даже величайший его живописец — Рейнольдс, который наполнил Англию призраками ее благородных сквайров и дам, — хотя он заканчивает свою последнюю лекцию в Академии «именем Микеланджело», ни на мгновение не думал следовать целям Микеланджело и писать Страшный суд над сквайрами, с местом действия в Лестершире. Апеллирующие лорды и леди с обеих сторон; — «Взгляни, Господи, вот Твоя земля; которую я — насколько мои стесненные обстоятельства позволяли — положил в платок. Возможно, коттеджей на ней стало на один меньше, чем когда я вступил в права владения — дерево срублено здесь и там неосмотрительно; — но тетерева и лисы не уменьшились. Взгляни, вот у Тебя то, что Твое». И какие возможности драматического эффекта в случаях менее благоразумных владельцев — тех, кто говорил в своих сердцах: «Господин мой медлит с приходом». Святой Варфоломей Микеланджело, демонстрирующий свою собственную содранную кожу, вызывает лишь второстепенный интерес в той классической картине. Скольких английских сквайров не могли бы мы, с большей живописной выгодой, видеть представленными как украшенных содранными кожами других людей? Михей Морасфитянин, восседающий над ними на скалах горы Господней, в то время как его Господин теперь начинает Свою притчу: «Слушайте, прошу вас, главы Иакова и князья дома Израилева; не вам ли знать суд, которые едят плоть народа моего и сдирают с них кожу, и кости их ломают, и рубят их на части, как для котла».

А как насчет призывов с другой стороны? «Господи, Ты дал мне одну землю; смотри, я приобрел рядом с ней еще десять земель». Вы полагаете, что исключительно экономный землевладелец действительно мог бы сказать о себе так много; и что увеличение своих владений всегда считалось ими желательным делом, как бы Фортуна и сладкий, пахнущий тимьяном дерн Англии ни препятствовали их лучшим намерениям. В самом деле, хорошо — желать, а еще лучше — получить приращение к имению, определенным образом. Но ни Морасфит, ни его Господин не находят ни слова похвалы для вас в тайном присвоении частей, скажем, Хэмпстед-Хит, или Хейс-Коммон, или даже клочка земли у дороги, где цыгане варят свой котел. Совсем наоборот: в тот день успешного присвоения найдется тот, кто поднимет притчу против вас и скажет: «Мы полностью разорены. Он изменил удел народа моего; отвернувшись, он разделил наши поля. Поэтому не будет у тебя того, кто бросил бы жребий в собрании Господнем». Говоря современным языком, вы столкнетесь с совершенно неожиданными трудностями при составлении ваших юридических документов к вашему удовлетворению; и поистине, поскольку вы разделили поля бедняков, бедняки в свое время разделят ваши.

Тем не менее, в их глубочайшем смысле те торжествующие слова: «Смотри, я приобрел рядом с ней еще десять земель», должны быть на устах у каждого землевладельца, который с честью отходит ко сну; тогда как вскоре возникнут значительные трудности, как я полагаю, вы начинаете осознавать, не только в том, чтобы приобрести больше, но даже в том, чтобы сохранить то, что у вас есть.

Ибо цыганская охота началась, как и охота нашего короля Гарри; и крики «воры!» громко звучат против вашей земли и вас самих; ваше владение ею оспаривается перед лицом множащейся толпы, глухой и слепой, как и вы, — неистово жаждущей вашего разорения. Британская конституция быстро рушится. Она никогда, даже в свои лучшие дни, не была полностью тем, чем льстил себе ее крепкий владелец. Ни британская конституция, ни британский закон, даже если он выбелит каждый акр акром пергамента, скрепленным таким количеством печатей, сколько лютиков было на лугу, не смогут отныне сохранить ваши землевладения в безопасности ни на час. Вам придется сражаться за них, как это делали ваши отцы, если вы намерены их удержать.

Это ваше единственное здравое и божественное право на них; и в последнее время вы, кажется, сомневаетесь в обращении к нему. Вы думаете, что политическая экономия и общества мира придумают какое-то арифметическое евангелие владения. Вы не найдете этого. Если человек не готов сражаться за свою землю и за свою жену, никакие юридические формы не смогут обеспечить их ему. Они могут подтвердить его владение; но не даровать, не санкционировать и не защитить его. Собственной любви, собственной решимости даруется господство; и только им.

Это, значит, первый «труд» землевладельцев. Яростное упражнение тела и ума, в такой воинственности, которая заменит всякую службу юридических документов. Какой бы труд вы ни намеревались вложить в свою землю, ваш первый, всецело Божественный труд — это удержать ее. И готовы ли вы к этому труду сегодня? Он скоро потребуется. Рано или поздно, в течение ближайших нескольких лет, вы окажетесь в Парламенте перед лицом большинства, решившегося на установление Республики и раздел земель. Тщетно земельные фабриканты будут визжать о «действии естественных законов политической экономии». Великий естественный закон плотоядного хищничества, который они провозгласили своим богом Ваалом, говоря прямо, будет тогда в справедливом действии; и не так, как они наивно надеялись сохранить его, — все на их стороне. Тщетна тогда ваша арифметическая или софистическая защита. Вы можете жалобно умолять большинство народа, что разделенные земли не дадут каждому владельцу из толпы много больше, чем длина и ширина его могилы. Они ответят: «Мы возьмем то, что сможем получить; — во всяком случае, вы больше не будете владеть этим». И что вы будете делать? Пошлете за лейб-гвардией и очистите Палату, а затем, со всеми почтенными членами общества в качестве специальных констеблей, будете охранять улицы? Это хорошо сработало против чартистского митинга на Кеннингтон-Коммон в 1848 году. Да; но в 1880 году это будет не чартистский митинг в Кеннингтоне, а великая и максимальная чартистская Экклесия в Вестминстере, с которой вам придется иметь дело. Вы почувствуете разницу, и по существу. Готовы ли вы очистить улицы с помощью «вулвичского младенца» (пушки), думая, что из уст этого младенца Бог усовершит вашу хвалу и установит вашу силу? Пусть будет так; но каждая лавка бакалейщика и свечника на улицах Лондона — это склад керосина и ударного порошка; и есть те, кто использует и то, и другое, среди республиканцев. И вы увидите, как воля вашего отца Дьявола исполняется на земле, как и на небе.

Я называю его вашим отцом, ибо вы отреклись от своих смертных отцов и от Небесного. Вы объявили, в действии и мысли, пути и законы своих предков — устаревшими, а своего Бога — нелепыми; прежде всего, привычки послушания и основы справедливости. Вы были поставлены господами над наследием Божьим. Вы думали сделать его своим собственным наследием; быть господами своей собственной земли, а не Божьей. И к этому исходу владения вы пришли.

И каким же наследием вы владели! Земля плодородных долин и пастбищных гор; и небо приятного солнечного света и доброго дождя; и времена сладкого затяжного лета и веселой мимолетной зимы; и народ чистого сердца, железных жил, блестящей славы и постоянной веры.

Все это было вашим! Земля с ее прекрасными плодами и невинными существами; небосвод с его вечными огнями и послушными временами года; люди, души и тела, верные слуги ваших отцов в течение тысячи лет, — их жизни и жизни детей их детей, отданные в ваши руки, чтобы спасти или погубить; их пища — ваша, как выпас овец принадлежит пастуху; их мысли — ваши, священник и наставник, выбранные для них вами; их сердца — ваши, если бы вы только захотели узнать их в лицо и по имени, и уделить им мимолетную благодать вашего собственного взгляда, пока вы жили среди них, их король. И всю эту монархию и славу, всю эту власть и любовь, всю эту землю и ее народ, вы, жалчайшие, гнуснейшие из Искариотов, пропитанные до удушья лучшим из пиршества из рук самого Христа, вы преднамеренно продали тому, кто даст больше; — Христа, и Его Бедных, и Его Рай вместе; и вместо того, чтобы только грешить, как бедный естественный Адам, собирая плоды Древа Познания, вы, которые не хотите собирать их, касаетесь его с яростью — срубаете его и продаете древесину.

Иуды с большим мешком — охотничьей сумкой, надо сказать! — подумать только, сколько ваших скучных воскресных утр было потрачено ради приличия на то, чтобы смотреть главным образом на тех резных ангелов, трубящих над вашими семейными склепами; и ни в одном из вас не нашлось достаточно христианства, чтобы подумать, что он мог бы так же легко иметь свои пустоши, полные ангелов, как и тетеревов. И теперь, если бы вы когда-нибудь увидели настоящего ангела до Страшного суда, вашей первой мыслью было бы — застрелить его.

А что касается ваших «семейных» склепов, какая от них будет вам польза? Разве мистер Дарвин не показывает вам, что вы не можете смыть слизней с салата, не проявив неуважения к своим предкам? Нет, предки современного политического экономиста не могли быть такими чистыми; — они не были — он сам говорит вам — вегетарианскими слизнями, а плотоядными — теми, надо сказать, которых вы также видите вырезанными на ваших надгробиях, входящими и выходящими из глазниц черепов. И, право, я не знаю, для чего еще были сделаны дыры в головах современных политических экономистов.

Если в ваших есть какие-то более яркие окна — если есть какие-то приемные залы — если есть какие-то залы советов — если есть какой-то венец стен, который еще не пронзила игла Смерти, — вам пора подняться на свою работу, живете ли вы или умираете.

Что же вам делать? Во-первых, — действие, которое станет фундаментом всякого улучшения и силы в вашей собственной жизни, как и в жизни ваших арендаторов, — установите их арендную плату; под юридической гарантией того, что она не будет повышена; и под моральной гарантией того, что, если вы увидите, что они хорошо обращаются с вашей землей и, вероятно, оставят ее вам, если умрут, в повышенной стоимости, указанная арендная плата будет уменьшена пропорционально улучшению; то есть, при условии, что они платят вам фиксированную арендную плату в течение срока аренды, вы должны оставить им всю выгоду от любого увеличения стоимости земли, которое они могут обеспечить. Приведем сделку на простом примере. Вы сдаете им в аренду сад диких яблонь за определенную сумму в год; в конце аренды они оставляют вам сад золотых пиппинов. Предполагая, что они регулярно платили вам арендную плату, вы не имеете права ни на что большее, чем то, что вы им одолжили — то есть дикие яблони. Вы должны заплатить им за лучшие деревья, которые они возвращают вам благодаря своему доброму усердию, или, что то же самое, предварительно снизить их арендную плату пропорционально улучшению урожая яблок. «Совершенно противоположное», — заметите вы, — «вашим нынешним способам действий». Именно так, джентльмены; и не исключено, что именно противоположное во многих других случаях вашим нынешним способам действий окажется для вас, в конечном счете, правильным, и более того, необходимым. Затем второе, что вы должны сделать, — это определить доход, необходимый для вашей собственной благородной и мирной загородной жизни; и, отложив его из арендной платы как постоянную сумму, в пределах которой следует привычно жить, вложите свое сердце и силу в правильное использование остального для улучшения ваших поместий, способами, которые фермеры ради собственной выгоды не могли или не хотели бы использовать; для выращивания более разнообразных растений; лелеяния, а не убийства, прекрасных живых существ — птиц, зверей и рыб; и создания таких школ истории, естественной истории и искусства, которые позволили бы детям ваших фермеров, вместе с вашими собственными, познать значение слов Красота, Любезность, Сострадание, Радость и Религия. Каковое последнее слово, прежде всего, (вы не всегда забывали учить этой одной истине, потому что это случалось соответствовать вашим целям, и даже обучение этой одной истине было благотворным) — Религия, прежде всего, означает «Послушание» — привязанность к чему-то или кому-то. Быть связанным, или в узах, как ученик; быть связанным, или в узах, военной присягой; быть связанным, или в узах, как слуга человеку; быть связанным, или в узах, под игом Божьим. Все это божественно установленные, вечно необходимые условия Религии; прекрасный, нерушимый плен и покорность души в жизни и смерти. Это существенное значение Религии было вашей обязанностью главным образом учить — каждого из вас, капитана и короля, лидера и законодателя для своего народа; — наместников вашего Капитана, Христа. А теперь — вы, жалкие жокеи и игроки — вы не можете получить место в Парламенте из-за этих ваших почти изношенных оленьих бриджей, иначе как сняв шляпы перед мальчишкой-разносчиком пива. Красивые классические статуи вы из себя сделаете, Кориоланы девятнадцатого века, смиренно обещающие не дары зерна своему народу, а своим мальчишкам-разносчикам — тайную продажу разбавленного пива!

Послушание! — вы, кажется, в последнее время не смеете даже произнести это слово, ни перед мальчишкой-разносчиком, ни перед каким-либо другим мальчиком; и половина из вас все еще называет себя Лордами, Маркизами, Сэрами и другими подобными древними именами, вокруг которых — хотя всеведущий мистер Бокль говорит, что они и их геральдика — ничто — все еще сохраняется некоторый небольшой престиж. Вы сами, что вы еще подразумеваете под ними — Лорды чего? — Герры, Синьоры, Герцоги чего? — кого? Вы подразумеваете просто, когда добираетесь до корня дела, что вы живете за счет британского фермера и являетесь крепкими телом нищими, вымогающими свою подачку?

В этой степени, кажется, в вас все еще есть некоторая сила. Небо сохрани ее в вас; ибо, как я уже сказал, она будет испытана, и скоро; и вы бы даже сами увидели, что грядет, если бы в своих сердцах — не из трусости, а из стыда — вы не были уверены, готовы ли вы сражаться за свою подачку; и охотно убеждали бы себя, что она все еще будет даваться вам ради приличия или из жалости.

Нет, мои лорды и джентльмены, — вы завоевали ее на острие копья и должны удерживать ее таким образом, против дубин Земпаха, если еще можете. Никак иначе. Вы завоевали «ее», я говорю, — вашу подачку, — как обстоят дела сейчас. Но, возможно, как дела обстояли раньше, что-то другое. Как получатели милостыни, вы обнаружите, что в вас нет никакой борьбы. Ни один нищий, ни стадо нищих не могут укрепить столь широкую окружность блюда. И настоящий секрет тех странных поломок копий о дубины Земпаха — это «та гнусная селитра» — вы думаете? Нет, шекспировский лорд; и даже не связывание снопов Арнольдом, которое так остановило дрожание бесплодных копий. Полный и сокровенный секрет в том, что вы триста лет сражались за то, что могли получить, вместо того, что могли дать. Вы были достаточно прожорливы в хищничестве в старые времена; но вы жили бесстрашно и невинно благодаря этому, потому что, по сути, вы хотели денег и еды, чтобы давать, — а не потреблять; чтобы содержать своих последователей, а не проглатывать самим. Ваше рыцарство неизменно основывалось рыцарями, которые всю жизнь довольствовались своей лошадью, доспехами и хлебом насущным. Ваши короли, обладавшие истинной властью, никогда не желали для себя большего — вплоть до последнего из них, Фридриха. Чего они действительно желали, так это силы мужества вокруг себя и, в своих собственных руках, силы щедрости.

«Щедрость» (Largesse). Французское слово устарело; один латинский эквивалент, Liberalitas, быстро приобретает другое, и не совсем похожее значение среди английских либералов. Другой латинский эквивалент, Generosity, стал вдвойне бессмысленным, поскольку современная политическая экономия и политика не требуют ни добродетели, ни воспитания. Греческие или происходящие от греческого эквиваленты — Милосердие, Благодать и тому подобное, ваша Светлость Герцог —— может быть, скажете мне, что с ними стало. Тем временем, из всех слов, «Щедрость», совершенно устаревшее, является совершенно рыцарским; и поэтому, вслед за французским описанием Франшизы, мы теперь прочитаем французское описание Щедрости, — поставив сначала, для сравнения с ним, еще несколько предложений из речи секретаря на собрании Социальной науки в Глазго; и помня также изложение «Pall Mall Gazette» совершенства идеи сельского хозяйства лорда Дерби в руках землевладельца — «Возделывание» (с помощью машин) «крупных ферм для себя».

«Обмен — это результат, приведенный в действие, желания обладать тем, что принадлежит другому, контролируемого разумом и добросовестностью. Трудно представить себе какую-либо человеческую транзакцию, которую нельзя было бы свести, в той или иной форме, к идее обмена. Все, что является существенным в производстве, прямо проистекает из этого источника».

*   *   *

«Человек, следовательно, был определен как животное, которое обменивается. Будет видно, однако, что он не только обменивается, но из того факта, что он частично принадлежит к отряду плотоядных, он также наследует, в значительной степени, желание обладать без обмена; или, другими словами, путем мошенничества и насилия, когда таковые могут быть использованы для его собственной выгоды, без опасности для него самого».

*   *   *

«Разум немедленно подсказал бы тому, кто обладает превосходящей силой, что, как бы ни было желательно завладеть насилием тем, что другой трудился произвести, с ним самим могут поступить так же те, кто сильнее его; против чего он, конечно, имел бы большие возражения».

*   *   *

«Для того, чтобы предотвратить или положить конец практике, против которой каждый возражал бы в своем собственном случае и которая, кроме того, положила бы конец производству вообще, и разум, и чувство справедливости подсказали бы акт обмена как единственный правильный способ получения вещей друг от друга».

*   *   *

Любому, у кого был разум или чувство справедливости, могло бы прийти в голову, что, если не считать новизны дела, простой обмен никому не приносит прибыли и предполагает совпадение, или, скорее, гармоничное несогласие мнений, не всегда достижимое.

У мистера К. есть чайник, а у мистера П. есть горшок. Мистер П. говорит мистеру К.: «Я бы предпочел иметь ваш чайник, чем свой горшок»; и если, по совпадению, мистер К. также в недовольном настроении и может сказать мистеру П.: «Я бы предпочел иметь ваш горшок, чем свой чайник», что ж — оба Ганса удачливы, и все хорошо; но разве их плотоядный инстинкт должен быть удовлетворен таким образом? Плотоядный инстинкт говорит в обоих случаях: «Я сам хочу и горшок, и чайник, а ты не должен иметь ни того, ни другого», и совершенно не удовлетворяется на принципе обмена. Невыразимый болван, написавший эту статью, забыл, что принцип разделения труда лежит в основе обмена, а не возникает из него, но является единственной причиной для него. Если мистер П. может сделать два горшка, а мистер К. два чайника, и таким образом, путем обмена, оба становятся обладателями горшка и чайника, все хорошо. Но прибыль от дела заключается в дополнительном производстве, а удобство — только в последующем обмене. Ибо, в самом деле, существуют в основном два великих заблуждения, которые мошенники мира радуются заставлять его дураков провозглашать: первое, что путем постоянного обмена и обмана друг друга при обмене два обменивающихся лица, из одного горшка, чередующегося с одним чайником, могут составить свои два состояния. Это принцип Торговли. Второе, что мешок Иуды стал мешком фокусника, в который, если мистер П. положит свой горшок и подождет немного, выйдет два горшка, оба полные бульона; и если мистер К. положит свой чайник и подождет немного, выйдет два чайника, оба полные рыбы! Это принцип Процента.

Однако, на данный момент, заметьте просто вывод нашего толкователя социальной науки, что «искусство обмена — единственный правильный способ получения вещей друг от друга»; а теперь сравните с этой теорией теорию старого рыцарства, а именно, что дар был также хорошим способом, как терять, так и приобретать.

«И после, в танце, шла

Щедрость, что поставила всю свою цель

Быть благородной и свободной.

Из рода Александра была она;

Ее величайшей радостью было, я знаю,

Когда она давала и говорила: «Возьми это».

Not Avarice, the foul caitiff,5

Была наполовину, чтобы схватить, так внимательна,

Как Щедрость — давать и тратить.

И Бог всегда посылал ей достаточно,

Так что чем больше она отдавала,

Тем больше, я знаю, у нее всегда было.

*   *   *

[211]

На Щедрости было свежее платье

Из богатого пурпурного саржевого шелка;

Хорошо сформировано было ее лицо, и чисто,

И открыт был ее воротник,

Ибо она как раз тогда имела в подарок

Даме сделала подарок

Золотой броши, очень хорошо сделанной;

И, конечно, это ничуть не портило ее,

Ибо сквозь ее сорочку, сработанную шелком,

Плоть была видна белая, как молоко».

Подумайте об этом, дамы и джентльмены, которые любят их, как о красивом способе быть с открытыми плечами. Даже если плоть иногда немного загорела на солнце — лишь бы это было Солнце Праведности, а не Ваал, который светит на нее — пусть она потемнеет от молочно-белой плоти до цвета Мадонны Шартрской — в этом мире вы сможете сказать: «Я черна, но прекрасна», и, умирая, сиять как яркость небосвода — как звезды во веки веков. Они не получают своей славы — как бы одна слава ни отличалась от другой — ни через, ни посредством Обмена.

Лукка. (Успение Богородицы.)

«Как звезды, во веки». Возможно, нам лучше этого не говорить — современная наука с удовольствием ожидает исчезновения многих из них. Но будет хорошо сиять, как они, пусть даже на короткое время.

Вы, вероятно, не поняли, почему в предыдущем письме особая обязанность Сквайра по отношению к крестьянину была названа «представлением ему небесного облика».

Это, действительно, его назначенная миссионерская работа; и еще более определенно — работа его жены.

Раздача хлебов — это действительно первая обязанность леди; первая, но самая малая.

Затем идет раздача брошей; — следить за тем, чтобы ее люди были одеты очаровательно и опрятно, так же как и она сама, и имели красивую мебель, как и она сама.

Но ее главная обязанность из всех — быть Самой, прекрасной.

«Чтобы сквозь ее сорочку, сработанную шелком,

Плоть была видна белая, как молоко».

Плоть, дамы мои, вы заметьте; а не какое-то просто освещенное подобие ее, на манер дочери Етбаала. Ваша обязанность — быть прекрасными не при свечах, а при солнечном свете; не из окна или ложи оперы, а на голой земле.

Чтобы вы могли быть таковыми — если сквозь сорочку видна плоть, то, тем более, сквозь плоть должен быть виден дух «белый, как молоко».

Я только что рисовал, или пытался рисовать, «Бедность» Джотто (Sancta Paupertas) в Ассизи. Вы, вероятно, знаете главный символизм картины: что Бедность вступает в брак со Святым Франциском, и что Христос венчает их, в то время как ее босые ноги запутались в терновнике, но за ее головой — заросли роз и лилий. Менее вероятно, что вы знакомы с дальнейшими деталями группы.

Терновник — это акация, которая, согласно традиции, использовалась для плетения венца Христа. Розы в двух гроздьях — бледно-красные и темно-малиновые; одна справа от нее, другая слева; над ее головой, чисто-белые на золотом фоне, возвышаются Лилии Благовещения. Она не увенчана ими, заметьте; они позади нее: она увенчана только своими собственными волосами, сплетенными в косу, которой она подвязала свою короткую свадебную вуаль. Из одежды у нее — только сорочка; и та порвана, и порвана снова, и залатана, старательно; за исключением места у плеч и немного ниже горла, где Джотто порвал ее тоже, слишком поздно для нее, чтобы починить; и прекрасная плоть видна сквозь нее, такая белая, что нельзя сказать, где прорехи, если не смотреть совсем близко.

В качестве пояса у нее шнур францисканца; но он тоже белый, как будто сплетен из шелка; вся ее фигура, как статуя из снега, видна на фоне тени ее пурпурных крыльев: ибо она уже один из ангелов. Толпа их, с каждой стороны, сопровождает ее; две, ее сестры, также являются ее подружками невесты. Джотто написал их имена над ними — Spes (Надежда); Karitas (Милосердие); — христианское имя их сестры он написал в лилиях, для тех из нас, кто действительно научился читать. Милосердие увенчано белыми розами, которые вспыхивают, когда распускаются, пламенем; и она дает невесте свадебный подарок.

«Яблоко», — говорят толкователи.

Не так. Это был кто-то другой, а не Милосердие, кто дал первой невесте этот подарок. Это сердце.

Надежда указывает только вверх; и в то время как Милосердие имеет золотой нимб вокруг головы круговой (бесконечный), как у Христа и вечных ангелов, она имеет свою славу, заключенную в линии, которые ограничивают ячейку пчелы, — шестиугольную.

И у невесты ее слава также ограничена: и хотя она и ее подружки невесты — сестры, они не одеты одинаково; но одна в красном; другая в зеленом; и третья — платье, плоть и дух — статуя Снега.

«La terza parea neve, teste mossa».

[215]

Знаете ли вы теперь, кто-нибудь из вас, дамы мои, что означают лилии Джотто между розами? или как они могут также расти среди сезама рыцарских копий?

Ни одна из вас, дева или мать, хотя я умолял вас эти четыре года, (за исключением только одного или двух моих личных друзей,) не присоединилась к Компании Святого Георгия. Вы, вероятно, думаете, что Святой Георгий может посоветовать какие-то другие приготовления на Ганновер-сквер? Это возможно; ибо его собственный рыцарский плащ белый, и он может пожелать, чтобы вы постоянно носили такой небесный облик. Вы часто говорите о несении креста Христова; разве вы никогда не думаете о том, чтобы надеть одежды Христовы — те, что Он носил на Фаворе? и не знаете, что это были за лампы, которые мудрые девы приготовили для свадебного пира? Вы думаете, возможно, что можете войти на этот пир в платьях, сделанных наполовину из шелка и наполовину из хлопка, спряденного на ваших ланкаширских хлопковых фабриках; и что американцы добыли достаточно нефти — (в последнее время, я замечаю, также природного газа), — чтобы обеспечить любое количество запоздалых дев?

Это совсем не так, прекрасные дамы. Это только ваш недавно принятый Отец говорит вам так. Предположим, узнав, что значит быть щедрым, вы восстановите свое происхождение от Бога, а затем сотките свои домашние платья белыми своими собственными пальцами? Ибо как никакой валяльщик на земле не может отбелить их, кроме света живой веры, — так никакой демон под землей не может затемнить их, как тень мертвой веры. И ваша современная английская «вера без дел» мертва; и дай Бог, чтобы она была погребена, ибо зловоние от нее поднимается к Его престолу с тысячи полей крови. Тките, я говорю, — вы слишком много полагались в последнее время на стирку, — свои домашние одежды белыми; выходите утром на поле Руфи, чтобы сеять, а не только собирать колосья; пойте свой Te Deum вечером, с благодарностью, как дочери Божьи, — и не будет там ночи, ибо свет ваш так воссияет перед людьми, что они увидят ваши добрые дела и прославят — не Ваала, железнодорожную катастрофу — а

«Любовь, что движет Солнце и другие звезды».

[217]

ЗАМЕТКИ И ПЕРЕПИСКА.

