Примечания транскриптора

Эта электронная книга состоит из двух томов. Оглавление второй части скопировано вслед за оглавлением первой части. Это упрощает переход к содержанию обеих частей. Оглавление второй части также находится на своем исходном месте.

ОТ МОРЯ ДО МОРЯ

От моря до моря
Путевые письма

Редьярд Киплинг

Полное издание в одном томе

ГАРДЕН-СИТИ — НЬЮ-ЙОРК
DOUBLEDAY, PAGE & COMPANY
1913

Авторское право, 1899, 1907,
РЕДЬЯРД КИПЛИНГ.

ПРЕДИСЛОВИЕ

В этих двух томах я собрал основную часть специальных корреспонденций и отдельных статей, написанных мною для «Civil and Military Gazette» и «Pioneer» в период с 1887 по 1889 год. К этому шагу меня вынудила предприимчивость различных издателей, которые, не довольствуясь извлечением старых газетных материалов из достойного уединения редакционных архивов, в ряде случаев сочли уместным приукрасить их дополнениями и вставками.

РЕДЬЯРД КИПЛИНГ.

СОДЕРЖАНИЕ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

ПИСЬМА С МАРКОЙ

I
PAGE
Of the Beginning of Things. Of the Taj and the Globe-trotter.
The Young Man from Manchester and Certain
Moral Reflections 3
II
Shows the Charm of Rajputana and of Jeypore, the City of
the Globe-trotter. Of its Founder and its Embellishment.
Explains the Use and Destiny of the Stud-bred,
and fails to explain Many More Important Matters 10
III
Does not in Any Sort describe the Dead City of Amber, but
gives Detailed Information about a Cotton-Press 18
IV
The Temple of Mahadeo and the Manners of Such as see
India. The Man by the Water-troughs and his Knowledge.
The Voice of the City and what it said. Personalities
and the Hospital. The House Beautiful of
Jeypore and its Builders 25
V
Of the Sordidness of the Supreme Government on the Revenue
Side; and of the Palace of Jeypore. A Great King's
Pleasure-house, and the Work of the Servants of State 33
VI
Showing how her Majesty's Mails went to Udaipur and fell
out by the Way 41
VII
Touching the Children of the Sun and their City, and the
Hat-marked Caste and their Merits, and a Good Man's
Works In the Wilderness 50
VIII
Divers Passages of Speech and Action whence the Nature,
Arts, and Disposition of the King and his Subjects may
be observed 62
IX
Of the Pig-drive which was a Panther-killing, and of the
Departure to Chitor 70
X
A Little of the History of Chitor, and the Malpractices of a
She-elephant 78
XI
Proves conclusively the Existence of the Dark Tower visited
by Childe Rolande, and of "Bogey" who frightens
Children 88
XII
Contains the History of the Bhumia of Jhaswara, and the
Record of a Visit to the House of Strange Stories. Demonstrates
the Felicity of Loaferdom, which is the Veritable
Companionship of the Indian Empire, and proposes
a Scheme for the Better Officering of Two Departments 100
XIII
A King's House and Country. Further Consideration of the
Hat-marked Caste 113
XIV
Among the Houyhnhnms 124
XV
Treats of the Startling Effect of a Reduction in Wages and
the Pleasures of Loaferdom. Paints the State of the
Boondi Road and the Treachery of Ganesh of Situr 134
XVI
The Comedy of Errors and the Exploitation of Boondi. The
Castaway of the Dispensary and the Children of the
Schools. A Consideration of the Shields of Rajasthan
and Other Trifles 144
XVII
Shows that there may be Poetry in a Bank, and attempts to
show the Wonders of the Palace of Boondi 158
XVIII
Of the Uncivilised Night and the Departure to Things Civilised.
Showing how a Friend may keep an Appointment
too well 171
XIX
Comes back to the Railway, after Reflections on the Management
of the Empire; and so Home again, with
Apology to All who have read thus far 180

ОТ МОРЯ ДО МОРЯ

I
Of Freedom and the Necessity of using her. The Motive and
the Scheme that will come to Nothing. A Disquisition
upon the Otherness of Things and the Torments of the
Damned 193
II
The River of the Lost Footsteps and the Golden Mystery upon
its Banks. The Iniquity of Jordan. Shows how a Man
may go to the Shway Dagon Pagoda and see it not and
to the Pegu Club and hear too much. A Dissertation on
Mixed Drinks 202
III
The City of Elephants which is governed by the Great God
of Idleness, who lives on the Top of a Hill. The History
of Three Great Discoveries and the Naughty Children of
Iquique 214
IV
Showing how I came to Palmiste Island and the Place of
Paul and Virginia, and fell Asleep in a Garden. A Disquisition
on the Folly of Sight-seeing 223
V
Of the Threshold of the Far East and the Dwellers thereon.
A Dissertation upon the Use of the British Lion 233
VI
Of the Well-dressed Islanders of Singapur and their Diversions;
proving that All Stations are exactly Alike. Shows
how One Chicago Jew and an American Child can poison
the Purest Mind 240
VII
Shows how I arrived in China and saw entirely through the
Great Wall and out upon the Other Side 247
VIII
Of Jenny and her Friends. Showing how a Man may go to
see Life and meet Death there. Of the Felicity of Life
and the Happiness of Corinthian Kate. The Woman
and the Cholera 259
IX
Some Talk with a Taipan and a General: proves in what
Manner a Sea Picnic may be a Success 268
X
Shows how I came to Goblin Market and took a Scunner at it
and cursed the Chinese People. Shows further how I
initiated all Hong-Kong into our Fraternity 281
XI
Of Japan at Ten Hours' Sight, containing a Complete Account
of the Manners and Customs of its People, a History
of its Constitution, Products, Art, and Civilisation,
and omitting a Tiffin in a Tea-house with O-Toyo 291
XII
A Further Consideration of Japan. The Inland Sea and
Good Cookery. The Mystery of Passports and Consulates
and Certain Other Matters 305
XIII
The Japanese Theatre and the Story of the Thunder Cat.
Treating also of the Quiet Places and the Dead Man in
the Street 313
XIV
Explains in what Manner I was taken to Venice in the Rain
and climbed into a Devil Fort; a Tin-pot Exhibition
and a Bath. Of the Maiden and the Boltless Door,
the Cultivator and his Fields, and the Manufacture of
Ethnological Theories at Railroad Speed. Ends with
Kioto 323
XV
Kioto, and how I fell in Love with the Chief Belle there after
I had conferred with Certain China Merchants who trafficked
in Tea. Shows further how, in a Great Temple,
I broke the Tenth Commandment in Fifty-three Places
and bowed down before Kano and a Carpenter. Takes
me to Arashima 337
XVI
The Party in the Parlour who played Games. A Complete
History of All Modern Japanese Art; a Survey of the
Past and a Prophecy of the Future, arranged and composed
in the Kioto Factories 352
XVII
Of the Nature of the Tokaido and Japanese Railway Construction.
One Traveller explains the Life of the Sahib-Log,
and Another the Origin of Dice. Of the Babies in
the Bath Tub and the Man in D. T. 363
XVIII
Concerning a Hot-water Tap, and Some General Conversation 375
XIX
The Legend of Nikko Ford and the Story of the Avoidance of
Misfortune 386
XX
Shows how I grossly libelled the Japanese Army, and edited
a Civil and Military Gazette which is not in the least
Trustworthy 396
XXI
Shows the Similarity between the Babu and the Japanese.
Contains the Earnest Outcry of an Unbeliever. The
Explanation of Mr. Smith of California and Elsewhere.
Takes me on Board Ship after Due Warning to those
who follow 411
XXII
Shows how I came to America before My Time and was
much shaken in Body and Soul 423
XXIII
How I got to San Francisco and took Tea with the Natives
there 436
XXIV
Shows how through Folly I assisted at a Murder and was
Afraid. The Rule of the Democracy and the Despotism
of the Alien 451

СОДЕРЖАНИЕ ВТОРОЙ ЧАСТИ

ОТ МОРЯ ДО МОРЯ

PAGE
XXV
Tells how I dropped into Politics and the Tenderer Sentiments.
 Contains a Moral Treatise on American Maidens
 and an Ethnological One on the Negro. Ends with a
 Banquet and a Type-writer 3
XXVI
Takes me through Bret Harte's Country and to Portland with
 "Old Man California." Explains how Two Vagabonds
 became Homesick through looking at Other People's
 Houses 18
XXVII
Shows how I caught Salmon in the Clackamas 33
XXVIII
Takes me from Vancouver to the Yellowstone National Park 50
XXIX
Shows how Yankee Jim introduced me to Diana of the Crossways
 on the Banks of the Yellowstone and how a German
 Jew said I was no True Citizen. Ends with the Celebration
 of the 4th of July and a Few Lessons therefrom 62
XXX
Shows how I entered Mazanderan of the Persians and saw
 Devils of Every Colour, and Some Troopers. Hell and
 the Old Lady from Chicago. The Captain and the
 Lieutenant 73
XXXI
Ends with the Cañon of the Yellowstone. The Maiden from
 New Hampshire—Larry—"Wrap-up-his-Tail"—Tom—The
 Old Lady from Chicago—and a Few Natural
 Phenomena—including One Briton 88
XXXII
Of the American Army and the City of the Saints. The
 Temple, the Book of Mormon, and the Girl from Dorset.
 An Oriental Consideration of Polygamy 106
XXXIII
How I met Certain People of Importance between Salt Lake
 and Omaha 120
XXXIV
Across the Great Divide; and how the Man Gring showed me
 the Garments of the Ellewomen 130
XXXV
How I struck Chicago, and how Chicago struck me. Of
 Religion, Politics, and Pig-sticking, and the Incarnation
 of the City among Shambles 139
XXXVI
How I found Peace at Musquash on the Monongahela 154
XXXVII
An Interview with Mark Twain 167

ГОРОД ЖУТКОЙ НОЧИ

I
A Real Live City 185
II
The Reflections of a Savage 191
III
The Council of the Gods 199
IV
On the Banks of the Hugli 208
V
With the Calcutta Police 217
VI
The City of Dreadful Night 223
VII
Deeper and Deeper Still 233
VIII
Concerning Lucia 240

СРЕДИ ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНИКОВ

I
A Railway Settlement 249
II
The Shops 257
III
Vulcan's Forge 266

УГОЛЬНЫЕ КОПИ ГИРИДИХ

I
On the Surface 275
II
In the Depths 284
III
The Perils of the Pits 291

ЧАСТЬ I
ПИСЬМА С МАРКОЙ

ПИСЬМА С МАРКОЙ

I

О НАЧАЛЕ ВСЕГО. О ТАДЖ-МАХАЛЕ И ГЛОБТРОТТЕРЕ. МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК ИЗ МАНЧЕСТЕРА И НЕКОТОРЫЕ МОРАЛЬНЫЕ РАЗМЫШЛЕНИЯ.

Nov.-Dec., 1887

Если не считать тех, кто по предписанию врача спешит в Бомбей, каждому человеку полезно увидеть хотя бы немного великую Индийскую империю и странных людей, которые ее населяют. Полезно на время сбежать из «дома Риммона» — будь то контора или канцелярия — и отправиться в путь, не имея над собой иного строгого господина, кроме собственного желания, и не имея более четкого плана путешествия, чем у лошади, сбежавшей с пастбища и вольно гуляющей по сельской местности. Первым результатом такой свободы становится крайнее замешательство, а вторым — состояние ума, которое, за грехи его, должно быть уделом глобтроттера — человека, который «осваивает» королевства за считанные дни и пишет о них книги за недели. И эта отчаянная легкость не так странна, как кажется. К тому времени, как англичанин добирается морем и железной дорогой через Америку, Японию, Сингапур и Цейлон до Индии, он может — я сам видел, как это происходит — за пять минут освоить тонкости индийского расписания «Брэдшоу» и объяснить старожилу, как именно и где ходят поезда. Стоит ли удивляться, что опьянение от успеха в столь поспешном усвоении делает его излишне самоуверенным и что он пытается объять необъятное — но полный отчет о наглом глобтроттере следует отложить. Он достоин отдельной книги. Получив абсолютную свободу на месяц, разум, как я уже сказал, не в силах охватить ситуацию и после долгих споров довольствуется следованием по старым, проторенным путям — тропам, по которым у нас в Индии нет времени ходить, и мы оставляем их деревенскому кузену, который носит пагри хвостом назад и называет извозчика тикка-гари «кэбменом».

Теперь о Джайпуре: с англо-индийской точки зрения это станция на линии Раджпутана-Малва по пути в Бомбей, где полчаса отведено на обед и где должно быть больше защиты от солнца, чем есть сейчас. Немногие, более сведущие, чем остальные, знают, что гранаты добывают в Джайпуре, и на этом пределы нашей мудрости заканчиваются. Мы не приезжаем, цитируя калькуттского лавочника, «ради нашего здоровья», и те путешествия, которые мы совершаем, по большей части проходят в стороне от железнодорожных путей.

По этим причинам, а также из желания изучить наших зимних перелетных птиц, один из нескольких тысяч англичан в Индии, в день и в месте, не имеющих отношения к этой истории, пожертвовал всем своим самоуважением и стал — при огромных личных неудобствах — глобтроттером, направляющимся в Джайпур и оставляющим позади на короткое время всю ту старую и хорошо знакомую жизнь, в которой комиссары и заместители комиссаров, губернаторы и вице-губернаторы, адъютанты, полковники и их жены, майоры, капитаны и младшие офицеры в своем роде движутся, правят, управляют, ссорятся, дерутся, продают лошадей друг друга и рассказывают небылицы о своих соседях. Но прежде чем он полностью освоился со своей ролью или привык говорить кули на станциях: «Пожалуйста, возьмите этот багаж», он увидел из окна поезда Тадж-Махал, окутанный утренним туманом.

Существует история об одном французе, который не боялся Бога и не уважал людей, плывшем в Египет с единственной целью — посмеяться над пирамидами и — хотя в это трудно поверить — над великим Наполеоном, воевавшим в их тени. Записано, что этот богохульный галл подошел к Великой пирамиде и заплакал от смешанного чувства благоговения и раскаяния; ибо он происходил из эмоциональной расы. Чтобы понять его чувства, нужно прочитать слишком много о Тадж-Махале, его дизайне и пропорциях; увидеть отвратительные картины с ним на Симльской выставке изящных искусств, выслушать его восхваления от превосходящих по уму и путешествовавших друзей, пока мозг не возненавидел повторение этого слова; а затем, будучи угрюмым от недостатка сна, с тяжелыми глазами, немытым и замерзшим, внезапно наткнуться на него. При таких обстоятельствах, вы согласитесь, все говорит в пользу холодного, критического и не слишком беспристрастного вердикта. Выглянув из вагона, англичанин увидел сначала опаловое облако на горизонте, а позже — некие башни. Туманы лежали на земле, так что Великолепие казалось парящим над землей; а туманы поднимались на заднем плане, так что ни в какой момент нельзя было увидеть все ясно. Затем, когда поезд мчался вперед, туманы сдвигались, и солнце светило на них, Тадж-Махал принимал сотни новых форм, каждая из которых была совершенна и не поддавалась описанию. Это были Врата из слоновой кости, через которые приходят все добрые сны; это было воплощение «сияющих залов рассвета», о которых поет Теннисон; это было поистине «застывшее стремление», «вздох, ставший камнем» менее известного поэта; и, помимо конкретных сравнений, он казался воплощением всего чистого, всего святого и всего несчастного. В этом была тайна здания! Может быть, туманы творили волшебство, и Тадж-Махал, увиденный в сухом солнечном свете, — это лишь, как говорят путеводители, благородное сооружение. Англичанин не мог сказать наверняка и дал обет, что никогда не приблизится к этому месту, опасаясь разрушить очарование неземных павильонов.

Может быть, каждый должен увидеть Тадж-Махал сам, своими собственными глазами, выработав собственное толкование увиденного. Несомненно, никто не может с холодной кровью и еще более холодными чернилами изложить свои впечатления, если он был хоть немного тронут.

Тому, кто наблюдал и удивлялся в то ноябрьское утро, здание казалось полным печали — печали человека, который построил его для любимой женщины, и печали рабочих, которые умирали при строительстве — использованные, как скот. И перед лицом этой печали Тадж-Махал вспыхивал в солнечном свете и был прекрасен, подобно красоте женщины, не совершившей зла.

Здесь поезд въехал под стены форта Агры, и другой поезд — мыслей, столь же бессвязных, как написанное выше, — подошел к концу. Пусть те, кто насмехается над чрезмерным энтузиазмом, посмотрят на Тадж-Махал и с тех пор замолчат. Хорошо на пороге путешествия научиться благоговению и трепету.

Но в глобтроттере нет благоговения: он нагл. Молодой человек из Манчестера ехал в Бомбей, чтобы — как ранят эти слова! — быть дома к Рождеству. Он проехал через Америку, Новую Зеландию и Австралию и, обнаружив, что у него есть десять свободных дней в Бомбее, задумал скромную идею «освоить Индию». «Я не говорю, что я сделал это полностью; но вы можете сказать, что я видел многое». Затем он объяснил, что был «очень доволен» в Агре; «очень доволен» в Дели; и, последнее осквернение, «очень доволен» в Тадж-Махале. Действительно, казалось, что он идет по жизни, будучи «очень доволен» всем. С редкой и искрометной оригинальностью он заметил, что Индия — «большое место» и что здесь есть много вещей, которые можно купить. Воистину, этот Молодой человек должен был стать радостью для делийских боксвалла. Он приобрел шали и вышивку «на сумму» определенного количества рупий, должным образом указанную, и приобрел ювелирные изделия на другую сумму. Это были подарки для друзей на родине, и он считал их «очень восточными». Если серебряная филигрань, выполненная по образцам Пале-Рояль, или анилиновые синие шарфы — это Восток, то он преуспел в своем сердечном желании. По какой-то непостижимой причине было предрешено, что человек должен находить удовольствие в том, чтобы делать своего ближнего несчастным. Англичанин начал серьезно указывать на вероятную степень, в которой Молодого человека из Манчестера обманули, и Молодой человек сказал: «Клянусь Юпитером! Вы не шутите? Я ненавижу, когда меня обманывают. Если есть что-то, что я ненавижу, так это быть обманутым!»

Он был так счастлив при мысли о том, что «вернется домой к Рождеству», и так очаровательно откровенен относительно членов своей семьи, для которых предназначались те или иные подарки, что англичанин прервал рассказ о мошенничестве и успокоил его, сказав, что его не так уж сильно «обманули» в конце концов. Это соображение было неуместным, ибо, обретя душевный покой, Молодой человек из Манчестера выглянул в окно и, махнув рукой на Империю в целом, сказал: «Послушайте. Посмотрите сюда. Все эти колодцы неправильные, знаете ли!» Колодцы работали по системе колеса и наклонной плоскости; но он возразил против наклона и сказал, что для волов было бы гораздо лучше, если бы они ходили по ровной земле. Затем его осенило, и он сказал: «Я полагаю, это для того, чтобы тренировать все их мышцы. Знаете, лошадь на канале бесполезна после того, как она некоторое время походила по бечевнику. Она не может ходить нигде, кроме как по ровному, знаете ли, и я полагаю, с волами то же самое». Отроги Аравали, под которыми проходил поезд, очевидно, навели его на эту блестящую идею, которая осталась без возражений, ибо англичанин смотрел в окно.

Если бы кто-то был достаточно смел, чтобы обобщать в манере глобтроттеров, было бы легко построить теорию на примере с колодцами, чтобы объяснить кажущееся безумие некоторых наших посетителей в холодное время года. Даже Молодой человек из Манчестера мог за тридцать секунд развить полную идею о дрессировке колодезных волов на Востоке. Насколько больше мог бы ошибаться, искажать и уродовать культурный наблюдатель, скажем, от английского избирательного округа? У нас в этой стране нет времени прорабатывать эту концепцию, которая достойна рассмотрения каким-нибудь неторопливым тевтонским интеллектом.