У меня некоторое время была небольшая брошюра «Сельскохозяйственный рабочий, написанная сыном фермера», любезно присланная мне автором. Содержание ее превосходно, насколько оно охватывает; но автор пишет так, как будто существующие отношения между землевладельцем, фермером и рабочим должны длиться вечно. Если он посмотрит статью о «Крестьянском хозяйстве» в «Spectator» от 4 июля этого года, он может увидеть основания для лучшей надежды. Эта статья — обзор книги мистера У. Т. Торнтона «Защита крестьян-собственников»; и следующий абзац из нее может заинтересовать, а возможно, и удивить других читателей, помимо моего корреспондента. Ее первое предложение значительно удивляет меня с самого начала; поэтому я выделил его курсивом: —

«Эта страна только начинает серьезно осознавать тот факт, что у нее вообще есть сельскохозяйственный вопрос; и некоторые из тех, кто наиболее непосредственно заинтересован в этом, в своей боли и удивлении от открытия, так быстро спешат не в ту сторону, что, вероятно, потребуется много времени, чтобы вернуть их к здравым мыслям, после того как большая часть остального общества будет готова с ответом.

«Первичная цель этой книги — бороться с пагубной ошибкой большой школы английских экономистов относительно вредного характера мелких ферм и мелкой земельной собственности... Можно было бы подумать, что доказательства, ежедневно стоящие перед сельским экономистом, в поразительном дополнительном производстве рыночного сада, или даже крестьянского надела, по сравнению с обычной фермой, могли бы быть достаточными, чтобы вызвать сомнения, были ли обширные поля, возделываемые паром, прополотые патентованными культиваторами и оставленные в остальном производить довольно случайным образом, наиболее передовыми и прибыльными из всех возделываемых земель. По этому единственному пункту производства мистер Торнтон убедительно доказывает преимущество мелкого фермера.

«Экстремальные урожаи самого высокого английского фермерства даже превышаются на Гернси, и в этом отношении доказательства большей продуктивности мелкого фермерства по сравнению с крупным являются подавляющими. Нормандские острова не только кормят свое собственное население, но и являются крупными экспортерами продовольствия.

«Поскольку мелкие фермы оказались более выгодными, это лишь легкий шаг к крестьянам-собственникам».

Подождите момент, мистер Spectator. Шаг действительно легкий; — так же, как шаг в колодец или из окна. Нет никакого вопроса вообще, ни в какой стране, ни в какое время, относительно целесообразности мелкого фермерства; но должен ли мелкий фермер быть собственником своей земли — это очень неудобный вопрос в некоторых странах. Вы осознаете, мистер Spectator, что ваш «легкий шаг», сделанный в двух строках и на одном дыхании, означает то, о чем я, со всем моим утопическим рвением, четырнадцать лет писал в Политическую экономию, не осмеливаясь намекнуть, кроме как шепотом; — а именно, некоторую значительную модификацию в положении существующего британского землевладельца? — ничего меньшего, действительно, если бы ваш «шаг» был полностью сделан, чем сведение его к «мелкому крестьянину-собственнику»? И если он не сможет привести каких-либо доводов против этого, «легкий шаг» будет, безусловно, сделан вместе с ним.

Тем не менее, я предположил в этом Fors, что он не должен быть сделан. Что при определенных модификациях его системы Аренды он может все еще оставаться господином своей земли — может и должен, при условии, что он всегда знает, что значит быть господином чего-либо. О чем я надеюсь рассуждать далее в Fors за ноябрь этого года.

1 Прочитайте внимательно 6-ю главу Исаии.

2 Читатель, возможно, теперь начнет видеть истинное значение более ранних писем в Fors. Перечитайте вместе с этим письмом письмо о кампании при Креси.

3 Я хотел бы найти место и для коротких отрывков, которые я опускаю; но один я цитировал ранее: «Поскольку никто не будет отрицать, что человек обладает плотоядными зубами» и т. д., а другие вводят побочные утверждения, столь же абсурдные, но с которыми мы в настоящее время не имеем дела.

4 Я должен предупредить вас против ложного прочтения оригинала во многих изданиях. Пятитомник Фурнье — это в целом более поздний текст, в некоторых случаях с интересными преднамеренными модификациями, вероятно, пятнадцатого века; но чаще с разрушением более старого значения. Он дает это двустишие, например, —

«Si n’avoit el plaisir de rien,

Que quant elle donnoit du sien».

Старое чтение таково:

«Si n’avoit elle joie de rien,

Fors quant elle povoit dire, ‘tien’.

Издание Дидо, Париж, 1814 г., основано на очень ранних и ценных текстах; но его трудно читать. Чосер перевел текст, который по стилю на двадцать или тридцать лет позже; и его английский язык вполне заслуживает доверия, насколько он доведен. В остальном Romanee текст Фурнье практически достаточно хорош и легко читаем.

5 Фр. ‘chetive’, точно рифмующееся с ‘ententive’.

6 Фр. Sarrasinesse.

7 Даже после тысячи восьмисот лет проповедей христианская общественность не понимает ясно, что «две одежды» в краткой проповеди Крестителя о покаянии означают также две нижние юбки и тому подобное.

Я рад, что Fors обязывает меня закончить это письмо в Лукке, под особой защитой Святого Мартина.

8 Фр.,

«Si que par oula la chemise

Lui blancheoit la char alise».

Посмотрите «Алиса» в Словаре христианских имен мисс Йонг и вспомните Алису Солсберийскую.

9 Я полагаю, что бледные розы должны быть белыми, но они окрашены красным, чтобы не соперничать с символической яркостью лилий.

10 Макинтош, 24, Патерностер-Роу.

ФОРС КЛАВИГЕРА.

ПИСЬМО XLVI.

Florence, 28th August, 1874.

Я намеревался опубликовать это письмо в день рождения моей матери, второго числа следующего месяца. Fors, однако, полностью высказалась против этого плана, дав мне совершенно неожиданную работу здесь, в рисовании Императора, Короля и Барона, которые, восседая на троне у Симоне Мемми под Дуомо Флоренции, рядом с Папой, Кардиналом и Епископом, представляли для флорентийского ума четырнадцатого века священные силы Государства в их фиксированном отношении к силам Церкви. Папа поднимает правую руку для благословения и держит посох в левой; не имея никакой власти, кроме благословения и защиты. Император держит свой меч вертикально в правой руке, а череп в левой, обладая единственной властью смерти. Оба имеют тройные короны; но только Император имеет нимб. Король имеет диадему из геральдических лилий, шар и глобус; Кардинал — книгу. Барон имеет свой меч воина; Епископ — пастырский посох. И вся сцена очень красиво выражает то, что учеными авторами предполагалось как республиканские или либеральные мнения Флоренции в ее день гордости.

Картина (фреска), в которой происходит эта сцена, является наиболее полным произведением теологического и политического учения, переданным нам старшими искусствами Италии; и эта конкретная часть ее представляет для меня особый интерес, не только как показатель истинно либеральных и коммунистических принципов, которые я пытаюсь внедрить в этих письмах для будущих законов Компании Святого Георгия; но также потому, что моя бабушка по материнской линии была хозяйкой «Старой головы короля» на Маркет-стрит в Кройдоне; и я хотел бы, чтобы она была жива, и я мог бы нарисовать ей голову короля Симоне Мемми в качестве вывески.

Мой дед по материнской линии был, как я уже сказал, моряком, который имел обыкновение отправляться в плавание, как Робинзон Крузо, из Ярмута и возвращаться с редкими интервалами, становясь очень восхитительным дома. У меня есть идея, что он имел какое-то отношение к торговле сельдью, но не уверен в этом пункте; моя мать никогда не была очень разговорчива по этому поводу. Он баловал ее и ее (младшую) сестру всем сердцем, когда был дома; если только не появлялось какой-либо склонности к уклончивости или воображаемым утверждениям со стороны детей, которые были всегда непростительны. Моя мать, будучи однажды замеченной им в том, что она отчетливо солгала ему, отправила слугу немедленно купить целую связку новых прутьев метлы, чтобы выпороть ее. «Они не причинили мне такой боли, как сделала бы одна», — сказала моя мать, — «но я много думала об этом».

Мой дед был убит в тридцать два года, пытаясь въехать верхом, вместо того чтобы идти пешком, в Кройдон; он получил раздробление ноги своей лошадью о стену; и умер от гангрены раны. Моей матери было тогда семь или восемь лет, и вместе с сестрой ее отправили в довольно модную (для Кройдона) дневную школу (миссис Райс), где мою мать учили евангелическим принципам, и она стала образцовой девочкой и лучшей швеей в школе; а где моя тетя абсолютно отказалась от евангелических принципов и стала ее мучением и любимицей.

Моя мать, будучи девушкой большой силы, с немалой гордостью, становилась все более образцовой в своей совершенно добросовестной карьере, над которой много смеялась, хотя и была очень любима, ее сестра; у которой было больше остроумия, меньше гордости и никакой совести. Наконец, мою мать, будучи искусной хозяйкой, вызвали в Шотландию, чтобы присматривать за домом моего деда по отцовской линии; который постепенно разорял себя; и который в конце концов эффективно разорил и убил себя. Мой отец приехал в Лондон; был клерком в купеческом доме в течение девяти лет, без отпуска; затем начал бизнес на свой собственный счет; выплатил долги своего отца; и женился на своей образцовой кройдонской кузине.

Тем временем моя тетя осталась в Кройдоне и вышла замуж за пекаря. К тому времени, когда мне было четыре года и я начинал вспоминать вещи — мой отец быстро занимал более высокое коммерческое положение в Лондоне — прослеживался — хотя для меня, как ребенка, совершенно непостижимый — самый малейший оттенок застенчивости со стороны Хантер-стрит, Брансуик-сквер, по отношению к Маркет-стрит, Кройдон. Но всякий раз, когда мой отец болел — а тяжелая работа и горе уже оставили свой след на нем — мы все ездили в Кройдон, чтобы нас баловала моя простая тетя; и гуляли по Даппас-Хилл и по вереску Аддингтона.

(А теперь я продолжаю часть этого письма, написанную в прошлом месяце в Ассизи.)

Моя тетя жила в маленьком доме, который все еще стоит — или который был таковым четыре месяца назад — самом модном на Маркет-стрит, имея фактически два окна над магазином, на втором этаже; но я никогда не беспокоил себя этой превосходной частью особняка, если только мой отец не делал рисунки индийскими чернилами, когда я благоговейно сидел рядом и наблюдал; моими выбранными владениями были, во все остальное время, магазин, пекарня и камни вокруг источника кристальной воды у задней двери (давно спущенного в современную канализацию); и моим главным спутником — собака моей тети, Таузер, которого она пожалела, когда он был кусачим, голодным бродягой; и сделала из него храбрую и ласковую собаку: что было тем видом дела, которое она делала для каждого живого существа, которое встречалось на ее пути, всю свою жизнь.

Я сижу сейчас в келье ризничего в Ассизи. Ее крыша поддерживается тремя массивными балками — не квадратными балками, а стволами деревьев с корой, с оставленными в них великими узлами, отвечающими всем целям скульптуры. Стены из грубой белой штукатурки, хотя на обратной стороне одной из них, снаружи двери, есть Распятие работы Джоттино; пол — кирпичный; стол — оливковое дерево; окна два, и только около четырех футов на два в проеме, (но дающие много света в солнечное утро, чему способствуют белые стены), выходящие на долину Тешио. Под одним из них — маленькая арочная печь для готовки; в квадратной нише рядом с другим — железный умывальник — то есть треножник хорошей работы четырнадцатого века, несущий большую коричневую миску, два фута в поперечнике и полфута глубиной. Между окнами — камин, стена над ним богатого коричневого цвета от дыма. На стене позади меня висят сотейник, решетка для жарки и вилка для тостов; и в стене маленькая дверь, закрытая только коричневой холщовой занавеской, открывающаяся во внутреннюю келью, почти заполненную кроватью; и сбоку комнаты — комод, с буфетом внизу, и двумя винными флягами, и тремя горшками рафаэлевской керамики сверху, вместе с первым томом «Maraviglie di Dio nell’ anime del Purgatorio, del padre Carlo Gregorio Rosignoli, della Compagnia de Gesu» (Рим, 1841). Снаружи поет птица; постоянный низкий гул мух, заставляющий ухо быть уверенным, что это лето; голубь воркует, очень низко; и абсолютно ничего другого не слышно, я обнаруживаю, после прослушивания с большим вниманием. И я чувствую себя совершенно как дома, потому что комната — за исключением одного момента, что она чрезвычайно грязная — как раз тот вид вещей, который я привык видеть в пекарне моей тети; и страна и сладкая долина снаружи все еще покоятся в мире, таком, какой был на холмах Суррея в старые времена.

А теперь я действительно собираюсь начать свое последовательное объяснение того, что должна делать Компания Святого Георгия.

1. Вы должны делать хорошую работу, живете ли вы или умираете. «Что есть хорошая работа?» — спрашиваете вы. Хорошо вам спрашивать! Ибо ваши мудрые пастыри и учителя, хотя они были очень осторожны, чтобы заверить вас, что добрые дела — это плоды веры и следуют за оправданием, были настолько уверены в этом факте, что они никогда не были нисколько обеспокоены тем, чтобы объяснить вам, и еще менее — открыть для себя, что такое добрые дела; довольствуясь тем, если они воспринимали общее впечатление в умах своих прихожан, что добрые дела означают хождение в церковь и восхищение проповедью по воскресеньям, и зарабатывание как можно большего количества денег в остальное время недели.

Это правда, раньше можно было услышать, как старомодные сельские священники иногда рекомендовали милостыню и молитву. Но «бедных теперь нужно поднимать без подарков», говорит мой очень усердно и хорошо работающий друг мисс Октавия Хилл; и молитва совершенно несовместима с законами гидро- (и других) статики, говорит Герцог Аргайл.

Может быть, так оно и есть, мне сейчас все равно. Щедрость и мольба могут быть или не быть все еще необходимыми в экономике мира. Они не являются и никогда не были частью работы мира. Ибо никто не может давать, пока не получил свою собственную плату; и еще менее он может просить своего Отца об этой плате, пока не выполнил свой дневной долг ради нее.

Поэтому ни раздача милостыни, ни молитвы, ни пение псалмов, и даже — как полагал бедный Ливингстон, ценой собственной жизни и к нашему горькому сожалению, — открытие Лунных гор не имеют никакого отношения к «доброму делу» или Божьему делу. Но не так уж трудно обнаружить, что это за дело. Вы соблюдаете субботу, подражая Божьему покою. Соблюдайте, всеми возможными способами, если хотите; но соблюдайте также и остальную часть недели, подражая Божьему труду.

Правда, согласно преданию, этот труд был совершен давным-давно, «прежде чем дымоходы в Сионе стали горячими, и прежде чем были изысканы нынешние годы, и прежде чем были обращены изобретения тех, кто ныне грешит; и прежде чем были запечатлены те, кто собрал веру как сокровище». Но установленные процессы его продолжаются, как проницательно заметил его светлость герцог Аргайл, — и ваш собственный труд будет добрым, если он находится в гармонии с ними и должным образом следует за ними. И даже первые главные факты или действия отнюдь не являются неподражаемыми в должной подчиненной мере, ибо если человек создан по образу Божьему, то тем более труд человека создан быть образом Божьего труда. Поэтому смотрите на свою модель, очень просто изложенную для вас в детской сказке Книги Бытия.

День первый. — Сотворение, или допущение, Света.

День второй. — Упорядочение и твердь Вод.

День третий. — Отделение земли от воды и насаждение на безопасной земле деревьев.

День четвертый. — Установление времен и сезонов, а также власти звезд.

День пятый. — Наполнение воды и воздуха рыбами и птицами.

День шестой. — Наполнение земли зверями; и вдыхание божественной жизни в глину одного из них, чтобы он имел власть над другими и над остальным Творением.

Вот ваша детская сказка — очень краткая и в некотором роде неудовлетворительная; не вполне понятная (я не знаю ничего очень хорошего, что было бы таковым) и не вполне бесспорная (я не знаю ничего, когда-либо полезно сказанного на столь обширную тему, что было бы таковым); но по существу жизненно важная и достаточная. Таким образом, добрый человеческий труд может должным образом разделиться на те же шесть ветвей; и будет совершенно буквальным и практическим следованием Божественному; и будет иметь противостоящую ему соответствующую Дьявольскую силу вечно дурного труда — настолько худшего, чем праздность или смерть, насколько добрый труд лучше праздности или смерти.

Добрым трудом, следовательно, будет —

А. Допущение света туда, где была тьма; особенно в бедные комнаты и на задворки; и в целом направление и управление солнечным светом везде, где мы можем, всеми средствами, находящимися в нашей власти.

А соответствующий Дьявольский труд — это введение налога на окна и перекрытие солнечного света дымом.

Б. Упорядочение падающих вод. В Божественном труде это установление облаков; в человеческом — это надлежащее использование облаков; и сначала остановка дождя там, где они несут его с моря, а затем сохранение его чистоты, когда он возвращается обратно к морю.

А соответствующий Дьявольский труд — это такое устройство земли, чтобы сбрасывать всю воду обратно в море как можно быстрее; и внесение всякого рода нечистот в поток, пока он течет.

В. Отделение земли от воды и насаждение ее деревьями. Соответствующий человеческий труд — это прежде всего расчистка болот и насаждение пустынных земель.

Голландцы, в малом масштабе, в своей собственной стране, сделали немало с песком и тюльпанами; также и северные немцы. Но самый прекрасный образец буквального упорядочения суши в воде — это Венецианское государство с ее морскими каналами, сдержанными, пересеченными мостами, и особенно мостами Риво Альто, или Высокого Берега, которые являются, или были до недавних лет, символами труда истинного Понтифика — Понтийские болота являются противоположным символом.

Соответствующий Дьявольский труд — это превращение доброй земли и воды в грязь; и вырубка деревьев, чтобы мы могли водить паровые плуги и т. д., и т. д.

Г. Установление времен и сезонов. Соответствующий человеческий труд — это должное наблюдение за восходом и заходом звезд и ходом солнца; и должное управление и предусмотрительность в наших собственных ежегодных трудах, подготовка к ним в надежде и завершение их в радости, согласно законам и дарам Небес. Этот прекрасный порядок представлен символами на всех величественных человеческих постройках вокруг полукруглых арок, которые являются типами восхода и заката дней и лет.

А соответствующий Дьявольский труд — это превращение ночи в день с помощью свечей, так что мы никогда не видим звезд; и смешение сезонов друг с другом, и получение ранней клубники, зеленого горошка и тому подобного.

Д. Наполнение вод рыбой, а воздуха птицами. Соответствующий человеческий труд — это труд мистера Фрэнка Бакленда и тому подобных, — в каковой «подобной» деятельности я благодарен за то, что мне было позволено совершить малую часть возле Кройдона, в ручьях, к которым меня водила мать в детстве, чтобы играть рядом. Там было больше дюжины самых жирных, блестящих, пятнистых и ручных форелей, которые я когда-либо видел в своей жизни, в пруду в Каршолтоне, в последний раз, когда я видел его этой весной.

Соответствующий Дьявольский труд — это отравление рыбы, как это делается в Конистоне при добыче меди; и ловля ее для министерских и других модных обедов, когда ее не следует ловить; и обращение с птицами — так, как с птицами обращаются, министерски и иначе.

Е. Наполнение земли зверями, должным образом познанными и опекаемыми их хозяином, Человеком; но главным образом — вдыхание в глиняную и грубую природу самого Человека Души, или Любви, Божьей.

Соответствующий Дьявольский труд — это отстрел и мучение зверей; и выколачивание души из человека из его плоти с помощью машинного труда; а затем перемалывание его плоти, когда ничего другого не остается, в глину с помощью машин для этой цели — митральез, вуличских младенцев и тому подобного.

Таковы шесть главных глав Божьего и Дьявольского труда.

И как Мудрость, или Prudentia, пребывает с Богом и с Его детьми в делании — «Тогда я была при Нем, как воспитанница, и была ежедневной Его радостью», — так Глупость, или Stultitia, говорящая: «Нет Бога», пребывает с Дьяволом и его детьми в неделании. «Там она с ними, как воспитанница, и она ежедневная их радость».

И так приходит великое обращение Творения и гнев Божий, совершаемый на земле демонами и людьми, их служителями, увиденный пророком Иеремией: «Ибо народ Мой глуп, они не знают Меня; они неразумные дети, и у них нет понимания: они мудры на зло, но делать добро они не умеют. [Теперь заметьте обращенное творение.] Я смотрел на Землю, и вот, она безвидна и пуста; и на Небеса, и не было в них света. Я смотрел на горы, и вот, они дрожали, и все холмы колебались. Я смотрел, и вот, не было человека, и все птицы небесные улетели. Я смотрел, и вот, плодородное место стало пустыней, и все города его были разрушены присутствием Господа и яростью гнева Его».

И так, наконец, как радость и честь древнего и божественного Мужчины и Женщины были в их детях, так горе и бесчестие современного и дьявольского Мужчины и Женщины — в их детях; и как Рахиль из Вифлеема плачет о своих детях и не хочет утешиться, потому что их нет, так Рахиль из Англии плачет о своих детях и не хочет утешиться — потому что они есть.

Теперь, кем бы вы ни были, и как бы мала ни была ваша сила, и каким бы существом вы ни были — мужчиной, женщиной или ребенком, — вы можете, в зависимости от того, какой рассудительности лет вы достигли, делать что-то из этого Божественного труда или разрушать что-то из этого Дьявольского труда каждый день. Даже если вы раб, вынужденный трудиться на каком-то отвратительном и убийственном ремесле ради хлеба — например, ковка железа или изготовление пороха, — вы можете решить освободить себя и своих детей после вас от цепей этого ада и от власти его рабовладельцев, или умереть. Это и есть Патриотизм; и истинное желание Свободы, или Франшизы. Какое египетское рабство, как вы полагаете — (изображенное мистером Пойнтером так, будто это дело прошлого!) — было когда-либо столь жестоким, как современная английская кузница с ее паровыми молотами? Какое египетское поклонение чесноку или крокодилу было когда-либо столь проклятым, как современное английское поклонение деньгам? Израиль — даже у котлов с мясом — сожалел, что должен изгнать своих детей, — хотел бы тайком сохранить своего маленького Моисея, — если бы Нил был благосклонен; и тревожно жарил свою пасху. Но англичанин мистер П., довольный своим котлом с мясом и бульоном из него, не будет слишком спешить со своим жарким. Если Ангел, возможно, не пройдет мимо, это будет не так уж важно, думает мистер П.

Или, опять же, если вы раб Общества и должны делать то, что велят вам люди по соседству, — вы можете решить, с любым остатком человеческой энергии, оставшимся в вас, что вы действительно придадите нескольким вещам Божий вид, вместо вида соседского. Просто зафиксируйте это в своем уме как вещь, которую нужно сделать; иметь вещи — одежду, например — по Божьему вкусу (а я могу сказать вам, что у Него, вероятно, есть вкус, не хуже, чем у любой модистки, которую вы знаете); или обед по Божьему вкусу, вместо русского; или ужин, или пикник, с гостями, приглашенными Богом, иногда смешанными среди более респектабельной компании.

Кстати, на днях я написал письмо одной из своих дам-подруг, которая довольно часто дает обеды, что, возможно, будет полезно и другим: оно было в основном такого содержания, хотя я немного добавил и изменил, чтобы сделать его более общим: —

«У вас, вероятно, сегодня будет званый обед; теперь, пожалуйста, сделайте это, и помните, что я вполне серьезен в том, о чем вас прошу. Все мы, кто хоть сколько-нибудь верит в христианство, хотим, чтобы Христос был жив сейчас. Предположим, значит, что Он жив. Я думаю, очень вероятно, что если бы Он был в Лондоне, вы были бы одной из тех, на кого Он обратил бы внимание. Теперь предположим, что Он прислал вам весть, что Он придет к вам обедать сегодня; но что вы не должны делать никаких изменений в составе гостей из-за Него; что Он хочет встретить именно ту компанию, которая у вас есть; и никакую другую. Предположим, вы только что получили это сообщение, и что святой Иоанн также передал дворецкому, проходя мимо, что его Учитель придет один; так что у вас не будет никаких хлопот с Апостолами. Теперь вот что я хочу, чтобы вы сделали. Во-первых, определите, что у вас будет на обед. Вам не приказано, заметьте, не делать никаких изменений в вашем меню. Возьмите лист бумаги и абсолютно напишите новые заказы вашему повару — вы не сможете осознать это в достаточной мере, не написав. Сделав это, подумайте, как вы рассадите своих гостей — кто будет сидеть рядом со Христом с другой стороны — кто напротив, и так далее; наконец, немного подумайте о том, о чем вы будете говорить, предполагая, что, что вполне возможно, Христос скажет вам продолжать говорить так, как будто Его там нет, и никогда не обращать на Него внимания. Вы не смогли бы, скажете вы мне? Тогда, дорогая леди, как вы можете в целом? Разве вы не исповедуете — нет, разве вы не гораздо больше, чем исповедуете — верить, что Христос всегда там, видите вы Его или нет? Почему видение должно иметь такое значение?»

Но вы не хозяин и не хозяйка дома? Вы только мальчик или девочка. Что вы можете сделать?

Мы возьмем труд третьего дня, ибо его диапазон одновременно ниже и шире, чем у других: Можете ли вы сделать хоть что-то в этом роде? Нет ли рядом с вами сада, где вы могли бы получить от какого-нибудь щедрого человека разрешение прополоть грядки или подмести опавшие листья? (Я однажды позволил усердной маленькой десятилетней девочке прополоть мой сад; и теперь, хотя это было давно, она всегда говорит так, будто одолжение было сделано ей, а не саду и мне.) Нет ли пыльного места, которое вы могли бы полить? — если это будет даже дорога перед вашей дверью, путник поблагодарит вас. Нет ли придорожной канавы, которую вы могли бы очистить от забивающего ее мусора, чтобы дать воде течь чисто? Нет ли разбросанной кучи кирпичного боя, из которой вы могли бы сложить обычную груду? Вы стыдитесь? Да; этот ложный стыд — любимое оружие Дьявола. Он делает им больше работы, чем даже ложной гордостью. Ибо ложной гордостью он только подстрекает зло; но ложным стыдом парализует добро.