Зависть, возможно, побудила к слишком горькому суждению о Молодом человеке из Манчестера; ибо, когда поезд вез его из Джайпура в Ахмадабад, счастливого в своем «возвращении домой к Рождеству», довольного, как ребенок, своими делийскими безделушками, розовощекого, с бакенбардами и превосходно самоуверенного, англичанин, чьим домом на время был мрачный дак-бангало, с сожалением наблюдал за его отъездом; ибо он точно знал, в какое радушное, веселое британское семейство, богатое непутешествующими родственниками, направлялся этот Молодой человек. Приятно играть в глобтроттера; но чтобы полностью войти в дух пьесы, нужно также «ехать домой к Рождеству».

II

ПОКАЗЫВАЕТ ОЧАРОВАНИЕ РАДЖПУТАНЫ И ДЖАЙПУРА, ГОРОДА ГЛОБТРОТТЕРОВ. О ЕГО ОСНОВАТЕЛЕ И ЕГО УКРАШЕНИИ. ОБЪЯСНЯЕТ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ И СУДЬБУ ВЫРАЩЕННЫХ НА КОННЫХ ЗАВОДАХ ЛОШАДЕЙ И НЕ ОБЪЯСНЯЕТ МНОГИХ БОЛЕЕ ВАЖНЫХ ВОПРОСОВ.

Если какая-либо часть земли, усеянной костями мертвецов, имеет особое право на отличие, то Раджпутана, как арена борьбы Индии, стоит на первом месте. К востоку от Суэца люди не строят башни на вершинах холмов ради вида, и не полосуют склоны гор бастионными каменными стенами, чтобы удерживать скот. С начала времен, если верить легендам, у подножия Аравали и за ними, в великих песчаных пустынях, огороженных этими добрыми горами от распространения по сердцу Индии, шли сражения — героические сражения. «Тридцать шесть королевских рас» сражались так, как умеют сражаться королевские расы: чоханы с раторами, брат против брата, сын против отца. Позже — но отрывки из запутанной истории силы, мошенничества, хитрости, отчаянной любви и еще более отчаянной мести, преступлений, достойных демонов, и добродетелей, подходящих богам, могут быть найдены всеми, кто пожелает взглянуть, в книге человека, который любил раджпутов и отдал жизнь трудам ради них. От Дели до Абу и от Инда до Чамбала каждый ярд земли был свидетелем резни, грабежа и насилия. Но сегодня столица штата, которую Дхола Рае, сын Соора Сингха, более девятисот лет назад вырвал мечом из владений более слабого правителя, освещена газом и обладает множеством поразительных и английских особенностей.

Дхола Рае был убит в свое время, и в течение девятисот лет Джайпур, раздираемый интригами непокорных князей и князьков, воевал по-азиатски.

Когда и как Джайпур стал феодальным владением британской власти и каким образом мы нанесли оскорбление раджпутской чести — столь же щепетильной, как честь пуштунов, — это вопросы, о которых глобтроттер знает больше, чем мы. Он «изучает» — цитируя его собственные слова — город перед тем, как приехать к нам, и, сразу же отправляясь в другой город, забывает или, что еще хуже, путает то, что узнал, — так что в конце концов он записывает раджпута в маратхи, говорит, что Лахор находится в Северо-Западных провинциях и когда-то был столицей Шиваджи, и жалобно требует «путеводитель по всей Индии, вещь, которую можно носить в сундуке, знаете ли, — которая дает вам простые описания вещей, не путая вас». Вот шанс для писателя с проницательностью и без совести!

Но вернемся к Джайпуру — розовому городу, расположенному на берегу голубого озера и окруженному низкими красными отрогами Аравали — городу, который стоит увидеть и над которым стоит поломать голову. Был однажды правитель штата по имени Джай Сингх, который жил во времена Аурангзеба и служил ему пешим и конным. Он, должно быть, был Соломоном Раджпутаны, ибо на протяжении сорока четырех лет его правления его «мудрость оставалась с ним». Он водил армии, а когда сражения заканчивались, обращался к литературе; он плел интриги отчаянно и успешно, но находил время, чтобы глубоко проникнуть в астрономию, и по тому, что осталось на поверхности сейчас, мы можем сказать, что чего бы ни желали его глаза, он не отказывал себе в этом. Зная себе цену, он покинул город Амбер, основанный Дхола Рае среди холмов, и в шести милях дальше, на открытой равнине, приказал некоему Ведьядхару, своему архитектору, построить новый город, как редко строились индийские города раньше — с огромными улицами, прямыми, как стрела, шириной в шестьдесят ярдов, и широкими и прямыми поперечными улицами. Много лет спустя добрые люди Америки построили свои города по этому образцу, но, ничего не зная о Джай Сингхе, они приписали всю заслугу себе.

Он построил себе все, что ему нравилось: дворцы, сады и храмы, а затем умер и был похоронен в гробнице из белого мрамора на холме с видом на город. Он был предателем, если история говорит правду, по отношению к своим сородичам, и он был искусным убийцей; но он сделал все возможное, чтобы остановить детоубийство, он реформировал магометанский календарь; он собрал великолепную библиотеку и сделал Джайпур чудом.

Позже пришел преемник, образованный и просвещенный всеми светильниками британского прогресса, и превратил город Джай Сингха в сюрприз — большой, ошеломляющий, практический розыгрыш. Он проложил роскошные тротуары из тесаного камня и центральные проезды для экипажей, также из тесаного камня, на главной улице; он, то есть полковник Джейкоб, суперинтендант-инженер штата, разработал водоснабжение для города и уставил дороги водоразборными колонками. Он построил газовый завод, основал Школу искусств, музей — все те вещи, которые на самом деле необходимы для западного муниципального благосостояния и комфорта, и позаботился о том, чтобы они были лучшими в своем роде. Сколько полковник Джейкоб сделал не только для блага города Джайпур, но и для блага штата в целом, никогда не будет известно, потому что упомянутый офицер принадлежит к той немалой категории людей, которые решительно отказываются говорить о своей собственной работе. Результатом этой хорошей работы стало то, что старое и новое, вызывающе грубое и угрюмо старое стоят бок о бок в поразительном контрасте. Так, священный бык Шивы спотыкается о рельсы стальной трамвайной линии, которая вывозит городской мусор; лакированная и расписная повозка за двумя маленькими, похожими на оленей рысящими волами цепляется своими примитивными колесами за чугунный газовый фонарный столб с латунной насадкой наверху, и вся Раджпутана, ярко одетая, в маленьких тюрбанах, щеголеватая Раджпутана, циркулирует по великолепным тротуарам.

Увенчанные крепостями холмы смотрят вниз на эту странную смесь. Один из них несет на своем склоне огромными белыми буквами веселую надпись: «Добро пожаловать!» Это было сделано, когда принц Уэльский посетил Джайпур, чтобы подстрелить своего первого тигра; но обычный путешественник наших дней может присвоить это послание себе, ибо Джайпур очень заботится о незнакомцах и оказывает им всяческое гостеприимство. Это, кстати, деморализует глобтроттера, чей первый крик: «Где мы можем достать лошадей? Где мы можем достать слонов? Кто тот человек, которому нужно написать обо всех этих вещах?»

Благодаря любезности махараджи можно увидеть все, но для тех, кто не любопытен и возражает против того, чтобы их возили по достопримечательностям, прогулка по любой из больших главных улиц — это восхитительное занятие на весь день. Вид такой же открытый, как на Елисейских полях; но вместо фасадов из белого камня возвышается длинная линия ажурных стен-экранов, преобладающий тон которых — розовый, карамельно-розовый, но домовладельцы имеют неограниченную лицензию украшать свои жилища так, как им угодно. Джайпур, в широком смысле, индуистский, и его архитектура — буйного, многоарочного типа, который даже глобтроттер через короткое время учится называть индуистским. Она не умеренная и не благородная, но удовлетворяет общее желание увидеть что-то, что «действительно выглядит по-индийски».

Извращенная тяга к низкому обществу увела англичанина с тротуара — ходить по настоящему каменному тротуару само по себе привилегия — на боковую улицу, где он присутствовал при перепелином бое и обнаружил, что раджпут низшей касты — веселая и общительная душа. Владелец проигравшего перепела был кавалеристом в армии махараджи. Он объяснил, что его жалованье составляет шесть рупий в месяц, выплачиваемых раз в два месяца. Он должен был оплачивать стоимость своей блузы цвета хаки, коричневого кожаного снаряжения и сапог; копье, седло, меч и лошадь выдавались бесплатно. Он отказался сказать, сколько месяцев в году он тренировался, и сказал неопределенно, что его обязанности в основном эскортные, и он не находит в них никаких недостатков. Поражение его перепела расстроило его, и он хотел, чтобы Сахиб понял, что совары армии Его Высочества умеют ездить верхом. Неуклюжая попытка сделать комплимент так разожгла его воинственную кровь, что он взобрался в седло и тут же настоял на том, чтобы продемонстрировать свое мастерство верховой езды. Дорога была узкой, копье было длинным, а лошадь — большой, но никто не возражал, и англичанин сел на порог и наблюдал за весельем. Лошадь казалась в каком-то смутном смысле знакомой. Ее голова не была худой головой катиаварской лошади, ее гребень не был гребнем марварской, и ее передние ноги не принадлежали этим каменистым районам. «Откуда она?» Совар указал на север и сказал: «из Амритсара», но произнес это как «Армтзар». Многие лошади были куплены на весенних ярмарках в Пенджабе; они стоили около двухсот рупий каждая — возможно, больше, совар не мог сказать. Некоторые прибыли из Хиссара и некоторые из других мест за Дели. Это были очень хорошие лошади. «Вон та лошадь», — он указал на одну недалеко по улице, — «сын большой правительственной лошади — той, которую Сиркар делает для разведения лошадей — вот такой высоты!» Владелец «той лошади» подошел, щеголяя перевязанной челюстью и кошачьими усами, и предложил англичанину посмотреть на его скакуна; купленного, конечно, когда он был жеребенком. Оба человека вместе сказали, что Сахибу лучше осмотреть конюшню Махараджи Сахиба, где были сотни лошадей, огромных, как слоны, или крошечных, как овцы.

В конюшни англичанин соответственно отправился, заранее зная, что он найдет, и задаваясь вопросом, предназначались ли «большие лошади» Сиркара для того, чтобы стать верховыми животными для раджпутских соваров. Конюшни махараджи королевские по размеру и оснащению. Ограда, вокруг которой они стоят, должна быть около полумили в длину — это позволяет достаточно места для упражнений, помимо загонов для жеребят. Лошади, около двухсот пятидесяти, лежат на чистом белом песке — плохо для шерсти, если они катаются, но хорошо для ног — коновязи из белого мрамора, путовые веревки в каждом случае из хорошей прочной веревки, и в каждом случае конюшни изысканно чисты. Каждое стойло содержит над кормушкой любопытную маленькую койку для сайса, который, если он использует это помещение, должен, несомненно, умирать каждый жаркий сезон.

Прогулка вокруг конюшен печальна, ибо служители очень хотят раздеть своих подопечных, а раздевание показывает так много. Некоторым людям в Индии приписывают способность никогда не забывать лошадь, которую они однажды видели, и знать потомство каждого жеребца, которого они встречали. Англичанин отдал бы что-нибудь за их компанию в тот час. Его знание лошадей было очень ограниченным; но он чувствовал уверенность, что более чем одна или две из гладких, идеально ухоженных лошадей местной породы должны были оправдывать свое существование в рядах британской кавалерии, вместо того чтобы объедаться шестью серами [1] зерна и одним сахара в день. Но все они были честно куплены и честно оплачены; и не было ничего в целом мире, что могло бы помешать Его Высочеству, если бы он пожелал это сделать, собрать сливки и гордость всех лошадей, выращенных на государственных конных заводах в Пенджабе. Служители, казалось, находили порочное удовольствие в том, чтобы произносить «эштуд-бред» [2] очень громко и с ненужным акцентом, когда они откидывали попону. Иногда они ошибались, но в слишком многих случаях они были правы.

[1] Сер — около двух фунтов.

[2] Stud-bred, т.е. выращенные на индийских государственных конных заводах.

Англичанин покинул конюшни и большую центральную площадь, где нервного белуджи учили с помощью целой сети веревок «прыгать по-обезьяньи», и вышел на улицы, размышляя о работе по разведению лошадей при правительстве Индии и преимуществах наличия неограниченных денег, чтобы извлекать выгоду из чужих ошибок.

Затем, как случилось с великим Тартэреном из Тараскона, дикие звери начали рычать, и толпа маленьких мальчиков засмеялась. Львы Джайпура — это тигры, запертые в общественном месте для развлечения людей, которые шипят на них и беспокоят их королевские чувства. Двое или трое из шести великих зверей великолепны. Все они вспыльчивы, и прутья их заточения не слишком прочны. Пария-собака украдкой пыталась выцарапать кусок мяса из-за прутьев одной из клеток, и обитатель терпел ее. Становясь смелее, голодающая зарычала; тигр ударил ее лапой, и собака убежала, воя от страха. Когда она вернулась, она привела с собой двух друзей, и все трое дразнили пленника издалека.

Это было неприятное зрелище, которое напомнило о глобтроттерах — джентльменах, которые воображают, что «больше экипажей» должно появляться по их первому требованию, а будучи разочарованными, становятся оскорбительными.

III

НИКАК НЕ ОПИСЫВАЕТ МЕРТВЫЙ ГОРОД АМБЕР, НО ДАЕТ ПОДРОБНУЮ ИНФОРМАЦИЮ О ХЛОПКОВОМ ПРЕССЕ.

И что сказать об Амбере, Королеве перевала — городе, который Джай Сингх приказал своим людям сбросить, как змеи сбрасывают кожу? Глобтроттер заверит вас, что его нужно «освоить» прежде всего остального, и глобтроттер в этот раз совершенно прав. Амбер лежит между шестью и семью милями от Джайпура среди «разбросанных фрагментов холмов» и доступен на таком прозаическом средстве передвижения, как тикка-гари, и таком неудобном, как слон. Он предоставляется махараджей, и люди, которые делают Индию своей добычей, склонны принимать его услуги как должное.

Вставайте очень рано утром, прежде чем погаснут звезды, и поезжайте через спящий город, пока тротуар не уступит место кактусам и песку, а образовательные и просвещенные учреждения — милям полуразрушенных индуистских храмов — коричневых и обветренных — спускающихся к берегам великого озера Ман Сагар, где есть еще больше разрушенных храмов, дворцов и фрагментов дамб. Водоплавающие птицы имеют свой дом в полузатопленных аркадах, а крокодил трется о стволы колонн. Это подходящая прелюдия к запустению Амбера. За Ман Сагаром дорога наших дней поднимается в гору, а рядом с ней тянется огромная каменная дамба вчерашнего дня — блоки, утопленные в бетоне. По этой тропе мечи Амбера выходили убивать. Тройная стена окружает город, и у третьих ворот дорога спускается в долину Амбера. В полусвете рассвета смутно виден великий город, утонувший между холмами и построенный с трех сторон озера, и ждешь, когда поймаешь гул, который должен подняться от него с рассветом. Воздух в долине мучительно холодный. С растущим светом Амбер открывается, и путешественник видит, что это город, который никогда не проснется. Несколько нищих живут в хижинах в конце долины, но храмы, святилища, дворцы и ярусы домов пусты. Деревья растут на стенах и расщепляют их, окна заполнены хворостом, а кактус душит улицу. Англичанин пробрался по склону холма к великому дворцу, который выходит на все, кроме красного форта Джеигур, стража Амбера. Когда слон раскачивался вверх по крутым дорогам, вымощенным камнем и построенным по бокам холма, он заглядывал в пустые дома, где маленькая серая белка сидела и чесала уши. Павлин ходил по крышам домов, а сизый голубь ночевал внутри. Он прошел под обитыми железом воротами, чьи петли были изъедены ржавчиной, и мимо стен, украшенных и увенчанных травой, и под другими воротами, пока, наконец, не достиг дворца и внезапно не вошел в большой четырехугольник, где два ослепленных, высокомерных жеребца, покрытые красными и золотыми украшениями, кричали и ржали друг на друга с противоположных концов огромного пространства. Некоторое время это были единственные видимые живые существа, и они были в полном согласии с духом этого места. Впоследствии появились рабочие; ибо кажется, что махараджа поддерживает старый дворец своих предков в хорошем состоянии, но они были современными и корыстными, и с большим трудом их удалось отделить от подола путешественника. Несколько обширный опыт осмотра дворцов научил его, что лучше осматривать дворцы в одиночку, ибо восточный человек в качестве гида неразборчив и придает слишком большое значение крышам из гофрированного железа и глазурованным водосточным трубам.

Поэтому англичанин вошел в этот дворец, построенный из камня, уложенный на камень, вырастающий из скалистого утеса и доступный по каменным путям — ничего, кроме камня. Вскоре он наткнулся на маленький храм Кали, жемчужину мраморного узора и инкрустации, очень темный и в тот утренний час очень холодный.

Если, как велит нам верить Виолле-ле-Дюк, здание отражает характер своих обитателей, то для человека, выросшего в восточном дворце, должно быть невозможно мыслить прямо или говорить свободно или — но здесь анналы Раджпутаны противоречат теории — действовать открыто. Тесные и затемненные комнаты, узкие коридоры с гладкими стенами с нишами, где человек мог ждать своего врага, оставаясь невидимым, лабиринт лестниц, ведущих в никуда, вечно присутствующие экраны из мраморного узора, которые могут скрывать или открывать так много, — все эти вещи дышат заговором и контрзаговором, союзом и интригой. В живом дворце, где турист знает и чувствует, что повсюду есть люди и что за ним следят десятки невидимых глаз, впечатление почти невыносимо. В мертвом дворце — кладбище любви и ненависти, законченных сотни лет назад, и интриг, целью которых было, хотя седобородые заговорщики этого не знали, приход британского туриста с путеводителем и солнечной шляпой — угнетение уступает место просто дерзкому любопытству. Англичанин бродил по всем частям дворца, ибо не было никого, кто мог бы его остановить — даже призраков мертвых королев — через двери, инкрустированные слоновой костью, в женские покои, где поток воды когда-то тек по высеченному мраморному каналу. Лиана протянула свои руки к решетке там, и в одной из ниш в стене была пыль старых гнезд. Та ли дама легкого поведения, которой удалось завладеть такой большой частью библиотеки Джай Сингха, когда-либо ступала своими изящными ножками в ухоженный сад Зала Удовольствий за ширмой? В сорокаколонном Зале Аудиенций ли был отдан приказ о том, что вождь Бирджугара должен быть убит, и из какой стены смотрел король, когда всадники с грохотом поднимались по крутой каменной тропе к дворцу, неся на луках своих седел головы храбрейших из Раджора? Были бесчисленные вопросы, которые можно было задать в каждом дворе, крепости и келье; но единственным ответом было воркование голубей.

Если человек желал красоты, ее было достаточно и даже с избытком во дворце; и силы более чем достаточно. С инкрустацией и резным мрамором, со стеклом и цветом короли, которые находили свое удовольствие в этой ныне пустынной груде, делали все, на что падал их взгляд, королевским и великолепным. Но любое описание художественной стороны дворца, если бы оно не было невозможным, было бы утомительным. Мудрый человек посетит его, когда время и случай позволят, и тогда в какой-то мере поймет, какой должна была быть буйная, роскошная, убийственная жизнь, которой наши губернаторы и вице-губернаторы, комиссары и заместители комиссаров, полковники и капитаны и младшие офицеры положили конец.

С вершины дворца вы можете прочитать, если хотите, Книгу Иезекииля, написанную камнем на склоне холма. Поднимаясь, англичанин видел город снизу или на уровне. Теперь он заглянул в самое его сердце — сердце, которое перестало биться. Не было слышно ни людей, ни скота, ни жерновов на этих жалких улицах — ничего, кроме воркования голубей. Сначала казалось, что дворец вовсе не разрушен — что скоро женщины выйдут на крыши домов и зазвонят колокола в храмах. Но когда он попытался проследить взглядом повороты улиц, англичанин увидел, что они умирают в лесной чаще и глыбах упавшего камня, что некоторые дома разорваны большими трещинами и пробиты от крыши до дороги отверстиями, которые впускают утреннее солнце. Капельники карнизов были щербатыми, а узор ширм выпал, так что комнаты зенаны бесстыдно лежали открытыми дню. На окраине города сильностенные дома уменьшались и оседали в простые груды камней и слабые признаки цоколя и стены, которые трудно проследить на фоне каменистой почвы. Тень дворца лежала на двух третях города, и деревья углубляли тень. «Тот, кто склонился над мертвым» после часа, о котором поет Байрон, знает, что черты человека становятся как бы притупленными — лицо начинает бледнеть. Тот же отвратительный вид лежит на лице Королевы перевала, и когда это однажды осознается, глаз удивляется, что он мог когда-либо верить в жизнь ее. Она — город, «чьи могилы поставлены по сторонам ямы, и общество ее вокруг могил ее», сестра Патроса, Цоана и Но.

Движимый чисто островным инстинктом, англичанин взял кусок штукатурки и швырнул его со стены дворца в темные улицы. Он отскочил от крыши дома к подоконнику, а оттуда на маленькую площадь, и звук его падения был глухим и эхообразным, как звук камня в колодце. Затем тишина сомкнулась над звуком, пока в далеком дворе внизу привязанные жеребцы не начали кричать снова. Может быть, есть запустение в великой Индийской пустыне на западе, и есть запустение в открытых морях; но запустение Амбера выше одиночества земли или моря. Люди сотнями тысяч должны были трудиться над стенами, которые окружают его, храмами и бастионами, которые усеивают стены, фортом, который выходит на все, каналами, которые когда-то поднимали воду во дворец, и садом в озере долины. Ренан мог бы описать его таким, какой он есть сегодня, а Верещагин мог бы его нарисовать.

Придя к этому удовлетворительному выводу, англичанин спустился через дворец и десятки ядовитых и наводящих на размышления маленьких комнат к слону во дворе и был доставлен в свое время обратно в девятнадцатый век в виде Хлопкового пресса Его Высочества Махараджи, приносящего прибыль в двадцать семь процентов и оснащенного двумя двигателями по пятьдесят лошадиных сил каждый, гидравлическим прессом, способным оказывать давление в три тонны на квадратный дюйм, и всем остальным в соответствии. Он стоял под аккуратной крышей из гофрированного железа недалеко от железнодорожной станции Джайпур и был в самом идеальном порядке, но почему-то он не пришелся по вкусу после Амбера. В двигателях и запахе сырого хлопка была агрессивность.

Современную сторону Джайпура нельзя смешивать с древней.

IV

ХРАМ МАХАДЕО И МАНЕРЫ ТЕХ, КТО ВИДИТ ИНДИЮ. ЧЕЛОВЕК У ПОИЛОК И ЕГО ЗНАНИЯ. ГОЛОС ГОРОДА И ЧТО ОН СКАЗАЛ. ЛИЧНОСТИ И БОЛЬНИЦА. ДОМ КРАСОТЫ ДЖАЙПУРА И ЕГО СТРОИТЕЛИ.

От Хлопкового пресса англичанин бродил по широким улицам, пока не пришел в индуистский храм — богатый мраморным камнем и инкрустацией, и глубокой и спокойной тишиной, недалеко от Публичной библиотеки штата. Медный бык был украшен цветами, и люди жгли вечерний ладан перед Махадео; в то время как те, кто вознес свою молитву, били в колокола, висящие с крыши, и выходили, уверенные в знании, что Бог услышал их. Если здесь много религии, то мало благоговения, как понимают этот термин западные люди, на службах Богов Востока. Крошечная маленькая девочка, дитя чудовищно уродливого, косоглазого священника, пошатываясь, пересекла мраморный тротуар к святилищу и бросила, с порывом детского смеха, цветы, которые она несла, на колени самого Великого Махадео. Затем она сделала вид, что хочет подпрыгнуть к колоколу, и убежала, все еще смеясь, в тень келий за святилищем, в то время как ее отец объяснил, что она всего лишь ребенок и что Махадео не обратит внимания. Храм, сказал он, был особенно любим махараджей и приносил с земель доход в двадцать тысяч рупий в год. Тхакуры и великие люди также давали дары из своего благоволения; и не было ничего в целом мире, что могло бы помешать англичанину последовать их примеру.

К этому времени — ибо Амбер и Хлопковый пресс заполнили часы — наступала ночь, и священники отцепили качающиеся струи и начали освещать бесстрастное лицо Махадео газом. Они использовали шведские спички!

Полная ночь принесла отель и его любопытно составленный человеческий зверинец.

Существует, если будничный мир поверит, общество, полностью находящееся вне и не связанное с обществом Станции — планета внутри планеты, где никто ничего не знает о жене коллектора, званом обеде полковника или о том, что на самом деле было с инженером. Это любопытная, ненасытно любопытная вещь, и ее литература — «Брэдшоу» Ньюмана. Бродячие «продавцы старого оружия» и другие живут на ней, как и торговцы гранатами и изготовители древних раджпутских щитов. Мир невинных за границей — это трогательное и наивное место, и сама его атмосфера подталкивает англо-индийца бессознательно к экстравагантной лживости. Стоит ли удивляться, что гид с большим стажем со временем становится искусным лжецом?

В этот мир иногда врывается англо-индиец, вернувшийся из отпуска, или беглец к морю, и его присутствие подобно хорошо известному ориентиру в пустыне. Старый продавец оружия знает и избегает его, и он ненавидим торговцем экипажами, который называет каждого «милорд» по-английски и потакает «вопиющей расовой аномалии», говоря, что каждый экипаж, не находящийся под его контролем, «гнилой, милорд, так как использовался туземцами». Одна из привилегий игры в туриста — бревет-ранг «Лорда».

Существует много, и некоторые очень любопытные, методов осмотра Индии. Один из них — покупка английских переводов более золаистских романов Золя и чтение их от завтрака до обеда на веранде. Еще один, даже более простой, американского происхождения. Возьмите «Брэдшоу» Ньюмана и синий карандаш и мчитесь вдоль всей Империи, отмечая названия станций, которые «освоены». Чтобы сделать это тщательно, придерживайтесь строго железнодорожных зданий и формируйте свои выводы через окна вагона. Эти глаза видели оба способа работы в полном разгаре; и, в целом, первый является наиболее похвальным.

Рассмотрим теперь с должным благоговением современную сторону Джайпура. Трудно писать о никелированной цивилизации, опущенной под незапамятные Аравали в первом штате Раджпутаны. Красно-серые холмы, кажется, смеются над ней, и постоянно меняющиеся песчаные дюны под холмами не принимают ее в расчет, ибо они наступают на основания фонарных столбов с монограммами и коронами и заполняют точки щеголеватых трамвайных путей возле Водокачки, которые являются аванпостами цивилизации Джайпура.

Сбегите из города через железнодорожную станцию, пока не встретите кактус, грязевую насыпь и Хлопковый пресс махараджи. Пройдите между трамвайной линией и корытом для проходящих верблюдов, пока ваша нога не погрузится по щиколотку в мягкий песок, и вы не выйдете на то, что кажется краем безграничной пустыни — курган за курганом кочек, заросших перистой травой, где попугаи сидят и качаются. Здесь, если вы придерживались дороги, вы найдете дамбу, облицованную камнем, большой резервуар и насосное оборудование, прекрасное, как сердце муниципального инженера может пожелать — чистая вода, прочные трубы и хорошо содержащиеся двигатели. Если вы принадлежите к тому, что саркастически называют «способным и умным муниципалитетом» при британском правлении, спуститесь к уровню резервуара, зачерпните воду руками и пейте, думая тем временем о недостатках города, откуда вы приехали. Опыт будет прибыльным. Существуют статистические данные в связи с Водокачкой, цифры, относящиеся к «трехходовым плунжерам», подаче и снабжению, которые должны быть известны профессиональному читателю. Они не заинтересовали бы непрофессионала, который усвоил бы свой урок среди переполненных водоразборных колонок города.

В то время как англичанин готовил в своем уме язвительный упрек ошибающемуся муниципалитету, о котором он знал, верблюд прошел через пески, челюсть и лоб его погонщика были обвязаны по-мумиеобразному, чтобы защититься от пыли. Человек был явно чужим в этом месте, ибо он остановился и спросил англичанина, где находятся поилки. Он был джентльменом и очень терпеливо относился к абсурдному невежеству англичанина в его диалекте. Он приехал из какой-то деревни с непроизносимым названием, в тридцати косах отсюда, чтобы увидеть брата своего сына, который был болен в большой больнице. Пока верблюд пил, человек разговаривал, откинувшись назад вдоль своего скакуна. Он ничего не знал о Джайпуре, кроме имен некоторых англичан в нем, людей, которые, по его словам, сделали Водокачку и построили больницу для комфорта сына его брата.

И это любопытная черта Джайпура; хотя, к счастью, город не уникален в своей особенности. Когда покойный махараджа взошел на трон более пятидесяти лет назад, это была его королевская воля и удовольствие, чтобы Джайпур продвигался. Было ли это продиктовано любовью к своим подданным, желанием похвалы или великолепным тщеславием, которым Джай Сингх должен был быть так щедро наделен, — это вопросы, которые никого не касаются. В последние годы своего правления он был обеспечен англичанами, которые сделали штат своей родиной и отождествили себя с его прогрессом, как только англичане могут. За ними стоял махараджа, готовый тратить деньги с расточительностью, о которой никакое Верховное правительство не могло бы и мечтать; и не будет преувеличением сказать, что они вместе сделали штат таким, какой он есть. Когда Рам Сингх умер, Мадхо Сингх, его преемник, консервативный индуист, воздержался от какого-либо вмешательства в работу, которая шла вперед. В городе говорят, что он не обременяет себя заботами штата, движущая сила в основном находится в руках бенгальца, у которого есть все, кроме звания министра. Не вмешиваются, как говорят в городе, и англичане в дела управления; их дело — исключительно исполнительное.

Согласно общегородскому мнению, они могут делать все, что им заблагорассудится, и голос города — не на главных дорогах, а в узких переулках, где путь преграждает бык, — свидетельствует о том, насколько их удовольствия пришлись по душе народу. По правде говоря, для деятельных людей мало что может быть приятнее, чем получить в свое распоряжение, так сказать, штат площадью пятнадцать тысяч квадратных миль, чтобы оставить на нем свой след. К несчастью для праздного путешественника, те, кто усердно трудится ради практических целей, предпочитают не распространяться о своих делах, и поэтому ему приходится собирать сведения из вторых рук или в городе. Люди у водоразборных колонок объясняют, что приказ о строительстве водопровода отдал отец махараджи сахиба, а построил его Якуб (Джейкоб) сахиб — не только в городе, но и далеко в округе. «Стали ли люди от этого собирать больше урожая?» «Конечно. Разве каналы строили только для того, чтобы в них мыться?» «Насколько больше урожая?» «Кто знает? Сахибу лучше пойти и спросить кого-нибудь из чиновников». Увеличение орошаемых площадей означает увеличение дохода штата, но тот, кто добился этого роста, об этом не говорит.

После нескольких дней любительского глобтроттерства маскарад охватывает путешественника бесстыдством, не уступающим бесстыдству другого бездельника — красноносого человека, который околачивается в одном саду и вечно собирается уезжать в Калькутту; так что он чувствует себя в силах попросить у резидента позолоченный хауда или нагрянуть на обед к лейтенант-губернатору. Никто не имеет права ничего скрывать от глобтроттера, который является кротким, умеренным, благовоспитанным и ненавязчивым искателем истины. Поэтому тот, кто, не сказав ни слова просвещения, отправляет гостя в город, который сам же украсил, привел в порядок и сделал чистым и благоустроенным, заслуживает беспощадного разоблачения. И город наверняка выдаст его. Мали в садах Рам-Нивас — садах, которые прекраснее любых других в Индии и могут соперничать с лучшими садами Парижа, — говорит, что приказ отдал махараджа, а сады разбил Якуб сахиб. Он также говорит, что больница прямо за садами была построена Якубом сахибом, и если сахиб пройдет в центр садов, то найдет там еще одно большое здание — музей, построенный теми же руками.

Но англичанин сначала отправился в больницу и обнаружил, что амбулаторные больные начинают прибывать. Больница не может лгать о своем прогрессе, как это делает муниципалитет. Больные либо приходят, либо лежат в своих деревнях. В случае с больницей Майо они приходили, и журнал операций показывал, что они делали это постоянно. Врачи, находящиеся в конфликте с провинциальной и местной администрацией, гражданские хирурги, чьи заявки на снабжение не выполняются, измученные и готовые к бунту медики по всей Индии сделали бы правильно, посетив больницу Майо в Джайпуре. В своей безмерной горечи и зависти они, возможно, смогли бы указать на некоторые недостатки в ее снабжении, койках, шинах или в полной изоляции женских отделений от мужских.

Из больницы англичанин отправился в музей в центре садов и был им поглощен, ибо музеи его привлекали. Оправа этой драгоценности была прежде всего великолепна — чудо из резного белого камня в индо-сарацинском стиле. Здание стояло на каменном цоколе и изобиловало каменной резьбой, колоннами из зеленого мрамора из Аджмера, красным мрамором, колоннадами из белого мрамора, дворами с фонтанами, богато украшенными деревянными дверями, фресками, инкрустацией и цветом. Орнаменты гробниц Дели, дворцов Агры и стен Амбера послужили источником для оформления кронштейнов, арок и сводов; а каменщики из Джайпурской школы искусств вплели в работу лучшее, что могли создать их руки. Здание, по сути, если не по факту сегодняшнего дня, является творением вольных каменщиков. Мастерам предоставили определенную свободу в выборе деталей, и результат... но это нужно увидеть, чтобы понять, как оно стоит в этих имперских садах. И заметьте, человек, который спроектировал его, который руководил его возведением, не сказал ни слова, чтобы намекнуть, что в этом месте есть нечто подобное, или что каждый его фут, от куполов крыши до прохладных зеленых панелей из чунама и резьбы по краям фонтанов во дворе, стоит того, чтобы его изучать! Вокруг арок большого центрального двора на санскрите и хинди написаны тексты великих древних индуистских писателей, повествующие о красоте мудрости и святости истинного знания.

В центральном коридоре находятся шесть больших фресок, каждая размером примерно девять на пять футов, — копии иллюстраций из королевского фолианта «Размнаме» («Махабхараты»), который Акбар приказал создать лучшим художникам своего времени. Оригинал находится в музее, и тот, кто сможет его украсть, найдет покупателя на любую цену до пятидесяти тысяч фунтов.

V

О СКРЯЖНИЧЕСТВЕ ВЕРХОВНОГО ПРАВИТЕЛЬСТВА В ВОПРОСАХ ДОХОДОВ; И О ДВОРЦЕ ДЖАЙПУРА. ДОМ УДОВОЛЬСТВИЙ ВЕЛИКОГО КОРОЛЯ И ТРУД ГОСУДАРСТВЕННЫХ СЛУЖАЩИХ.

Внутри, по правде говоря, роскоши Джайпурского музея нет предела. Он щеголяет витринами «Южного Кенсингтона» — одобренного образца, — которые вызывают у зрителя тоску по дому, и этикетками «Южного Кенсингтона», на которых четко напечатаны описание, размеры и цена каждого экспоната. Это приводит в ярость того, кто знает, как небрежно оформляются этикетки в некоторых государственных музеях — наших обшарпанных сараях, которые должны содержать экономические экспонаты не маленьких штатов, а великих провинций.

Полы выложены темно-красным чунамом, покрытым неброскими и бесшумными циновками; двери, если они не из листового стекла, сделаны из резного дерева, ни одна не похожа на другую, подвешены на роскошных латунных петлях к мраморным косякам и открываются без шума. На резных мраморных колоннах каждого зала закреплены вращающиеся витрины образца «Южного Кенсингтона» для демонстрации тканей, золотого кружева и тому подобного. В нишах стен стоят другие витрины, а на перилах галереи, опоясывающей каждый из трех больших центральных залов, закреплены низкие витрины для хранения образцов естественной истории и восковых моделей фруктов и овощей.

Слышите, правительства Индии от Пенджаба до Мадраса! Двери плотно прилегают к косякам, витрины, пережившие жаркое время года, не покоробились и не треснули, на стеклах нет неприглядных капель сала или дефектов. Бордовая ткань, на которой или на фоне которой размещены экспонаты, плотной текстуры, не тронута молью, не испачкана, не потерта и не выцвела на солнце; вращающиеся витрины вращаются свободно, не гремя; во всем здании нет ни пылинки, потому что обслуживающего персонала достаточно, чтобы содержать все в чистоте, а кабинет куратора — это настоящий кабинет, а не сарай, ванная комната или стойло, отгороженное от основного здания. Все это так потому, что на музей были потрачены деньги, и теперь он служит упреком всем другим музеям Индии, начиная с Калькутты. Вопрос о том, не слишком ли он хорош, чтобы быть запрятанным в туземном штате, — это вопрос, который завистники могут поднимать и отвечать на него как хотят. Не так давно редактор одной бомбейской газеты прошел через него, но, имея перед глазами интересы эгоцентричного президентства, больше внимания уделил идее здания, чем его архитектурным красотам, заявив, что Бомбей, который претендует на приверженность техническому образованию, должен стыдиться самого себя. И он был совершенно прав.

Система музея совершенна по замыслу, как и его оснащение по дизайну. В настоящее время в нем насчитывается около пятнадцати тысяч предметов искусства, охватывающих полную экспозицию искусств штата Джайпур, от эмали до керамики и от латунных изделий до резьбы по камню. Они сравниваются с аналогичными искусствами других стран. Так, меч даймё — жемчужина лакированного шелка и инкрустации — соседствует с талварами Марвара и джезайлями Тонка; а репродукции персидских и русских латунных изделий стоят рядом с изделиями учеников Джайпурской школы искусств. Фотография Его Высочества нынешнего махараджи помещена среди оружия, которое является наиболее заметной чертой первого, или металлического, зала. Когда сельские жители входят, они благоговейно салютуют фотографии, а затем медленно проходят дальше, с явно проявленным разумным интересом к тому, что видят. Рескин мог бы восхитительно описать эту сцену, указывая на то, как почтение должно предшествовать изучению искусства и как полезно англичанам и раджпутам время от времени склоняться перед шляпой Гейслера. Эти деревенские жители трогают пальцами вращающиеся витрины с тканями и простодушно пытаются ощутить текстуру через защитное стекло. Основная цель музея — открыто провинциальная: показать мастеру Джайпура лучшее, что могли сделать его предшественники, и то, что сделали иностранные художники. Со временем... но у куратора музея много планов, которые, несомненно, принесут плоды со временем, и было бы несправедливо их разглашать. Пусть те, кто сомневается в основательности музея, находящегося под контролем одного человека, построенного, наполненного и наделенного королевской щедростью — учреждения, совершенно независимого от правительства Индии, — пойдут и исчерпывающе осмотрят владения доктора Хендли в Джайпуре. Как и человек, который создал это здание, он отказывается говорить, поэтому о большей части работы, которую он ведет, приходится только догадываться.

В одном моменте куратор действительно был застигнут врасплох. Огромная карта королевства показывала зеленым цветом части, охваченные орошением, а синие кружки отмечали города, в которых были диспансеры. «Я хочу, чтобы каждый человек в штате находился в пределах двадцати миль от диспансера — и я почти сделал это», — сказал он. Затем он осекся и перешел к разговору о зерновых в маленьких бутылочках как о вещах нейтральных и бесцветных. Зависть вынуждена признать, что устройство музея — вопрос слишком важный, чтобы объяснять его на ходу, — носит континентальный характер и имеет определенную цель и значение, что является пустяком, упущенным многими учреждениями, кроме музеев. Но, в конце концов, что можно сказать о коллекции, у которой даже этикетки с позолоченными краями! Постыдное расточительство? Ничего подобного — просто отделка, идеально соответствующая остальному оснащению, отделка, которую мы в «куча» Индии не смогли уловить.

повседневный: недоделанный.