Но у вас нет собственной земли; вы девушка и не можете работать на чужой? По крайней мере, у вас есть собственное окно или то, в котором у вас есть доля интереса. С очень небольшой помощью плотника вы можете устроить безопасный ящик снаружи него, который вместит достаточно земли, чтобы что-то в нем укоренить. Если у вас есть хоть какая-то милость Фортуны, вы можете вырастить розу, или жимолость, или вьюнок, или настурцию вокруг вашего окна — тихую ветку плюща — или, если только ради листьев, усик или два винограда. Только убедитесь, что все ваши растения-любимцы содержатся хорошо снаружи окна. Не доходите до того, чтобы держать горшки в комнате, если вы не больны.

Я получил милое письмо от молодой девушки, не так давно, с вопросом, почему я сказал в своих ответах на предыдущие вопросы, что молодым леди «нечего делать с теплицами, тем более с оранжереями». Новая вопрошающая была послана мне Форсом как раз тогда, когда пришло время объяснить, что я имел в виду.

Во-первых, значит — Первоначальная цель вашего садоводства для себя — заставить вас работать на открытом воздухе, когда это возможно. Теплица всегда будет для вас убежищем от ветра; который, напротив, вы должны быть в состоянии выносить; и будет искушать вас обрезками, пересадками и лелеянием, и простым стоячим дилетантством в сырой и перенасыщенной ароматами комнате, вместо истинного труда на свежем воздухе.

Во-вторых. — Это не только само по себе повлечет ненужные расходы — (ибо теплица в конце концов обязательно превратится в оранжерею; и даже если нет, в ней всегда будут разбиваться стекла, или портиться жалюзи, или расшатываться подставки); но это будет искушать вас покупать питомниковые растения и тратить время на беспокойство о них.

В-третьих. — Польза вашего сада для хозяйства должна заключаться главным образом в овощах, которые вы можете в нем вырастить. И для них ваше надлежащее соблюдение сезона и власти звезд является жизненно важным долгом. Каждый климат дает свою растительную пищу своим живым существам в нужное время; ваше дело — знать это время, быть готовым к нему и получать здоровое удовольствие, которое назначает вам природа, в редком ежегодном вкусе того, что дано в положенные дни. Гнусная и обжорливая современная привычка форсирования никогда не позволяет людям должным образом что-либо распробовать.

Наконец, и главным образом. — Ваш сад должен позволить вам получить такие знания о растениях, которые вы можете наилучшим образом использовать в стране, в которой живете, сообщая их другим; и обучая их находить удовольствие в зеленой траве, данной для пищи, и цветном цветке, данном для радости. И ваше дело — не заставлять теплицу или оранжерею радоваться и цвести, как роза, а пустыню и уединенное место. И поэтому (посмотрите назад на Письмо 26-е, стр. 15), дьявол вовсе не боится камелий и воздушных растений; напротив, Дама с камелиями — очень особый его слуга; и сам Мухобог из Екрона курирует — как вы можете заключить из недавних исследований мистера Дарвина — рождение и происхождение орхидных. Но он смертельно боится роз и крокусов.

Роз, то есть, растущих дико; — (какие прекрасные живые изгороди из них были в переулке, ведущем от Далвичского колледжа к Виндмилл (или Джипси) Хилл, во времена моей тети!) — но массивной садовой призовой розы — пятьдесят фунтов весом на подопретом кусте — он не испытывает никакого трепета; даже когда их срезают впоследствии и делают знакомыми бедным в виде букетов, чтобы бедная Пегги могла торговать ими с улицы на улицу — и ненавидеть их запах, как его собственные бесы. Ибо Мефистофель знает, что есть Маргариты еще беднее, чем Пегги.

Слушайте это, вы, знатные дамы домов Йорка и Ланкастера, и вы, новопозолоченные мисс Килмансегг, с вашими садами Гюль, — вы, также, евангельские толкователи красоты Розы Шаронской; — это кусочек письма, только что пришедшего ко мне от девушки хорошего положения из промышленных районов: —

«На днях я шла через неприятную часть дороги, неся большой букет цветов, и встретила двух грязных, оборванных девушек, которые с жадностью смотрели на мои цветы. Затем одна из них сказала: «Дай нам цветок!» Я заколебалась, ибо она выглядела и говорила грубо; но когда она побежала за мной, я остановилась; и вытащила большую розу, и спросила другую девушку, какую бы она хотела. «Красную, такую же, как у нее», — ответила она. Они на самом деле не знали ее названия. Бедные девушки! Они обещали позаботиться о них и ушли, выглядя, как мне показалось, немного смягченными и довольными; но, возможно, они разорвут их на части и посмеются над успехом своей смелости. Во всяком случае, они сделали меня очень грустной и задумчивой на остаток моей прогулки».

И, надеюсь, немного таковой, даже когда вы вернулись домой, юная леди. Тем временем, вы вполне уверены в своем факте; и что в вашем букете не было белой розы, от которой «красную» можно было бы отличить, не называя? В любом случае, у моих читателей достаточно пищи для размышлений на этот раз, я полагаю.

ЗАМЕТКИ И КОРРЕСПОНДЕНЦИЯ.

I. Вместе с телескопическими и смелыми взглядами «Спектейтора» на земельный вопрос, приведенными в прошлом «Форсе», я могу также сохранить его непосредственное и микроскопическое одобрение нашей бедной маленькой практики в Хинкси: —

«Адам и Иегу. — Это очень досадно, но никогда не удается по-настоящему взять верх над мистером Рёскином. Иногда он позволяет своему интеллекту работать и выпускает памфлет за памфлетом по политической экономии, каждый новый из которых более нелеп, чем предыдущий, пока не становится невозможным даже читать его брошюры, не осуждая их как высказывания человека, который не может потерять определенное красноречие выражения, НО КОТОРЫЙ ВОВСЕ НЕ МОЖЕТ МЫСЛИТЬ; а затем, снова, он позволяет работать своему гению и создает нечто, что вызывает восхищение читателя, пока всякая глупость, предшествовавшая этому, не забывается. Никогда не было опубликовано более абсурдной статьи, чем его статья о долге Государства по отношению к неженатым парам, и никогда, возможно, более мудрой, чем его лекция об «Амбициях», рецензированная в наших колонках 18 октября 1873 года. Совсем недавно он продвигал некоторые планы для сельскохозяйственной Утопии, свободной от паровых машин, шумов и всего современного, в которой непоследовательность его ума так же очевидна, как и его радикальное доброжелательство; и теперь он, мы полагаем, оказал всей молодежи Оксфорда существенную услугу. Он направил, или, скорее, попытался направить, страсть к атлетике в достойное русло». — Спектейтор, 30 мая 1874 г.

Вышеприведенный параграф может, я думаю, также быть когда-нибудь интересным как резюме мнений британской прессы о «Форс Клавигера»; и если моему письму прошлого месяца суждено вызвать неудовольствие или дискомфорт у какого-либо британского домовладельца, мой встревоженный или оскорбленный читатель может быть облегчен и умиротворен, получив «Спектейторовскую» гарантию одновременно и непоследовательности моего ума, и его радикального доброжелательства.

II. Следующие параграфы из ведущей газеты в нашем величайшем коммерческом городе превосходят по глупости и наглости все, что я до сих пор видел в этом роде, и вполне заслуживают сохранения: —

«Материальное процветание страны, тем не менее, возросло, и доходы, сравниваемые с исключительно высоким уровнем производства и потребления, показывают, что мы вполне держимся на плаву». Производства и потребления чего, мистер Редактор, — вот вопрос, как я говорил вам много раз. Высокий доход, полученный от крупного производства и потребления слабого сукна и крепкого спиртного, не показывает материального процветания страны. Предположим, вы обложили бы налогом производство хороших картин, хороших книг, хороших домов или честных людей, где был бы ваш доход? «Среди средних классов исключительно крупные состояния были быстро реализованы кое-где, главным образом в туманных регионах «финансов» [Что вы имеете в виду под туманными, мистер Редактор? Это тернеровское и тициановское качество, ни в малейшей степени не применимое к какому-либо хлопчатобумажному бизнесу.] и случаи почти расточительных расходов на предметы искусства [Фотографии блудниц, вы имеете в виду, мистер Редактор? Я не знаю других предметов искусства, которые множатся, — конечно, не Тицианы, по решению вашего «Спектейтора».] и роскоши происходят изо дня в день, причем демонстрация богатства в метрополии становится с каждым годом все более поразительной.

«Отвращаясь от этих ослепительных выставок, истинный источник для поздравлений должен быть найден в существовании широкого и прочного фундамента для нашего кажущегося процветания; и это, к счастью, представлено в улучшении положения низших слоев общества». — Действительно!

«Корректировка возрастающей шкалы заработной платы не была сведена к научным принципам и, следовательно, была более или менее произвольной и капризной. Время от времени она вмешивалась в ровное течение дел и воспринималась как несправедливое и неоправданное перехватывание прибыли на пути к карманам производителя.

«В то время как «финансовый» талант пожинает щедрые результаты от своего упражнения, устойчивое производство производителей оставило лишь умеренную прибыль их производителям, а импортеры сырья, как правило, переживали трудные времена. Трудности владельцев пароходов были довольно печально известны, а повышение цен на парусные суда — пример поговорки, что «нет худа без добра».

«Что касается наших железных дорог, последствия самого критического полугодия едва ли можно предсказать. Увеличенные расходы, как приходится опасаться, не были покрыты увеличенными тарифами и перевозками, и публика, возможно, не полностью подготовилась к уменьшенным дивидендам. С «Эри» и «Грейт Вестерн оф Канада», проходящими через испытание расследованием, и «Атлантик энд Грейт Вестерн» на грани неплатежеспособности, неудивительно, что американские и колониальные железные дороги в данный момент не в фаворе. Если, однако, они не принесли удовлетворительной прибыли своим акционерам, они были посредниками большой прибыли для операторов на фондовых биржах; и когда-нибудь мы, возможно, узнаем связь, существующую между хорошим или плохим состоянием железной дороги per se и легкостью спекуляции ее акциями». — Ливерпуль Коммершиал Ньюс, этого года. Я не сохранил дату.

III. Письмо молодой леди о цветах и книгах я с благодарностью подтверждаю и частично ответил в тексте этого «Форса»; остальное она найдет отвеченным впоследствии, как смогу; также письмо от юноши из Нью-Хейвена в Коннектикуте доставило мне большое удовольствие. Мне жаль, что я не могу ответить на него более специально, но сейчас у меня абсолютно нет времени для какой-либо частной переписки, кроме как с личными друзьями, — и я хотел бы, чтобы даже они проявляли себя дружелюбными скорее тем, что старались понять мой смысл в «Форсе», и помогая мне в моих целях, чем просто выражая беспокойство о моем благополучии, которое невозможно удовлетворить иначе, как письмами, которые его не способствуют.

IV. Публикуя нижеследующее письмо от мистера Силлара, я должен теперь пожелать ему успеха в его битве и закончить свои выдержки из его писем, так как всегда есть некоторые серьезные пункты, в которых я нахожу себя в разногласии с ним, но которые я в настоящее время не имею никакого желания обсуждать дальше: —

«Я очень рад видеть, что вы цитируете в своем июльском «Форсе» из бумаг, которые газета «Рекорд» отказалась вставить под предлогом их «смешения двух вещей, столь существенно различных, как ростовщичество и процент с денег».

«Я напечатал их и продал две — следуя вашему совету и не рекламируя их.

«Вы сильно ошибаетесь, говоря, что я думаю, будто грех ростовщичества означает всякий другой. Что я говорю, так это то, что это единственный грех, который я знаю, который никогда не осуждается с кафедры; и поэтому я должен делать эту часть работы пастора. Я бы гораздо охотнее следовал делу, которому был обучен; но пока ростовщичество распространено, почетные и прибыльные занятия в этом деле невозможны. Оно может вестись почетно, но с ежегодным убытком; или оно может вестись прибыльно за счет чести. Я больше не могу позволить себе первое, тем более не могу позволить себе второе; и так как я не могу бездельничать, я занимаю свой досуг, по крайней мере часть его, войной не на жизнь, а на смерть с тем великим драконом «Долгом». Я воюю не с плотью и кровью, но с начальствами и властями тьмы в высших местах».

V. Чтобы закончить, вот один из самых приятных параграфов, которые я когда-либо видел в печати: —

«Веревочный канат. — В прошлую субботу в Испытательной лаборатории Киркалди, Саутуарк-стрит, был проведен очень интересный эксперимент относительно относительной прочности веревки из пряжи ручного прядения, веревки из машинной пряжи и веревки из русской пряжи. Мистер Плимсолл, член парламента, капитан Бедфорд Пим, член парламента, и другие присутствовали на испытании, которое длилось более трех часов. Было девять кусков веревки, каждый по 10 футов длиной, по три каждого из вышеуказанных классов. Предельное напряжение или разрывная нагрузка русской веревки составили 11 099 фунтов, или 1 934 фунта прочности на сажень; машинной веревки — 11 527 фунтов, или 2 155 фунтов на сажень; веревки ручного прядения — 18 279 фунтов, или 3 026 фунтов на сажень. Все веревки были 5 дюймов в окружности, и каждый кусок порвался вдали от креплений. Цены, уплаченные за центнер, были: русская веревка — 47 шиллингов; веревка из машинной пряжи — 47 шиллингов; веревка из пряжи ручного прядения — 44 шиллинга — все описаны как лучший канат и лондонское производство. Таким образом, видно, что веревка ручной работы была дешевле на 3 шиллинга за центнер и порвалась при испытательной прочности на 7 180 фунтов выше русской и на 6 752 фунта выше машинной». — Таймс, 20 июля 1874 г.

1 2 Ездры iv. 4.

2 См. «Современные художники», том III, «Твердь».

3 Сравните Данте, Чистилище, конец Песни V.

ФОРС КЛАВИГЕРА.

ПИСЬМО XLVII.

Hotel du Mont Blanc, St. Martin’s,

12th October, 1874.

Мы теперь кратко взглянули на природу труда сквайра по отношению к крестьянину; а именно, создание небесного или достойного поклонения облика для него; и методы действия, не менее чем облика, которые обычно определяются как небесные или достойные поклонения.

Нам предстоит далее рассмотреть, какими правилами действие сквайра по отношению к крестьянину должно быть либо ограничено, либо поддержано; и, следовательно, функцию юриста, или определителя пределов и способов, — что выше было в целом выражено в его отношении к крестьянину как «говорение ему, черным по белому, что его дом — его собственный». Будет необходимо, однако, очевидно, чтобы его дом действительно был его собственным, прежде чем какой-либо юрист сможет божественно утверждать то же самое для него.

Откладывая на момент рассмотрение этой первоначальной необходимости, давайте немного подумаем о том, как эта божественная функция утверждения, совершенно понятными и неизгладимыми буквами, абсолютного права человека на свой собственный дом, или замок, и все, что он должным образом включает, фактически выполняется силами британского права, действующими сейчас.

Мы возьмем, если позволите, в самом начале, мнения нескольких мудрых людей по этому вопросу, хотя мы будем вынуждены несколько обобщить запрос, допустив в него некоторое упоминание как уголовного, так и гражданского права.

Мои читатели, вероятно, сочли меня забывшим о сэре Вальтере все это время. Нет; но всякое писание о нем невозможно для меня в нечистом мраке современной Италии. Мне пришлось немного отдохнуть здесь, где человеческая жизнь все еще священна, прежде чем я смог восстановить тон сердца, подходящий для того, чтобы сказать то, что я хочу сказать в этом «Форсе».

Он был сыном, вы помните, писателя при печати и некоторое время сам практиковал в адвокатуре. Случалось ли вам когда-нибудь спрашивать себя, каково было его самое сокровенное мнение о юридической профессии?

Или вы даже пытались обобщить то, что было выражено с гораздо большей яростью Диккенсом? Последний писал с определенной реформаторской целью, по-видимому; и, как я слышал, имел реальные эффекты на практику Канцлерского суда.

Но довольны ли Судьи Англии — в настоящее время, я полагаю, высшие типы интеллектуальной и моральной силы, которыми обладает христианский мир, — тем, что реформы навязываются им дразнением карикатуриста, вместо мольбы их собственной совести?

Даже если так, нет ли дальнейшей реформы, указанной как необходимой, в более низком поле, тем же самым дразнящим персонажем? Канцлерский суд и мистер Волс были не единственными его юридическими набросками. Додсон и Фогг; Сэмпсон Брасс; сержант Базфуз; и, более всего, обвинитель от Короны мистера Свивеллера в суде над Китом, 1 — заслуживают ли они никакого раскаянного внимания? Вы, добрый читатель, вероятно, читали суд в «Пиквике» и суд над Китом просто чтобы развлечь себя; и, возможно, сам Диккенс имел в виду не больше, чем развлечь вас. Но никогда не поражало ли вас как нечто совсем иное, чем предмет развлечения, что в обоих случаях сила закона Англии представлена как используемая с рвением для доказательства преступления против человека, известного обвиняющему адвокату как невиновный; и, в обоих случаях, как добивающаяся обвинительного приговора?

Вы могли бы, возможно, подумать, что это были лишь примеры смешных, а иногда и трагических случайностей, которые должны иногда случаться в работе любой сложной системы, какой бы превосходной она ни была. Они отнюдь не таковы. Смешная и трагическая неудача должна, действительно, иметь место во всех человеческих делах важности, как бы честно они ни велись. Но здесь у вас есть преднамеренная, артистическая, энергичная нечестность; искуснейшее и решительнейшее стремление доказать преступление против невиновного человека — преступление, в случае с мальчиком, предполагаемое совершение которого будет стоить ему по крайней мере процветания и чести его жизни — больше для него, чем сама жизнь. И это вы прощаете или восхищаетесь, потому что это делается не из злобы, а ради денег и из гордости искусства. Потому что убийца оплачен — зарабатывает на жизнь в этой линии бизнеса — и наносит свой удар с артистическим изяществом браво, вы считаете его респектабельным человеком; гораздо лучше по стилю, чем страстный, который совершает свое убийство бесплатно, вульгарно, дубиной — Билл Сайкс, например? Все это сбалансировано справедливо, как идет система, думаете вы. «Все вращается, и дважды два — четыре. Он обвинил невиновного человека сегодня: — завтра он будет защищать негодяя».

И вы действительно считаете это делом, к которому должна быть приучена ваша молодежь — джентльмены Англии?

«Но как это может быть упорядочено иначе? Каждый предполагаемый преступник должен, конечно, иметь адвоката, чтобы сказать то, что можно сказать в его пользу; и обвинителя, чтобы настаивать на доказательствах против него. Оба делают все возможное, и может ли быть что-то более справедливое?»

Да; что-то другое могло бы быть гораздо более справедливым; но мы выясним, что думает сэр Вальтер, если сможем, прежде чем идти дальше; хотя это будет нелегко — ибо вы не сразу доберетесь до мыслей великого человека по великому вопросу.

Первое различие, однако, которое, если вы хорошо знаете Скотта, поражает вас между ним и Диккенсом, заключается в том, что ваша задача исследования в основном приятна, хотя и серьезна; не болезненная — и тем более не шутливая или насмешливая. Первая фигура, которая встает перед вами, — Плейделл; вторая — собственный отец Скотта, Сондерс Фэрфорд, с его сыном. И вы думаете на мгновение или два, возможно: «Вопрос решен, насколько это касается Скотта, сразу. Какая прекрасная вещь — Закон!»

Ибо вы забываете, благодаря сладкому акценту божественного искусства на том, что хорошо, что когда-либо был такой человек в мире, как мистер Глоссин. И вы оставлены, благодаря серьезной хитрости божественного искусства, которое не открывает вам никакого секрета без вашего собственного труда, чтобы различить и раскрыть для себя смысл сюжета «Редгонтлета».

Вы, возможно, были достаточно недовольны сюжетом, когда читали его ради развлечения. Такая детская суета из-за ничего! Пески Солуэя, право слово, единственный пейзаж; и ваш юный герой истории напуган намочить ноги; и ваш старый герой не делает ничего, кроме как скачет на черной лошади и делает себя неприятным; и все это о доме в Эдинбурге так скучно; и никакого любовного объяснения, о котором стоило бы говорить, где-либо!

Что ж, это не совсем входит в мою тему сегодня; — но, кстати, я прошу вас заметить, что в «Редгонтлете» есть кусочек любви, который стоит любого количества современных французских или английских любовных романов в куче. Алан Фэрфорд был воспитан, и охотно воспитан, в строжайшей дисциплине ума и поведения; он — совершенно сильный, совершенно благоразумный, совершенно чистый молодой шотландец — и юрист. Скотт, когда писал книгу, был старым шотландцем; и видел немало мира. И он собирается рассказать вам, как Любовь должна впервые прийти к совершенно сильному, совершенно благоразумному, совершенно чистому юноше его собственной серьезной профессии.

Как любовь должна прийти, заметьте. Алан Фэрфорд — настоящий герой (рядом с Нанти Эвартом) романа; и он — образцовый и счастливый герой — Нанти, будучи страдающим, под рукой Судьбы.

Конечно, вы бы сказали, если бы не знали книгу и вас спросили, что должно произойти — (и с мисс Эджуорт, управляющей делами вместо Скотта или Шекспира, ничего другого бы не произошло), — конечно, совершенно благоразумный молодой юрист рассмотрит, какой важный шаг в жизни — брак; и будет искать молодую особу с хорошими связями, чьи качества ума и моральный характер он будет строго изучать, прежде чем позволить своим чувствам быть вовлеченными; он затем рассмотрит, какой доход необходим для человека в высокой юридической должности, и т. д., и т. д., и т. д.

Что ж, это то, что происходит, согласно Скотту, вы знаете; — (или, скорее, я боюсь, ничего об этом не знаете). Старый слуга семьи объявляет с некоторой сухостью манеры однажды, что «леди» хочет видеть мистера Алана Фэрфорда — для юридической консультации. Благоразумный молодой джентльмен, после этого, приводит свою комнату в самый впечатляющий порядок, намереваясь сделать первое появление, читая юридический том в отвлеченном состоянии ума. Но, когда раздается стук в уличную дверь, он не может удержаться, чтобы не выглянуть в окно; и — слуга злонамеренно вводит клиентку без объявления — обнаружен выглядывающим из него. Клиентка плотно закутана — едва виден кончик ее носа. Она, к счастью, сама немного смущена; ибо она вовсе не хотела мистера Алана Фэрфорда, а отца мистера Алана Фэрфорда. Они сидят, глядя друг на друга — по крайней мере, он глядя на вуаль и зеленый шелковый плащ — полминуты. Молодая леди — (ибо она молода; он понял это, он признает; и что-то еще, возможно) — первой восстанавливает свое присутствие духа; делает ему миленькое извинение за то, что приняла его за отца; говорит, что теперь, когда она это сделала, он ответит ее цели, возможно, даже лучше; но она считает лучшим сообщить пункты, по которым ей требуется его помощь, письменно, — делает книксен ему, на его попытку возразить, серьезно и неумолимо в тишину, — исчезает, — «И положила солнце в свой карман, я полагаю», когда она повернула за угол, говорит благоразумный мистер Алан. И держит его в своем кармане для него — навсегда. Вот так посылается чья-то Любовь, когда она посылается с Небес, говорит стареющий Скотт.

«Но как нелепо, — как совершенно неразумно, — как неоправданно, на любых основаниях приличия или здравого смысла!»

Конечно, мой добрый сэр, — конечно: Шекспир и Скотт не могут помочь этому; — все, что они знают, — это то, что так Бог и Природа управляют этим. Конечно, Розалинда должна была быть гораздо более разборчивой в своих расспросах об Орландо; — Джульетта о человеке, замаскированном под паломника; — и действительно нет никакого оправдания поведению Дездемоны; и мы все знаем, к чему это привело; — но, опять же, я говорю, Шекспир и Скотт не могут помочь этому.

Тем не менее, Любовь — не тема этого романа «Редгонтлет»; но Закон: по какому вопросу мы постараемся теперь собрать его доказательства.

Два юноши воспитываются вместе — один, сын Кавалера, или Гибеллина, старой школы, чей Закон — в мече и сердце; и другой — Круглоголового, или Гвельфа, современной школы, чей Закон — в форме и предписании. Собственные предрассудки Скотта склоняются к Кавалеру; но его семейные привязанности, личный опыт и чувство справедливости ведут его к тому, чтобы придать величайшую завершенность противоположному характеру. Сын Кавалера — в моральном мужестве, в нервной силе, в общем смысле и самообладании — совершенно уступает сыну Пуританина; более того, во многих отношениях совершенно слаб и женоподобен; одно легкое и едва заметное прикосновение (о незаряженном пистолете) дает истинное отношение характеров и делает их портрет завершенным, как у Веласкеса.

Отец Кавалера мертв; его дядя утверждает закон Меча Кавалера над ним: его последствия для него — первая глава книги.

Отец Пуританина — живой — утверждает закон Предписания над ним: его последствия для него — вторая глава книги.

Вместе с этими исследованиями двух законов в их влиянии на отношение опекуна и подопечного — или отца и ребенка, их влияние на общество исследуется в противопоставлении солдата и охотника другу людей и животных — Скотт вкладывает всю свою силу в разработку этой третьей главы книги.

Вынеся свой вердикт в этих трех главах, полностью в пользу закона предписания, — он должен отметить последствия его неправильного применения — сначала моральные, затем гражданские.

История Нанти Эварта, четвертая глава, — самая поучительная и патетическая часть суждения Скотта о злоупотреблении моральным законом, из-за гордости, в Шотландии, которую вы можете найти во всех его работах.

Наконец, последствия злоупотребления гражданским правом путем продажи, или симонии, должны быть исследованы; что и сделано в истории Питера Пиблса.

Сплетение этой пятой главы с главой Нанти Эварта — одна из самых тонких частей геральдического четвертования, которую вы можете найти во всех романах Уэверли; и никакие другие не имеют претензий стоять рядом с ними в этом пункте искусства вообще. Лучшие, другими мастерами, — это просто игра калейдоскопического цвета по сравнению со строгим геральдическим описанием Уэверли.

Мы сначала исследуем утверждение о злоупотреблении Гражданским Правом.

Нет, если у вас есть хоть какое-то истинное сочувствие к человечеству, существующего для вас более изысканного исследования отношений, которые должны существовать, даже при обстоятельствах больших трудностей и недопонимания, между добрым отцом и добрым сыном, чем сцены «Редгонтлета», разыгрывающиеся в Эдинбурге. Интенсивная преданность отца, гордость и радость, смешанные со страхом, в сыне; прямое, непоколебимое, непринужденное послушание сына, освященное чистой привязанностью, смягченное юношеским смыслом, направляемое высокой личной силой. И вся эта сила благородной страсти и усилия, в обоих, направлена на единственную цель — успех сына в адвокатуре. Этот успех, как обычно в юридической профессии, должен, если он не полностью вовлечен, по крайней мере дать гарантию для себя, во впечатлении, произведенном вступительной речью молодого адвоката. Все интересы читателя (если у него есть хоть какой-то интерес) сосредоточены на этом кризисе в истории; и глава, которая дает отчет о колеблющемся событии, — один из высших шедевров европейской литературы.