Из музея идите через город к дворцу махараджи — умело избегая человека, который хотел бы показать вам европейскую бильярдную махараджу, — и побродите по лабиринту залитых солнцем, сонных дворов, веселых от красок и фресок, пока не дойдете до внутреннего квадрата, где улыбающиеся седобородые люди сидят, скрестив ноги, и играют в чаупар — в ту самую игру, которая стоила Пандавам прекрасной Драупади, — с инкрустированными костями и весело раскрашенными фишками. Эти старцы очень вежливы и будут настаивать, чтобы вы сыграли, но не обращайте на них внимания, ибо чаупар — игра дорогая, дорогая, как бои перепелов, когда вы поставили не на ту птицу, а люди смеются над вашей неопытностью. Дворец махараджи веселый, ошеломляюще богатый канделябрами, расписными потолками, позолоченными зеркалами и другими свидетельствами слишком поспешно усвоенной цивилизации; но, если верить слуху, старая, старая игра в интриги продолжается так же весело, как и прежде. Фигура в шафрановом вышла из темной арки на солнечный свет, чуть не упав в объятия фигуры в розовом. «Откуда ты пришел?» «Я ходил повидать...» — имя было неразборчиво. «Это ложь; ты не ходил!» Затем через двор кто-то рассмеялся низким, каркающим смехом. Розовая и шафрановая фигуры разделились, словно в них выстрелили, и исчезли в разных норах. Это был любопытный маленький инцидент, который мог означать очень многое или ровным счетом ничего. Он отвлек внимание старцев, склонившихся над полем для чаупара.

нечто вроде парчизи.

В дворцовых садах царит еще большая тишина, чем во дворах, и здесь нет ничего западного, разве что критически настроенная душа могла бы возразить против фонарных столбов. В самом конце находится похожий на озеро резервуар, кишащий крокодилами. К нему ведет проход под блоком зданий зенаны. Помня, что все звери у дворцов королей или храмов жрецов в этой стране откликнулись бы на имя «Брат», англичанин воззвал через воду голосом веры. И таинственное масонство не подвело. В дальнем конце резервуара поднялась рябь, которая росла, росла и росла, как нечто в кошмаре, и вскоре превратилась в старого крокодила. Когда он приблизился к берегу, из воды, покрытой зеленой слизью, показался другой зверь, и они вдвоем щелкнули по окурку — единственной награде за их любезность. Затем, разочарованные, они погрузились кормой вперед с тихим вздохом. Теперь вздох крокодила — самый многозначительный звук в речи животных. Он напомнил сначала о зданиях зенаны над головой, о проходах в пурпурных холмах вдали, о лошади, которая могла бы проскакать через проходы, пока не достигла бы озера Ман-Сагар под проходами, и о лодке, которая могла бы проплыть через Ман-Сагар, пока не уткнулась бы в стену дворцового резервуара, и тогда... тогда поднялся крокодил с грязью на лбу и подмигнул одним роговым веком — по правде, он это сделал! — и тем самым обеспечил достойный конец глупой выдумке старых дней и вещей, которые могли бы быть. Но должно быть неприятно жить в доме, основание которого омывается таким резервуаром.

крокодилы.

А затем обратно через дворы, выложенные чунамом, и среди пологих тропинок между апельсиновыми деревьями, к входу во дворец, охраняемому двумя ржаво-коричневыми собаками из Кабула, каждая размером с человека, и каждой нужна человеческая чарпой, чтобы спать на ней. Очень веселым был фасад дворца, очень яркими были проблески обитых дамастом, позолоченных комнат внутри, и очень, очень цивилизованными были фонарные столбы с монограммой Рам Сингха, придуманной так, чтобы выглядеть как V. R. внизу и с короной наверху. Невидимый духовой оркестр среди апельсиновых кустов заиграл увертюру к «Бронзовому коню». Те, кто знает эту музыку, сразу увидят, что это была единственная мелодия, которая точно и идеально подходила к сцене и ее окружению. Это было совпадение и откровение.

В свое время, когда он не воевал, Джай Сингх Второй, построивший город, был великим астрономом — королевским Омаром Хайямом, ибо он, подобно палатнику из Нишапура, реформировал календарь и стремился вырвать тайны у звезд с помощью инструментов, достойных короля. Но в конце концов он написал, что благость Всевышнего превыше всего, и умер, оставив свою обсерваторию разрушаться за пределами дворцовых земель.

От «Бронзового коня» до заросшего травой участка, где находится Янтра Самрат, или Князь циферблатов, путь довольно резкий. Джай Сингх построил себе циферблат с гномоном высотой около девяноста футов, чтобы отбрасывать тень против солнца, и гномон стоит по сей день, хотя в киоске наверху растет трава, а лестница, ведущая вверх по гипотенузе, изношена. Он также построил зодиакальный циферблат — двенадцать циферблатов на одной платформе, — чтобы находить момент истинного полудня в любое время года, и выдолбил в земле место для двух полусферических чаш, разрезанных каменными поясами, для сравнительных наблюдений.

Он сделал чаши для вычисления затмений, стенной квадрант и много других странных вещей из камня и раствора, названий которых люди почти не знают, а об их использовании знают очень мало. Однажды, сказал человек, присматривающий за двумя крошечными слонами, Индуром и Харом, сахиб приехал с вице-королем и провел восемь дней в ограде великой заброшенной обсерватории, осматривая и записывая вещи в книгу. Но он понимал санскрит — санскрит на циферблатах, и значение гномов и указателей. В наши дни никто не понимает санскрита — даже пандиты; но, без сомнения, Джай Сингх был великим человеком.

Слушатель повторил это утверждение, хотя ничего не знал об астрономии, и из всех чудес в обсерватории его поразил лишь тот факт, что тень Князя циферблатов двигалась по его огромной плите так быстро, что казалось, будто Время, разгневанное дерзостью Джай Сингха, спустило Коней Солнца и сметает все — изящные дворцовые сады и разрушающиеся инструменты — во тьму вечной ночи. Поэтому он ушел, преследуемый тенью на циферблате, и вернулся в отель, где встретил людей, которые говорили — должно быть, это коронная фраза глобтроттеров, — что они «очень довольны» Амбером. Они также подумали, что «аренда дома в тех краях была бы дешевой», и хихикали над этой остротой. Существует класс туристов, и на удивление большой, которые индивидуально никогда не выходят за рамки состояния «очень доволен» ни при каких обстоятельствах. За этим же классом туристов, как было замечено, обычно водится склонность к избитым каламбурам, пустым фразам и предполагаемым или устаревшим шуткам. Джай Сингх, несмотря на несколько постыдных упущений, был умеренным и терпимым человеком; но он повесил бы этих глобтроттеров на их багажных ремнях так же высоко, как Янтра Самрат.

На следующее утро, на серой заре, англичанин встал, стряхнул песок Джайпура со своих ног и отправился с мастером Кориаттом и сэром Томасом Ро в «Аджмир», задаваясь вопросом, хватило бы года в Джайпуре, чтобы исчерпать его интерес, и почему он не съездил к гробницам мертвых королей, к перевалам Гулта и форту Моти Дунгри. Но больше всего его удивляло — зная, как много людей, хоть как-то связанных с рождением учреждения, до конца своих дней продолжают вытаскивать на свет свои труды и почести, которые не пришли к ним, — работа двух людей, которые вместе уже много лет продвигают Джайпур по вымощенным камнем путям цивилизации, мира и комфорта. «Слуги Раджа», — называли они себя, и, несомненно, они служили Раджу выше всяких похвал. Люди в городе и погонщик верблюдов с песчаных холмов рассказывали об их работе. Сами же они хранили молчание о том, что сделали, а когда их припирали к стенке, ссылались — высшая степень низости — на отчеты. Печатные!

VI

ПОКАЗЫВАЮЩЕЕ, КАК ПОЧТА ЕЕ ВЕЛИЧЕСТВА ОТПРАВИЛАСЬ В УДАЙПУР И ВЫПАЛА ПО ДОРОГЕ.

Прибыв в Аджмир, англичанин оказался среди палаток, разбитых в тени огромного баньяна, и в них был пенджабец. Теперь нет братства, подобного братству Нищей провинции; ибо оно даже больше, чем радушное и безоговорочное гостеприимство, которое, несмотря на бездельников и глобтроттеров, кажется, существует по всей Индии. Аджмир, будучи британской территорией, хотя жителям и разрешено носить оружие, является штаб-квартирой многих банковских фирм, которые кредитуют туземные штаты. Жалоба сеттов сегодня заключается в том, что их торговля плоха, потому что несимпатичное правительство побуждает туземные штаты строить железные дороги и становиться процветающими. «Посмотрите на Джодхпур!» — сказал джентльмен, чье состояние можно было грубо оценить в сумму от тридцати до сорока пяти лакхов. «Было время, когда Джодхпур всегда был в долгах — и не так давно. Теперь у них есть железная дорога, они возят по ней соль, и, клянусь, у них есть профицит! Что мы можем сделать?» Бедный нищий! Однако он получает небольшую прибыль на колебаниях валюты окружающих его штатов, ибо каждый мелкий король, кажется, имеет привилегию чеканить свою собственную монету и навязывать своим подданным Великий валютный вопрос. Это плохой штат, в котором нет двух серов и пяти разных рупий.

местные банкиры.

С точки зрения преступности Аджмир — не самое приятное место. Туземные штаты лежат вокруг него, и части округа находятся в десяти милях, со всех сторон окруженные туземными штатами. Таким образом, преступник, который может быть вороватым мина, жаждущим денежных мешков сеттов, или пешаварцем, приехавшим на юг в холодное время года, значительно упрощает свой план действий.

Англичанин пробыл в городе недолго, услышав, что в столице Его Высочества Махараны Удайпура — городе в ста восьмидесяти милях к югу от Аджмира, малоизвестном кому-либо, кроме вице-королей, их штабов и чиновников Раджпутанского агентства, — должна состояться церемония (тамаша охватывает множество вещей). Поэтому он сел на поезд до Нимуча рано утром и вместе с пенджабцем отправился прямо на юг в Читторгарх, пункт отправления в Удайпур. Со временем Аравали уступили место мертвой, плоской, усыпанной камнями равнине, густо заросшей джунглями дхак. Позже финиковая пальма подружилась с дхак, и по обе стороны линии встали невысокие холмы. За этим последовал участок, богатый чистым белым камнем — линия была засыпана им. Затем появились новые невысокие холмы, каждый с петушиным гребнем из расколотых скал, возвышающийся над джунглями дхак и деревнями, огороженными колючками, — местами, которые сразу объявляли себя тигриными. Наконец, на горизонте показалась огромная громада Читторгарха. Поезд пересек реку Гумбер и остановился почти в тени холмов, на которых была расположена старая гордость Удайпура.

Трудно дать представление о крепости Читторгарх; но длинная линия коричневой стены, вырастающая из покрытого кустарником холма, сразу напомнила те картины, которые публикует «График», изображающие «Инфлексибл» или «Девастейшн» — гигантские военные корабли с очень низким надводным бортом, бороздящие зеленое море. Холм, на котором стоит форт, имеет форму корабля и тянется на несколько миль, и издалека кажется, что каждый дюйм его обрывист и охраняется. Но времени осмотреть Читторгарх не было. Делом дня было добраться, если возможно, до Удайпура со станции Читторгарх, которая состояла из одной платформы, одной телеграфной комнаты, скамейки и нескольких злобных собак.

Штат Удайпур так же отсталый, как Джайпур продвинутый — если судить по стандартам цивилизации. Он не одобряет вторжения англичан и, надо отдать ему должное, вполне преуспевает в выражении своей молчаливой угрюмости. Тем не менее, там, где есть один английский резидент, один врач, один инженер, один офицер по урегулированию и один миссионер, должна быть почта по крайней мере раз в день. Почта была. Англичанин, говорили люди, мог поехать на ней, если хотел, или мог не ехать. Затем, с огромным падением духа, он начал осознавать, что его каста не имеет никакой ценности на каменистых пастбищах Мевара, среди щеголеватых джентльменов, которые были так щедро украшены оружием. Была почта, призрак тонги, с рваными боковыми занавесками и заплатанной крышей, невообразимо грязная внутри и снаружи, и она была почтой Ее Величества. Была другая тонга — арам-тонга, карета для удобства, — но англичанину она не досталась. Она была зарезервирована для раджпутского тхакура, который ехал в Удайпур со своей «свитой». Тхакур в бархате цвета кларета с синим тюрбаном, револьвером армейского образца, мечом и пятью или шестью друзьями, тоже с мечами, проезжал мимо и подтвердил это заявление. Теперь у почтовой тонги было колесо, которому суждено было стать Колесом Судьбы и привести к многим любопытным вещам. Две больные желтые пони были извлечены из навозной кучи и запряжены в тонгу; и после долгих раздумий почта Ее Величества отправилась в путь, а тхакур последовал за ней.

За двенадцать часов или около того семьдесят миль между Читторгархом и Удайпуром должны были быть преодолены. Позади тонги скакал вооруженный совар. Он был охранником. Тонга тхакура подъехала с рывком, намеренно проехала поперек пути англичанина, задела пони и проехала мимо. Живешь и учишься. Тхакур, кажется, возражает против того, чтобы следовать за иностранцем.

На промежуточных станциях, раз в шесть миль, то есть, пони аккуратно распрягали, и всю их сбрую более или менее точно подгоняли на спины любых пони, которые могли оказаться поблизости; освобожденные животные находили дорогу обратно в свои конюшни одни и без проводника. Конюхов не было, и упряжь держалась по особому провидению. Тем не менее, поездка по хорошей дороге, проложенной через безжалостно каменистую местность, некоторое время имела свои прелести. На закате невысокие холмы становились опаловыми и винно-красными, а коричневая пыль взлетала чистым золотом; ибо тонга ехала прямо в заходящее солнце. Время от времени проезжал путешественник на верблюде или банда банджара со своими вьючными быками и женщинами; и солнце касалось латуни их мечей и ружей, пока бедняги не казались богатыми купцами, вернувшимися из путешествия с Синдбадом.

цыганские торговцы.

На скале с правой стороны тридцать четыре больших стервятника собрались над тушей быка. И это было дурным предзнаменованием. Они издавали непристойные звуки, когда тонга проезжала мимо, и ворон вылетел из куста справа и ответил им. В довершение всего, один из представителей каст, занимающихся шкурами и кожей, сидел на левой стороне дороги, разрезая мясо, которое он украл у стервятников. Мог ли человек желать трех более неблагоприятных знаков для ночного путешествия? Наступили сумерки, и холмы ожили странными звуками, когда красная луна, почти полная, взошла над Читторгархом. За невысокими холмами безумного геологического строения, нагроможденными пластами, которые, кажется, не подчиняются никаким законам, последовала ровная земля, пастбища Мевара, прорезанные Беручем и Вьяном, ручьями, бегущими по гладким, обточенным водой скалам, и, как показывали тяжелые насыпи и широкие водопроводы, очень оживленными в сезон дождей.

В этом регионе произошло последнее и самое неблагоприятное предзнаменование из всех. Что-то случилось с подхвостником, куском сине-белого шнура от панка. Англичанин указал на это, и кучер, спустившись, станцевал на той пустынной дороге нечестивый танец, распевая при этом: «Думчи! Думчи! Думчи!» пронзительным голосом. Затем он вернулся и поехал дальше, а англичанин гадал, в какую страну безумцев он направляется. При средней скорости шесть миль в час можно увидеть очень много страны; и при ярком лунном свете Мевар был пустынно красив. На дороге не было ночного движения, никого, кроме терпеливого совара, чья тень чернильным пятном на белом скакала в двадцати ярдах позади. Однажды тонга забрела в компанию финиковых деревьев, окаймлявших путь, однажды прогрохотала через маленький городок, и однажды пони испугались того, что кучер назвал скалой. Но оно подпрыгнуло в лунном свете и ушло.

Подхвостник.

Затем наступила большая выжженная пустошь, где ничего не было выше шести дюймов — пустыня, покрытая травой и низким колючим кустарником; и здесь, почти на полпути между Читторгархом и Удайпуром, Колесо Судьбы, которое некоторое время билось о борт тонги, отвалилось, и почта Ее Величества, два мешка, включая посылки, рухнула на обочину: в то время как англичанин раскаивался, что пренебрег предзнаменованиями стервятников и ворона, низкокастового человека и безумного кучера.

Была консультация и осмотр колеса, но вся тонга была гнилой, ось была сломана, а шкворни погнуты и почти раскалены докрасна. «Это ничего, — сказал кучер, — почта часто так делает. Что такое колесо?» Он взял большой камень и начал гордо стучать по шине, чтобы показать, что она, по крайней мере, цела. Поспешный военный суд показал, что на всей дороге между Читторгархом и Удайпуром нет ни одного запасного транспортного средства.

Эта пустыня была настолько совершенно пустой, что нельзя было услышать даже лая собаки или звука ночной птицы. К счастью, тхакур двадцатью милями ранее вышел покурить на обочине, и его тонга тем временем проехала мимо. Совара отправили назад, чтобы найти ту тонгу и привезти ее. Он ускакал в дымку лунного света и исчез. Тогда кучер сказал: «Если бы позади нас не было тонги, я бы погрузил почту на лошадь, потому что почта Сиркара не может остановиться». Англичанин сел на мешок с посылками, ибо почувствовал, что назревает беда. Кучер посмотрел на восток и запад и сказал: «Я тоже пойду посмотрю, можно ли найти тонгу, ибо дак Сиркара не может остановиться. А пока, о сахиб, присмотрите за почтой — один мешок и один мешок с посылками». Так он быстро побежал в дымку лунного света и исчез, а англичанин остался один, отвечая за почту Ее Величества, двух несчастных пони и перекошенную тонгу. Он развел костер, ибо ночь была ужасно холодной, и только сокрушался, что не может уничтожить все территории Его Высочества, махараны Удайпура. Но ему удалось развести очень хороший огонь, прежде чем он осознал, что вся эта беда — его собственная вина, ибо он забрел в туземные штаты, не желающие видеть англичан.

Пони время от времени жалобно кашляли, но они не могли поднять тяжесть мертвой тишины, которая, казалось, раздавливала землю. После интервала, измеряемого столетиями, совар, кучер и тонга тхакура появились снова; последняя была полна до краев и переполнена людьми и постельными принадлежностями. «Мы сейчас, — сказал кучер, не удостоив вниманием англичанина, который охранял почту, — погрузим почту Сиркара в эту тонгу и поедем дальше». Любезный язычник! Он собирался — он так сказал — оставить англичанина ждать в Сахаре, безусловно, тридцать часов, а может, и сорок восемь. Тонги на дороге в Удайпур — редкость. В жизни бывают случаи, когда оправдана задержка почты Ее Величества. Это был один из них. Усевшись на мешок с посылками, англичанин закричал тем, что должно было быть очень страшным голосом, но тишина поглотила его и оставила лишь тонкую струйку звука, что любой, кто прикоснется к мешкам, будет несколько раз ударен палкой по голове. Мешки были единственной связью между ним и цивилизацией, от которой он так опрометчиво отказался. И наступила пауза.

Тхакур высунул голову из тонги и пронзительно заговорил на мевари. Англичанин ответил на англо-урду. Тхакур убрал голову, и по некоторым последовавшим ворчаниям, казалось, будил своих слуг. Затем двое мужчин сонно выпали из тонги и пошли в ночь. «Залезай, — сказал тхакур, — ты и твой багаж. Мой пистолет в том углу; будь осторожен». Англичанин, взяв для безопасности почтовый мешок в одну руку — пустыня внушает англо-индийскому кокни неразумный страх, — влез в тонгу, которая была загружена далеко за отметку Плимсоля, и процессия возобновила свой путь. Все в транспортном средстве — оно казалось таким же полным, как железнодорожный вагон, в котором Алиса ехала через Зазеркалье, — были «сахиб» и «хазур». Кроме англичанина. Он был простым «тум» (ты), а револьвер армейского образца отпечатывал каждый ромб в клетчатом узоре своей рукоятки на его правом бедре. Когда люди хотели, чтобы он подвинулся, они тыкали его рукоятками талваров, пока не свернули в неудобный комок. Затем они спали на нем или наваливались на него, когда тонга подпрыгивала. Это была арам-тонга, тонга для удобства. Это была самая горькая мысль из всех!

В свое время сбруя начала рваться каждые пять минут, и кучер поклялся, что колеса тоже не выдержат.