Интересы читателя, говорю я, сосредоточены на успехе молодого адвоката: интерес его клиента не имеет никакого значения ни для кого. Вы, возможно, забываете даже, кто этот клиент — или вспоминаете его только как бедного пьяницу, которого нужно держать подальше из страха, что он прервет своего собственного адвоката или заставит присяжных смеяться над ним. Его дело было — никто не знает как долго — в судах; оно хорошо для практики, для любой молодой руки.

Вы забываете Питера Пиблса, возможно: вы не забываете мисс Флайт в суде Диккенса? Сделано лучше, следовательно, — мисс Флайт, — думаете вы?

Нет; не так хорошо сделано; или что-то похожее на так хорошо сделанное. Самое первоначальное условие в типе разрушенного существа Скотта — это то, что он должен быть забыт! Хуже; — что он должен заслужить быть забытым. Мисс Флайт интересует вас — берет ваши привязанности — заслуживает их. Безумна, действительно, но не разрушенное существо, морально, вовсе. Очень милое, доброе существо — даже не совсем несчастное — наслаждающееся своим судебным процессом, и своей сумкой, и своими бумагами. Она — живописная, совершенно неестественная и маловероятная фигура — поэтому совершенно неэффективная, кроме как для целей рассказывания историй.

Но Питер Пиблс — естественный руин, и полный. Точный тип того, что можно видеть каждый день, и доведенный до последней стадии своего несчастья. Он деградировал одинаково в теле и сердце; — безумен, но с каждой гнусной проницательностью, не угасшей, — в то время как всякая надежда на земле и небесах отнята. И в этом запустении вы можете только ненавидеть, а не жалеть его.

Это, говорит Скотт, прекрасное действие гражданского права Великобритании в отношении человека, чьими делами оно занималось, приложив весь свой лучший интеллект, в течение неизвестного числа лет. Вы полагаете, что его дела были весьма запутанными, а его правота сомнительной? Нет. Его дела были настолько просты, что молодой честный адвокат мог бы полностью объяснить их за час, а его правота была абсолютно и несомненно справедливой.

Что значит весь Канцлерский суд Диккенса по сравнению с этим? Со всей его пыльной волокитой, со всеми его дьявольскими ловушками, с его душераздирающей смертью Ричарда, вдовством Ады и так далее, и так далее? Все это лишь театральные спецэффекты и опущенные рампы, никакой настоящей трагедии. Негодяй обманывает глупого юношу, который возомнил себя мудрее старших, который умирает, раскаявшись, и немедленно начинает новую жизнь — так, по крайней мере, утверждает (ничуть в это не веря) благочестивый мистер Диккенс. Все это могло бы случиться среди мошенников любой профессии.

Но у Скотта лучшая честь, душа и интеллект Шотландии берутся за дело человека, который обращается к ним справедливо, по необходимости, за ясным, немедленно возможным, абсолютно заслуженным решением очевидного дела.

Они бесконечные годы говорят об этом, чтобы развлечь себя и получить плату.

И они доводят его до самой гнусной смерти — вечной, если для таких душ вообще существует какая-либо Вечность. Насчет чего Скотт, в отличие от Диккенса, не считает своим долгом предлагать вам свое мнение. Он сообщает вам, подобно Шекспиру, факты, которые знает, — не более того.

Вот вам, стало быть, мнение сэра Вальтера о существующем методе и функции британского гражданского права.

В чем может заключаться разница и каковы последствия такой разницы между этой прибыльной функцией и истинным долгом гражданского права — а именно, исполнять и продолжать во всем мире первую миссию величайшего Законодателя и провозглашать, что при таких-то условиях, начертанных вечными письменами перстом Божьим, дом каждого человека или клочок Святой земли принадлежит ему самому, — на это, по-видимому, не хватает ума под всей тяжестью завитых и напудренных конских волос в Англии, чтобы ни осмыслить, ни определить.

Тем временем нам следует отметить другой вопрос, выходящий за рамки этого и более важный, на который Скотт отвечает в своей повести.

Насколько человеческие законы имели дело с этим человеком, этот их разоренный клиент был погублен в своей невиновности. Но существует еще Божественный Закон, контролирующий несправедливость людей.

И историк, раскрывая нам полную связь частного и публичного акта, показывает нам, что гибель несчастного заключалась в его отказе от законов Божьих, в то время как он полагался на законы человеческие.

Таков весь замысел повести «Редгонтлет» — лишь отчасти осознанный, отчасти направляемый Форс, которая властвует над сердцем благородного короля в его слове и благородного писца в его писании, как над потоками вод. Мы проследим детали этой истории дальше в следующей «Форс»; а пока вот ваш собственный насущный урок, читатель, кем бы вы ни были, из нашей сегодняшней работы.

Первое — не главное, но первое — дело, которое человек должен сделать, это найти покой для себя, место для подошвы своей ноги; свой дом или клочок Святой земли; и сделать его настолько святым и счастливым, чтобы, если он случайно получит приказ покинуть его, в послушании была горькая боль; а также чтобы его дочери в день ее веселья могло быть сказано одно скорбное изречение: «Забудь народ твой и дом отца твоего».

«Но я намерен зарабатывать деньги и иметь дом все лучше и лучше каждые десять лет».

Да, я знаю, что вы так и делаете.

Если вы намерены придерживаться этого мнения, мне больше нечего вам сказать. Будьте — не здоровы, ибо вы не можете; а как получится.

Но если у вас есть здравый смысл и чувство, определите, какой дом будет вам под стать; решите работать ради него — получить его — и умереть в нем, если на то будет воля Господня.

«Какой дом будет мне под стать? — но, конечно, самый большой и лучший, какой я смогу получить, будет самым подходящим!»

Опять же, так говорит вам Дьявол: и если вы поверите ему, он найдет вам достаточно хороших квартир — за арендную плату. Но если вы не верите ему, подумайте, повторяю, какой дом будет вам под стать.

«Под стать! — но что вы имеете в виду под словом "под стать"?»

Я имею в виду такой, которым вы можете полностью наслаждаться и управлять, но которым не будете гордиться, разве что сделаете его очаровательным в своей скромности. Если вы гордитесь им, он вам не под стать — он лучше, чем человек вашего положения в жизни может получить простым и постоянным усилием; и он должен быть скорее ниже такого спокойного уровня, чем выше. Эшестил был полностью под стать Вальтеру Скотту, и Вальтер Скотт был там совершенно счастлив. Абботсфорд был также под стать сэру Вальтеру Скотту; и если бы он довольствовался им, его жизнь была бы образцовой. Но он хотел все прибавлять поле к полю — и умер бездомным. Возможно, Гэдсхилл был под стать Диккенсу; я знаю о нем недостаточно, чтобы судить; да и он сам почти ничего о себе не знал. Но история о мальчике на Рочестерском холме прекрасна.

И, безусловно, дом моей тети в Кройдоне был под стать ей; а дом моего отца на Херн-Хилл — в котором я правлю корректуру этой «Форс», сидя в том, что когда-то было моей детской, — был в точности под стать ему и мне. Он оставил его ради большего — Денмарк-Хилл; и с тех пор у него не было ни одного по-настоящему счастливого дня. Это была не его вина, дом на Херн-Хилл был построен на глине, и врачи говорили, что он там нездоров; кроме того, я был его гордостью, и он хотел оставить меня в лучшем доме — самое жестокое, самое тонкое искушение доброго отца.

Но вы бедный человек, говорите вы, и у вас нет надежды на грандиозный дом?

Что ж, вот простейший идеал деятельности. Вы роете яму, как Робинзон Крузо; собираете хворост для огня и обжигаете землю, которую извлекли из своей ямы, — частично на кирпичи, частично на черепицу, частично на горшки. Если поблизости есть камни, вы стаскиваете их вместе и строите оборонительную дамбу вокруг своей ямы или пещеры. Если камней нет, а есть только лес, вы вбиваете частокол. И вы уже упражняетесь в искусствах греков, этрусков, норманнов и ломбардцев в их чистейшей форме, на здоровом и истинном пороге всего их искусства; и на своем собственном здоровом пороге.

Вы не знаете, отвечаете вы, как сделать кирпич, черепицу или горшок; или как построить дамбу, или вбить кол, который будет стоять. Я тоже не знаю. Наше образование должно начаться; мое в той же мере, что и ваше. У меня действительно, как говорят газеты, есть дар выражения; но поскольку они также говорят, что я совсем не умею мыслить, вы видите, что мне нечего выражать; так что эта особая сила, по их мнению, мне совершенно бесполезна.

Но вы не хотите делать кирпичи сами; вы хотите, чтобы их делала для вас «Объединенная гранд-джанкшенская компания с ограниченной ответственностью по производству кирпича без соломы», выплачивающая двадцать пять процентов своим праздным акционерам? Ну, что же вы тогда будете делать сами? Ничего? Или вы намерены играть на скрипке для Компании, производящей ваши кирпичи? Что вы будете делать — из этой первой работы, необходимой для вашей жизни? Сейчас не осталось ничего, кроме копания и готовки. Будете ли вы копать или готовить? Копайте, конечно; но ваш дом должен быть готов для вас заранее.

Ваша жена должна готовить. Что еще вы можете делать? Проповедовать? — и давать нам свои драгоценные мнения о Боге и Его путях! Да, и в то же время я должен строить ваш дом, так, что ли? И найти вам шарманку или фисгармонию, чтобы бренчать псалмы, я полагаю? Сражаться — будете? — и разрушать чужие дома; в то время как я должен быть поставлен строить ваши казармы, чтобы вы могли весь день курить и плеваться, с петушиным гребнем на голове и шпорами на пятках? — (Я замечаю, кстати, что у итальянских солдат теперь на головах петушиные хвосты вместо петушиных гребней.) — Учить меня жизни в парике — будете? И говорить мне, что дом, который я построил, — НЕ мой? И отнимать у меня обед в качестве гонорара за это мнение? Стройте, мой друг, — стройте или копайте — одно из двух; а затем ешьте свое честно заработанное мясо с благодарностью и оставьте других людей в покое, если не можете им помочь.

ЗАМЕТКИ И КОРРЕСПОНДЕНЦИЯ.

Вопросы, затронутые в письме, напечатанном в «Форс» за сентябрь, касающиеся второстепенных действий английской магистратуры, должны быть отложены для последующего рассмотрения, так как наша сегодняшняя работа была слишком общей, чтобы до них дойти.

Я получил интересное письмо от делового человека, который возражает мне по поводу моего заявления о том, что железные дороги должны приносить дивиденды не больше, чем каретные дороги или полевые тропинки.

Он — благородный деловой человек, запутавшийся, как это всегда бывает с умеренно благонамеренными людьми в наши дни, в паутине двусмысленности между тем, что выгодно, и тем, что благожелательно.

Он говорит, что люди, строящие железные дороги, должны быть вознаграждены дивидендами за то, что они так благожелательно поступили по отношению к публике и предоставили ей эти прекрасные и легкие средства передвижения. Но мой корреспондент слишком хороший деловой человек, чтобы оставаться в этой путанице ума — если только не по своей собственной вине. Он прекрасно знает в глубине души, что «благожелательность», связанная со строительством железных дорог, сводится ровно к следующему и не более того: если бы британскую публику проинформировали, что инженеры теперь уверены, после своей практики в туннелях Сени и Сен-Готард, что они могут построить железную дорогу в Ад, — британская публика немедленно вложила бы средства в это предприятие в любом объеме; и прекратила бы строительство церквей по всей стране, из страха уменьшить дивиденды.

1 См. часть допроса, касающуюся общения с братом заключенного.

ФОРС КЛАВИГЕРА.

ПИСЬМО XLVIII.

Отчеты о состоянии Фонда Святого Георгия, приведенные без каких-либо неудобств из-за тесноты шрифта на последней странице этого номера «Форс», будут, я надеюсь, столь же удовлетворительны для моих подписчиков, сколь и для меня. В наши дни финансовых операций подписчики на что угодно могут быть уверены, что довольны, когда обнаруживают, что все их таланты были положены в самые мягкие салфетки; и даже более того, что, хотя они сами не получают процентов, этот лишайниковый нарост растительного золота, или плесени, должным образом развивается на их капитале.

Сумма подписок, полученных за четыре года моего нищенства, могла бы разочаровать меня, если бы я в своем уме строил какие-либо планы на этот счет или обладал благожелательностью, достаточно острой, чтобы заставить меня терзаться из-за задержки в начале национального счастья, которое я предлагаю даровать. Напротив, я слишком счастлив продолжать развлекаться в своем кабинете камнями и картинами; и обнаруживаю, по мере того как старею, что остаюсь смиренным перед осознанием любого количества окружающего порока, бедствия и болезни, при условии только, что солнце светит в мое окно над садом Корпус, и нет свистков от товарных поездов, проходящих мимо Водокачки.

Я понимаю это состояние ровного темперамента как то, что большинство людей называют «рациональным»; и, действительно, это было результатом очень упорных усилий с моей стороны, чтобы удержать себя, если возможно, от Хэнвелла или той другой больницы, которая делает имя родной деревни Христа ужасным для слуха Лондона. Ибо, давно заметив, что самое опасное начало заслуживающей доверия квалификации для любого из этих заведений состоит в преувеличенном чувстве собственной важности; и будучи в последнее время ежедневно вынужден ценить свою собственную личность и мнения все выше и выше, пропорционально моему расширяющемуся опыту редкости каких-либо подобных существ или идей среди человечества, мне показалось целесообразным исправить это растущее убеждение в моей превосходящей мудрости общением с картинами, которые я не мог скопировать, и камнями, которые я не мог понять: — в то время как, чтобы это здоровое уединение оставалось лишь добровольным, я считаю не малым счастьем для себя, что те немногие родственники, которые у меня остались, в общем, довольно любят меня; — не знают ясно, кто из них ближайший родственник, — и понимают, что управление моими незначительными эффектами было бы скорее хлопотным, чем прибыльным для них. Ничуть, следовательно, не удивляясь застенчивости моих читателей доверять мне свои деньги, я провел за эти четыре года несколько экспериментов с деньгами собственными — в надежде быть в состоянии дать такой отчет о них, который мог бы оправдать более широкое доверие. Я обязан заявить, что результаты на данный момент не совсем обнадеживающие. На своем маленьком кусочке горной земли в Конистоне я выращиваю большое количество лесных гиацинтов и вереска без каких-либо расходов, заслуживающих упоминания; но моими единственными трудолюбивыми сельскохозяйственными операциями были получение сена на три фунта десять шиллингов с поля, за которое я плачу шесть фунтов аренды; и окружение дорогостоящей стеной высотой в шесть футов, чтобы не пускать кроликов, кухонного сада, который, будучи террасированным и опрятным, соседи называют красивым; и который, вероятно, каждый третий год, когда погода не дождливая, будет снабжать меня блюдом клубники.

В Каршалтоне, в Суррее, я действительно имел удовольствие вычистить один из источников Уэндела и сделать его приятно пригодным для жизни форели; но обнаружил, что фонтан, вместо того чтобы заботиться о себе, будучи однажды очищенным, как я ожидал, требует постоянного присмотра, как ребенок, попадающий в беду; и вовлекает меня, кроме того, в постоянные споры с инспекторами прихода, которые настаивают на том, чтобы все дорожные стоки стекали в него. В настоящее время, однако, я упорствую в Каршалтоне против своенравия источника и небрежности прихода; и надеюсь победить и то, и другое: но я был вынужден полностью отказаться от идеи, которая у меня была, продемонстрировать идеально чистую мостовую в центре Лондона, в приятных окрестностях Черч-Лейн, Сент-Джайлс. Там я имел всяческую помощь и поощрение от властей; и надеялся, со штатом из двух человек и молодым мошенником-чистильщиком переходов, добавленным к регулярным силам прихода, содержать четверть мили квадратной узких улиц, не оставляя даже кусочка апельсиновой корки на тротуаре или яичной скорлупы в сточных канавах. Я потерпел неудачу, отчасти потому, что выбрал слишком сложный район для начала (взносы переходной грязи были постоянными, а жители пассивными), но главным образом потому, что я больше не мог быть на месте сам, чтобы придать дух людям, когда уехал из Денмарк-Хилл в Конистон.

Затем я открыл чайный магазин по адресу 29, Паддингтон-стрит, W. (заведение, о котором читатели моей «Форс» могут знать), чтобы снабжать бедных в этом районе чистым чаем в пакетиках, таких маленьких, как они пожелают купить, не делая прибыли на перепродаже, — более крупные заказы, конечно, одинаково приемлемы от любого, кто заботится о поощрении честной торговли. Результатом этого эксперимента стало мое выяснение того, что бедные любят покупать чай только там, где он ярко освещен и красноречиво помечен; и поскольку я решительно отказываюсь конкурировать с моими соседними торговцами либо в газе, либо в риторике, терпеливое подразделение моих посылок двумя старыми слугами моей матери, которые управляют бизнесом для меня, до сих пор мало признается как преимущество моей нерасчетливой публикой. Также устойчивый рост потребления спиртных напитков по всему району все быстрее и быстрее ослабляет спрос на чай; но я полагаю, что ни одно из этих обстоятельств не сдерживало мою торговлю так сильно, как моя собственная медлительность в написании вывески. Из-за того полного отсутствия воображения и изобретательности, которое делает меня таким беспристрастным и таким точным писателем по вопросам политической экономии, я месяцами не мог решить, должна ли указанная вывеска быть китайского характера, черным по золоту; или японского, синим по белому; или приятного английского, розовым по зеленому; и еще меньше, насколько читаемый масштаб букв может быть совместим на доске шириной всего в фут с достаточно длинным разъяснением особых функций «чайного магазина мистера Рёскина». Тем временем бизнес чахнет, а аренда и налоги поглощают прибыль, и кое-что еще, после того как была выплачена зарплата моим хорошим слугам.

Во всех этих случаях, однако, я вижу, что побежден только потому, что у меня слишком много дел на руках: и что ни кролики в Конистоне, ни дорожные инспекторы в Кройдоне, ни грязь в Сент-Джайлсе не взяли бы верх надо мной, если бы я мог уделить исключительное внимание какому-то одному делу: тем временем я узнаю трудности, которые предстоит встретить, и сделаю меньше ошибок, когда рискну заняться какой-либо работой с чужими деньгами.

Я могу также, вместе с этими признаниями, напечатать отрывок, написанный для конца письма «Форс» в Ассизи месяц или два назад, но для которого у меня тогда не было места, ссылаясь на рост коммерческого, религиозного и эгоистического безумия в современном обществе и тонкость различия, подразумеваемого той длинной стеной в Хэнвелле, между лицами внутри нее и снаружи.

«Не приходит ли мне в голову», (так продолжалось письмо) «что я сам могу быть сумасшедшим?»

Что ж, я сейчас так одинок в своих мыслях и путях, что если я не сумасшедший, то скоро стал бы таковым от простого одиночества, если бы не моя работа. Но это должна быть ручная работа. Всякий раз, когда мне удается рисунок, я счастлив, несмотря на все, что окружает меня из печали. Это странное чувство; — не удовлетворенное тщеславие: я могу получить любое количество похвал, какое захочу, от некоторых сортов людей; но это не приносит мне жизненной пользы (хотя порицание причиняет мне смертельный вред); тогда как преуспеть к собственному удовлетворению в ручной работе — это жизнь, для меня, как и для всех людей; и только мир, который неизбежно приходит от ручного труда, во все времена удерживал честных деревенских людей терпеливыми в их задаче содержать негодяев, живущих в городах. Но мы сейчас в тяжелые времена для ума всех людей; ибо люди, знающие истину, склонны сойти с ума от изоляции; а дураки все сходят с ума в «Schwärmerei» — только это гораздо более приятный путь. Мистер Леки, например, процитированный в прошлой «Форс»; как приятно ему думать, что он намного мудрее Аристотеля; и что, как группа, люди его поколения — самые мудрые из когда-либо рожденных — гиганты интеллекта, согласно лорду Маколею, по сравнению с пигмеями времен Бэкона, и меньшими пигмеями времен Христа, и самыми крошечными из всех, микроскопическими пигмеями времен Соломона, и, наконец, червеобразными и инфузорными пигмеями — двадцать три миллиона на кубический дюйм — времен мистера Дарвина, что бы это ни значило. Как приятно мистеру Леки жить в эти дни Анакимов — «его копье, с которым сравниться могла бы высочайшая сосна» и т. д., и т. д., которое никто из рожденных в Стратфорде не смог бы поднять, тем более потрясти.

Но для нас, людей старой расы — немногих из нас, оставшихся сейчас, — детей, которые чтят своих отцов и стыдятся самих себя; достаточно безутешных в этом стыде и тоскующих по одному слову или взгляду из могил прошлого, но знающих себя той же крови и признающих в своих сердцах те же страсти, что и у древних мастеров человечества; — мы, которые чувствуем себя людьми, а не плотоядными червями; мы, которые каждый день признаем какую-то недосягаемую высоту мысли и силы и несчастны в своих недостатках, — немногие из нас, стоящие сейчас здесь и там, в одиночестве, посреди этой визжащей, плотоядной толпы, безумной из-за денег и похоти, разрывающей друг друга на куски и морящей друг друга голодом до смерти, и оставляющей кучи своего навоза и лужи своей слюны на каждом полу дворца и камне алтаря, — невозможно для нас, кроме как в труде наших рук, не сойти с ума.

И опасность в десять раз больше для человека в моем собственном положении, занятого искусствами, которые развивают более тонкие мозговые ощущения; и через них мучимого весь день напролет. Мистер Лесли Стивен справедливо говорит, как гораздо лучше иметь толстую кожу и хорошее пищеварение. Да, безусловно; но какой толк это знать, если его нет? В одном из моих самых печальных настроений, всего неделю или две назад, потому что я дважды потерпел неудачу в рисовании поднятой руки «Бедности» Джотто; совершенно побежденный и безутешный, в Ассизи, я получил некоторое здоровое спокойствие и освежение простым сочувствием к маленькому поросенку в стиле Бьюика в самом округлом и самодовольном взрыве поросячьего цветения. Его служанка — серьезная пожилая женщина, с большой печалью и трудом в морщинах ее кожи, в то время как его была лишь ямочками в своей божественной толщине, — вела его, с великодушной длиной веревки, вниз по травянистой тропинке за монастырем; останавливаясь, конечно, там, где он выбирал. Разбросанные стебли и листья съедобных вещей, в различных стадиях амброзиальной гнили, лежали здесь и там; монастырские стены становились более ароматными от их окуривания, как мистер Лесли Стивен говорит, что альпийские сосны становятся от его сигары. И маленький радостный любимец Деметры тряс своим кудрявым хвостом, и жевал; и хрюкал самым добродушным из хрюканий, и сопел самым одобрительным из сопений, и был бальзамом и блаженством для созерцания; и я охотно поменялся бы местами с ним на некоторое время, или с мистером Лесли Стивен на некоторое время — за обедом, предположим, — где угодно, только не среди Альп. Но это невозможно.

Hotel Meurice, Paris,

20th October, 1874.

Я прерываю себя на мгновение или два, чтобы заметить две маленькие вещи, которые случаются со мной здесь — по прибытии к завтраку ночным поездом из Женевы.

Ожидая, что будет холодно, я заказал огонь и сел у него читать свои письма, как только приехал, не заметив, что в маленькой гостиной стало слишком жарко. Вскоре входит горничная, чтобы привести в порядок спальню, в которую входят через гостиную. Заметив, что я неправильно обращаюсь с собой в плане свежего воздуха, проходя мимо, «Il fait bien chaud, monsieur, ici», — говорит она укоризненно и с полной невозмутимостью. Вот это характер французской служанки старой доброй школы. Она прекрасно знает свое положение и намерена оставаться в нем и носить свой маленький белый сияющий рюш чепчика все свои дни. Она знает и мое положение; и нисколько не боится, что я сочту ее дерзкой, потому что она говорит мне то, что мне следует знать. Вскоре после этого явно немецкого импорта официант приносит мне завтрак, который появлялся дольше, чем это было бы в старые времена. Сначала все выглядит правильно — салфетка, фарфор и массивная серебряная сахарница, все старого режима. Хлеб, масло — да, все еще лучшего качества. Кофе, молоко — тоже все в порядке. Но, наконец, вот кусочек нового режима. Нет щипцов для сахара; а сахар из свеклы, и методически одинаковыми кусками, которые я должен ломать пальцем и большим пальцем, если хочу маленький кусочек, и класть обратно то, что не хочу, для своего соседа, завтра.

«Цивилизация», это, заметьте, согласно профессору Либиху и мистеру Джону Стюарту Миллю. Однако не согласно старым французским манерам.

Теперь мои читатели постоянно жалуются, что я не продолжаю рассказывать им свой план жизни под властью Компании Святого Георгия.

Я рассказывал им его, снова и снова, в общих чертах: сельскохозяйственная жизнь, с такой утонченностью, какую я могу в ней утвердить. Но невозможно описать, что я имею в виду под «утонченностью», кроме как в деталях, которые могут быть предложены только практической потребностью; и которые вовсе не могут быть изложены сразу.

Здесь, однако, сегодня, есть один пример. В лучшем отеле того, что считалось самым роскошным городом современной Европы, — потому что люди теперь всегда спешат на поезд, у них нет времени пользоваться щипцами для сахара или искать маленький кусочек среди кусков разного размера, и поэтому они используют свои пальцы; имеют плохой сахар вместо хорошего и тратят землю, которая могла бы выращивать благословенные вишневые деревья, кусты смородины или пшеницу, на выращивание жалкого корня в качестве заменителя сахарного тростника, который Бог назначил расти там, где вишни и пшеница не будут, и давать сок, который замерзнет в сладкий снег, такой же чистый, как иней.

Теперь, на беднейшей ферме Компании Святого Георгия, у слуг будет белый и коричневый сахар лучшего качества — или никакого. Если мы слишком бедны, чтобы купить сахар, мы будем пить наш чай без него; и иметь пудинг с салом вместо пудинга. Но среди самых ранних школьных уроков и домашних уроков приличное поведение за столом будет первостепенно важным; и из такой пристойности одним маленьким точным пунктом будет — аккуратное, терпеливое и скрупулезное использование щипцов для сахара вместо пальцев. Если мы слишком бедны, чтобы иметь серебряные сахарницы, у нас будут дельфийские; если не серебряные щипцы, у нас будут деревянные; и мальчикам в доме будет предложено вырезать и собрать самые красивые и удобные машины такого рода, какие они смогут придумать. Через шесть месяцев вы обнаружили бы больше настоящего художественного вкуса, проявленного в деревянных ручках и когтях, чем сейчас во всей посуде в Лондоне.

Вот кукушка бьет семь, как раз когда я сажусь править корректуру этого листа, в моей детской на Херн-Хилл; и хотя я не помню, как убийца в пьесе мистера Краммлса, слышавшего, как кукушка бьет семь — в моем младенчестве, я помню, в моем любимом «Фрэнке», много разговоров о кукушке экономки и об изобретательности мальчика в ее починке. И все же до этого часа семи утра, девятого декабря моего пятьдесят пятого года, я не имею ни малейшего представления, как такие часы говорят «Ку-ку», ни ясного даже о создании самой обычной лающей игрушки из детского ковчега Ноя. Я не знаю, как шарманка производит музыку, будучи вращаемой; ни какую реальную функцию горошина имеет в свистке. Физическая наука — все это — такого рода, которая была бы безгранично интересна для меня, как и для всех мальчиков с мелодичным характером, если бы только меня учили ей с должной немедленной практикой и принуждением к истинному производству, или, на приятном саксонском языке, «ручной работе». Но в поместье Святого Георгия не будет ни одной вещи в доме, которую мальчики не умели бы сделать, ни одного блюда на столе, которое девочки не умели бы приготовить.

Кстати, я был очень удивлен, получив несколько писем с озадаченными вопросами о значении моего рецепта, данного в прошлом году, для Йоркширского пирога. Неужели мои читатели еще совсем не понимают, что вся суть этой книги в том, чтобы заставить людей строить свои собственные дома, обеспечивать и готовить свои собственные обеды и наслаждаться тем и другим? Что-то еще, возможно; но по крайней мере, и в первую очередь, те. Месса Святого Михаила и месса Христа могут в конечном итоге ассоциироваться в ваших умах с другими вещами, чем гусь и пудинг; но «Форс» требует сначала от вас не больше рыцарства или христианства, чем того, чтобы вы строили свои дома храбро, и зарабатывали свои обеды честно, и наслаждались тем и другим, и были довольны тем и другим. Довольство — главное дело; вы можете наслаждаться в любой степени, но если вы недовольны, ваша жизнь будет отравлена. Маленький поросенок был так утешителен для меня, потому что он был полностью доволен тем, что он маленький поросенок; а мистер Лесли Стивен в некоторой степени является образцовым и утешительным для меня, потому что он полностью доволен тем, что он мистер Лесли Стивен; в то время как я несчастен, потому что всегда хочу быть чем-то другим, чем я есть. Я хочу быть Тернером; я хочу быть Гейнсборо; я хочу быть Сэмюэлем Праутом; я хочу быть дожем Венеции; я хочу быть Папой; я хочу быть Господином Солнца и Луны. На днях, когда я прочитал ту историю в газетах о собачьих боях, я захотел уметь драться с бульдогом.

Поистине, это был единственный эффект истории на меня, хотя я слышал, как все остальные кричали, как это ужасно. Что в этом ужасного? Конечно, это дурной вкус и признак угасающей эры национальной чести — как и все жестокие гладиаторские зрелища; и ставки и кольца привязанного боя означали в точности для Англии то, что ставки и кольца Театра Таормины, — где я видел отверстия, оставленные для них среди дерна, синего от сицилийских лилий, в этом последнем апреле, — означали для Греции и Рима. Могло быть что-то отвратительное, или что-то зловещее, в такой истории для древних греков школы Геракла, которые привыкли сражаться с Немейским львом или с Цербером, когда это было нужно только, а не ради денег; и которых их Аргус помнил через все троянское изгнание. Могло быть что-то отвратительное в этом, или зловещее, для англичанина школы Шекспира или Скотта, который сражался бы только с людьми и любил свою гончую. Но для вас — вы, плотоядные мошенники, — что, во имя собаки или дьявола, есть ужасного в этом для вас? Вы полагаете, что не более мужественно и добродетельно сразиться с бульдогом, чем отравить ребенка, или обмануть ближнего, который вам доверяет, или оставить девушку идти вразнос по улицам? И разве вы не живете, и не заявляете, что живете — и даже нагло провозглашаете, что нет другого способа жить, кроме как — отравлением и обманом? И разве каждое платье светской дамы в Европе сейчас не задается ей ее проститутками?

Что в этом ужасного? Я спрашиваю вас в третий раз. Я сам ненавижу видеть, как плохо обращаются с бульдогом; ибо они самые нежные и верные из живых существ, если вы хорошо с ними обращаетесь. И лучшей собакой, которая у меня когда-либо была, был бультерьер, чьей единственной целью в жизни было радовать меня, и ничего больше; хотя, если он обнаруживал, что может порадовать меня, держась зубами за дюймовую палку и вращаясь в воздухе так быстро, как я мог крутить, это была его собственная идея совершенно счастливого существования. Мне поэтому не нравится слышать, что с бульдогом плохо обращаются; но я могу рассказать вам маленькую вещь, которая случилась со мной в Конистоне на днях, более ужасную, в глубоких элементах ее, чем все собачьи, бульдожьи или бычьи бои, или травли, Англии, Испании и Калифорнии. Прекрасный мальчик, сын любезного английского священника, приехал на козлах вокруг Уотер-хед, чтобы увидеть меня, и рассказывал мне о восхитительной поездке, которую он совершил. «О», — сказал он, в триумфе своего энтузиазма, — «и как раз на углу леса была такая большая белка! и кучер бросил в нее камень, и почти попал!»

«Легкомыслие — только легкомыслие» — говорите вы — гордый отец? Ну, возможно, не намного хуже этого. Но как это могло быть намного хуже? Легкомыслие — это именно главное общественное бедствие нашего дня; и когда оно доходит до предела, у ребенка священника, не думать, что камень причиняет боль тому, во что он попадает из живых существ, и не заботиться о самом изящном, самом ловком, самом невинном живом существе в северных лесах Божьей земли, кроме как как о коричневом наросте, который нужно сбить с их ветвей, — нет, добрый пастырь агнцев Христовых, поверьте мне, вашему мальчику лучше было бы быть занятым вдумчивым и решительным побиванием камнями Святого Стефана — если какой-либо Святой Стефан может быть найден в эти дни, когда люди не только не могут видеть открытое небо, но даже не заботятся видеть его закрытым.

Ибо они, по крайней мере, не намеревались причинить ни боли, ни смерти без причины — та единодушная компания, которая затыкала свои уши, — они, и соглашающийся свидетель, который впоследствии сожалел о своей ошибке.

Но, в целом, время пришло, когда мы должны перестать бросать камни как в святых, так и в белок; и, как я говорю, строить свои собственные дома из них, честно установленных: и точно так же довольствоваться мирным использованием железа и свинца, и других подобных вещей, которые мы имели обыкновение бросать друг в друга опасно, по легкомыслию; и защищаться против так же бездумно, хотя и тем, что мы считаем изобретательным способом. Изобретательно или нет, будет ли ткань нашего нового линейного корабля «Опустошение», думаете вы, следовать за своим создателем в небесных местах, когда он умрет в Господе? В таких изображениях, какие мне случалось видеть вероятного Рая, Ной никогда не бывает без своего ковчега; — держа его для суда как главную работу своей жизни. Будем ли мы надеяться при Пришествии увидеть строителя «Опустошения», приглашающего суд Святого Михаила на его лучший стиль военно-морской архитектуры и четырехфутовую шестидюймовую толстую «броню света»?

Сегодня второе воскресенье Адвента, и по всей Англии, примерно в то время, когда я пишу эти слова, полные прихожане будут во второй раз говорить «Аминь» на открывающую коллекту христианского года.

Интересно, сколько людей из просвещенной публики понимают хоть слово из ее первой части:

«Всемогущий Боже, дай нам благодать, чтобы мы могли отбросить дела тьмы и облечься в броню света, ныне во время этой смертной жизни».

[279]

Сколько из них, можно предположить, имеют хоть какое-то ясное знание о том, что такое благодать, или что такое дела тьмы, которые они надеются иметь благодать отбросить; или будут чувствовать себя в наступающем году вооруженными какой-либо более светящейся броней, чем их обычные пальто и мантии, чулки и шляпы? Или снова, когда им говорят «не иметь общения с бесплодными делами тьмы, но лучше обличать их», — какое общение они признают за собой виновно сформированным; и кого, или что, они будут чувствовать теперь призванными обличать?

В прошлой «Форс» я показал вам, как дела тьмы были бесплодны; — точная противоположность плодотворным, или созидательным, делам Света; — но почему в этой коллекте, над которой вы молитесь снова и снова весь Адвент, вы просите о «броне» вместо трудолюбия? Вы снимаете пальто, чтобы работать в своих собственных садах; почему вы должны надевать кольчугу, когда вы должны работать в Саду Божьем?

Что ж; потому что дождевые черви в нем большие — и имеют зубы и когти, и ядовитые языки. Так что первый вопрос для вас действительно не в том, есть ли у вас желание работать в нем — у многих трусов оно есть — а в том, есть ли у вас мужество стоять в нем, и броня, достаточно проверенная, чтобы стоять.

Предположим, вы позволите соглашающемуся свидетелю, который присматривал за пальто, снятыми для выполнения той работы над Святым Стефаном, объяснить вам части из арсенала Святого Михаила, необходимые земледельцу, или Георгосу, Божьего сада.

«Итак, станьте, препоясав чресла ваши Истиною».

Это означает, что сила вашего позвоночника зависит от вашего намерения вести истинный бой.

«И облекшись в броню праведности».

Это означает, что в вашем сердце не должно быть пристрастий, гнева или жалости; — но вы должны только по справедливости убивать и только по справедливости сохранять жизнь.

«И обув ноги в готовность благовествовать мир».

Это означает, что там, где ваша нога останавливается, движется или входит, там должен быть мир; и где вы можете только стряхнуть пыль ее на пороге, скорбя.

«А паче всего возьмите щит веры».

Верности или послушания вашему капитану, показывая его герб, серебряный, крест червленый; ваша безопасность, и всей армии, будучи первой в послушании веры: и всякое метание копий тщетно против такой охраняемой фаланги.

«И возьмите шлем спасения».

В другом месте, надежда спасения, будучи защитой вашего интеллекта против низких и печальных мыслей, как щит верности — защита вашего сердца против жгучих и поглощающих страстей.

«И меч духовный, который есть Слово Божие».

Это будучи вашим оружием войны — вашей силой действия, будь то с мечом или плугом; согласно изречению Святого Иоанна о молодых воинах Христа: «Я написал вам, юноши, потому что вы сильны, и Слово Божие пребывает в вас». Слово, которым небеса были от века; и которое, будучи однажды только Дыханием, стало в человеке Плотью, «оживляя ее духом» в жизнь, которая есть и будет; и делая ее способной ко всем делам, благородно совершенным живыми, и следующим за мертвыми.

А теперь закончите свою коллекту Адвента, и ешьте свое рождественское угощение, и пейте свое рождественское вино, с благодарностью; и с пониманием того, что если вечеря свята, которая показывает смерть вашего Господа до Его пришествия, то обед также свят, который показывает Его жизнь; и если бы вы сочли неправильным в любое время подходить к колыбели вашего собственного ребенка пьяным, не показывайте свою радость у колыбели Христа таким образом; но ешьте свое мясо и пойте свою колядку в чистой радости и простоте сердца; и так препояшьте чресла свои истиной, чтобы в наступающем году вы могли совершить такую работу, которую Христос может похвалить, призовет ли Он вас на суд от живых или мертвых; так чтобы среди ваших рождественских колядок никогда больше не было недостатка в самой радостной —

Воспойте Господу песнь новую:

Пойте Господу, вся земля.

Скажите среди язычников, что Господь — Царь:

Мир также утвержден, что не поколеблется.

Да веселятся небеса,

И да радуется земля;

Да шумит море и полнота его.

Да радуется поле и все, что на нем:

Тогда все деревья лесные возрадуются

Пред Господом:

Ибо Он идет, ибо Он идет судить землю:

Он будет судить мир с праведностью,

И народы — истиной Своею.

[283]

1 См. заявление в конце отчетов.

2 См. второе письмо в Заметках и Корреспонденции.

3 Я не знаю, насколько это оказалось правдой, — бой между карликом и бульдогом (оба прикованы к столбам, как в римские времена), подробно описанный в некоторых журналах.

ЗАМЕТКИ И КОРРЕСПОНДЕНЦИЯ.

I. Я сохранил следующее доброе и полезное письмо для конца года: —

«8 января 1874 г.

«Сэр, — я был глубоко тронут отрывком в № 37 «Форс Клавигера», в котором вы выражаете себя в несколько унылых тонах относительно вашего одиночества в «жизни и мысли», теперь, когда вы постарели. Вы жалуетесь, что многие из ваших ранних друзей забыли или проигнорировали вас, и что вы почти остались один. Меня, конечно, нельзя назвать ранним другом, или, в обычном значении этого слова, другом какого-либо времени. Но я не могу удержаться от того, чтобы сказать вам, что есть «более 7000» в этой самой «отвергающей Христа» Англии, которых вы сделали своими друзьями своим мудрым сочувствием и верным учением. Я, со своей стороны, обязан вам долгом благодарности не только за приятные часы, которые я провел с вами в ваших книгах, но также за более ясные взгляды на многие из бед, которые в настоящее время давят на нас, и за методы лечения, на которых вы так настойчиво и искренне настаиваете. Я бы особенно упомянул «Unto this Last» как доставившую мне высочайшее удовлетворение. Она с тех пор, как я впервые прочитал ее, стала моим учебником политической экономии. Я думаю, это один из самых необходимых уроков для эгоистичного, безрассудно конкурентного, дешево-покупающего и дорого-продающего века, что ему следует сказать, что есть принципы более глубокие, более высокие и даже более благоразумные, чем те, которыми он сейчас управляется. Особенно освежает то, что истины Христа применяются к современной коммерческой безнравственности в резком и убедительном стиле, который характеризует вашу много оклеветанную, но самую ценную книгу. Она была, позвольте заверить вас, оценена в самых неожиданных кругах; и один скромный человек, которому я одолжил свой экземпляр, будучи слишком бедным, чтобы купить его для себя, фактически переписал его слово в слово, чтобы он всегда мог быть при нем».

(«Какой позор!» — думает просвещенный подписчик Мьюди. «Смотрите, что выходит из его отказа продавать свои книги дешево».

Да, — смотрите, что из этого выходит. Ужасное бедствие, для другого человека, сделать однажды то, что я сделал сам дважды — и, в значительной части книги, трижды. Тщеславный автор, действительно, не думает о труде написания своих собственных книг. Но я бы бесконечно предпочел написать чью-то еще. Мой хороший бедный ученик, по крайней мере, не имел и половины той боли, которую имел его учитель; выучил свою книгу правильно и оказал мне больше помощи, этим лучшим видом трудолюбивого сочувствия, чем двадцать десятков льстивых друзей, которые говорят мне, какой я прекрасный живописец слов, и не берут на себя труд понять даже половину предложения в томе.)

«Вы сделали и делаете доброе дело для Англии, и я молю вас не падать духом. Продолжайте, как вы делали, убеждая нас своей «сладкой разумностью» в наших ошибках и страданиях, и время, несомненно, придет, когда ваша работа, сейчас совершаемая в иеремиевской печали и безнадежности, принесет милостивые и обильные плоды.

«Простите ли вы мое беспокойство этой запиской? но, действительно, я не мог быть счастлив после прочтения вашего мрачного опыта, пока не сделал все возможное, чтобы послать один маленький луч утешения в ваше, казалось бы, почти усталое сердце.

«Я остаюсь, «Ваш очень искренне».

[285]

II. Рядом с этим восхитительным свидетельством моей «сладкой разумности», вот некоторое обсуждение доказательств с другой стороны: —

12 ноября 1872 г.

«Джону Рёскину, доктору права, — приветствие сие».

«Прилагаю вырезку из "Ливерпуль Меркьюри" за прошлую пятницу, 8 ноября. Я посылаю её вам не потому, что считаю важным мнение "Меркьюри" о том, кто достоин находиться внутри или снаружи какого-либо сумасшедшего дома; но чтобы предложить вам, как читателю-рабочему ваших писем, печатать любые важные письма, которые вы можете направлять в лондонские газеты, повторно — скажем, в том разделе "Форс Клавигера", который вы отвели для переписки. Крайне досадно видеть напечатанным такой отрывок, как прилагаемый, и не знать, что было до или после него. Подобные чувства я испытал некоторое время назад из-за небольшого фрагмента письма о подписке на замок Уорик».

«Мы не всегда можем видеть лондонские газеты, особенно мы, провинциалы; и нам хотелось бы видеть, что происходит между вами и газетным миром».

«Надеясь, что вы уделите этому предложению некоторое внимание и во всяком случае примете его как данное с добрыми намерениями от последователя, идущего поодаль».

«Остаюсь искренне ваш».

Приложенная вырезка гласила:

«Больное место мистера Рёскина. — Мистер Джон Рёскин написал письмо современнику о безумии и преступлении, которое во многом проясняет тайну, окружавшую некоторые из его недавних сочинений. Следующий отрывок вполне квалифицирует выдающегося художественного критика для помещения в любой сумасшедший дом в стране: — "Уверяю вас, сэр, безумие — это моё больное место"». Затем автор цитирует до конца последний абзац письма, который, в соответствии с пожеланием моего корреспондента, я с радостью перепечатываю здесь целиком.

БЕЗУМИЕ И ПРЕСТУПЛЕНИЕ.

РЕДАКТОРУ «ПОЛЛ МЭЛЛ ГАЗЕТТ».

Сэр, — Ближе к концу превосходной статьи о процессе Тейлора в вашем выпуске от 31 октября вы говорите, что людей никогда не убедят и не должны убеждать «обращаться с преступниками просто как с паразитами, которых уничтожают, а не как с людьми, которых следует наказывать». Конечно, нет, сэр! Кто когда-либо говорил или думал о том, чтобы рассматривать преступников «просто» как что-либо (или невинных людей тоже, если таковые имеются)? Но если рассматривать преступников комплексно и точно, то они отчасти люди, отчасти паразиты; то, что в них человеческого, вы должны наказывать — то, что паразитического, искоренять. Что касается всего промежуточного — если вы сможете это найти, — я порадуюсь за вас и надеюсь, что вы сможете сохранить это для общества. Безумные люди, лошади, собаки или кошки становятся паразитами, когда становятся опасными. Мне жаль милого Фидо, но нет никаких сомнений в том, что с ним нужно сделать.

И всё же, уверяю вас, сэр, безумие — это моё больное место. Один из моих лучших друзей только что сошёл с ума; а все остальные говорят, что я сам безумен. Но если я когда-нибудь убью кого-нибудь — а, право, есть множество людей, которых я хотел бы убить, — я не скажу, что меня следует повесить; ибо я думаю, что никто, кроме епископа или директора банка, не может быть достаточно подлым, чтобы заслужить виселицу; но я особо, и со всем, что осталось у меня от того, что я считаю здравым рассудком, прошу, чтобы меня немедленно расстреляли.

Я, сэр, ваш покорный слуга, Дж. Рёскин.

Колледж Корпус-Кристи, Оксфорд, 2 ноября (1872 г.).

III. Я очень благодарен другу, который прислал мне следующую заметку о моей критике Диккенса в прошлом письме:

«Это нисколько не умаляет силы "Форс", стр. 253, строка 18 (ноябрь), что существовала реальная "мисс Флайт", которую я видел и которую хорошо помнит мой отец; и которая имела обыкновение посещать суды вообще, а иногда и обращаться к ним. Считалось, что она была разорена; и Диккенс, должно быть, видел её, ибо её портрет похож на оригинал. Но он ничего о ней не знал и лишь сконструировал её на свой манер. Она не могла быть прототипом персонажа мисс Флайт. Я никогда не слышал её настоящего имени. Бедняжка! Она не выглядела милой или доброй, но помешанной и злобной; и если внешность не обманула Диккенса, он просто дал небрежные, ложные показания о ней. Её состояние, казалось, усиливало ваше утверждение в самой его сути, — поскольку закон заставил её выглядеть как Питер Пиблс».

«Мой отец помнит маленькую мисс Ф., о которой ничего не было известно. Она всегда носила бумаги и сумку и получала случайную милостыню от юристов».

«Настоящее имя Гридли было Айки; — он обитал в Канцелярском суде. Другой, по имени Питт, в Казначейском суде; — оба разорившиеся адвокаты».

IV. Я долго хранил у себя официальное заявление о состоянии Англии, когда начал "Форс", а вместе с ним и иллюстративную колонку, напечатанную без изменений из "Полл Мэлл Газетт" за предыдущий год. Они могут теперь достойно завершить мою четырехлетнюю работу, от которой я питаю добрую надежду в следующем году увидеть некоторые плоды.

Мистер Гошен о состоянии Англии. — «Нация снова зарабатывает деньги с огромной скоростью и взвинчивает всякого рода относительно надежные инвестиции до беспрецедентных цифр. Иностранные акции, индийские акции, акции внутренних железных дорог, все ценные бумаги, которые находятся вне контроля простых спекулянтов и предлагают более четырех процентов, никогда не были такими дорогими; рискованные займы на миллионы, подобные займу для Перу, принимаются с жадностью; чаша наполняется, и по всей вероятности, близок новый всплеск спекуляций, который может принять благотворную форму — например, мы могли бы избавиться от ста миллионов, строя дешевые сельские железные дороги с огромной выгодой, — но, скорее всего, это окажется лишь методом истощения. Как бы то ни было, страна снова богатеет, и деньги просачиваются вниз к реальным работникам. Люди, как показал мистер Гошен неопровержимыми цифрами, потребляют больше сахара, больше чая, больше пива, спиртных напитков и табака, фактически больше, чем когда-либо, всякого рода популярных предметов роскоши. Их сбережения также увеличились, в то время как экспорт хлопка, шерсти, льна, железа, машин достиг цифры, совершенно не имеющей прецедентов. По свидетельству всех видов людей — фабричных инспекторов, инспекторов по закону о бедных, членов великих городов — ланкаширская торговля, шелковая торговля, льнопрядильная торговля, кружевная торговля и, прежде всего, железная торговля, все настолько процветают, что не хватает не работы, которую нужно сделать, а рук, чтобы её сделать. Даже торговля железным судостроением, которая была на таком низком уровне, возрождается, и единственная, которая, как полагают, все еще находится в состоянии серьезной депрессии, — это строительная торговля Лондона, которая, как считается, была значительно перегружена. Спрос на рабочие руки в некоторых частях страны настолько велик, что мистер Гошен полагает, что внутренняя эмиграция помогла бы людям больше, чем эмиграция в Америку, в то время как несомненно, что никакое облегчение, которое может быть обеспечено отъездом нескольких рабочих, не равно облегчению, вызванному возрождением любой одной великой отрасли торговли — облегчению, должны мы добавить, которое было бы более быстрым и распространенным, если бы профсоюзы, по крайней мере в этом одном отношении неверные своей центральной идее братства труда, не были столь ревнивы к вторжению посторонних. Почти нет такой профессии, в которую тридцатилетний сельский житель, каким бы умным он ни был, мог бы войти по своему усмотрению — одно из многих социальных ограничений, которые давят на сельскохозяйственного рабочего».

«Картина, таким образом нарисованная мистером Гошеном, и правдиво нарисованная — ибо президент Совета по закону о бедных — человек, который не манипулирует цифрами, а относится к ним с почтением прирожденного статистика — очень приятна, особенно тем, кто верит, что богатство — это фундамент цивилизации; но все же какой утомительный груз несет эта страна, согласно той же речи, и должна нести! В книгах числится 1 100 000 пауперов, и ни десятая часть из них не будет снята с учета никаким возрождением, ибо ни десятая часть из них не является работниками. Остальные — дети (одни только они составляют 350 000), вдовы, люди, вышедшие из трудоспособного возраста, калеки, сумасшедшие, неспособные, человеческий мусор того или иного рода, детрит торговли и труда, компост страданий, беспомощности и болезней. В дополнение к бремени государства, в дополнение к бремени долга, о котором мы говорим как о пустяке, но без которого Англия была бы наименее облагаемой налогами страной в мире, эта страна должна содержать армию неспособных, вдвое более многочисленную, чем армия Франции, кормить, одевать, размещать и учить их, — армию, которую она не может распустить и которую она, кажется, некомпетентна даже уменьшить. Говорить об эмиграции, о предпринимательстве, даже об образовании как о способах уменьшения этого бремени — почти пустая трата дыхания; ибо калеки не эмигрируют, пожилые не выигрывают от торговли, когда образование всеобщее, дети все равно должны оставаться в живых». — The Spectator, 25 июня 1870 г.

V. На следующую отдельную колонку «Полл Мэлл Газетт» время от времени ссылались в прошлых письмах:

«Предлагается воздвигнуть мемориальную церковь в Оксфорде покойному архиепископу Лонгли. Стоимость оценивается от 15 000 до 20 000 фунтов стерлингов. Обещанные подписки уже составляют свыше 2 000 фунтов стерлингов, и в списке значатся архиепископ Кентерберийский и епископы Оксфордский, Сент-Асафский и Честерский».

«На острове Собак было проведено дознание мистером Хамфрисом, коронером, относительно смерти женщины по имени Кэтрин Спенс, тридцати четырех лет, и её младенца. Она была женой рабочего, который почти два с половиной года был без работы. Они заложили всю свою одежду, чтобы купить еду, и некоторое время назад часть мебели была конфискована брокерами за неуплату аренды. Дом, в котором они жили, был занят шестью семьями, которые платили домовладельцу 5 шиллингов 9 пенсов за аренду. Один из свидетелей заявил, что "все люди в доме плохо питались, и покойная нуждалась в этом не меньше, чем они". Присяжные, отправившись осмотреть тела, обнаружили, что кровать, на которой умерли женщина и ребенок, состояла из тряпок, и на ней не было постельного белья. Маленький ящик, поставленный на сломанный стул, служил столом. На нем лежал трактат под названием "Благость Божья". Окна были разбиты, и старый железный поднос был прибит к одному из них, а доска — к другому. Через два дня после смерти жены бедный человек сошел с ума, и его отправили в работный дом. Его не отправили в сумасшедший дом, ибо там не было для него места — он был переполнен сумасшедшими. Другой присяжный сказал, что нет смысла выносить вердикт о смерти от голода. Это только вызовет разговоры о бедствии на острове в газетах. Присяжные вынесли вердикт, что покойная женщина умерла от истощения, лишений и нехватки пищи».