После восьми часов в одном положении чрезвычайно трудно ходить, еще труднее подняться по неизвестной дороге в дак-бангало; но тот, кто искал сна на арсенале и под телами дюжих раджпутов, может это сделать. Серая заря принесла Удайпур и французскую кровать. Когда тонга с шумом удалилась, англичанин услышал знакомый треск порванной сбруи. Значит, он не был Ионой, которым его учили считать себя всю ту ночь покаяния!

Шакал сидел на веранде и выл, убаюкивая его, и ему приснилось, что он поймал вице-короля под стенами Читторгарха и бил его талваром, пока тот не превратился в дак-пони, чья передняя левая нога постоянно отваливалась и который не говорил ничего, кроме «тум», когда его спрашивали, почему он не построил железную дорогу от Читторгарха до Удайпура.

VII

О ДЕТЯХ СОЛНЦА И ИХ ГОРОДЕ, И О КАСТЕ С МЕТКОЙ ШЛЯПЫ И ИХ ЗАСЛУГАХ, И О РАБОТАХ ДОБРОГО ЧЕЛОВЕКА В ПУСТЫНЕ.

Стоило ночного дискомфорта и револьверных кроватей, чтобы поспать в этом городе Сурьяванши, спрятанном среди холмов, окружающих великое озеро Пичола. Поистине, король, который правит сегодня, мудр в своем решении не проводить железную дорогу к своей столице. Его предшественник был более или менее просвещенным, и если бы он прожил еще несколько лет, то провел бы железного коня через Добарри — зеленые ворота, которые являются входом в Гирву, или пояс холмов вокруг Удайпура; и вместе с поездом приехал бы турист, который нацарапал бы свое имя на храме Гаруды и гоготал бы на озере. Будем же благодарны за то, что до столицы Мевара трудно добраться.

Каждый человек в этой стране, имеющий какие-либо претензии на респектабельность, ходит вооруженным, неся свой талвар в ножнах в руке или подвешенным на короткой хлопковой перевязи через плечо, под левой подмышкой. Его фитильное ружье или гладкоствольное ружье, если оно у него есть, носится обнаженным на плече.

Теперь можно носить любое количество смертоносного оружия, не будучи на самом деле опасным. Неудобный револьвер, например, можно носить годами, а в конце концов не совершить ничего более примечательного, чем убийство его владельца. Но оружие раджпута предназначено не для показа. Англичанин поймал погонщика верблюдов, который говорил с ним на мевари, который является языческим диалектом, чем-то похожим на мултани на слух; и человек очень изящно и любезно протянул ему свой меч и фитильное ружье, последнее — тяжелое устройство с обрубленным прикладом без претензии на прицелы. Лезвие было острым, как бритва, а ружье в идеальном рабочем состоянии. Свернутый фитиль на прикладе был обуглен на конце, а свернутый пороховник из бараньего рога открывался так же легко, как часто используемая фляжка с виски. К сожалению, незнание мевари помешало разговору; поэтому погонщик верблюдов забрал свое снаряжение и потрусил вперед на своем звере — превосходном черном, с короткой курчавой шерстью хубши, — а англичанин отправился в город, который построен на холмах на берегу озера. Кстати, все в Удайпуре построено на холме. В этом месте нет ровной земли, кроме садов Дурбар, о которых речь пойдет позже. Поскольку цвет удерживает взгляд больше, чем форма, первое, что бросалось в глаза, был не храм и не форт, а постоянно повторяющаяся картина, написанная в грубейшей форме туземного искусства: человек верхом на лошади, вооруженный копьем, атакующий боевого слона. Как правило, слон был изображен с одной стороны двери дома, а всадник — с другой. Армии позади не было. Фигуры стояли в одиночестве на побелке дома, стены и ворот, снова и снова. Высокоинтеллектуальный жрец проворчал, что это картина; рядовой регулярной армии махараны предположил, что это слон; в то время как продавец пшеницы, с мечом на боку, был так же уверен, что это раджа. Дальше этого его знания не шли. Объяснение картины таково. В те дни, когда раджа Маун из Амбера поставил свой меч на службу Акбару и завоевал для него великие королевства, Акбар послал армию против Мевара, чьим правителем тогда был Пертап Сингх, самый известный из всех принцев Мевара. Селим, сын Акбара, возглавил армию турок; раджпуты встретили их на перевале Хулдигхат и сражались, пока половина их отряда не была убита. Однажды, в пылу битвы, Пертап на своем великом коне Читаке оказался на расстоянии удара от слона Селима и убил погонщика, но Селим спасся, чтобы стать впоследствии Джехангиром, а раджпуты были разбиты. Это было триста лет назад, и люди свели картину к своего рода диаграмме, которую художник набрасывает за несколько минут, не зная, кажется, что именно он увековечивает.

Размышляя об этих вещах, англичанин добрался до города и вскоре подошел к высоким воротам, воротам Солнца, на которых шипы против слонов, которые он видел прогнившими от ржавчины в Амбере, были новыми, острыми и эффективными. Говорят, что городские ворота запираются на ночь, и есть история о почетном карауле вице-короля, который прибыл до рассвета и был вынужден позорно проползать по одному через маленькую калитку, в то время как лошадям приходилось ждать снаружи до восхода солнца. Но цивилизованное стремление к максимальным преимуществам октроя, а не свирепый страх перед грабежом и злом, лежит в основе сохранения этого обычая. Стены города имеют бойницы для мушкетов, но, кажется, нет мест для установки пушек, а ров за стенами сухой и дает пастбище для скота. Грубый щебень в бетоне, облицованный камнем, делает стены умеренно прочными.

Внутри город на удивление чист, хотя, за исключением главной улицы, вымощен на манер Джаландхара, о котором говорят, что мостовая была проложена во времена Александра и стерта мириадами босых ног в глубокие желоба и канавки. В случае с Удайпуром ноги прохожих стерли каменные жилы, которые выступают повсюду, гладкие и блестящие; и в дожди узкие переулки должны бить, как пожарные шланги. Люди не страдали от холеры четыре года, что является доказательством того, что Провидение присматривает за теми, кто не присматривает за собой, ибо кантонмент Нимуч, в сотне миль отсюда, сильно пострадал прошлым летом. «А что вы делаете в Удайпуре?» «Мечи», — сказал человек в лавке, бросая на камни охапку талваров, каттаров и ханд. «Хотите? Смотрите!» При этом он взял один из обычных мечей и взмахнул им на солнце. Затем он согнул его пополам, и, когда тот выпрямился, начал заставлять его «говорить». Продавцы оружия в Удайпуре — искренняя раса, ибо они продают людям, которые действительно используют их товары. Человек в лавке был груб — определенно. Его первый прилив профессионального энтузиазма утих, он оценил англичанина и спокойно сказал: «Что тебе нужно с мечом?» Затем он забрал свои товары и отступил, в то время как несколько маленьких мальчиков, заслуживающих порки, буйно смеялись с карниза маленького храма неподалеку. Мечи, кажется, являются единственным производством этого места. По крайней мере, никто из жителей, с которыми говорил англичанин, не мог придумать ничего другого.

В штате и вокруг него существует определенное количество личного насилия, иначе в чем была бы польза от оружия? Иногда случаются дакоити, более или менее важные; но о них не часто слышат, и, действительно, нет особой причины, по которой их следует вытаскивать на свет нечестивой гласности, ибо земля управляет собой по-своему, и всегда по-своему, что отнюдь не наше, очень счастлива. Тхакуры живут, каждый в своем собственном замке на каком-нибудь скалистом холме, почти так же, как они жили во времена Тода; хотя их шансы отличиться, кроме как в школьном и диспансерном деле, строго ограничены. Номинально они платят чутунд, или шестую часть своих доходов штату, и имеют феодальные обязательства поставлять своему главе определенное количество всадников на тысячу рупий; но оправдывает ли чутунд свое название и каков точный размер «свиты», подлежащей сбору, знают только они, а возможно, и Раджпутанское агентство. Они тихие, не доставляют хлопот, кроме как диким кабанам, и лично они — великолепные люди на вид. Раджпут показывает свою породу в своих руках и ногах, которые почти непропорционально малы и так же хорошо сложены, как у женщины. Их стремена и рукоятки мечей еще более непригодны для западных людей, чем где-либо еще в Индии, тогда как рукоятка ножа бхила дает такой же большой захват, как английская. Теперь маленький бхил — абориген, что унизительно осознавать. Его язык, который часто можно услышать в городе, кажется, обладает некоторым вариантом зулусского щелчка, что придает ему странный и неземной характер. От главных ворот города англичанин поднялся в гору к дворцу и храму Джугдеш, построенному неким Джаггат Сингхом в начале прошлого века. Это здание должно быть — но невежество — плохой советчик — джайнским по характеру. От фундамента до каменного гнезда храмового флагштока оно вырезано в высоком рельефе со слонами, людьми, богами и монстрами во фризах утомительного изобилия.

Управление храма замазало большую часть здания побелкой, за что их доходы следовало бы «урезать» на год или два. Главное святилище содержит большое медное изображение Гаруды, а в углах двора главного здания находятся святилища Махадеву и веселому, пузатому Ганешу. В этой архитектуре нет покоя, и весь эффект — отвращение; ибо сгруппированные фигуры человека и зверя, кажется, всегда готовы взорваться нечистой, извивающейся жизнью. Но может быть, строители этой формы дома желали вселить страх перед всеми своими многочисленными богами в сердца верующих.

От храма, ступени которого отполированы ногами людскими, а дворы наполнены слабым запахом увядших цветов и старого ладана, англичанин направился к дворцам, венчающим высочайший холм над городом. Здесь тоже не поскупились на побелку, но оправданием служило то, что величественные фасады и резные решетки были сложены из недолговечного камня, нуждавшегося в защите от непогоды. Одно выступающее окно на фасаде главного дворца было украшено плиткой Минтона. К счастью, оно находилось слишком высоко, чтобы можно было разглядеть что-то, кроме цвета, и бледно-голубой оттенок на фоне чистого белого смотрелся эффектно.

Изображение Ганеши взирает на главный двор, куда ведет тройная арка, а совсем рядом находится место, где слоны раджи сражаются через невысокую каменную стену. В склоне холма, на котором стоят дворцы, устроены конюшни для лошадей и слонов — доказательство того, что древние архитекторы прекрасно знали свое дело. Дворец не является «выставочным объектом», и потому англичанин не увидел почти ничего из внутреннего убранства. Но он прошел через открытые сады с резервуарами и павильонами, очень прохладные и спокойные, пока внезапно не вышел к озеру Пичола и вовсе забыл о дворце. Перед ним раскинулась гладь стально-синей воды, обрамленная пурпурными и серыми холмами, ограниченная с одной стороны мраморными набережными, прекрасными белыми стенами дворца и серыми, изъеденными временем стенами города, а с другой — растворяющаяся в суше через белизну мелководья и нежную зелень водорослей, болот и густо заросших прибрежных лугов.

Чтобы по-настоящему насладиться открытой водой, нужно прожить несколько лет, будучи лишенным чего-то большего, чем ежегодный подъем и спад уровня одной из Пяти рек, а затем внезапно оказаться у двух с половиной миль спокойного, неподвижного озера, с которого дует прохладный ветер, а маленькие волны бьются о сваи настоящего, пусть и безобразного на вид, лодочного сарая. Поверьте изгнаннику, тоскующему по морю: вы не задержитесь надолго среди дворцов, какими бы прекрасными они ни были, или в маленьких комнатах, обшитых голландской плиткой.

А теперь последует отступление. Нет жизни лучше, чем жизнь бездельника, путешествующего по железным и проселочным дорогам; ибо все вещи и все люди добры к нему. Путь от холодных невзгод дак-бангало, где одну курицу забивали с такой помпой, словно французы гильотинировали Пранзини, до благоустроенной роскоши Резиденции был сокращен любезным и безоговорочным гостеприимством. Так случилось, что англичанин не только смог отправиться на прогулку по озеру в лодке с мягкими подушками, окруженный всяческим комфортом, но мог бы, если бы пожелал, поохотиться на диких уток, которыми кишит озеро.

Бормотание воды под носом лодки было приятно слышать вновь. Начав путь с верховьев озера, он оказался отрезан от вида на основную водную гладь в заводи, ограниченной затопленной, разрушенной дамбой, переплыть которую было делом довольно тонким. За ней лежал второй бассейн, через который перекинут узкий арочный мост, построенный, как говорят, задолго до появления Города Восходящего Солнца, которому едва ли больше трехсот лет. Мост соединяет город с Брахмапурой — более белым, обнесенным стеной кварталом, заполненным множеством браминов и звенящим от звуков их раковин. За мостом открывается вид на основную часть озера, к которой спускается город; и Провидение позаботилось о тех, кто любит яркие краски, чтобы раджпутки носили самые броские ткани, какие только можно купить на базарах, дабы они украшали гхаты, куда приходят купаться.

Купальня у подножия городской стены была освещена женщинами, одетыми в ярко-алое, тускло-красное, индиго и небесно-голубое, шафрановое, розовое и бирюзовое; вода верно удваивала всё это. Но первое впечатление было нереальности происходящего, ибо англичанин поймал себя на мысли о выставке изящных искусств в Симле и о чересчур смелых любителях, пытавшихся воспроизвести подобные сцены. Затем одна женщина поднялась и, сцепив руки за головой, посмотрела на проплывающую лодку, и рябь разошлась от ее талии ослепительным белым серебром далеко по воде. Как картина, дерзкая и вызывающая картина, это было великолепно.

Лодка свернула к берегам, где лежали огромные черепахи, а аист свил гнездо размером с копну сена на засохшем дереве, и стайка лысух хлопала крыльями и гоготала в водорослях или между огромными листьями Victoria regia — «побега» из государственных садов. Здесь были нырки и кулики, зимородки и змеешейные птицы из семейства баклановых, но не было уток. Они видели ружья в лодке и летали туда-сюда стаями по озеру или садились — мудрые создания! — на воду под палящим солнцем. Озеро кишело ими, но они, казалось, точно знали, на какое расстояние бьет двенадцатистволка. Возможно, эти знания они получили от англичанина из Резиденции. Позже, когда солнце покинуло озеро и холмы начали светиться, как опалы, лодка направилась к мелководью, через поля водяной травы и мертвого лотоса, которые поднимались до самых бортов, ласково цеплялись за руль и расступались с шумом рвущегося шелка. Там она дожидалась сумерек, когда утки вернутся на ночлег, а англичанин развалился на подушках в глубоком довольстве и лени, глядя туда, где на воде покачивались два мраморных дворца, созерцая всю славу и красоту города и гадая, приходил ли Тод, в треуголке и жестком воротничке, стрелять среди тростника, и если да, то как, черт возьми, ему удавалось сбивать...

«Утка и селезень, клянусь Юпитером! Доверчивые твари, не правда ли? Эй! Лалла, прыгай и доставай их!» Это было жестокое дело — это двуствольное убийство, совершенное в тишине болота, когда царственная дикая утка возвращалась со своих странствий со своей подругой, но — но — птицы были очень хороши на вкус.

Если бы венецианец владел Пичола Сагар, он мог бы с полным правом сказать: «Увидеть и умереть». Но лучше жить, пойти на обед и начать новую жизнь — жизнь тех, кто носит клеймо шляпы на челе так же явно, как знатный туземец носит тришулу Шивы.

Они той же касты, что и труженики на Границе — крепкие, загорелые люди с морщинками в уголках глаз, появившимися от постоянного вглядывания в солнечный блеск. Когда они говорят о лошадях, то упоминают арабских пони, и их разговоры по большей части дрейфуют в сторону Бомбея или Абу, который для них — как Симла. По этим признакам путешественник может понять, что он далеко от Президентства; и вскоре узнает, что находится в стране, где железная дорога — лишь случайность, а не предмет первой необходимости. Люди рассказывают странные истории о поездках на воловьих упряжках в сезон дождей, о поломках в оврагах в пятидесяти милях от всего на свете и о слонах, которые имели обыкновение ложиться отдохнуть и подкрепиться посреди полноводных рек. Каждое место здесь кажется удаленным на пятьдесят миль от всего остального, а ноги лошади считаются единственным естественным средством передвижения. Кроме того, и это любопытно для индийского кокни, привыкшего к бледнолицым или офисным работникам, здесь можно встретить немало настоящих «тигроловов» — не выдумщиков, а тех, кто в своих странствиях от Биканера до Индора добывал тигра по долгу службы. Они с восторгом отзываются о князьках малоизвестных владений, лордах суровых поместий, приютившихся на вершинах бесплодных холмов, лихих наездниках и хороших охотниках. А в пяти, шести, да что там, в девятистах милях к северу живет родственная ветвь той же касты — люди, которые клянутся патанами, белуджами и брагуи, с которыми они вместе охотились или делили хлеб.

В Северной Индии есть поговорка: чем безлюднее местность, тем вернее там встретишь падре-сахиба. Пословица, кажется, верна и для Удайпура, где у шотландской пресвитерианской миссии есть пост, а другие — в Тодгархе на севере и в других местах. Прийти, с Божьей помощью, к исцелению душ через исцеление тел, безусловно, кажется рациональным методом обращения; и именно этим занимаются миссии. Их падре в Удайпуре — еще и доктор медицины, и о нем рассказывают довольно примечательную историю. Полагая, что город может позволить себе еще одну больницу в дополнение к государственной, он взял отпуск, поехал домой и там, проповедями и призывами, собрал достаточно денег для осуществления плана, чтобы никто не мог сказать, что он обязан государству. Вернувшись, он построил свою больницу, образец аккуратности и комфорта, и, открыв журнал операций, объявил о готовности принять любого, кто болен. Как откликнулись и откликаются на этот призыв, покажут сухие записи того журнала; и имя падре-сахиба почитаемо, как слышали эти уши, по всему Удайпуру и далеко за его пределами. Вера, которая посылает человека в пустыню, и светская энергия, позволяющая ему справляться с постоянно растущим спросом на медицинскую помощь, должны со временем найти свое вознаграждение. Если терпение и неустанное самопожертвование имеют хоть какую-то заслугу, то это должно произойти скоро. Сегодня люди вполне готовы лечиться, и общее влияние падре-сахиба очень велико. Но помимо этого... Все же судить верно было невозможно.

VIII

РАЗЛИЧНЫЕ СЛУЧАИ РЕЧИ И ДЕЙСТВИЙ, ИЗ КОТОРЫХ МОЖНО СУДИТЬ О НРАВЕ, ИСКУССТВАХ И СКЛОННОСТЯХ КОРОЛЯ И ЕГО ПОДДАННЫХ.

В этой стране люди рассказывают «печальные истории о смерти королей», которые нелегко найти где-то еще; а также говорят о сати, которое обычно считается пережитком прошлого, но в такой манере, что оно кажется очень близким и живым. Будьте любезны выслушать некоторые из этих историй, но с вычеркнутыми именами, ибо король имеет такое же право на уважение к своим семейным делам, как и британский домовладелец, платящий подоходный налог.

Однажды, то есть когда британская власть была прочно установлена в стране и появились железные дороги, жил король, который много дней лежал при смерти, и все, включая окружавших его англичан, знали, что его конец неизбежен. Но он предпочел лежать во внешнем дворе или увеселительном павильоне своего дворца; и с ним были около двадцати его любимых жен. Место, где он лежал, было очень близко к городу; и существовал страх, что его женщины после его смерти, обезумев от горя, сбросят покрывала и выбегут на улицы, открывшись перед всеми мужчинами. В таком случае ничто, даже сила прессы, локомотива, телеграфа, дешевого образования и просвещенных муниципальных советов, не смогло бы спасти их от погребального костра, ибо они были женами короля. Поэтому политический агент сделал все возможное, чтобы убедить умирающего отправиться в городскую крепость, безопасное место рядом с обычным зенана, где всех женщин можно было держать за стенами. Он говорил, что в крепости воздух лучше, но король отказывался; и что он поправится в крепости, но король отказывался. Через несколько дней последний повернулся и сказал: «Почему вы так стремитесь, сахиб, перевезти мои старые кости в крепость?» Припертый к стенке, политический агент просто сказал: «Ну, махарана-сахиб, место близко к дороге, понимаете, и...» Король понял и сказал: «О, вот оно что? Я четыре дня ломал голову, пытаясь понять, к чему вы клоните. Я поеду сегодня вечером». «Но могут возникнуть трудности», — начал политический агент. «Вы так думаете? — сказал король. — Если я только подниму мизинец, женщины подчинятся мне. Идите сейчас, вернитесь через пять минут, и все будет готово к отъезду». На самом деле политический агент удалился на пятнадцать минут и отдал приказ, чтобы экипажи, которые он держал наготове день и ночь, были подготовлены. Через пятнадцать минут те двадцать женщин со своими служанками были собраны и готовы к отъезду; и король позже умер в крепости, и ничего не случилось. Здесь англичанин спросил, почему обезумевшая женщина обязательно должна стать сати, и почувствовал себя должным образом пристыженным, когда ему сказали, что она должна. Для нее не было другого пути, если бы она вышла с открытым лицом.