«Преподобный Джеймс Ньюджент, римско-католический капеллан Ливерпульской городской тюрьмы, сообщил магистратам, что преступность растет среди молодых женщин в Ливерпуле; и он отчаивается в исправлении, пока не будут приняты эффективные меры для пресечения открытой демонстрации порока, которую теперь можно наблюдать еженощно и даже ежедневно на улицах города. Мистер Раффлс, стипендиальный магистрат, признается, что не знает, что делать, чтобы удержать женщин упомянутого класса от нарушения закона, так как даже предание суду сессий и длительный срок тюремного заключения не дают благотворных результатов. Отец Ньюджент также отчаивается сделать много хорошего с этим классом; но он думает, что если бы они были подвергнуты более строгому контролю и им не позволяли бы разгуливать по нашим улицам, многих девушек можно было бы удержать от вступления на путь зла».

«На сессиях Ливерпульской городской тюрьмы мистер Робертсон Гладстон тщательно допросил капеллана (преподобного Томаса Картера) относительно его посещения заключенных. Мистер Гладстон придерживается мнения, что недостаточно используются средства, чтобы сделать заключенных восприимчивыми к религиозному учению; в то время как капеллан утверждает, что система, которую он применяет, основана на долгом опыте, охватывающем двадцать восемь лет в тюрьме. Мистер Гладстон, который не разделяет веру капеллана в то, что заключенные "в целом невосприимчивы", намекнул, что, вероятно, будут предприняты некоторые активные шаги в этом вопросе».

«Мистер Фаулер, стипендиальный магистрат Манчестера, ссылаясь на смерть мистера Эрнеста Джонса вчера, в ходе разбирательства в городском полицейском суде, сказал: "Я хочу сказать одно слово, которое намеревался сказать вчера утром, в связи с уходом из нашей среды лица, которое было столь знакомо в этом суде; но я хотел, чтобы присутствовали другие магистраты, чтобы я мог от имени скамьи, а не только как частное лицо, выразить наше сожаление по поводу неожиданного ухода из нашей среды человека, чья жизнь была весьма примечательной, чье имя всегда будет ассоциироваться в этой стране с полувеком, который он прожил в ней, и который, каковы бы ни были его недостатки — а кто из нас безгрешен? — обладал великими добродетелями несомненной честности и чести, и был совершенно последовательным, никогда не отступая от того курса, который считал правильным, хотя порой ценой состояния и свободы"».

«Честерский торговец по имени Микок, бывший член городского совета, был арестован в этом городе по обвинению в подделке документов о передаче собственности, под которую он впоследствии получил ипотеку в 2 200 фунтов стерлингов. Леди, владеющая собственностью, предстала перед магистратами и заявила, что её подпись на документе о передаче является подделкой. Заключенный был оставлен под стражей и отправлен в тюрьму из-за невозможности внести требуемый залог».

«Мистер Хьюз, ливерпульский купец, был вызван перед местным судом за то, что отправил в Лондонский док ящик, содержащий соляную кислоту, без четкой этикетки или знака, указывающего на то, что товары опасны. Был наложен штраф в 10 фунтов стерлингов».

«Женщина по имени Дэйли предстала перед магистратами Лидса со своим сыном, шестилетним мальчиком, которого она хотела отправить в исправительное учреждение, так как не могла его контролировать. Она сказала, что однажды вечером на прошлой неделе он пришел домой, неся кусок веревки, и сказал, что собирается повеситься на ней. Он добавил, что уже пытался повеситься "в Королевском суде, но маленькая девочка развязала для него веревку, и он упал в бадью с водой". Оказалось, что мать жила с мужчиной, от которого у нее было двое детей, и некоторые в суде подумали, что её целью было просто избавить себя от расходов и забот о мальчике; но магистраты, посчитав, что мальчику будет лучше вдали от разлагающего влияния улицы и его дома, отправили его в Сертифицированные промышленные школы до достижения им шестнадцати лет и обязали мать вносить один шиллинг в неделю на его содержание». — Pall Mall Gazette, 29 января 1869 г.

[293]

Подписки в Фонд Святого Георгия

К КОНЦУ 1874 ГОДА.

(Подписчики знают каждый свой номер в этом Списке.)

 £
s.
d.

 1.
Annual, £4 0 0 (1871, ’72, ’73, ’74)
 16
 0
0

 2.
Annual, £20 0 0 (1871, ’72, ’73, ’74)
 80
 0
0

 3.
Gift
 5
 0
0

 4.
Gifts (1871), £30 0 0; (1873), £20 0 0
 50
 0
0

 5.
Gift (1872)
 20
 0
0

 6.
Annual, £1 1 0 (1872, ’73, ’74)
 3
 3
0

 7.
Gift (1872)
 10
 0
0

 8.
Annual, £20 0 0 (1872, ’73, ’74)
 60
 0
0

 9.
Gift (1872)
 25
 0
0

10.
Annual, £5 0 0 (1872, ’73)
 10
 0
0

11.
Annual, £1 1 0 (1873, ’74)
 2
 2
0

12.
Gift (1873)
 4
 0
0

13.
Annual, £3 0 0 (1873, ’74)
 6
 0
0

14.
Gift (1873)
 13
10
0

15.
Gift (1873)
 5
 0
0

16.
Gift (1874)
 25
 0
0

17.
Gift,, (1874),,
 1
 0
0

18.
Gift,, (1874),,
 10
 0
0

19.
Gift,, (1874),,
 5
 0
0

20.
Gift,, (1874),,
 2
 0
0

21.
Gift,, (1874),,
 10
10
0

22.
Gift,, (1874),,
 1
 1
0

23.
Gift,, (1874),,
 5
 0
0

24.
Gift,, (1874),,
 1
 1
0

 £370
 7
0

Еще одна или две подписки поступили с момента составления этого списка; они будут подтверждены в январском номере, а нижеприведенное письмо мистера Каупер-Темпла дает представление о состоянии Фонда в общих чертах.

Broadlands, Romsey,

December 9, 1874.

Дорогой Рёскин,

Фонд Святого Георгия, доверенными лицами которого являемся сэр Томас Акленд и я, состоит в настоящее время из 7 000 фунтов стерлингов консолидированных акций и 923 фунтов стерлингов, числящихся на кредите нашего совместного счета в Юнион Банке Лондона, отделение на Чансери-лейн. Взносы в этот фонд принимаются Банком и зачисляются на кредит нашего совместного счета.

Искренне ваш, У. Каупер-Темпл.

[1]

1 Я слышал, что распространилось мнение, будто, передавая эти 7 000 фунтов стерлингов акций Компании Святого Георгия, я расстался лишь с годовым доходом. Это была справедливо оцененная десятая часть всего моего имущества, включая Брантвуд. Превышение суммы, находящейся сейчас на кредите Доверенных лиц, над суммой подписки состоит из накопленных процентов по этим акциям. С суммой, таким образом находящейся в их распоряжении, Доверенные лица собираются приобрести еще 1 000 фунтов стерлингов акций, и в «Форс» за январь будет более полное заявление о том, с чем мы начнем год, и о некоторых зарождающихся перспективах начала также наших операций.

ФОРС КЛАВИГЕРА.

УКАЗАТЕЛЬ

К ТОМАМ ЗА 1873 И 1874 ГОДЫ.

(Второе тысячное издание.)

Более крупные черные цифры указывают номер письма; более мелкие цифры — страницы.

Хотя добрые друзья, составившие этот и более ранний указатель, не довольны своей работой, я полагаю, что она окажется вполне достаточной для своих целей, пока система в целом не будет более развита. Как только она примет сколько-нибудь окончательную форму, я сам составлю указатель её предметов в связи друг с другом.

Abbey of St. Radagune, 27, 4.

Abbotsford, fit for Sir Walter Scott, 47, 257.

Abstract of the first seven letters of this book, 43, 139.

Accent, struggle between the author and his mother regarding correct, 33, 14.

Acres, how many given up to make beasts, 27, 10.

Adderley, Sir C., his opinion on sentiment, 34, 4.

Addington, country near, when the author was young, 29, 3.

Advent, collect for, 48, 278.

Advertisement, entire principle of, defied, 38, 42.
[2]

Advice of friends, author usually does good by acting contrary to, 27, 13.

Agassiz, Professor, his labours on glacier movement, 34, 21.

Agricultural, population of England, her only power, 44, 172;

labourer, present privileges of the, 28, 18.

Сельское хозяйство, книга о, 45, 217 (прим.); идея лорда Дерби о, 45, 207; успех эксперимента автора в, 48, 265.

Алиса, в Словаре христианских имен мисс Йонг, 45, 212; Солсберийская, 25, 15, 28; её защита своего замка, 31, 10.

Alison Wilson, in ‘Old Mortality,’ a real person, 32, 10;

allusion to story of, ib.

Almsgiving, not work, 46, 225.

Alpine flowers, not to be killed, 38, 46 (note).

Alps, ice of the, has lost one-third of its depth in the last twenty years, 34, 17.

Amaryllis, St. George much interested in, 25, 28.

Америка, её безразличие к умирающей Англии, признак её собственной гибели, 42, 118; чему она научилась у Англии, там же; республиканская женщина Америки описывает ребенка, там же.

Amery, of Pavia, the false Lombard, 25, 17.

Amiens, Peace of, 25, 11.

Amusement of factory managers soon likely to end, 35, 21.

Ancestors of modern political economists, 45, 202.

Andrew, St., cross of adopted by the Scotch as the national device, 25, 13;

vision of, ib.

Angel, first thought of squire to shoot it, 45, 202.

Anne, the author’s nurse, 28, 13.

Anthony, St., knows desert flowers, 26, 20.

Apotheosis, modern notion of, 41, 107.

Applegarth, Mr., quoted by the ‘Pall Mall Gazette,’ 33, 1;

his views, 34, 27 (note).

Arcadia, a modern, described, 35, 15; 38, 44 (note).

Ariadne, tale of, frontispiece, 28, 5.

Arkwright and Stevenson have done nothing but harm, 44, 173.

Доспехи, света, что это такое и почему необходимы, 48, 279; Божьи, размышления о, 48, 280; значение, в адвентской коллекте, 48, 279.

Armstrong guns, 29, 12.

Art, in Florence and Oxford, 37, 2;

study of, begun by the author, 45, 192.

Assisi, sacristan’s cell at, 46, 223;

the author comforted by a little pig at, 48, 270, 275.

Athenian wisdom in fondness for crocuses, 26, 16.

Athens, opposed to dressing Sisters of Charity in black, 26, 16.

Aunt, the author’s, 46, 221.

Автор, этой книги, не выставляет себя лидером, 30, 18; его письмо в «Дейли Телеграф» процитировано, 37, 21 (прим.); замечания о его жизни, 41, 103; некоторые сведения о его происхождении, 45, 194; он находит себя одиноким в жизни и знании, 37, 3; результаты его немногих экспериментов, 48, 265; его отсутствие успеха, причина, 41, 112; размышления о его жизни, 41, 113; история семьи, его бабушка и дедушка по материнской линии, 46, 220.

Avernus, lake of, 32, 13.

Ayrshire, opposition of the plough to the pulpit in, 32, 17.

Baal-god, law of, in equitable operation, 45, 200.

Baby-nursing, not a lucrative employment according to J. S. Mill, 29, 13, 36, 4.

Bacon, Sir Francis, 37, 13.

Bad thing, a, will pay if put properly before the public, 36, 2.

Ballads, Scottish, sweet, 32, 17.

Bank, the author obliged to keep his money in a, 44, 178;

his reasons, 44, 179.

Barrister, selling his talents, 47, 246;

remarks on the profession of a, ib.

Bath, Scott’s visit to, 33, 16;

Scott’s recollections of, 33, 18.

Звери, дикие, для чего они были созданы, 27, 7; их ценность для нас, 27, 8; можно было бы уделить им немного места на земле, 27, 9; хищные, люди имеют природу, согласно Социальной науке, 28, 4.

Beesly, Professor, 37, 19, 23 (notes).

Beetroot, a miserable substitute for sugar-cane, 48, 272.

Begging for money, result of, 36, 1.
[4]

Benediction, of clergy, 38, 35;

of Irishwoman, ib.

Библия, как её читать, 27, 2; значение одного стиха, 30, 4; изучение, автором под руководством матери, 33, 14; текст из, исследован, 40, 87; евангелическая книжная идолопоклонническая, отнюдь не слово Божье, 40, 88; должна быть исследована, а не изрублена, там же; список глав в, составленный матерью автора, 42, 129; уроки автора по, в целом, единственная существенная часть всего его образования, 42, 130; текст, который автор должен был повторять чаще всего, там же.

Biography pleasant to read, 33, 2.

Bishop, at the Royal Academy, 40, 95 (note);

epitaph on a, 42, 125.

Bishops and clergy, apathy of, regarding national sin, letter on, 44, 187 (note).

Bismarck, not the cause of the French war, 40, 84;

Prince, description of, from the ‘Pall Mall Gazette,’ 43, 143.

Blackfriars Bridge, 41, 111, 114.

Blind man, sent to gaol for four months for begging, 44, 185 (note);

Eastern story of a, for comparison, ib.

Boat at sea, society compared to a, 44, 163;

how truly and how falsely, ib.

Бургаве, отчет Джонсона о, 32, 7; учитель деда Скотта по материнской линии, там же; естественно быстрый на обиду, — как излечен от этого, 32, 8 (прим.).

Bondage worse than that of Egypt, 46, 231.

Bones, boiled, 27, 18.

Книга, наша самая ходовая, написанная на трех языках, 25, 10; нечитабельна, если разум не един с автором, 25, 15.

Bookcase, the author’s, 30, 1.

Книги, какие, читаемые поднимающимися средними классами около Лондона, 29, 5; Скотта, в детстве, 33, 11, 15; изменение к лучшему, Мьюди и «Гуд Уордс», 33, 11; чайный стол Рамзи, это сравнено со Сказками Нэтчбулл-Хьюджессена за чаем, 33, 12.

Граница, мораль, 31, 8; Шотландии, 32, 13; преимущественно поющая страна, там же; красота, в летнее время, 33, 10.

Borrowing and lending, 38, 41.

Boy or girl, advice to, 46, 233.

Breeding, good, what it means, 25, 27.

Брайт, мистер, его речь о фальсификации продуктов питания, 37, 5; его мнение, что жизнь инспектируемая не стоила бы того, чтобы её иметь, 37, 6; его речь проанализирована, 37, 7.

Britannia, as represented on a penny, 25, 6;

who is she? ib.

British, never will be slaves, 38, 31;

constitution breaking fast, 45, 199.

Торговец метлами, история, начинается, 30, 5; продолжена, 34, 10, 39, 59; (заключена) условия чувства в семейных отношениях должны быть тщательно отмечены, 39, 69 (прим.).

Brown, Dr., his letter, 32, 25 (note).

Bucentaur, launched for a collation, 42, 119.

Buckland, Frank, his work, 46, 229.

Builders, plague of their work near London, 29, 2;

houses, residents in, described, 29, 4.

Building and cooking, 48, 274.

Buildings, modern suburban, described, 29, 4.

Bull terrier, the author’s, 48, 276.

Burdens on poor men’s backs, clergy neither noble nor sanctified in binding, 38, 34.

Burns quoted, 40, 97 (note).

Butcher, Steam-Butcher’s-boy-Co., 29, 10.

Buzzing and whistling in Yorkshire, 28, 11.

Cab, the author’s thoughts in a, 39, 51.

Calais, 25, 17;

siege of, 25, 19.

Candles, peasants of Picardy too poor to afford, except to drip on church floors,
31, 22.

Canticle, meaning of, 35, 5.

Капитал, см. Труд.

Капитан, христианской войны, 26, 11; значение Шекспира, 25, 16; капитан, берущий штурвал в чрезвычайной ситуации, отчет о, 25, 26; каждый сквайр должен быть капитаном, 45, 205.

Карлейль, Томас, единственный человек в Англии, к которому автор может обратиться за руководством в своем плане, 37, 12; его описание косяка рыб, 38, 27; странный комментарий к его письму, 44, 186 (прим.).

Carol, 48, 281.

Carpaccio, his deep conviction on the subject of dragons, 26, 13.

Carpentering, advice to rely on your own boys for, 29, 9.

Carshalton, the author’s work at, 46, 229; 48, 265.

Cattle dealer, Robert Scott is a, yet a gentleman, 31, 24;

a stubbornly honest, 31, 20.

Celibacy of laity, 28, 19.

Centaur Chiron, type of Greek tutor, 25, 27.

Challenge from the author to the squires of England, 45, 194.

Channel Islands feed their own people and export provisions also, 45, 218 (note).

Характер, благородный, единственный совершенный, в первом романе Скотта, ганноверский полковник, 31, 3; героический, самый законченный во всех романах Скотта, пресвитерианская молочница, там же.

Charity, French poem on, and translation, 37, 1, 2.

Charlemagne, alliance of, with Scottish king, 25, 13; 43, 145.

Charming, to be, first duty of a girl, 38, 43 (note).

Дети, Компании Святого Георгия, как с ними обращаться, 37, 10; матерей на фабриках, как о них заботятся священники, 38, 44 (прим.); радость и честь, и наоборот, 46, 230; Рахиль Англии плачет, потому что их нет, 46, 231.

Chillianwallah, different arrangement of letters in, 30, 20; 31, 23.

China, how to be civilized by steam at sixty pounds on the inch, 42, 136 (note).

Christianity, essence of, modern idea of, 42, 126.

Christmas fare, advice concerning, 48, 281.

Церковь, Англии, в Южной Австралии стала ростовщиком, письмо о, 44, 187 (прим.); и государство, отношения, 46, 219; никакой власти, кроме благословения и защиты, там же.

Cinderella, at Hengler’s, 39, 55;

reflections on, 39, 57.

Circular of Howell and James, 26, 2.

Circus, Hengler’s, 39, 55.

Цивилизация, что мы теперь называем, 27, 5; главное условие, согласно Секретарю собрания Социальной науки, 42, 131.

Clarty hole, 32, 15.

Clay eaten by the Otomac Indians, 27, 19.

Духовенство, боится, что их прихожане что-то сделают, 25, 5; действительно ответственно за нынешнее состояние вещей, 27, 13; убеждения Маккоша, характеризуется сжимающейся скромностью, 27, 9; профессия, 31, 20, 23; сколько честных священников, 31, 20; обращение к, 48, 279.

Clergyman, south country, letter from, 25, 4;

author of novellettes, 30, 1.

Священники, автор не предубежден в пользу, 30, 2; совет молодым, 38, 34; современные, часто безудержная ложь, 40, 95.

Clifford, Lady Anne, 38, 45 (note).

Coal mining, tastes differ about, 38, 47 (note).

Coburg, letter from, 40, 81.

Colchis, crocus, the enchanted herb of, 26, 16.

Colours, Shakspeare’s meaning of, 25, 17.

Commerce, failures in, 26, 1.

Commonness, not vulgarity, 25, 29 (note);

refer to ‘Modern Painters,’ ib.

Compassion, true meaning of, 34, 5.

Competition, great principle of, among Scott’s servants, 32, 21.

Coniston, poisoning fish at, 46, 229;

result of the author’s agricultural experiments at, 48, 265.

Constitution, British, is breaking fast, 45, 199.

Contentment, the main matter, 48, 274;

the author not contented, 48, 275.

Cookery book, penny, 27, 18.

Cooking, advice as to, 47, 259, 48, 274.

Coolness, necessary to meet even pressing need, 25, 26.

Corn land, how much is occupied in supplying means of drink, 27, 10.

Corners, sweeping into, uncommon, 30, 11.

Cornhill Magazine, quotation from the, 28, 18;

on luxury of marriage and labourers, 28, 19.

Costermonger, to be entirely abolished, 38, 26, 32.
[8]

Count, of Stafford, at Calais, 25, 18;

of Suffolk, at Calais, ib.

Country, air, effect of, on Scott, 32, 11;

life in France before the Revolution, 40, 73.

Cozeners, true, what they are, 31, 20.

Credit, no gain in the long run, 26, 2.

Critics, remarks on the author’s, 41, 103.

Крокодил, слово, всегда ужасало автора в детстве, 26, 15; значение слова, там же; жир, используемый индейцами Отомак, 27, 19; консервированный, там же; Манчестер и Рочдейл мутные и дымящиеся потоки, подходящие для, там же.

Crocus, St. George much interested in, 25, 28;

true story of a, written for the author by a friend, 26, 16.

Crossness Sewage Works, letter on the, 27, 22 (note).

Cuckoo clock, the author ignorant of the mechanism of, 48, 274.

Dædalus, labyrinth, 28, 4.

‘Daily News,’ the, views of, on the prices of things, 29, 2;

on ‘Fors Clavigera,’ 30, 21 (note).

Darwin, and Huxley, 35, 13, 45, 202.

David, King, reflections on, 40, 87.

Degringolade, La, worth reading, though long and tiresome, 43, 153.

Demand and supply, 30, 14, 38, 32.

Derby, Lord, his new code of civilization, 29, 13;

his idea of agriculture, 45, 207.

Derivation, cannot stand astride on two languages, 30, 18.

Devastation, new ship of the line, 48, 278.

Дьявол, во второй части Фауста, боится роз, 26, 16; неуклюж при крещении, 43, 146; как отец английских сквайров, 45, 201; его любимое оружие, 46, 234; не боится оранжерейных растений, смертельно боится роз и крокусов, 46, 236; его работа, шесть голов, 46, 227-229.

Диккенс, Чарльз, его мнение о слугах, 28, 15; как романист, его власть над чувствами, 31, 1; его мнение о британском законе, 47, 244.

Didron, his work “Iconographie Chrétienne,” 26, 13.
[9]

Dinner party, advice to a lady about her, 46, 232.

Dividend not expected by M. De Laval, 40, 78 (note).

Dog and man fight, 43, 275.

Dogs Act of 1871, brainless and brutal, 40, 99 (note).

Dollar, engraving of Swiss, 34 (frontispiece).

Domestic relations, modern, satirical questions regarding, 31, 8.

Doré, his pictures, better see the devil than, 29, 11;

his paintings, 34, 9, 35, 15.

Dover, description of, in the Catechism of Kent, 27, 3.

Дракон, бой, реальная трудность, не столько убить, сколько увидеть его, 26, 4; символ грехов и испытаний бесчисленных, 26, 6; чудо мира, 26, 13; видящее существо, 26, 14; представляющее духовных врагов, естественная привычка греческого ума, 26, 11; слишком истинное существо духовно, 26, 13; священный египетский, 26, 14; крокодил, там же.

Dream, don’t think a thing is done as soon as you have dreamt it, 30, 9.

Dress, letter to a good girl on, 38, 43 (note).

Drink, ‘I was thirsty, and ye gave me’; as carried out by Christian Englishmen, 27, 12.

Drury lane, pantomime at, 39, 55;

reflections on it, 39, 57.

Dulwich, lovely wild roses at, formerly, 46, 236.

Earls of Guildford, worship of, 27, 5.

Economy, first question of, 29, 12;

of Government in the matter of books, 37, 19 (note).

Ecstacy, how to be had, 41, 112.

Эджуорт, мистер, описание Скотта, 28, 17; мисс, её мораль, 38, 1; не читается так, как должна, 32, 25 (прим.); её сказка «Фрэнк», 43, 145; её любовные истории, 47, 248.

Эдинбург, или Крепость Эдвина, 25, 13; жители, названы хуже язычников Карлом Великим, 25, 14; дома, 27, 12; новый город, 31, 5, 32, 9; устройство для взимания арендной платы с низших слоев, 40, 89; дома бедных описаны, там же.

Образование, практическое, церковная идея, 25, 4; благородство, 25, 15; детей школы Святого Матфия, 30, 19; сэра Вальтера Скотта, 31, 27; матери Скотта, 33, 3; телесное, для девушки, 33, 5; когда начинается, 33, 7; цель всего правильного, для женщины, 33, 17; высшее сельскохозяйственное, возможное для мужчин и женщин, замысел этих Писем, 37, 7; должно начаться, автора, как и читателя, 47, 258.

Эдуард III, его четвертование, 25, 11; сражающийся под капитанством, 25, 17; становящийся сомнительным, 25, 27; его поведение по отношению к пленным после осады Кале, 25, 20; его сражения, правильность, не обсуждается, 25, 26; его первое интервью с Алисой Солсберийской, 25, 27; едет на помощь Алисе Солсберийской, 31, 10.

Eels, law concerning, in Florence, 38, 41.

Эгберт, обученный Карлом, 25, 14; возвращает трон Западных Саксов, там же; первый король всей Англии, там же; дед Альфреда, там же.

Egyptian, worship of the, 26, 14.

Eldon, Lord, anecdote of his economical dinner, 38, 37 (note).

Эмерсон, его барельеф Святого Георгия, 26, 4; его Английские черты, отрывок из, о Святом Георгии, там же; его истинные инстинкты героизма, 26, 5.

Англия, настоящее и будущее влияние, 42, 118; как презирается в Америке, там же; что она заслуживает мало заботы, теперь фатально верно, там же; состояние, исследовано в широком свете, 44, 172; официальное заявление о состоянии, в начале «Форс», мистером Гошеном, 48, 287 (прим.); выдержки из прессы о, 48, 288, 292.

Epitaph, in ‘Punch’ on the Bishop of Winchester and Baron Bethell, 42, 125;

on the squires, 45, 194.

Евангелисты, читают только те части Библии, которые им нравятся, 35, 4; отказываются практиковать библейские заповеди, если они против их денежных интересов, там же; нисколько не понимают 14-й Псалом, там же; никогда не читают 15-й Псалом, там же; поклонение себе и поклонение аду, 41, 105.

Exchange, definition of, by the Secretary to the Social Science Meeting, 45, 207;

mere, profits nobody, 45, 208.

Excursions to the French battle-fields, 41, 106.
[11]

Facts against the author he never flinches from stating, 31, 5.

Failing, remarks on mercantile credit, 26, 1.

Fair-ladies, description of a home so called by the author, 29, 8.

Вера, через или в, заменено на «без сомнения», 25, 26; картина Веры Джотто, 45, 213; без дел, лучше похоронить, как и мертвую, 45, 216.

False shame, the devil’s pet weapon, 46, 234.

Families, of St. George, to be cheerful and honest, obedient and God-fearing, 37, 9;

higher classes preferred, ib.

Famine, in the event of a national, commissariat officers to starve first, 38, 35;

in India, 40, 82.

Farm, in Switzerland or Bavaria, fifty years ago, 44, 170;

at Thun, ib.

Father, the author’s, 46, 221.

Feathers, Prince of Wales’, 28, 7;

ostrich, meaning of, ib.

Fiction, works of, supply defect of imagination in common minds, 34, 5.

Сражения, современные британские, сравнены с теми, что были при Кале, 25, 23; с собаками, 48, 275; правильность сражений Эдуарда III, не обсуждается, 25, 26.

Financial art, modern, 44, 162.

Fine art, 28, 7.

Fireside, too costly, 27, 18;

not a patent stove, 31, 22.

Рыба во Флоренции, не подлежит перепродаже, 38, 26; косяки ее, словно сияющие континенты, 38, 27; торговля ею, описанная корреспондентом, там же; результат независимых действий рыбаков, 38, 28; важные люди в ведении дел, 38, 28, 30; провал рынка Колумбия, 38, 31; продажей должны заниматься джентльмены, 38, 33; торговля, письмо о ней, 40, 93 (примечание); наполнить воды рыбой — небесная работа, 46, 229.

Fiske, James, canonized in America, 26, 7.

Fleur de Lys, what it is, 25, 10.

Flite, Miss, some account of, 48, 287 (note).

Флоренция, законы которой должны соблюдаться в Компании Святого Георгия, 37, 13, 38, 26; искусство в ней 600 лет назад, 37, 2; ее мнение о Церкви и Государстве, 46, 219; ее либеральные взгляды согласно ученым авторам, 46, 220.

Florin, new, examination of, 25, 9;

ancient Florentine engraving of, 25, 18.

Пища, которую можно получить только из земли, 30, 19; изобилие ее в мире, 38, 36; цены на нее регулируют все остальные цены, там же; те, кто производит пищу, — хозяева тех, кто ее покупает, 44, 172, 181; определенное количество пищи, выплачиваемое в виде ренты и налогов, 44, 173.

Fools, heaven in no sense merciful to, 42, 127.

Footstool, the author charged £5 for a, 44, 174.

Forbes, his book on glaciers, 34, 22.

Forcing, vegetables, a vile and gluttonous habit, 46, 235.

Ford and bridge, difference between, 32, 15.

Броды (Fords), давшие названия половине самых красивых городов и деревень, 32, 15; шотландские броды — самые счастливые моменты за всю дневную прогулку, там же.

«Форс», публикация в будущем, 27, 21 (примечание); третья «Форс» определяет содержание этих писем, 30, 13; цена повышена, фронтиспис изъят — причины этого, 37, 17 (примечание); теперь должна покупаться редакторами и другими лицами, 38, 42; сила третьей «Форс», 40, 76 (примечание); «Клавигера», значение и цель этого слова, 43, 137; вся суть этой книги, 48, 274.

Fortune, how you may make or mar your, 43, 138.

Fournier, caution requisite in reading, 45, 210.

Fox, George, in Scotland, 31, 14.

Franc, remarks on, 43, 158 (note).

France, final resignation of, in George’s III.’s time, 25, 11.

Franchise, picture of, from the ‘Romance of the Rose,’ 43, 147;

corrupted form of, from a French novel, 43, 149.

Francis, St., 41, 111.

Frankness, freedom of heart, not freedom of insolence, 43, 147.

Fraud and Taxation, views of the ‘Pall Mall Gazette’ concerning, 44, 163.

Frederick the Great, his father an evangelical divine, 40, 84.

Француженка, история о ней, 29, 18; характер, 40, 84, 43, 144; XII века, 43, 152; характер, описанный Бисмарком, 43, 144; замечания по этому поводу, 43, 145; читателям, совет, 43, 151.

Frenchman, to hate a, Nelson’s notion of duty, 25, 12.

Friends, the author still retains power of sympathy with his, 73, 4;

this not reciprocal, ib.

Фруассар, не его вина, если вы не наслаждаетесь рассказом об осаде Кале, 25, 21; его описание битвы и ужина в Кале, 25, 22; его описание встречи Эдуарда III и Алисы Солсбери, 31, 11.

Фруд, о влиянии Реформации на шотландский характер, к прочтению, 40, 86; его очерк жизни епископа Гуго, 43, 152.

Fruits, out of season, diabolic work, 46, 229.

Fuel-company, letter to the author from a cheap, 36, 13 (note).

Gaboriau, Emile, extracts from novels of, 43, 152.

Garden, the use of, ought to be in its vegetables, 46, 235.

Garibaldi, 40, 85.

Gasometer, heaven only a large, 41, 110.

Genesis, book of, 41, 108;

nursery tales of mightiest men, ib., 48, 145.

Gentleman, how distinguished from a churl, 41, 102.

Gentleness, meaning of, by the author, 41, 102.

Geoffrey of Chargny at Calais, account of, 25, 17, 19.

Geology, the author’s interest in, 34, 19.

Geometry, how to be taught in St. George’s School, 39, 52.

Георгий, Св., тип христианского джентльмена, 25, 28; на современном фунте, хорошая гравировка, 26, 3; на монетах Георга III и Георга IV, сравнение, там же; работа Карпаччо, описание, 26, 4; Пиструччи, там же; современная литература о нем столь же неудовлетворительна, как и современное искусство, там же; не просто один человек, а символ бесчисленных рыцарей, 26, 6; подлинный, мученически погиб в 290 г. н.э., 26, 8; арианский епископ, убит в 361 г. н.э., там же; «История» его, автор Питер Хейлин, 1631 г., там же; замечания о ней, 26, 11; его речь перед Сенатом, 26, 9; обезглавлен, 26, 11; земледелец, 26, 12; знает полевые цветы, 26, 20; фонд Св. Георгия, список подписок, 36, 15 (примечание); Компания Св. Георгия, 37, 8, 42, 134, 45, 215, 46, 224, 48, 263.

George’s Square, St., mistake about, corrected, 32, 9.

Germans, character of the, 40, 84, 43, 143;

temper of the, frightful in its naïve selfishness, 43, 143.

Giles’s, St., Church Lane, impossibility of keeping it clean, 48, 266.

Giotto, 41, 113;

his picture of the marriage of St. Francis to Poverty, 45, 213.

Girl, little, with large shoes, 37, 2;

letter to a, on dress, 38, 43 (note).

Girls, picture of some of them from ‘Daily Telegraph,’ 29, 13;

2,000 apply at the Post Office for eleven places, ib.

Ледники, 34, 17–26; за сорок лет сделан лишь один шаг в познании их, 34, 19; движение ледников, объяснение, 34, 22; эскиз, 34, 32 (примечание), 35, 21–23; их движения, 35, 22, 43, 158 (примечание); газетное сообщение о битве ледников, 43, 159 (примечание).

Gladiatorial exhibitions, signs of declining national honour, 48, 275.

Gold, all vices summed in the simple acceptance of the authority of, 36, 6.

Goose pie, receipt for, 25, 2;

not economical, a friend thinks, 27, 17;

economy of, 35, 13, 48, 274.

Goschen, Mr., on the state of England, 48, 287 (note).

Gospel, modern, what truth and what pestilent evil is in it, 42, 126.

Готхельф, автор «Зеркала крестьян», 30, 1; в созвучии с Поупом и Филдингом, чист, как Вордсворт, 34, 10.

Grandfather, the author’s, his severe punishment of falsehood, 46, 221;

his death, ib.

Greenhouses, girls advised to have nothing to do with, 46, 235.

Grey, Lady Jane, 35, 12, 14.

Grisette, modern, corruption of Franchise, 43, 148;

description of a French, 43, 149.

Grocers’ shops, magazines of petroleum, 45, 201.

Guns, Armstrong, 29, 12.
[15]

Haliburton, Barbara, heraldry of her shield, 33, 13.

Handiwork shall be taught to St. George’s boys, 48, 274.

Hanwell, qualification for, how it begins, 48, 264.

Happiness, only to be got out of honesty, 30, 19;

and counter-happiness, 34, 5.

Hardiknute, 32, 12.

Heart, difference between the sins of the hot and cold, 41, 102, 42, 128.

Небеса, как мы серьезны, если врач намекает, что мы отправляемся туда, 28, 2; всего лишь большой газометр, 41, 110; учения небес часто даются в неясной форме, 42, 126; неизбежно неверно истолковываются глупцами, 42, 127.

Helmet, proper signification of, 25, 8.

Henry, R., Scotch clergyman and historian, 25, 13.

Heraldry of Barbara Haliburton’s shield, 33, 13;

of the Waverley novels, 47, 252.

Heritage of the squires of England, what it once was, 45, 201.

Heylyn, his translation of the history of St. George, 26, 8.

Hill, Miss Octavia, 46, 225.

History, better read none than such as the specimen by R. Henry, 25, 22.

Дом, упоминание Скоттом своего первого дома, 29, 6; письмо, описывающее распад настоящего дома, 29, 7; каждый человек должен жить в доме, подходящем для него, 47, 256; любовь к дому — цель всякого правильного воспитания женщины, 33, 17; распад дома одного из друзей автора, 36, 14 (примечание).

Home-made things, advantage of, 30, 11.

Homes, railroad, 29, 6.

Честные люди и мошенники, смешение их — результат евангелического учения, 35, 3; могут сделать немногое в настоящее время, 44, 180; совет честным людям, там же.

Честность, открытого угона скота, 31, 20; Р. Скотта, 31, 21; и мошенничество, разница между ними, 35, 3; в настоящее время наказываются одинаково, 37, 7; как различать, 41, 102.

Честь, понимание ее будет необходимо при воспитании детей Компании Святого Георгия, 37, 10; честь храбрым в современной Венеции, 42, 121; всецело желательна, 42, 121 и 125.

Hope, picture of, by Giotto, 45, 214.

Horace, the most beautiful descriptive line in, 43, 150.

Horsehair worn by English squires, 25, 8.

Host or hospitaller, a sacred function for young Christian men, 36, 5.

Hotel, Umfraville, ghastly nature of, 38, 38;

in Paris, 48, 271.

Дом, каждый человек должен жить в доме, подходящем для него, 47, 256; самый простой способ строительства, 47, 258; совет о подходящем доме, 47, 256; дом на Херн-Хилл, в точности подходящий автору, 47, 257.

Дома вокруг Лондона, упаковочные ящики, 29, 5; плохо проветриваемые, зараза в пригородах Лондона, 29, 2; дома Компании Святого Георгия, 37, 11.

Housemaid, would young ladies feel aggrieved at being made under-, 30, 5.

Housemaid’s broom, spear of lady members of St. George’s Co., 30, 5.

Housewife, her weekly bill doubled, 29, 10;

cause of this, 29, 11.

Howell, James, and Co., remarks on a circular from, 26, 2.

Hunter St., London, and Market St., Croydon, change in relations between, 46, 222.

Hunting and shooting, healthy animal stupidities, 37, 14 (note).

Hurry of mind, 25, 25.

Huxley, Professor, 35, 13;

thinks himself wiser than any quantity of psalmists, 35, 5.

Idiot, meaning of, 28, 18.

‘Illustrated News,’ worth of, 28, 7.

Imagination, power of, always purifies, 34, 8;

fiction supplies defect of, in common minds, 34, 5.

Index, difficulty of making, 30, 13.

Индейцы, отомаки, рацион их, 27, 18; утверждение графа Бисмарка, что французы — лишь меднокожие, изысканно одетые, 43, 144.

Infernal things, various, described, 29, 11.

Inn, true hospitality of, still possible, 44, 170.
[17]

Insanity, egotistic, 48, 268;

manual work a preventive of, ib.

Institutes, Literary, failures, 25, 15.

Interest, the power of money to accumulate value by—extract from Kellogg on, 44, 189;

principle of, 45, 209.

Inundation, Roman, extract from a letter to the ‘Daily Telegraph’ by the author on,
33, 23 (note).

Isaiah, argument about, with the sacristan at Assisi, 45, 191.

Jeremiah, quotation from, 46, 230.

Jersey, account of changes produced in, by recent trade, 30, 14.

Jews, have not all hard hearts, 30, 3.

John, St., gospel of, the author stopped by a text in, 28, 1.

Jones and Robinson, demigods, 38, 25.

Journal to be published by the St. George’s Company, 37, 10.

Judges of England, 47, 244.

Judging, all good, gratis, 31, 23.

Jury, ignorant of the meaning of mercy, 42, 127.

Justice and mercy, professional sale of, a deadly sin, 31, 24;

virtue summed in, 41, 102.

Juvenile depravity, 35, 30 (note).

Katrine, Loch, a reservoir, 27, 11.

Kensington, a few words on, 32, 27 (note);

modern art teaching at, how utterly bad, 32, 29 (note).

Kent, catechism of the county of, 27, 3.

Король Кеннет, показывающий сияющую фигуру своим советникам, 25, 13; хороший король бесполезен, если его чиновникам позволено угнетать, 40, 78; Французская революция была направлена против хорошего короля, 40, 79; последние короли истинной власти, 45, 206; чьи глаза видели короля?, 45, 193.

Kinghood, the end of, supposed to have come, 39, 59 (note).

Кирк, профессор, его «социальную политику» следует читать внимательно, 27, 11; о земле и спиртном, там же; письмо автору относительно книги Кирка, 29, 23 (примечание).

Kitten, the author’s, 27, 8.

Knatchbull-Hugessen, his tales, 33, 12 (note).

Труд, вопрос о труде на собрании по социальным наукам, 28, 21 (примечание); большая часть тратится непроизводительно, 29, 11; труд в Компании Святого Георгия, 37, 8; машинный, письмо с описанием, 40, 79; ручной, письмо с описанием, 40, 80; как лучше всего тратить, 44, 180; и капитал, отрывок из Келлога из Нью-Йорка о них, 44, 188 (примечание); отдых от труда, 45, 195; первые из землевладельцев, чтобы удержать свои земли, 45, 199; убийственный и изнуряющий, 46, 229.

Labourers, what sort of, the author writes for, 36, 3.

La Cava, forests of, 32, 13.

Ladies, advice to, 45, 215.

Lady, the first duty of a, 45, 212.

Lameness (of Scott), caused by cold and bad air, 31, 27.

Lance point, land won at the, must be held by the, 45, 206.

Земля для Компании Святого Георгия, предпочтительна бедная, 37, 8; если болотистая, как обрабатывать, там же; если каменистая, 37, 9; пустынная, подлежит восстановлению, 44, 180; положенная в платок, 45, 197.

Landlords, more or less thoughtless and ignorant, 27, 13;

to fight for their lands, 45, 199, 205.

Landscape, how the author was diverted from the study of, 45, 192.

Laocoon, story of, to the Greeks, 26, 14.

Largesse, French description of, 45, 207, 210;

and supplication, not part of the world’s work, 46, 225.

Last judgment of squires, imaginary picture of, 45, 197.

Latin, supposed properties of, for purposes of explanation, 35, 23.

Law reform, letter on, 44, 183 (note);

British modern, 47, 244.

Законы, которые должны соблюдаться в Компании Святого Георгия, — это законы Флоренции XIV века с изменениями, 37, 13, 38, 26; мудрые законы, давно известные и соблюдаемые, 38, 26.

Юристы, 31, 20, 23; нет нужды говорить о честности юристов, 31, 20; совет юристам в Биллингсгейте, 38, 35; в парламенте, совет, 40, 100 (примечание); определители границ и способов, 47, 243.

Leader, the author does not pretend to be a, 30, 19.

Leal, the land of the, 32, 23.

Lecky, Mr., statement of his sagacious creed, 43, 155 (note);

his opinions, 48, 268.
[19]

Юридическая профессия, в точности правильное состояние ее, объяснено, 31, 23; судебные расходы королевства, вопрос о них, 44, 186 (примечание).

Legibility of character, 31, 23.

Leith, condition of the water at, 33, 2.

Lessons, by heart, meaning of, 32, 12;

first, what they are to be, 32, 13.

Письмо от рабочего о литературных институтах, замечания о нем, 25, 15; интересное письмо от манчестерского рабочего и его товарищей, 25, 29 (примечание); письмо мистера Аффлека, автор доволен им, там же; письмо от коренного и честного республиканца, там же; от девушки, описывающей современную Аркадию, 35, 16; о рисовом голоде, 40, 83.

Письма автора, постоянные объекты их, 25, 4; автору от священника из южных графств, там же; замечания относительно них, 29, 23 (примечание); эти письма — мозаичная работа, и становятся полезнее по мере продолжения, 36, 3.

Liars and traitors, no legislation for, 38, 26;

no law for, but gravitation, ib.

Свобода, конечные привилегии свободы, 28, 19; представление рабочего о свободе, 42, 135; в современном английском смысле, 43, 146; французы знали, что это такое, раньше вас, там же; ее синонимы, 43, 148.

Библиотека Скотта в детстве, 33, 11, 15; библиотека Компании Святого Георгия, 37, 10; формирование библиотеки — главная цель автора, там же.

Жизнь, деление на юность, труд и смерть, 32, 1, 3, 5; всецело здоровая, счастливая и мудрая, 44, 171; механическая жизнь должна быть как можно более ограниченной, 44, 178.

Lilias Redgauntlet, 32, 3;

examination of, 47, 247.

Lilies, Belt of, 25, 14.

Лен, хороший шотландский предпочтительнее того, что с фабрик Глазго, 32, 16; ручной работы в сравнении с машинной, 40, 81; лен ручной работы служил три поколения, там же.

Linlithgow, 33, 2.

Lions in heraldry, 25, 11.

Literature, modern, for children, 33, 12;

value of cheap, 38, 40.
[20]

‘Liverpool Commercial News,’ folly and impudence of, 46, 239 (note).

Living in style, British public’s idea of, 38, 39.

Lockhart, not answerable for the author’s statements about Scott, 31, 4.

Лондон, тип пяти шестых среднего класса вокруг него, 29, 5; они выглядят хуже обезьян, 29, 6; привилегии и удобства в Лондоне, 29, 11; население, порочная жизнь его, 44, 174; сравнение Ист-Энда и Вест-Энда, 44, 176.

Loneliness, severity of change from, to membership of a large family, 31, 28.

Лорд де Мэнни в Кале, 25, 17; Джон де Монтегю в Кале, 25, 18; Бошан в Кале, там же; Юстас де Рибомон в Кале, 25, 19; Джон де Ланда, там же; Гавен де Байёль, там же.

Loss, the son of, 28, 2.

Louis, St., folly of, virtually causes the strength of France to perish, 40, 85.

Любовь, два вида благородной любви, 34, 3; песни, 35, 5; указ суда любви, 35, 10; любовь к деньгам — корень всех зол, 35, 21; состояние или привычка любви есть кротость, 41, 102; три великие любви правят душами людей, там же; как она должна приходить согласно Шекспиру и Скотту, 47, 248; история любви в «Редгонтлете», 47, 247.

Loyalty, capacity of the French people for, before the revolution, 40, 78.

Lust, state or habit of, is clownishness, 41, 102.

Lustration, popular, in Rome, 44, 162.

Luther, on the gospel of St. James, 40, 85.

Luxuries, the basest, of the idle classes, how paid for by the poor, 44, 178.

Механизмы, не должны использоваться на земле Св. Георгия, за исключением тех, что приводятся в движение ветром, водой и силой животных, 37, 11; мощь механизмов, 44, 165, 171; все необходимое может приводиться в действие ветром или водой, 44, 177.

Бешенство у собак. (См. Бешенство.)

Madonna, influence of the worship of the, 41, 104;

modern magnifying of the, 41, 106.

Magistrate, scarcely now exists, but to do evil, 44, 174 (note).

Mammon, the author never heard one preacher deal faithfully with the worship of, 36, 6.

Man, a carnivorous animal, 42, 131.

Management, necessity of docile and sensible people for, 40, 76.

Manchester, muddy and smoking streams of, suitable for crocodiles, 27, 19.

Manfred of Swabia, death of, 25, 8.

Manny, Sir Walter de, 25, 17.

Mansion, meaning of, in St. John’s gospel, 27, 2.

Marmion, quotation from, note every word of, 31, 21.

Marmontel, quotation from story by, 40, 73;

lovely and wise sentence of, 40, 76.

Marriage, a providence of God, 36, 5;

not possible in modern life on five hundred per annum, 28, 14.

Мученики, уничтожались обычно не столько за свою веру, сколько за свою невоспитанность, 26, 10; мальчик и девочка, мученики, автор не испытывает к ним уважения, 32, 27 (примечание).

Mary, St., you don’t care for any, 31, 7.

Хозяева и слуги, 28, 9; истинные отношения между ними, преподаваемые Скоттом, 31, 3; тема начинается с цели, 31, 18; хозяевам служат по-настоящему, только если их любят, 32, 22; любопытный отрывок лекции об обязанностях хозяев, 33, 9.

Materia medica, Thomas Scott’s opinion of, to be greatly respected 31, 26.

Matthias, St., schools, 32, 26 (note).

May, first of, questions proposed on the, 30, 20.

M’Cosh, the Rev. Jas., a catechist of nature, 27, 8.

Meat and drink, how sanctified to us, 36, 4.

Mechanical population of England her certain ruin, 44, 173;

occupation invariably degrades, 44, 178.

Memmi, Simone, painting by, in Florence, 46, 220.

Mendicity society’s tickets, 39, 57.

Menial, a terrible word to the modern English mind, 28, 12;

meaning of, ib.
[22]

Mercy, the real meaning of, 42, 127, 128;

not understood by a jury, 42, 127.

Michael Angelo, painter of squires, 45, 197.

Michael, St., his patronage, 35, 12;

armour of, 48, 280.

Michaelmas, henceforward only remembered for goose, 35, 13.

Mickle-mouth Meg, story of, 31, 13.

Middlemen, for sale of perishable articles, to be entirely abolished, 38, 26.

Милль, Дж. С., о нянчании ребенка, 31, 8; результат того, что его «Эссе о свободе» стало евангелием Англии, 35, 14; рабочие, порожденные трудами Милля, 36, 2.

Millowners, shrieks of the landed, 45, 200.

Mind, of the author, practical and matter of fact, 37, 3.

Minstrel, feeling of, steadily antagonistic to puritanism, 32, 17.

‘Mirror of Peasants,’ 30, 1;

life of the author of the, 30, 2.

Miscreant, or misbeliever, properly applied accurately to Turks, 25, 24.

Missionary work in India, result of as a whole, 37, 18 (note).

Mob, British, its gnarled blockheadism, 37, 4.

Mona, meaning of, in St. John’s gospel, 27, 1;

possible effect of using the word, 27, 3.

Monastery of St. Bernard in Charnwood forest, 38, 47 (note).

Деньги Компании Святого Георгия — «сольдо» Флоренции, 37, 18 (примечание); что с ними делать — вопрос возрастающей важности, 44, 179; власть денег в вопросах преступности, письмо о ней, 44, 184 (примечание); знак права, а не средство обмена, 44, 173 (примечание); поклонение деньгам, 46, 231.

Monks, why don’t people do anything wise and generous without becoming? 38, 48 (note);

silent, ib.

Montagu, Lady M. W., 42, 116.

Moral disposition of a child determined greatly in its speechless years, 33, 8.

More, Sir Thomas, 37, 13.

Утро, прекрасное, в Оксфорде, описание, 25, 24; в Конистоне, описание, 28, 9; первое яркое утро, увиденное за много месяцев, 29, 1.

Mother, the author’s, 46, 221.
[23]

Девиз, одна десятая фунта — не древний девиз Англии, 25, 14; девиз ордена Подвязки, описание, 25, 15; девиз принца Уэльского, замечания о нем, 28, 8.

Muzzling dogs, a great mistake, 40, 96 (note).

Napoleon, III., not the cause of the French war, 40, 84.

Nature with her hands behind her back, 27, 9.

Needle and thread preferable to telegraphic needle, 29, 15.

Neglect of their children by the French upper classes, an absolute source of corruption,
43, 149.

Newcastle, 29, 12.

Newspaper extracts, 37, 18 (note).

Normandy, frankness of, 43, 150.

Northfleet, wreck of the, alluded to, 29, 25 (note).

Northumberland, extent of in Charlemagne’s time, 25, 13;

letter of Lord, to Henry VIII., 31, 9.

Notre-dame, casts brought by the author from, 41, 105.

Novels, Scott’s, are history, 32, 4.

Nugget, hardness of another walking off with a scientific, 34, 23.

Nurse, the author’s account of his, 28, 13;

Scott’s second, went mad, 32, 9.

Obedience, nature of, in the St. George’s Company, 37, 10;

can not be mentioned by the English squire, 45, 205.

Ogilvie, Hon. Mrs., account of, 33, 4, 5.

Old Mortality, Scott the, of the heart, 32, 5.

Opinions, sale of, fraudulent, 44, 165.

Ornithology, the author going to lecture on, 25, 25.

Otomac Indians, diet of, 27, 18.

Own, every man to his, meaning of the expression, 28, 1.

Oxford, art at, on what now dependent, 37, 2.

Painters and authors, no need to speak of the honesty of, 31, 20.

Painting, the witness of, unbroken, down to the last days of Venice, 26, 13.

«Пэлл Мэлл Газетт», отрывок из нее о месячных железнодорожных происшествиях, 35, 26–29 (примечание); отрывок из нее о богатстве мира, 44, 163; замечания по этому поводу, 44, 164.

Pancras, St., 32, 27 (note).

Pantomime at Drury Lane, 39, 54;

compared with the real world, 39, 56.

Paper manufacture, pollutes streams, 33, 2.

Париж, поведение старого Парижа, 29, 18; завтрак в Париже, 48, 271; фонд продовольствия, комитет, приятное чтение, 33, 22 (примечание); прогулка по Парижу, 41, 105; разрушение Парижа, 43, 143.

Парк, значение слова, 27, 6; снос ограждений парка, там же; стоимость парка, 27, 10, 28, 4; больше не для нас, 28, 4.

Parks of England, 27, 10.

Parliamentary talk, a watchman’s rattle sprung by constituencies of rascals at the
sight of an honest man, 37, 7.

Parricide at Halifax, 35, 31 (note).

Passion not judged, but the want of it, 42, 128.

Pastoral life promotes song, 32, 13.

Patience, necessary for work, 25, 26;

a mother’s effect of, in education, 33, 14.

Patriotism, real, what it is, 46, 231.

Patron saints of the chief occupations of the members of St. George’s Company, 26, 13 (note).

Paul, St., why to be reverenced, 28, 3;

ascertained by German critics to be Simon Magus, ib.;

his grave, 43, 154.

Paupers, squires are able-bodied, compelling their dole, 45, 250.

Pavement, ideally clean street, 48, 266.

Payment over the counter, in all wise commerce, 26, 2.