Бегство вынуждает к этому. И, действительно, если рассматривать вопрос с точки зрения раджпутов, это так.

Затем последовала очень мрачная история о смерти другого короля; о долгом бдении у его постели, прежде чем его сняли с кровати, чтобы он умер на земле; о закрытии некой таинственной двери за изголовьем кровати, за которым последовал шорох женских платьев; о прогулке по крыше дворца, чтобы избежать нагретого воздуха больной комнаты; а затем, на серой заре, плач за плачем, доносящийся из зенана, когда весть о смерти короля проникла внутрь. «Я никогда не хочу слышать ничего более ужасного и страшного в своей жизни. Вы ничего не могли видеть. Вы могли только слышать этих бедных несчастных», — сказал политический агент с содроганием.

Последнее пристанище махаран Удайпура находится в Ахаре, небольшой деревне в двух милях к востоку от города. Сюда они спускаются в своих парадных одеждах, их лошади следуют позади, и здесь политический агент видел после смерти махараны танцовщиц, танцующих перед бедным белым пеплом, музыкантов, играющих среди кенотафов, и золотой кальян, меч и сосуд с водой, приготовленные для нагой души, обреченной двенадцать дней кружить вокруг погребального костра, прежде чем она сможет отправиться в путь к новому рождению. Говорят, однажды в соседнем штате одна из танцовщиц опередила законных королев в очереди на тот свет и в привязанности своего господина. Дело произошло, кстати, после Мятежа и было совершено с большой помпой при свете дня. Впоследствии те, кто мог бы остановить это, но не сделал этого, были сурово наказаны. Девушка сказала, что ей не на кого больше рассчитывать, кроме как на покойного, и последовала за ним, используя формулу Тода, «сквозь пламя». Было бы любопытно узнать, полностью ли искоренено сати среди этих одиноких холмов в обнесенных стенами твердынях тхакуров.

Но вернемся от места сожжения к современному Удайпуру, как он управляется в настоящее время махараной и его премьер-министром Раэ Пунна Лалом, C.I.E. Начнем с того, что Его Высочество — расовая аномалия, поскольку, судя по самым строгим европейским меркам, он человек умеренной жизни, муж одной жены, на которой он женился до того, как был выбран на трон после смерти махараны Суджун Сингха в 1884 году. Суджун Сингх умер бездетным и не дал никаких намеков относительно своих желаний по поводу преемственности, и — опуская все генеалогические и политические причины, которые свели бы человека с ума — Фаттех Сингх был выбран тхакурами из ветви Сеорати семьи, которую основал Санграм Сингх II. Таким образом, он младший сын младшей ветви младшей семьи, что должно быть достаточно для объяснения всего. Человек, который мог бы намеренно распутать преемственность любого из штатов раджпутов, был бы вполне способен объяснить политику всех пограничных племен от Джамруда до Кветты.

Грубо говоря, махарана и премьер-министр — в семье которого эта должность была наследственной на протяжении многих поколений — делят власть в штате. Они контролируют, более или менее, Маханд Радж Сабха, или Совет по управлению и пересмотру. Он состоит из многих раватов и тхакуров штата и поэта-лауреата, который при менее благодушной администрации, вероятно, был бы регистратором. Есть также окружные чиновники, таможенные чиновники, управляющие монетным двором, шталмейстеры и инспектор по раздаче милостыни, что последнее — мило и трогательно. Штат управляет сам собой, и расследования англичанина не смогли обнаружить никаких бенгальцев. Командующий армией штата, около пяти тысяч человек всех родов войск, — отставной унтер-офицер, мистер Лонерган; который, как свидетельствуют медали на его груди, сослужил штату службу, а теперь в старости радуется местному званию генерал-майора и учит пушки махараджи делать необычайно хорошую практику. Пехота умна и хорошо сложена, в то время как кавалерия — редкая вещь в туземных штатах — имеет четкое представление о поддержании чистоты своего снаряжения. Кроме того, они хорошо оседланы на легких, жилистых лошадях Мевара и Катхиавара. Кстати, можно упомянуть, что патан спускается со своими сборами из Пенджаба в Удайпур и находит там рынок для животных, которые были бы гораздо лучше использованы на нашей службе — но жалоба эта стара. Посмотрим позже, что держат конюшни Джодхпура; и тогда сформулируем обвинение против правительства. Вот и все о коренной администрации Удайпура. Единственный недостаток нынешнего махараджи, с официальной точки зрения, — это его недостаток образования. Он совершенно хороший человек, но не был воспитан с царственностью перед глазами, следовательно, он не англоговорящий человек.

О нем рассказывают историю, которую стоит повторить. Англичанин, который льстил себе, что может довольно хорошо говорить на местном языке, нанес ему визит и рассуждал с важным видом. Махарана выслушал его вежливо и, повернувшись к сателлиту, потребовал перевода; который был дан. Затем сказал махарана: — «Говорите с ним на ангрези». Ангрези, на котором говорил переводчик, был урду, как говорят сахибы, и англичанин, закончив свою конференцию, удалился пристыженным. Но эта отсталость в высшей степени подходит к такому месту, как Удайпур, и европейский принц не всегда желательная вещь. Любопытную и даже поразительную простоту его жизни стоит сохранить. Вот образец одного из его дней. Вставая в четыре — а рассвет может быть горько холодным — он купается и молится по обычаю своей расы, а в шесть готов взяться за первую часть дневной работы, которая предстает перед ним через его премьер-министра, и занимает его три или четыре часа, пока не будет готов первый прием пищи за день. В два часа он посещает Маханд Радж Сабха и работает до пяти, удаляясь в здоровый примитивный час. Говорят, что он довольно твердо держит в руках вожжи правления и знает столько же, сколько большинство монархов, о том, как распоряжаются его доходами — около тридцати лакхов. Карьера премьер-министра была пестрой и интересной, включая увольнение с должности (это было устроено королевами из-за ширмы), арест и нападение с мечами, которое чуть не закончилось его убийством. У него не так много власти, как у его предшественников, по той причине, что нынешний махараджа позволяет мало чему, кроме охоты на тигров, отвлекать его от надзора за штатом. Его Высочество, кстати, первоклассный стрелок и уже добыл восемнадцать тигров. Он тщательно охраняет свою дичь, и разрешение на убийство тигров нелегко получить.

Любопытный пример того, как старый порядок уступает место новому, находится в процессе эволюции и заслуживает внимания. Сын премьер-министра, Фаттех Лал, двадцатилетний юноша, получил образование в колледже Майо в Аджмире и говорит и пишет по-английски. В штате мало туземных чиновников, которые делают это; и следствием этого является то, что юноша получил довольно хорошее представление о государственных делах и знает в целом, что происходит как в восточной, так и в западной сферах маленького двора. Со временем он может претендовать на прямые административные полномочия, и Удайпур будет добавлен к списку штатов, которые управляются на английский манер. Каков будет конец, после того как три поколения принцев и диванов пройдут через мельницу колледжей Раджкумар, узнают те, кто доживет.

Более интересен вопрос: как долго может быть приостановлена жизненная сила народа, чьей жизнью было оружие? Люди на Севере говорят, что благодаря милости правительства, которое приносит мир, сикхские сирдары гниют на своих землях; а раджпутские тхакуры говорят о себе, что они ржавеют. Старая, старая проблема навязывает себя самому нерефлексирующему уму на каждом шагу на веселых улицах Удайпура. Француз мог бы написать: «Взгляните туда, конь раджпута — пенящийся, задыхающийся, гарцующий, но всегда скованный, с головой, столь величественной на груди, столь полно наполненной щедрым сердцем. Он ярится, но не продвигается. Видите там судьбу раджпута, который едет на нем и на чьем левом боку бесполезно подпрыгивает сабля — галантерея скобяной лавки только! Пожалейте лошадь в разумных пределах, ибо эта жизнь там — его raison d'être. Пожалейте в десять тысяч раз больше раджпута, ибо у него нет raison d'être. Он анахронизм в синем тюрбане».

Галл мог ошибаться, но Тод писал вещи, которые, кажется, подтверждают этот взгляд, в те дни, когда он хотел сделать «буферные государства» из земли, которую так любил.

Давайте посетим сады Дурбар, где маленькие голые купидоны топчут фонтаны из откормленной рыбы, все в бронзе, где есть кипарисы и красные дорожки, и олений парк, полный всех разновидностей оленей, помимо двух рычащих, пушистых маленьких детенышей пантеры, черной пантеры, которая является Принцем Тьмы и джентльменом, и террасы, полной тигров, медведей и гуджаратских львов, привезенных с распродажи короля Ауда.

IX

О ЗАГОНЕ СВИНЕЙ, КОТОРЫЙ БЫЛ УБИЙСТВОМ ПАНТЕРЫ, И ОБ ОТЪЕЗДЕ В ЧИТОР.

Над садами Дурбар лежат невысокие холмы, в которых махарана держит, очень строго охраняя, своих свиней и оленей, и все остальное, что может найти убежище в низком кустарнике или под разбросанными валунами. Эти заповедники научно разбиты высокими стенами из красного камня; и здесь и там разбросаны крошечные стрелковые стенды — каменные будки часовых, в которых пять или шесть человек могут сидеть в покое и стрелять. Было решено развлечь англичан, собравшихся в Резиденции, чтобы стать свидетелями инвеституры короля орденом G.C.S.I. — что должен быть небольшой загон свиней перед Кала Одей, или черной стрелковой будкой. Раджпут — человек и брат в том отношении, что он будет ездить верхом, стрелять, есть свинину и пить крепкие напитки, как англичанин. Из охоты на свиней он делает почти религиозный долг, а из употребления вина — не меньший. Прочитайте, как отчаянно они ездили верхом в Удайпуре в начале века, когда Тод, всегда в своей треуголке, конечно, подсчитывал количество несчастных случаев в конце дня спорта.

Есть что-то несправедливое в стрельбе в свинью; но каждый человек, который выходил, утешал себя мыслью, что совершенно невозможно ездить на этих зверях по почти перпендикулярным склонам холмов или вниз по скалистым оврагам, и что он лично пойдет «просто ради забавы». Те, кто остался позади, делали грубые замечания на тему «свиных мясников» и опасностей, которые сопровождали стрельбу с балкона. Есть способы и способы убивать свинью — от ортодоксального метода, который начинается с «Кабан — кабан — могучий кабан!» накануне вечером и заканчивается дрожащей рукой на уздечке на следующее утро, до трезвого и одиночного выстрела на рассвете, с железнодорожной насыпи, проходящей через речное болото; но идеальный путь таков. Возьмите большой четырехконный брейк и езжайте, пока не встретите неограниченное количество слонов, ожидающих у подножия богатых холмистых заповедников. Садитесь медленно и с достоинством и отправляйтесь в качающейся процессии вдоль мраморной границы одного из самых прекрасных озер на земле. Сверните на полудорогу, полугорную тропу через бесплодные, колючие джунгли и так поднимайтесь все выше и выше, пока не увидите, развернутое как карта внизу, озеро, дворец и город, окруженные морем холмов, которое лежит между Удайпуром и горой Абу в ста милях отсюда. Затем займите свое место в удобном кресле, на прекрасной двухэтажной трибуне, с навесом, раскинутым наверху, чтобы защититься от солнца, в то время как Рават Амета и наследник премьер-министра — не меньше — приглашают вас сделать выбор из множества винтовок, разложенных на выступе в передней части здания. Это, джентльмены, которые пришпориваете своих любимых пони на раннем рассвете за стадом, которое исчезает в укрытии, как только его увидят, или мучительно следуете за тигром через палящий зной Мевара в мае, это стрельба на манер Уиды — в мускусе, амбре и пачули.

Это деморализует. Один из лучших и самых жестких наездников Лахорского клуба Tent Club в старые времена, как хорошо знали кабаны Були Лена Сингха, открыто сказал: «Это первоклассная схема», и принялся проверять свои спусковые крючки, как будто он был браконьером с рождения. Насмешки и угрозы разоблачения не трогали его. «Дайте мне кресло!» — сказал он. «Это правильный способ иметь дело со свиньей!» И он положил ноги на выступ и вытянулся.

Было много оружия на выбор: от двуствольного '500 Express, чья пуля — рвущий, раздирающий снаряд, до штатной военной винтовки Мартини-Генри Равата Амета. Профанирующая публика в Резиденции предполагала, что дубинки и пилы вполне достаточны для работы. Здесь они были движимы завистью, которая в десять раз усилилась, когда — но это будет позже. Загон был вдоль глубокого ущелья в холмах, окруженного на каждом гребне каменными стенами, укомплектованными загонщиками. Прямо напротив стрелковой будки стена на верхнем или более высоком холме делала резкий поворот вниз по склону, сокращая пространство, через которое свинья должна была пройти, до прохода, который, как говорили, был от ста пятидесяти до четырехсот ярдов в ширину. Большая часть стрельбы была вверх или вниз по склону.

Филантропическое желание не убивать больше бхилов, чем было абсолютно необходимо для поддержания здорового потока человеческой жизни в холмистых районах, в сочетании с обоснованным страхом перед задним, или конским, концом двуствольного '500 Express, который обязательно выстрелил бы обоими стволами сразу, заставило англичанина занять место без ружья на заднем плане. Затем тишина пала на группу, и очень далеко в ущелье нагретый послеобеденный воздух был разрезан пронзительным тремоло-визгом загонщиков-бхилов. Теперь человек может быть совсем не шикари — может иметь буддийские возражения против убийства живых существ — но есть что-то в необычайном шуме взволнованного бхила, что заставляет даже самых мирных смертных встать и жаждать, как Тартарен из Тараскона, «львов», всегда на безопасном расстоянии, надо понимать. По мере того как загон приближался, под визгом — «ул-ал-лу-лу-лу» — слышался протяжный, похожий на выпь гул «Со-ор!» «Со-ор!» (Свинья! Свинья!) и грохот валунов. Ружья поднялись на своих местах, забыв, что каждый из них пришел просто «посмотреть на забаву», и начали копаться среди маленьких кучек патронов под стульями. Вскоре, деликатно переступая через камни, свинья вышла из куста кактуса, и началась фузиллада. Пыль летела, и ветки щепились, но свинья шла дальше — сине-серая тень, почти неразличимая на фоне скал, и не получила вреда. «Пристрелочные выстрелы», — угрюмо сказали стрелки. Загон подошел ближе, и тогда слушатель обнаружил, на что похож этот булькающий крик; ибо он сразу забыл о загоне и вернулся к сумеркам пасхального понедельника в садах Хрустального дворца, прежде чем бомбардировка Карса, «сет-пис десять тысяч футов в квадрате», была освещена, и около пятисот «Арри» щекотали тысячу «Арриет». Их хихиканье и ничто иное было шумом бхила. Так любопытно встречаются Сиденхэм и Западная Раджпутана. Затем пришла другая свинья, которая была поражена насмерть и покатилась среди кустов, испуская свой последний вздох человеческим и ужасным образом.

Но прямо на гребне холма, пронесенная — нет другого слова, чтобы описать это — как комок чертополоха, прошла коричневая тень, и люди закричали: «Багира», или «Пантера!», в зависимости от их национальностей, и открыли огонь. Тень перепрыгнула стену, которая повернула свинью вниз по склону, и исчезла среди кактусов. «Ничего страшного», — утешительно сказал сын премьер-министра, — «мы потом загоним другую сторону холма и все равно достанем его». «О, он уже в миле отсюда», — сказали стрелки; но Рават Амета, великолепный молодой человек, улыбнулся сладкой улыбкой и ничего не сказал. Еще свиньи прошли и были убиты, и многие другие прорвались обратно через загонщиков, которые вскоре прошли через укрытие десятками. Они были в русово-зеленой и красной форме, каждый человек нес длинное копье, и склон холма в одно мгновение превратился в лагерь лесников Робин Гуда. Затем они принесли мертвых из-за кустов и из-под камней — среди прочих двадцатисемидюймового зверя, который нес на своем боку (все свиньи, застреленные в загоне, являются ex-officio кабанами) ужасный, полузаживший шрам, размером с человеческую ладонь, от пулевого ранения. Экспресс-пули — ужасные вещи по своему воздействию, ибо, как шикари никогда не устает демонстрировать, они превращают внутренности животных в кашу.

Второй загон, обратной стороны холма, едва начался, когда пантера вернулась — беспокойно, как будто что-то удерживало ее — гораздо ниже по склону. Тогда лицо Равата Амета изменилось, когда он приложил ружье к плечу. Глядя на него, когда он стрелял, забываешь обо всем, что касается колледжа Майо, в котором он получил образование, и вспоминаешь только некоторые тривиальные и устаревшие дела, в которых были замешаны его предки, когда жених, со своей невестой на своей стороне, бросился вниз по склону дороги Читоргарха и умер среди людей Акбара. Есть истории, связанные с домом Амета, которые рассказывают в Меваре сегодня. Лицо молодого человека, на такое короткое время, какое требуется, чтобы нажать на курок и увидеть, куда падает пуля, было белым светом на все эти истории.

Затем маска закрылась, когда он щелкнул патроном и очень мило высказал мнение, что какое-то другое ружье, а не его собственное, добыло пантеру, которая лежала, простреленная через позвоночник, слабо пытаясь протащить себя вниз по склону в укрытие. Это ужасная вещь — видеть, как умирает большой зверь, когда душа вырывается из борющегося тела за десять секунд. Дикие лошади не заставят англичанина раскрыть точное количество сделанных выстрелов. Достаточно сказать, что четыре англичанина, ныне разбросанные по четырем ветрам небес, каждый морально уверен, что он и только он застрелил ту пантеру. Со временем, когда расстояние и мираж песков Джодхпура смягчат резкие очертания истины, англичанин, который не сделал ни одного выстрела, придет к убеждению, что он был настоящим убийцей, и будет тщательно разрабатывать эту ложь.

Через несколько минут после убийства двухлетний детеныш рысью пробежал по склону холма и был сбит очень красивым выстрелом за левое ухо и через небо. Затем копья загонщиков показались из кустов, и стрелки начали осознавать, что они позволили сбежать или загнали обратно своим огнем множество свиней.

Это закончило загон, и процессия вернулась в Резиденцию, чтобы навалить мертвых пантер на тех, кто называл их «свиными мясниками», и взбаламутить озеро зависти торпедой блестящего описания. Попытка англичанина сравнить фузилладу, которая встретила пантеру, с непрерывной барабанной дробью десятиствольного Норденфельдта, однако, была холодно встречена. Так сурово с истиной обращаются во всем мире.

А затем, через некоторое время, пришел конец и возвращение на дорогу в поисках новых стран. Но незадолго до отъезда падре-сахиб, который знает всех в Удайпуре, прочитал проповедь в одном предложении. Инвеститура махараны, которая уже была описана в индийских газетах, состоялась, и кареты, должным образом сопровождаемые конницей Эринпуры, возвращались в Резиденцию. В нише пустыря, под тенью главных ворот, месте, усыпанном мусором и черепками керамики, дряхлый старик пытался справиться со своей лошадью и кальяном на луке седла. Неуклюжая кляча стала беспокойной от спешки мимо, и кальян чуть не упал из стесненных рук. «Видите того человека», — сказал падре, кратко. «Это —— Сингх. Он интриговал за трон не так давно». Это была жалкая маленькая картина, и она не нуждалась в дальнейших комментариях.

Для пользы бездельника следует отметить, что Удайпур никогда не будет приятным или доступным, пока нынешние почтовые подрядчики не будут повешены. Они вымогатели и лживы, и их один комплект упряжи и одна тонга гнилые, как груши. Однако усталость плоти должна быть действительно велика, чтобы сделать странника слепым к красотам путешествия при ясном звездном свете и на кусающем холоде в Читор. Примерно в шести милях от Удайпура гранитные холмы смыкаются на дороге, и воздух становится теплее, пока с шумом и грохотом тонга не проносится через великую Добарру, ворота в двойном круге холмов вокруг Удайпура на пастбища Мевара. Не раз Гирва была ловушкой для тех, кто опрометчиво входил в нее; и армия была вырезана на границах озера Пичола. Даже сейчас гений места силен на холмах, и, чувствуя холодный воздух с открытой земли за барьером, англичанин поймал себя на том, что повторяет слова одного из племени с клеймом шляпы, чья судьба держала его внутри Добарры. «У вас должно быть хобби какого-то рода в этих краях, или вы умрете». Очень прекрасен Удайпур, и трижды приятны несколько дней, проведенных в ее воротах, но... прочитайте, что сказал Тод, который остался на два года за Добаррой и принял пустыни Марвара как восхитительную перемену.

Хорошо быть свободным, странником на шоссе, не зная, что принесет завтра — будут ли это обнесенные стенами тонкости английского домашнего хозяйства, богатые всем, что делает жизнь справедливой и желанной, или бессонная ночь в обществе клерка по товарам, бронированию и посылкам, на пятнадцать рупий в месяц, который рассказывает на ломаном английском историю своей официальной жизни, в то время как телеграф болтает, как маньяк раз в час, а затем молчит, и собаки-парии дерутся и воют над тюками хлопка на платформе.

Воистину, нет жизни, подобной жизни на дороге — когда небеса прохладны и все люди добры.

X

НЕМНОГО ИСТОРИИ ЧИТОРА И НЕПРАВОМЕРНЫХ ДЕЙСТВИЙ СЛОНИХИ.

Есть определенный недостаток вкуса, почти фактическая непристойность в том, чтобы видеть, как солнце встает над землей. Пока не начинается тепловое марево и расстояния не сгущаются, Природа настолько нага, что Актеон, который застал ее за одеванием, краснеет. Восход солнца на равнинах Мевара — особенно жестокое дело.

Луна выгорела, и воздух был горько холодным, когда англичанин направился прямо на восток в своей тонге, а терпеливый совар позади кивал и зевал в седле. Не было никакого предупреждения о наступлении дня. Лошади были распряжены на одной остановке в густых, мягких тенях ночи, и прежде чем их преемники проковыляли под перекладиной, сырой и жестокий свет был на всех вещах, так что англичанин мог видеть каждый рваный шов в скалах вокруг. Чуть дальше он наткнулся на черную массу Читора между собой и утренним солнцем. Уже было сказано, что крепость напоминает военный корабль. Каждый отдаленный вид усиливает это впечатление, ибо вздутие сторон следует форме корабля, а бастионы на южной стене делают спонсоны, в которых установлены пулеметы. От носа до кормы вещь длиной более трех миль, высотой от трех до пятисот футов и шириной от половины до четверти мили. Имейте терпение, теперь, выслушать грубую историю Читора.

В начале никто точно не знает, кто соскреб склоны холма, поднимающегося из голой равнины, и сделал из него место силы. Написано, что одиннадцать с половиной веков назад Баппа Равул, полубог, чей рост был двадцать локтей, чья набедренная повязка была пятьсот футов длиной, а копье было выше сил смертного человека поднять, взял Читор у «Ман Сингха, принца Мори», и написал первую главу истории Мевара, которую он получил готовой от Ман Сингха, который, если хроники говорят правду, был его дядей. Многие и очень чудесные легенды окружают имя Баппа Равула; и говорят, что он закончил свои дни далеко от Индии, в Хорасане, где он женился на неограниченном количестве дочерей Хета и был отцом всех патанов Новшеры. Некоторые, кто блуждал по указателям надписей в туманы старого времени, утверждают, что за два века до того, как Баппа Равул взял Читор, подразделение Мори раджпутов Прамар, которые являются правящей семьей Мевара, нашли опору в Бхилваре, и за четыре века до того времени правили в Катхиаваре; и по-королевски грабили и убивали, и были грабимы и убиваемы в свою очередь. Но эти вещи для любопытных и ученых, а не для читателя, который читает легко. Девять принцев сменили Баппу между 728 и 1068 годами нашей эры, и среди них был один Аллуджи, который построил джайнскую башню на брови холма, ибо в те дни, хотя Солнце почиталось, люди были все джайнами.

И здесь они жили и совершали вылазки на равнины, и сражались и увеличивали границы своего королевства, или были внезапно и скрытно убиты, или стояли плечом к плечу против вторжений «людей-дьяволов» с севера. В 1150 году нашей эры родился Самар Сингх, и он женился в семье Притхи Раджа, последнего индуистского императора Дели, который был во вражде, в отношении вопроса о преемственности, с принцем Канауджа. В войне, которая последовала, Канаудж, будучи сильно притесняемым Притхи Раджем и Самар Сингхом, призвал Шахабуддина Гори на помощь. Сначала Самар Сингх и Притхи Радж разбили армию Севера где-то в нижнем Пенджабе, но два года спустя Шахабуддин пришел снова, и после трех дней сражений на берегах Каггара убил Самар Сингха, захватил и убил Притхи Раджа и разграбил Дели и Амбер, в то время как любимая королева Самар Сингха стала сати в Читоре. Но другая жена, принцесса Патуна, сохранила свою жизнь, и когда Шахабуддин послал Кутбуддина опустошать ее земли, возглавила армию раджпутов лично из Читора и победила Кутбуддина.

Затем последовала путаница, через одиннадцать бурных правлений, которые летописец не смог распутать. Однажды в годы между 1193 и началом четырнадцатого века Читор должен был быть взят мусульманином, ибо написано, что один принц «вернул Читор и сделал имя Раны признанным всеми». Шесть принцев были убиты в битвах против мусульманина, в тщетных попытках очистить землю от присутствия неверного.

Затем Алауддин Хилджи, патанский император, пронесся по стране до Декана. В те дни, и эти вещи путано записаны как произошедшие в конце тринадцатого века, родственник Раны Лакшмана Сингха, тогдашнего Раны Читора, женился на раджпутской принцессе Цейлона — Пудмини, «И она была прекраснейшей из всей плоти на земле». Ее слава воспевалась по всей земле поэтами, и она стала, в некотором роде, Еленой Читора. Алауддин услышал о ее красоте и немедленно осадил крепость. Когда он нашел свое предприятие слишком трудным, он молился, чтобы ему позволили увидеть лицо Пудмини в зеркале, и это желание, так говорит сказка, было удовлетворено. Зная, что раджпут — джентльмен, он вошел в Читор почти безоружным, увидел лицо в зеркале и был хорошо принят; муж прекрасной Пудмини сопровождал его, в ответ, в лагерь у подножия холма. Как Раджа Ранджит в балладе, раджпут он —

"... trusted a Mussulman's word

Wah! Wah! Trust a liar to lie.

Out of his eyrie they tempted my bird,

Fettered his wings that he could not fly."

Муж Пудмини был пойман хитростью, и Алауддин потребовал Пудмини в качестве цены за его возвращение. Раджпуты здесь показали, что они тоже могут плести интриги, и отправили, с большой помпой, паланкин Пудмини к укреплениям осаждающих. Но в паланкине не было Пудмини, и ее свита служанок была отрядом из семисот вооруженных людей. Таким образом, в путанице лагерного боя муж Пудмини был спасен, и солдаты Алауддина последовали по пятам за ним к воротам Читора, где лучшие и храбрейшие на скале были убиты, прежде чем Алауддин отступил, только чтобы вернуться вскоре после этого и, с удвоенной армией, осадить всерьез. Его первую атаку люди называли полуразграблением Читора, ибо, хотя он не смог проникнуть внутрь стен, он убил цвет раджпутов. Вторая атака закончилась первым разграблением и ужасным сати женщин на скале.

Когда все было безнадежно и очень страшная Богиня, которая живет в недрах Читора, заговорила и потребовала смерти одиннадцати из двенадцати сыновей Раны, все, кто был молод или был прекрасными женщинами, отправились в большую подземную камеру, и огни были зажжены, и вход был замурован, и они умерли. Раджпуты открыли ворота и сражались, пока не смогли больше сражаться, и Алауддин победитель вошел в опустошенный и разоренный город. Он разрушил все, кроме только дворца Пудмини и старой джайнской башни, упомянутой ранее. Это было все, что он мог сделать, ибо было мало живых людей из защитников Читора, когда день был выигран, и женщины были пеплом под землей.

Аджай Сингх, единственный выживший сын Лакшмана Сингха, по настоянию отца бежал из Читторгарха, чтобы «продолжить род», когда наступят лучшие времена. Он воспитал Хамира, сына одного из своих старших братьев, чтобы тот стал занозой в боку захватчика, и Хамир сверг Малдео, вождя Джалора и вассала Алауддина, в чьи руки Алауддин, не слишком щедро, отдал то, что осталось от Читторгарха. Так Сесодии вернули свое, а преемники Хамира расширили свои королевства и отстроили Читторгарх, как короли умеют отстраивать города в стране, где человеческий труд и жизнь стоят дешевле хлеба и воды. В течение двух столетий, как говорит Тод, Мевар процветал необычайно и был самым могущественным королевством во всем Раджастане. Величайшим из всех преемников Хамира был Кумбха Рана, который, когда династия Гильджи сгнила и вице-короли провозгласили себя королями, встретил, победил, взял в плен и отпустил без выкупа Махмуда Малавского. Кумбха Рана построил девятиэтажную Башню Победы в ознаменование этого и других успехов своего правления, и башня стоит по сей день, как ориентир, видимый на многие мили по равнинам.

Но прочное королевство ослабло, и правители завели фаворитов, вызвав недовольство своих лучших сторонников — по извечному обычаю слишком процветающих правителей. К тому же они убивали друг друга. В 1535 году нашей эры Бахадур-шах, король Гуджарата, видя упадок и помня, как один из его предшественников вместе с Махмудом Малавским был унижен Меваром в прошлые годы, решил отомстить Времени и Мевару, которым тогда правил Рана Бикрамаджи, основавший новую столицу в Деоле. Бикрамаджи не остался, чтобы дать бой в том месте. Его вожди вышли из-под контроля, а Читторгарх был сердцем и разумом Мевара; поэтому он двинулся туда, и Боги были против него. Бахадур-шах взорвал один из бастионов Читторгарха и уничтожил при взрыве Хара, принца Бунди, с пятью сотнями последователей. Джовахир Бае, мать Бикрамаджи, возглавила вылазку со стен и была убита. В войсках Бахадур-шаха были франкские артиллеристы, и они ускорили конец. Раджпуты совершили второй джаухар, жертву, большую, чем жертва Падмини; и тринадцать тысяч были взорваны в пороховых погребах, либо заколоты или отравлены, прежде чем ворота были открыты и защитники бросились вниз.

Из этой резни был спасен Удай Сингх, младенец королевской крови, который вырос трусом и позором своего рода. История его спасения подробно описана у Тода, а Эдвин Арнольд воспевает ее. Читайте ее, кому интересно. Но когда Удай Сингх взошел на трон Читторгарха через кровь и беззаконие, после того как Бахадур-шах отступил от руин Форта, Акбар сидел на троне Дели, и было предначертано, что немногие смогут противостоять «Защитнику человечества». Более того, Удай Сингх был рабом женщины. Судьбой Акбара было покорить раджпутов и привлечь многих из них на свою службу; отправив раджпутского принца Амбера завоевать для него далекий Аракан. Акбар однажды выступил против Читторгарха и был отбит; женщина, правившая Удай Сингхом, возглавила атаку на осаждающих из-за любви, которую она питала к своему возлюбленному. Нечто подобное случалось во времена Алауддина, и, подобно Алауддину, Акбар вернулся и расположился лагерем перед Читторгархом в 1568 году нашей эры. Удай Сингх бежал от надвигающейся угрозы; и поскольку Богиня Читторгарха всегда требует, чтобы пала коронованная голова, если защита ее дома должна быть успешной, Читторгарх пал, как падал и раньше — в джаухаре тысяч, последнем рывке мужчин и вступлении завоевателя в зловонную, разрушенную бойню. Разграбление Акбара было самым ужасным из трех, ибо он убил все живое на скале, разрушил, перевернул и разграбил все. Удивительно, неизменно удивительно то, что он не разрушил Башню Победы Кумбха Раны, памятник поражения магометанского принца. С третьим разграблением слава Читторгарха ушла, и Удай Сингх основал себе новую столицу, город Удайпур. Хотя Читторгарх был отвоеван во времена Джахангира внуком Удай Сингха, он больше никогда не становился столицей Мевара. Он стоял и гнил там, где стоял, пока просвещенные и лояльные феодалы в нынешние благодатные годы не предприняли попытки с помощью исполнительных инженеров расчистить его и поддерживать в порядке. Вышеизложенное — это в общих чертах, очень грубо, история разграблений Читторгарха.

Далее следует интерлюдия, ибо изучение даже неточной истории для многих неперевариваемо. В Читторгархе был слон, чтобы возить проезжающих на холм, и она — ей был пятьдесят один год, и ее звали Героулия — пришла к дак-бангало за англичанином. Пусть слово «дак-бангало» не вводит никого в заблуждение, будто в Читторгархе есть хоть какой-то комфорт. Героулия ждала на солнце и посмеивалась про себя, как нищая старуха, когда получает нюхательный табак. Ее погонщик сказал, что пойдет попить воды. Он шел, шел и шел, пока не исчез на усыпанных камнями равнинах, а англичанин остался один на один с пятидесятиоднолетней Героулией. Она была привязана цепью за левую заднюю ногу к столбу веранды; но веревка была из койра и скорее служила символом власти, чем средством удержания. Когда она полностью исчерпала все ресурсы местности в пределах досягаемости своего хобота, она съела веревку и начала исследовать веранду. Там была еще койровая веревка, и она съела ее всю, в то время как плотник, ремонтировавший дак-бангало, издалека проклинал ее и ее предков. Примерно в это время англичанин был пробужден к осознанию происходящего, ибо Героулия, исчерпав веревку, попыталась войти на веранду. Ее, крайне неразумно, побаловали печеньем час назад. Плотник стоял на выступе скалы и сердито сказал: «Смотрите, какой ущерб нанес ваш хати, сахиб».

«Это не мой хати», — жалобно сказал сахиб. «Вы его заказали», — заявил он, — «и он здесь уже так долго, все съедает». Он бросил в Героулию куски камня и ушел. Ужасно оставаться наедине с непривязанным слоном, даже если это почтенная старая дева. Героулия ходила вокруг дак-бангало, нервно и нерешительно шмыгая носом, и вскоре нашла еще немного веревки и соломы, которые съела. Это было уже слишком. Англичанин вышел и заговорил с ней. Она открыла рот и поклонилась, означая этим «печенье». Пока она оставалась в таком положении, она не могла причинить вреда. Представьте себе бескрайнюю, усыпанную камнями равнину, местами пересеченную невысокими холмами, над которой возвышается скала Читторгарха, разделенную пополам единственной железнодорожной колеей метровой ширины, уходящей в Бесконечность, и не оживленную даже дрезиной путевого обходчика. На переднем плане поставьте новенький дак-бангало, обставленный французской кроватью, и больше ничем; на веранде поместите смущенного англичанина, улыбающегося в открытую пасть идиотской слонихи. Но Героулия не могла жить одними улыбками. Обнаружив, что еды не предвидится, она закрыла рот, возобновила попытки пробраться на веранду и съела еще соломы. Сказать «Эй!» слону — это неуместная вежливость. Это ускоряет шаг, а если хлестнуть ее по хоботу мокрым полотенцем, она сворачивает хобот, чтобы уберечь его от вреда. Необходима специальная подготовка. Мимо проходил мальчишка без штанов, несущий кусок камня. «Ударьте ее по ногам, сахиб», — сказал он; — «ударьте ее по ногам». Героулия к этому времени почти содрала свою подушечку, а погонщика все не было. Англичанин вышел, нашел колышек для палатки и, вернувшись, в крайнем гневе сильно ударил ее по ногтям передней левой ноги.

Героулия подняла ногу, чтобы ее ударили, и издала самые нелепые звуки — по сути, заверещала, точно как старуха, которая едва не попала под машину. Она попятилась с веранды, продолжая верещать, на трех ногах, а на открытом месте поочередно поднимала передние ноги, чтобы их ударили. Это было очень жалко, ибо один взмах ее хобота мог бы сбить англичанина с ног. Он перестал бить ее, но она верещала еще несколько минут, а затем безмятежно уснула на солнце. Когда погонщик вернулся, он избил ее за то, что она порвала привязь, точно так же, как это сделал англичанин, но гораздо сильнее, и нелепое старое животное проскакало на трех ногах целых пять минут. «Идем, сахиб», — сказал погонщик. — «Я покажу этой матери ублюдков, кто здесь погонщик. Толстая дочь дьявола, садись. Ты хотела поесть соломы, да? Как тебе на вкус железо?» И он наградил Героулию головной болью, которая портила ей настроение весь день. Она отправилась в путь через железнодорожную линию, которая проходит под скалой Читторгарха, по пересеченной местности, изрезанной оврагами и покрытой низким кустарником, по которой было бы трудно провести даже уверенно стоящую на ногах лошадь, настолько фрагментарным и разрозненным был ее характер.

XI.

ДОКАЗЫВАЕТ СУЩЕСТВОВАНИЕ ТЕМНОЙ БАШНИ, ПОСЕЩЕННОЙ РЫЦАРЕМ РОЛАНДОМ, И «БУКИ», КОТОРЫЙ ПУГАЕТ ДЕТЕЙ.

Река Гамбери — чистая, как форелевый ручей — течет через пустошь вокруг Читторгарха и пересекается старым мостом, очень прочным и массивным, который, как говорят, был построен до разграбления Алауддином. Мост находится посреди потока — паводки омыли его с обеих сторон — и к нему ведет круто поднимающаяся каменная дамба. От моста к новому городу Читторгарх, который лежит у подножия холма, ведет прямая и ухоженная дорога, окаймленная с обеих сторон разбросанными остатками старых домов и, кое-где, разрушенными храмами. Дорога, как и мост, не нова и достаточно широка, чтобы двадцать всадников могли ехать в ряд.

Новый Читторгарх — это очень грязный и, по-видимому, процветающий городок, полный торговцев зерном и продавцов оружия. Дороги едва ли достаточно широки для слона, исполненного достоинства, и маленьких смуглых детей, исполненных дерзости. Англичанин проезжал через него, все время по склону, мучительно подчеркнутому Героулией, которая, при всем уважении к ее годам, должна была быть вьючным животным, а не настоящим скакуном для сахиба. Пусть на мгновение выскажется местный Бедекер: «Подъем к Читторгарху, который начинается изнутри юго-восточного угла города, составляет почти милю до верхних ворот, с уклоном около 1 к 15. Есть два зигзагообразных поворота, и на трех таким образом образованных участках расположены семь ворот, из которых, однако, от одних остался только фундамент». Это язык фактов, который, вполне справедливо, не принимает в расчет Духа Места, сидящего у ворот, ближайших к новому городу, и сопровождающего туриста повсюду. Первое впечатление отвращения и трепета вызывает фрагмент обрушившейся скульптуры рядом с выкрашенным в красный цвет лингамом, недалеко от Падал Пол, или самых нижних ворот. Это кусок фриза, и фигуры людей почти стерты временем. То, что видно, является тонко и откровенно непристойным для английского ума.

Дорога защищена со стороны обрыва толстой каменной стеной с бойницами для мушкетов, по одной амбразуре на каждые два фута, высотой от пятнадцати до двадцати футов. Эта стена ремонтируется по всей своей длине Махараной Удайпура. На склоне холма, среди валунов, рассыпанных камней и кустарника дхак, лежат каменные обломки, которые, должно быть, упали с коричневых бастионов наверху.