Peasant, difference between English and Swiss, 39, 62 (note).

Peebles, story of Peter, 47, 251, 252;

compared with Miss Flite, 47, 253.

Penny, shilling, and pound, the British Bible, 25, 6;

description of a, ib.

Pepin de Werre, at Calais, 25, 18.

Pepper’s ghost, 29, 5.

Perseverance of the author’s mother, consequence of, 33, 15.

Peter Mathieson, old dignified coachman, 32, 20;

turned ploughman, 32, 21.
[25]

Phalanthus of Sparta, allusion to, 25, 8.

Physical science, advantage of, to boys and girls, 48, 274.

Physicians, dishonesty of, 31, 20.

Piper, Highland, feeling of, steadily antagonistic to puritanism, 32, 17.

Place, every one to find his own, 28, 2.

Plan, the author’s, in this book, 36, 2, 37, 13, 43, 142.

Plato, quotation from the republic of, 37, 14.

Play, how was it Scott could not write a? 33, 20.

Plumes, what they are the symbol of, 28, 7.

Poetry, dramatic, lyric, and epic, 34, 6.

Political economy and the Peace Society can neither grant nor protect land, 45, 199.

Pontine marshes, a symbol of diabolic work, 46, 228.

Pope, 32, 4, 40, 94 (note).

Positive philosophy, 37, 4.

Post-office, eleven vacancies for girls at the, applied for by 2000, 29, 13.

Фунт (монета), положите его на стол, и давайте изучим его, 26, 3; (тюрьма), выбрана в предпочтение парку, 28, 4.

Бедность страны из-за обогащения немногих, 27, 17; картина Джотто «Брак бедности со Святым Франциском», 45, 213.

Power of writing and spelling correctly, how acquired by the author, 33, 14.

Молитва об избавлении от жестокосердия всех иудеев и т.д. — нелепая молитва, 30, 3; за иудеев и т.д., форма молитвы автора для самого себя, там же; молитва — это не работа, 46, 225; герцог Аргайл о молитве, там же.

Preaching, to be good, must be gratis, 31, 23.

Пресса, писатели для публики, действительно ответственные за нынешнее положение вещей, 27, 13; в течение тридцати лет неизменно противостояли хорошей работе автора, там же; мнение британской прессы о «Форс Клавигера», 46, 239 (примечание); глупость и наглость прессы, там же; замечания по этому поводу, там же.

Presumption of pointing out all the ways of governing the universe, M’Cosh on the,
27, 9.

Цена, первая цена автора всегда самая низкая, 37, 17 (примечание); регулирование цены, 38, 31; теперь регулируется негодяями, 38, 32.

Prices, regulation of, 38, 35;

of this book, 38, 39.

Pride, Scott’s strongest passion nobly set, 32, 18.

Princess, dream of the, picture of, 40, 93 (note).

Print shops can be only looked into at the expense of modesty, 29, 11.

Profession, every gentlemanly, except digging, has a taint of dishonesty in it, 31, 20.

Property, private right of, 28, 17;

letter on the increased conviction of the sanctity of, 44, 183 (note).

Provident, people in good position so, 28, 14.

Psalm-singing squire, 35, 5;

his lovely love-poems, 35, 6, 7.

Psalmody, modern Scottish, discordant, 32, 17.

Псалмы, книга Псалмов, очень ценная, 35, 4; четырнадцатый и пятнадцатый рассмотрены, 36, 7; автор не может объяснить фразу «Там убоялись они великого страха» и т.д., 36, 8; псалмы Англии, 42, 132.

Public, reluctance of the British, to trust an honest person, 36, 2.

Punch, epitaph on the Bishop of Winchester and Baron Bethell in, 42, 125.

Punishment, capital, only opposed by rogues and their abettors, 35, 3; 14.

Puppy, glossy headed, to sell fish eventually, 34, 33.

Пуританизм, влияние его на умственную жизнь Скотта, 32, 17; один из последних остатков благородного и искреннего пуританизма среди людей глубоких знаний, 33, 7.

Purity, Shakespeare’s meaning of, 25, 16.

Quakers, influence of, on Scott’s ancestors, 31, 14.

Questions, on Shakespeare answered, 25, 17;

pressing, for England and France, 43, 153.

Rabies, canine, letter concerning, 40, 95.

Race, few now left of the old, 48, 269.

Rachel of England, 46, 231.

Raeburn, Sir Henry, dining with Lord Eldon, 38, 37 (note).

Railings, pulling down park, a significant business, 27, 6.
[27]

Railroad dividends, letter on, 47, 261 (note).

Railways, 35, 6, 26–30 (note);

“blamed for blood,” 35, 7;

an infernal means of locomotion, 44, 166.

Rainbow, all the colours of the, are essentially secondary, 42, 115.

Rational, what is now called, 48, 264.

Readers, evangelical, compared to hedgehogs, 35, 4 (note).

Reading, how to make young ladies fond of, 33, 4.

‘Record,’ newspaper, 46, 241 (note).

«Редгонтлет», роман, 29, 8; собственная биография сэра Вальтера Скотта, 31, 16; история «Редгонтлета», 47, 247; краткое содержание, 47, 248.

Refined personages not easy in their minds, 28, 10.

Refinement to be enforced in St. George’s Company, 48, 272.

Reign of law, or a spirit of mercy and truth, 42, 130.

Religion, frantic hatred of, by French republican mind, 43, 153;

essential meaning of, 45, 204.

Religious egotism, Scott’s inevitable perception of, 33, 6.

Remedy, for the present state of affairs, proposed in a letter to the author, 43, 157 (note).

Рента Св. Георгия, выплачиваемая десятиной от урожая, 37, 9; капитал и проценты должны быть атакованы одновременно, 43, 142; выплачивается пищей, 44, 173; как должна устанавливаться, 45, 203; должна уменьшаться пропорционально улучшению земли, там же.

Республиканец, список вопросов, заданных автору республиканцем, 25, 30 (примечание); ответ на них, там же; характерное письмо от республиканца, 29, 25–28 (примечание); пантомима неизвестна, 39, 58.

Republicanism, letter characteristic of the genius of, 29, 25–28 (note).

Reserved subtlety of Scott’s teaching like Nature’s own, 31, 2.

Responsibility and free will, the author settled these questions for himself long
ago, 37, 3.

Rest on the seventh day and work on the six, 46, 225.

Revolution, French, 29, 16, 40, 79;

and massacre the result of our present policy, 44, 172.

Riband, blue, worn by the Queen, fastened by Alice of Salisbury, 31, 11.

Ribaumont, Lord Eustace de, 25, 19.
[28]

Rich, English people not, 27, 17.

Rivers, Scottish, condition of, 33, 2 (note).

Road, an old English, 35, 6.

Roast beef, no more, 27, 17.

Robert Henry, his polished account of the Supper at Calais, 25, 22.

Robinson Crusoe, advice to imitate, 47, 258.

Rogue, what distinguishes him from an honest man, 41, 102.

Rome, modern buildings in, 44, 162.

Rope, superiority of hand-made over machine-made, 46, 242 (note).

Rose, Romance of the, 34, 3, 43, 147;

bestrewn path in the Basilica, filthy state of, 44, 161.

Roses, the devil afraid of, 26, 15;

wild, not cultivated, 46, 236;

sad story of poor girl’s asking for, 46, 237.

Ruffianism, quotation from ‘Morning Post’ on, 34, 27 (note).

Rugby, travellers’ repose at, 28, 8.

Ruin, the only remedy now possible, 29, 25 (note).

Rutherford, Dr., accustomed to pray for his patients, 33, 6.

Sadness of the past promotes song, 32, 14.

Saint (see separate names); evangelical notion of, 27, 6.

Saints, those the St. George’s Company will be bound to reverence, 26, 12, 27, 5.

Св. Георгий. (См. Георгий.)

St. George’s Square, mistake about, corrected, 32, 9.

Salmon, servants at Perth objected to too much, 38, 32 (note).

Sandy-Knowe, 32, 9.

Sanitary condition of Scotherne, 27, 23 (note).

‘Saturday Review’ on the author’s sentimentality, 42, 130.

Scandal at Bath Pump Room, 33, 18.

‘School for Scandal,’ in reference to Dr. Tyndall’s sweet speeches, 43, 160 (note).

Schoolmistress, profession of, respectable, 33, 5.

Наука, общая, испорчена и задержана ревностью, 34, 25; в школах Св. Георгия должна преподаваться практически, 39, 52.

Scotherne, sanitary condition of the village of, 27, 23 (note).
[29]

Scotland, pre-eminently a singing country, 32, 13.

Скотт, сэр Вальтер, о законе о бедных, 27, 14; о питейных заведениях, 27, 15; об азартной природе бизнеса в целом, 27, 17; о блаженстве и добродетелях господства, 28, 16; описание его первого загородного дома, 29, 7; портрет, фронтиспис к 31; сделал роман смешным, 31, 1; добро, которое могли принести его труды, 31, 2; его единственная слабость, там же; сравнение с Данте и Вергилием, там же; жизнь Скотта начинается, 31, 4; его нрав, там же; его памятник — вульгарный готический шпиль, там же; нездоровость места его рождения, 31, 5; его предки, там же, также 12, 14, 16; его заметки и частные письма, осторожность при чтении, 31, 17; его предки, 31, 24; его тетя Джанет, 31, 26; периоды его жизни, 32, 1, 3, 5; его любящие мысли о собаках при расставании, 32, 3; размышления о его жизни, 32, 2; краткое изложение его юности, 32, 5; его детство, 32, 7–12; его гордость, 32, 18; его скорбь о слугах, 32, 20; сэр Вальтер, обычно читаемый, 32, 25 (примечание); жизнь Скотта слишком интересна для читателей, 33, 1; его мать, 33, 3; его бабушка, 33, 8–10; его тетя, 33, 8–13; его библиотека, 33, 11, 15; Джанет, тетя сэра Вальтера, 33, 13, 16; идет в театр, 33, 19; его работа всегда эпична, 34, 7; драматическая работа противоречит его природе, там же; в одном ряду с Пиндаром, Гомером, Вергилием и Данте, 34, 8; его портреты персонажей, 34, 10; его способ путешествовать, 44, 167; главный шарм его прозаических произведений, в чем он и как достигнут, 44, 168; его мнение о британском праве, 47, 244; его юридические персонажи, 47, 247.

Scott’s land, limits of, fixed by the author, 29, 7.

Scottish streams, the beauty of the sound of, 32, 14.

Скульптура, влияние на Скотта в детстве, 33, 18; сила религиозной скульптуры, призванной устрашать, 33, 19; большие узлы в балках, отвечающие всем целям скульптуры, 46, 223.

Seaside hotel, old and new, 38, 38.

Seasons, proper observation of, a celestial work, 46, 228.

Secret, the utter and inmost, of the squire’s behaviour 45, 206.

Selborne, history of, alluded to on the Crocus, 26, 16.
[30]

Сентиментальность, древняя, в сравнении с современным здравым смыслом, 33, 1; темных веков, 34, 3; ее истинная природа, 34, 5; сэр К. Аддерли о ней, 34, 4; чистота чувств отличает благородный ум от грубого, 41, 102.

Serfs, who are, 28, 11.

Sermons, the author’s experience of, for thirty years, 36, 6.

Слуги Скотта, их любовь к нему, 32, 20; иногда хозяева, 32, 21 (см. Хозяева); характер старой школы слуг в отеле «Мёрис», 48, 271; немецкие слуги, там же.

Service to death may be recovered, 32, 22;

broken by the sin of your masters, ib.

Shakespeare, remarks on shilling copy of, 25, 15;

Chaucer and Fielding, remarks on, 34, 9;

and Scott, 47, 250.

Sheep, Scott’s knowledge of individual, 32, 11;

difficulty of knowing each one in a large flock, 32, 12.

Shield, Barbara Haliburton’s, 33, 13.

Shillings, the author’s delight in lion, 34, 12 (note).

Shirley, beauty of the village of, 29, 3;

now covered with houses built of rotten brick, ib.

Shooting and tormenting beasts, 46, 229.

Сидни, сэр Филип, 35, 1; его рана, 35, 11; его предсмертное поручение брату, там же; его добрый поступок по отношению к солдату, там же и 36, 5; его смерть, 35, 12; вся Англия погрузилась в траур по нему, там же.

Simplicity without coarseness, possible and natural, under laws of St. George’s Company,
37, 12.

Sins of the hot and cold heart, 42, 128.

Sire of Cresques, the, at Calais, 25, 19.

Sir Walter Scott’s land, limits of, fixed by the author, 29, 7.

Sixty pounds on the square inch, power of steam at, 41, 110.

Sky still blue in London in the early morning, 41, 101.

Slaves, those employed in mechanical labour are, 44, 172, 178;

to society, 46, 231.

Smith and carpenter in St. George’s Company, what work permitted, 37, 11.

Smoke and filth not to be lived in, 44, 178.

Собрание по социальным наукам, обращение автора по вопросу о труде на нем, 28, 23 (примечание); секретарь общества о цивилизации — самое подлое предложение в литературе, 42, 131.

Soldier, French, and his bride, story of, 29, 19.

Soldier’s life passing into shepherd’s promotes song, 32, 14.

Песня, ее связь с промышленностью и человеческой любовью, 32, 17; в приграничных землях Шотландии, причины для нее, 32, 13; любовная песня сэра Филипа Сидни, 35, 5–9.

Soul, what does Shakespeare mean by a pure? 25, 16.

Sound of Scottish streams, the beauty of, promotes song, 32, 14.

Sour plums in Galashiels, 31, 26, 32, 26 (note);

origin of the song and tune, 33, 10.

«Спектейтор», его значение «высоких целей», 27, 14; о сельском хозяйстве, 45, 218; цитата из него об авторе, 46, 238.

Spelling, difficulty of, with many girls, 33, 4;

cannot be learned late, ib.

Spinning-wheel, ancient use of, 32, 16, 40, 80;

at Coburg, 40, 81.

Spurs, dish of two, 31, 9.

Сквайр, означает всадник, 35, 6; корень нынешнего зла — его преступление, 44, 173; его обычное действие, там же; будет проведена строгая проверка использования каждого мгновения его времени, 45, 196; наместник Христа, его Капитана, 45, 205; здоровый нищий, вымогающий подаяние, там же; как он попадает в парламент сейчас, там же.

Сквайры Англии, вызов автора сквайрам, 46, 194; придется сражаться за свои земли, 45, 199; наследие, чем оно когда-то было, 45, 201; первая обязанность сквайров, 45, 203; вторая, там же.

Squirrel at Coniston, sad story of a, 48, 277.

Squirrel cage, London a vast, 44, 175.

State, power of death alone possessed by the, 46, 219.

Station in life, frantic fear of people falling below, 30, 4.

Statuary, superstitious terror of, in Scott when a child, 33, 18.

Steam at sixty pounds to the square inch, 41, 110;

letter from China on, 42, 136.

Stephen, Mr. Leslie, among the Alps, 48, 271.

Stephen, St., 48, 277.

История о торговце метлами. (См. Метла.)

Stoves, patent, instead of fires, 27, 17;

difference of effect between, 31, 22.

Stowe, Mrs. Beecher, 28, 19.

Потоки, звук потоков, 32, 14; геологические причины музыки потоков, 32, 14; итальянские потоки, 33, 23 (примечание); шотландские потоки, нынешнее состояние, 33, 2; первое, что должен сделать король, — это управлять ими, 33, 23; на Севен-Бридж-роуд в Оксфорде, 38, 35.

Streets of London, 39, 53.

Strikes, no thought of, among Scott’s servants, 32, 21.

Strutting, Emerson quoted on, and remarks, 26, 5.

Subscriptions to St. George’s fund, list of, 48, 293 (note).

Sugar tongs and modern refinements, 48, 272.

Швейцарец, «Великолепный», и его медведь, фронтиспис к 34.

Sun, worship of the, 45, 193;

Turner, a sun worshipper, ib.

Sunday, 39, 55;

remarks on, in a letter to the author, 29, 9;

keeping of, 40, 89.

Sunshine at six o’clock on an October morning, a mistake, 32, 26 (note).

Supply and demand, 38, 32;

operation of the law of, in Jersey, 30, 14;

not consulted by Scott’s servants, 32, 21.

Swindler, probable consequences if the author had been a, 36, 1.

Swiss, life fast passing away, 34, 17;

snows fast passing away, ib.

Sympathy with the author, letter of, 48, 283 (note).

Рассказчики, четыре великих современных рассказчика, все имели лучшие намерения, 31, 1; трудно понять, какое добро они принесли, 31, 1, 2.

Taormina, theatre of, 48, 275.

Taxation, 44, 163, 178;

and theft defended by popular journalists, 44, 163.

Taxes, oppressive nature of French, 40, 76;

in England, ib.;

receiver of, in France, his perquisites, 40, 77.

Учение природы, сдержанная тонкость его, 31, 2; учение небес часто иронично и неясно, 42, 126; теологическое и политическое искусство, самый полный пример его, 46, 220.

Tea shop, the author’s, 48, 266;

his difficulty about a sign for the, 48, 267.
[33]

Газета «Телеграф», отрывок из нее с описанием убийства путем избиения ногами, 25, 23; рабочие, названные грубыми словами, там же; «Дейли Телеграф», 27, 13; отрывки из нее о парижском продовольственном фонде, 33, 22 (примечание); отрывок из нее о римском наводнении, 33, 23 (примечание).

Telegraph wire won’t feed people, 29, 15.

Temper, a noble, better for having its own way, 31, 28;

rational, 48, 264.

Temperance man, the author not a, 27, 10.

Tenants of St. George’s Company, 37, 9;

on what terms they obtain leases, 37, 11.

Thackeray compared to a meat fly, 31, 1.

Thatch, tiles substituted for, in Picardy, 31, 22.

Theatre, Scott’s first visit to a, 33, 19.

Theseus, 28, 5, and frontispiece.

Thick skin, and a good digestion, the advantage of a, 48, 270.

Thieving, open, has no dishonesty in it, 31, 8, 20.

Thing, a bad, will pay if put properly before the public, 36, 2.

Thistle and rue, must learn their story, 25, 13.

Thomas, St., the author’s sympathy for, 27, 2.

Thought, power of, how formed in a child, 33, 8.

Thoughtlessness, the chief calamity of the day, 48, 277.

Thoughts of a great man, the, not got at at once, 47, 246.

Thun, scene in a farmhouse near, 44, 170.

Tichborne claimant, cost of the trial of the, 44, 187 (note).

Tien Tsin, massacre of, described by the ‘Spectator,’ 37, 24 (note).

‘Times, The,’ conquest honoured by, as private enterprise, 42, 122.

Tintoret, his convictions on the subject of the dragon, 26, 13.

Tongues, decent men and women ought to use their, 38, 48 (note).

Townspeople, wretched, 30, 12 (note).

Торговля, истинная и благотворная, что это такое, 29, 12; одежда, купленная для блага торговли, подлежит немедленному сожжению, 38, 44 (примечание); принципы торговли, 45, 209.

Tradespeople, demoralization of, 44, 174.
[34]

Tramways, 29, 11.

Travelling in olden times compared with new, 44, 167.

Treasure of Charlemagne, 25, 14.

Trout, the author’s, at Carshalton, 46, 229.

Trust, get your customers’, not to enable you to cheat them, 30, 8 (note).

Truth, the author only states what he knows to be incontrovertibly, 43, 138.

Tuilleries, the burning of the, confused the author’s plans, 43, 142.

Turk, the author would enforce a passage of the Koran on a faithful, 30, 3.

Turner darkening his picture, author’s story of, disbelieved, 26, 6;

a sun worshipper, 45, 193.

Tweed, river, what it was to Scott, 32, 15.

Тиндаль, профессор, о регеляции льда, 33, 11; его недавняя работа о ледниках, 34, 18; степень невежества, до которой он довел широкую научную общественность, 35, 22; его сладкие речи, 43, 160 (примечание).

Ulverstone, railway travelling at, described, 44, 167.

Usury, 43, 155 (note), 44, 179.

Utopian topics objected to in the author’s art lectures, 42, 117.

Vaults, family, 45, 194, 202.

Венеция, названная Шекспиром «приятной» — замечания по этому поводу, 25, 16; свидетельство живописи в Венеции, 26, 13; результат ее торговли удовольствием, 42, 119; морские каналы Венеции, 46, 228.

Verona, chant of girls at, 32, 16;

no one cares for now, 42, 117.

Veterinarian, opinion of an eminent London, on rabies, 40, 96 (note).

Victor Carpaccio, his opinion of St. George, 26, 3;

how he painted him, 26, 13.

Добродетель, мир существует только силой безмолвной добродетели, 40, 74; подытожена автором как кротость и справедливость, 41, 102.

Voltaire, Henriade of, 34, 7;

destitute of imaginative power, 34, 8;

Candide of, ib.
[35]

Vote for parliament, author never did and never means to, 29, 27 (note).

Wages of Sir W. Scott’s servants not determined by competition, 32, 21.

Walls, strength of old, 41, 110.

Wandering Willie, 32, 17, 26 (note).

Война, что она означает на самом деле, 37, 19 (примечание); специальный комитет по войне, предложенный «Дейли Телеграф», 37, 19 (примечание); Французская война, 40, 83.

War horn, border, found by Scott, 44, 168.

Wars, how paid for, 44, 178.

Washstand in the cell at Assisi, 46, 223.

Water, states of, on the Alps, 34, 26.

Waverley novels, heraldic delineations of the, 47, 252.

Богатство, существенное, из чего оно состоит, 37, 8; богатство мира бесконечно велико согласно «Пэлл Мэлл Газетт», 44, 163; замечания по этому поводу, 44, 165.

Wheatstone’s invention won’t feed people, 29, 15.

Whistling, and buzzing, 32, 22;

natural and steam, 33, 2;

at Venice, 42, 119.

Whitebait, 46, 229.

Жена, не дорогая роскошь, 39, 71; женское качество, окончательное определение подобающего, там же; положение жены в либеральной современной жизни, 31, 8.

Wigan and Preston, labyrinths to be seen at, 28, 5.

Wilson, Alison, in ‘Old Mortality,’ 32, 10.

Windsor, St. George’s Chapel at, 31, 11.

Wine, price of in Italy, why increased, 44, 163.

‘Without doubting,’ meaning of the expression, 25, 26.

Womanhood, reverence for, inculcated, 41, 104.

Женщины, картина женщин как квалифицированных претенденток по версии «Телеграфа», 29, 13, 14; права женщин, 29, 15; влияние обладания или отсутствия красоты на них, 31, 14; что является истинной работой для женщин, 34, 29 (примечание).

Woodstock, labyrinth at, 31, 11;

novel of, 32, 3.

Woolwich infant, 45, 200.
[36]

Слово Божье, Библия так называется, 35, 4; евангелическое представление о нем, там же; истинное значение его, 36, 3; называть собрание книг Словом Божьим — тяжкая ересь, там же.

Работники и бездельники, отношения между ними, 28, 9; работники, как правило, имеют больше контроля над своими аппетитами, чем бездельники, 29, 24 (примечание).

Рабочий, которого пятьдесят лет учили, что один человек не хуже другого, 29, 24 (примечание); работница, письмо от нее, 34, 29 (примечание), 40, 79.

Работа, 29, 12; хорошая и плохая, 46, 224, 229; хорошая, современное представление о ней, 46, 224; модель для работы, 46, 226; Божья работа в течение шести дней, описана, там же; первая работа, которую должен сделать человек, 47, 256; ручной труд — единственная защита от безумия, 48, 268, 270; «дела их идут вслед за ними», 44, 177; значение текста, 46, 195; дела тьмы, 48, 279.

World, the, discussed, 40, 74.

Worship of money, 46, 231.

Wrath, and doubting, 25, 27.

Young ladies, letter addressed to, 30, 2.

Колофон

Доступность

Эта электронная книга предназначена для использования кем угодно и где угодно бесплатно и практически без каких-либо ограничений. Вы можете копировать ее, раздавать или повторно использовать на условиях Лицензии Project Gutenberg, включенной в эту электронную книгу или доступной онлайн по адресу www.gutenberg.org.

Эта электронная книга подготовлена командой Online Distributed Proofreading Team на сайте www.pgdp.net.

Обзор доступных томов.

Volume
Year
PG ebook
Scans

I
1871
59456
1

II
1872
61591
2

III
1873
61634
3

IV
1874
This volume
4

V
1875
In preparation
5

VI
1876
In preparation
6

VII
1877
In preparation
7

VIII
1878–’84
In preparation
8

Метаданные

Title:
Fors Clavigera: Letters to the Workmen and Labourers of Great Britain (Volume 4 of
8)

Author:
John Ruskin (1819–1900)
Info

Language:
English

Original publication date:
1873

Keywords:
Aesthetics

Conduct of life

Labor

Social conditions

Social problems

Working class

Library of Congress:
08011225

OCLC/WorldCat:
3852549

Open Library (Book):
OL7025221M

Open Library (Work):
OL88627W

История изменений

2022-01-13 Начато.

Внешние ссылки

Эта электронная книга Project Gutenberg содержит внешние ссылки. Эти ссылки могут не работать у вас.

Исправления

В текст были внесены следующие исправления:

Page
Source
Correction
Edit distance

6
liably
liable
1

22
deed
dead
1

49

[Not in source]

’
1

76
”

[Deleted]

1

77, 150

[Not in source]

”
1

93
.

[Deleted]

1

149
l’àge
l’âge
1 / 0

149
effrontement
effrontément
1 / 0

149
régle
règle
1 / 0

149
entremélés
entremêlés
1 / 0

149
Asniéres
Asnières
1 / 0

149
l’Elysée
l’Élysée
1 / 0

149
Cháteau-Rouge
Château-Rouge
1 / 0

149
fiére
fière
1 / 0

149
génée
gênée
1 / 0

149
m’empécher
m’empêcher
1 / 0

150
facha
fâcha
1 / 0

150
plait
plaît
1 / 0

152
blémissait
blêmissait
1 / 0

152
levres
lèvres
1 / 0

158
Littre’s
Littré’s
1 / 0

158
regelated
relegated
2

175
veracity
voracity
1

176
Warterloo
Waterloo
1

242

[Not in source]

.
1

268
Schwarmerei
Schwärmerei
1 / 0

276
W hat’s
What’s
1

289
‘
“
1

2
n
in
1

3
Beesley
Beesly
1

6

[Not in source]

;
1

6
4 8
48
1

6
,
;
1

7, 9

[Not in source]

,
1

13
4
48
1

Сокращения

Обзор используемых сокращений.

Abbreviation
Expansion

LL.D.
Doctor of Laws