Пока Героулия с трудом поднималась по вымощенному камнем склону, англичанин задавался вопросом, сколько жизней утекло по этому желобу битв и было потеряно у Падал Пол — последних и самых нижних ворот, — где в старые времена осаждающие армии ставили свои лучшие и храбрейшие батальоны. Как только вы оказываетесь в начале нижнего склона, открывается прямой спуск на тысячу ярдов без возможности свернуть вправо или влево. Даже когда он размышлял, его подвезли к двум каменным чхатри, каждая из которых несла выкрашенный в красный цвет камень. Это были могилы двух очень храбрых людей, Джимала из Бедмора и Каллы, которые пали при разграблении Акбара, сражаясь как раджпуты. Прочтите историю их смерти и узнайте, какими воинами они были. Их могилы были всем, что открыто говорило о сотнях сражений на нижнем склоне, где борьба всегда была самой ожесточенной.

Наконец, после получасового подъема, были достигнуты главные ворота, Рам Пол, и англичанин вошел в город Читторгарх и — тут же принял решение, впоследствии нарушенное, не писать об этом ни слова из страха, что его сочтут болтливым и восторженным энтузиастом. Объекты археологического интереса должным образом описаны в замечательной маленькой книге о Читторгархе, которую, взглянув один раз, англичанин отложил. Нельзя «осмотреть» Читторгарх с путеводителем. Капеллан английской миссии при Джахангире сказал лучшее, что можно было сказать, когда описал это место триста лет назад, написав причудливо: «Читторгарх, древнее великое королевство, главный город которого так называется, стоит на могучем высоком холме, плоском сверху, обнесенном стеной не менее десяти английских миль. По сей день там видны более сотни разрушенных церквей и множество прекрасных дворцов, которые подобным же образом покоятся среди своих руин, как догадывались многие англичане по наблюдениям. Его главные обитатели сегодня — Зум и Охим, птицы и дикие звери, но величественные руины дают тень его красоты, когда он процветал в своей гордости». Героулия свернула на узкую тропинку, пробираясь сквозь садовые деревья и тревожа павлинов. Злой гид на земле махнул рукой и начал говорить, но был заставлен замолчать. Смерть Амбера была ничем по сравнению со смертью Читторгарха — тела, из которого жизнь была вытеснена буйством и мечом. Люди разделили сады его дворцов и дворы его храмов на поля; и скот пасся среди остатков разбитых гробниц. Но над всем — над разломом и бастионом, расколотой стеной храма, пробитой крышей и упавшей колонной — лежала «тень его красоты, когда он процветал в своей гордости». Англичанин вошел в величественный дворец со множеством комнат, где солнечный свет проникал сквозь стены и крышу, и вверх по шатким каменным лестницам, которые, казалось, держались вместе благодаря мародерствующим деревьям. В одном бастионе принесенный ветром пипал вырвал толстую плиту из стены, но крепко прижал ее в изгибе ветви, как человек прижимает поверженного врага под локтем, плечом и предплечьем. В другом месте странный, жуткий ветер, возникший из ниоткуда, пел в одиночестве среди колонн того, что, возможно, было Залом Аудиенций. Англичанин забрел так далеко в одном дворце, что попал в почти черную комнату высоко в стене и гордо сказал себе: «Я, должно быть, первый человек, который здесь побывал»; не имея в виду никакого вреда или оскорбления кому-либо. Но он споткнулся и упал, и, протянув руки, почувствовал, что ступени были стерты до углублений и отполированы до гладкости потоком бесчисленных босых ног. Тогда он испугался и очень быстро ушел, осторожно ступая по упавшим фризам и кусочкам скульптурных людей, чтобы не оскорбить Мертвых; и был очень рад, когда нашел своего слона и позволил гиду отвести его к Башне Победы Кумбха Раны.

Она стоит, как и все в Читторгархе, среди руин, но время и другие враги были к ней добры. Это джайнское сооружение, девять этажей в высоту, увенчанное наверху — было ли это преднамеренным оскорблением или непреднамеренным ремонтом? — чисто магометанским куполом, где живут голуби и летучие мыши. За исключением этого изъяна, Башня Победы почти так же прекрасна, как когда она вышла из рук строителя, чье имя не дошло до нас. Здесь следует отметить, что первая, или более разрушенная, Башня Победы, построенная во времена Аллуджи, когда Читторгарх был сравнительно молод, была воздвигнута каким-то благочестивым джайном как доказательство победы над духовным. Вторая башня более мирская по замыслу.

Те, кто хочет взглянуть, могут найти в другом месте описание ее архитектуры и ее более поразительных особенностей. Она была по типу, но не по степени, похожа на храм Джугдеш в Удайпуре, и, поскольку она превосходила его по великолепию, ее воздействие на ум было более интенсивным. Запутанная сложность фигур, которыми она была обвита сверху донизу, повторение одного спокойного лица, Бога на троне, держащего Колесо Закона, и пугающая расточительность декора — все это работало на внушение страха и отвращения.

Конечно, это должно было быть одной из целей архитектора. Башня по расположению своих лестниц похожа на внутренность китайского резного шара-головоломки из слоновой кости. Идея заключается в том, что даже когда вы поднимаетесь, вы все глубже и глубже запутываетесь в сплетении могучего лабиринта. Добавьте к этому полусвет, теснящиеся армии скульптурных фигур, безумное изобилие дизайна, нанесенное так же беспристрастно на нижние стороны каменных оконных плит, как и на дверную балку порога — добавьте, самое отвратительное из всего, скользкую слизь стен, всегда отполированных босыми людьми, и вы поймете, что башня — не самое приятное место для посещения. Англичанин самонадеянно вообразил, что он в некотором роде уловил идею строителя; и когда он поднялся на верхний этаж и сел среди голубей, его теория была такова: чтобы достичь власти, писал строитель древности в предложениях из прекрасного камня, необходимо пройти через все виды тесно упакованных ужасов, предательств, битв и оскорблений, в темноте и не зная, ведет ли дорога вверх или в безнадежный тупик. Кумбха Рана, должно быть, много раз поднимался на верхний этаж и смотрел на возвышенности Малвы с одной стороны и на свой собственный великий Мевар с другой, в те дни, когда вся скала гудела от жизни и стука копыт по каменистым дорогам, а Махмуд Малавский был в безопасности в крепости. Как он, должно быть, раздувался от гордости — прекрасной дерзкой гордости жизни, правления и власти — власти не только ломать вещи, но и подчинять своей королевской воле таких строителей, как те, что воздвигли башню! На верхнем этаже не было декора, чтобы сбить с толку или поразить — ничего, кроме хорошо подогнанных каменных плит и бескрайнего вида, подходящего для королей, которые прослеживали свою родословную—

"From times when forth from the sunlight, the first of our Kings came down,

And had the earth for his footstool, and wore the stars for his crown."

Строитель не оставил после себя никакого знака — даже отметки на пороге двери или знака на вершине самой верхней ступени. Англичанин посмотрел в обоих местах, полагая, что это места, обычно выбираемые для нанесения знаков. Поэтому он сидел и размышлял о прелестях королевской власти и нечестивости индуистского искусства, и о том, какую власть имела теневая страна непристойных чудовищ над теми, кто в нее верил, и что лорд Дафферин, который является ближайшим приближением к королю в этой Индии, должен был думать, когда адъютанты звенели за ним по узким ступеням. Но день клонился к закату, и он спустился — в обоих смыслах — и при спуске резные вещи со всех сторон башни, сверху и снизу, снова завладели его воображением и извратили его, так что он прибыл внизу в настроении, в высшей степени подходящем для спуска в Гау-Мукх, который является не чем иным, как маленьким источником, падающим в резервуар, в боку холма.

Он споткнулся о новые руины и прошел между гробницами мертвых рани, пока не подошел к лестнице, встроенной и высеченной из скалы, уходящей настолько глубоко, насколько он мог видеть, в заросли деревьев на террасе под ним. Камень ступеней был стерт и отполирован ужасными босыми ногами до такой степени, что его прожилки были видны так же ясно, как агат; и там, где ступени заканчивались на скалистом склоне, на скалах был виден блеск, большой след улитки. Было трудно удержаться на ногах из-за слизи. Воздух был густым от тошнотворного запаха застоявшегося благовония, а на ступенях были рассыпаны зерна риса. Но никого не было видно. Теперь это само по себе не было особенно тревожным; но Дух Места, должно быть, ответственен за то, что сделал это таковым. Англичанин поскользнулся и ударился о скалы, и прибыл, более внезапно, чем желал, на край тускло-голубого резервуара, утопленного между стенами вечной кладки. В облицованной нише вода текла через бесформенную каменную горгулью в желоб; который, в свою очередь, капал в резервуар. Почти под маленькой струйкой воды находилась отвратительная Эмблема Творения, а вокруг нее были цветы и рис. Вода сочилась из множества мест в срезанной поверхности холма; просачивалась между краями ступеней и пробивалась между каменными плитами террасы. Деревья прорастали по бокам резервуара и скрывали его окрестности. Казалось, что этот спуск привел англичанина, во-первых, на две тысячи лет прочь от его собственного века, а во-вторых, в ловушку, и что он упадет с отполированных камней в зловонный резервуар, или что Гау-Мукх будет продолжать лить воду, пока резервуар не поднимется и не затопит его, или что некоторые из каменных плит упадут вперед и раздавят его.

Затем он осознал, что с особой и ненужной отчетливостью помнит, что из Гау-Мукха проход вел в подземные камеры, в которых прекрасная Падмини и ее служанки покончили с собой. И что Тод писал, а начальник станции в Читторгархе говорил, что какой-то дьявол, или упырь, или Нечто стоит у входа в этот проход. Все это было кошмаром, порожденным средь бела дня, да еще и глупостью; но это была вина Духа Места, который заставил англичанина почувствовать, что он совершил великое зло, вторгшись в самое сердце и душу всего Читторгарха. А позади него Гау-Мукх булькал и захлебывался, как человек в предсмертной агонии. Англичанин терпел, сколько мог — около двух минут. Затем на него нашло, что он должен быстро уйти из этого места лет и крови — должен вернуться к послеобеденному солнцу, и Героулии, и дак-бангало с французской кроватью. Он не желал никакой археологической информации, не хотел делать никаких записей, и, прежде всего, он не хотел оглядываться назад, где стояло напоминание о том, что он не лучше зверей, которые гибнут. Но ему пришлось пересечь гладкие, стертые скалы, и он чувствовал их слизь через подошвы своих ботинок. Это было так, будто он ступал по мягкой, смазанной маслом коже индуса. Как только ступени дали убежище, он выбрался по ним и вышел из Гау-Мукха, покрытый тем потом, который следует одинаково за честным трудом или — детским страхом.

«Это», — сказал он себе, — «абсурд!» и сел на упавшую вершину храма, чтобы оценить ситуацию. Но Гау-Мукх исчез. Он видел углубление в земле и начало ступеней, но ничего больше.

Возможно, это был абсурд. Несомненно, позже это так и выглядело. И все же во всем этом было что-то жуткое. Это было не совсем чувство опасности или боли, а предчувствие великого зла.

В оправдание можно сказать, что существует моральный, точно так же, как и шахтный, удушливый газ. Если вы попадете в место, наполненное последним, вы умрете, а если в дом первого, вы... будете вести себя неразумно, как подсказывают конституция и темперамент. Если кто-то сомневается в этом, пусть посидит два часа на жарком солнце на слоне, побудет полчаса в Башне Победы, а затем спустится в Гау-Мукх, который, никогда нельзя забывать, является лишь набором источников «в количестве трех или четырех, вытекающих из поверхности скалы у коровьих ртов, ныне изуродованных. Вода, очевидно, просачивающаяся из Хати Кунд наверху, падает сначала в старый колонный зал, а оттуда в каменный резервуар внизу, в конечном итоге, когда ее достаточно много, питая небольшой водопад ниже». Это, господа и дамы, честное слово того, кто испугался темноты средь бела дня, и есть Гау-Мукх, как будто сфотографированный.

Англичанин вернулся к Героулии и потребовал, чтобы его увезли, но погонщик Героулии вместо этого поехал вперед и показал ему новый Махал, только что построенный нынешним Махараной. Однако поездки в экипаже плохо сочетаются с Читторгархом и «тенью его древней красоты». Обратный путь, мимо храма за храмом и дворца за дворцом, начался в угасающем свете, и Героулия все еще блуждала вверх и вниз по узким тропинкам — ибо она обладала всеми заблуждениями старой женщины относительно стройности своей талии, когда наступили сумерки, и дым из города внизу начал подниматься по коричневым склонам Читторгарха, и завыли шакалы. Тогда чувство запустения, которое было достаточно сильным, по совести, при солнечном свете, начало расти и расти.

Рядом с Рам Пол было некое подобие города с живыми людьми, и жрец сидел посреди дороги и громко выл на своих богов, пока не пришел маленький мальчик и не рассмеялся ему в лицо, и он ушел, ворча. Этот штрих был глубоко освежающим; в созерцании его англичанин начисто забыл, что упустил сбор материалов для подробного статистического, исторического, географического отчета о Читторгархе. Все, что у него осталось, — это содрогающееся воспоминание о Гау-Мукхе и две строки из «Святого Грааля»,

"And up into the sounding halls he passed,

But nothing in the sounding halls he saw."

Post Scriptum. — В Духе Места было что-то очень жуткое. Он вытащил любящего комфорт эгоиста из французской кровати с позолоченными шишками в изголовье и в ногах в более чем обычно большую глупость — не что иное, как осмотр Читторгарха при лунном свете. Не было никакой возможности вытащить Героулию из ее постели, и недоверие к солдатам Махараны, которые днем охраняли ворота, побудило англичанина избегать общественного пути и карабкаться прямо вверх по склону холма, вдоль попытки тропы, которую он заметил со спины Героулии. Никто не мешал, и ничто, кроме бесконечности вредных оврагов и рассыпанных камней, не сдерживало. Совы вылетали и ухали на него, а животные бегали в темноте и издавали странные звуки. Это было идиотское путешествие, и оно закончилось — о, ужас! — в том невыразимом Гау-Мукхе — на этот раз вход был с противоположной или заросшей кустарником стороны, насколько можно было разобрать в сумерках и по бульканью воды, которая ночью была особенно злобной.

Убегая из этого места, как краб, англичанин заполз в Читторгарх и сел на плоскую гробницу, пока луна, очень неполноценная и подержанная, не взошла и не превратила город мертвых в город снующих упырей — в трезвом виде, шакалов. Руины принимали странные формы, сдвигались в полусвете и отбрасывали неприятные тени.

Было довольно легко наполнить скалу людьми старых времен, и очень красивый отчет о восстановленном Читторгархе, составленный с помощью Тода и изобилующий именами прославленных мертвецов, несомненно, был бы написан, если бы женщина, живая, дышащая женщина, не выскользнула из храма — что она делала в этой галере? — и не закричала пронзительным и общественно полезным образом. Англичанин слез с гробницы и удалился довольно шумнее, чем шакал; чувствуя в тот момент, что он не намного лучше. Кто-то открыл дверь с грохотом, и человек закричал: «Кто там?» Но причина беспокойства, за свои грехи, была ужасно исцарапана каким-то колючим кустарником над краем холма — там нет бастионов, о которых стоило бы говорить рядом с Гау-Мукхом — и остальное было частично катанием, частично карабканьем и в основном плохим языком.

Когда вам слишком везет, пожертвуйте чем-нибудь, любимой трубкой на выбор, Ганеше. Англичанин видел Читторгарх при лунном свете — не при лучшем лунном свете, правда, а при водянистом блеске почти угасшей луны — и его жертва Удаче такова. Он никогда не попытается описать то, что видел, — но сохранит это как любовное письмо, вещь только для одной пары глаз — воспоминание, которое немногие люди сегодня могут разделить. И уклоняется ли он через этот вымысел от оскорбления пером и чернилами сцены, столь прекрасной, дикой и несравненной, как любая, на которую смертным глазам выпала честь смотреть?

Умная и проницательная публика вольна формировать свои собственные мнения.

XII

СОДЕРЖИТ ИСТОРИЮ БХУМИИ ДЖАСВАРЫ И ЗАПИСЬ О ПОСЕЩЕНИИ ДОМА СТРАННЫХ ИСТОРИЙ. ДЕМОНСТРИРУЕТ СЧАСТЬЕ БРОДЯЖНИЧЕСТВА, КОТОРОЕ ЯВЛЯЕТСЯ ИСТИННЫМ ТОВАРИЩЕСТВОМ ИНДИЙСКОЙ ИМПЕРИИ, И ПРЕДЛАГАЕТ СХЕМУ ДЛЯ ЛУЧШЕГО УКОМПЛЕКТОВАНИЯ ДВУХ ДЕПАРТАМЕНТОВ.

Уходите прочь от чудовищного мрака Читторгарха и бегите на север. Место это нечистое и пугающее. Давайте схватим Сегодня обеими руками и вернемся к начальнику станции, который также оформляет посылки и является телеграфистом, и который, кажется, никогда не ложится спать — и к удобно набитым койкам линии Раджпутана-Малва.

Пока поезд идет, будьте любезны выслушать совершенно правдивую историю о бхумии Джасвары, историю, продолжение которой еще предстоит написать. Однажды раджпутский землевладелец, бхумия, и магометанский джагирдар были соседями на территории Аджмира. Они ненавидели друг друга до глубины души по многим причинам, связанным с землей; и джагирдар был крупнее обоих. В те дни законом было то, что жертвы грабежа или разбоя должны были возмещаться владельцем земель, на которых произошло происшествие. Постановление сейчас отменено как невыполнимое. На владениях бхумии произошло ограбление на большой дороге; и он поклялся, что оно было «подстроено» магометанином, который, по его словам, был Ахавом. Выкуп, подлежащий уплате, почти разорил раджпута, и он, страдая от мучительной обиды или беспочвенного подозрения, поджег посевы джагирдара, был обнаружен и предстал перед английским судьей, который дал ему четыре года тюрьмы. К приговору была приложена рекомендация, что после освобождения раджпут должен быть взят под тяжелые гарантии за хорошее поведение. «В противном случае», — писал судья, который, казалось, знал людей, с которыми имел дело, — «он наверняка убьет джагирдара». Прошло четыре года, и джагирдар обрел богатство и уважение, и был сделан, скажем, Хан Бахадуром и почетным магистратом; но бхумия оставался в тюрьме и думал об ограблении на большой дороге. Когда настал день освобождения, новый судья разыскал выводы и рекомендации своего предшественника и хотел бы взять бхумию под гарантию. «Сахиб», — сказал бхумия, — «у меня нет людей. Я был в тюрьме. Кто я теперь? И кто найдет для меня гарантию? Если вы снова отправите меня в тюрьму, я ничего не смогу сделать, и у меня нет друзей». Поэтому они освободили его, и он ушел в отдаленную деревню, одолжил меч в одном доме и наточил его в другом, из любви. Два дня спустя настал день рождения Хан Бахадура и почетного магистрата, и его друзья, слуги и иждивенцы устроили небольшой прием и оказали ему честь по местному обычаю. Бхумия также присутствовал на приеме, но никто его не узнал, и его остановил у дверей двора слуга. «Скажи, что бхумия Джасвары пришел отдать свои саламы», — сказал он. Его впустили, и в самом сердце города Аджмир, средь бела дня и на глазах у всего дома джагирдара, он отрубил голову своему врагу, так что она покатилась по земле. Затем он бежал, и хотя они подняли против него всю округу, он так и не был пойман и ушел в Биканир.

Пять лет спустя в Аджмир пришло известие, что Чимбо Сингх, бхумия Джасвары, поступил на службу к Тхакур Сахибу из Палитаны. Дело было старым, и шансы на опознание туманными, но подозреваемый был пойман и доставлен, и один из ведущих местных адвокатов Бомбейской коллегии адвокатов был нанят для его защиты. Он ничего не сказал и продолжал молчать, и дело развалилось. Считается, что его сейчас «ищут» за новое убийство, совершенное за последние несколько месяцев в районе Биканира.

И теперь, когда поезд достиг Аджмира, Крю Раджпутаны, куда бродяге повернуть свои стопы? Англичанин поставил свою палку вертикально, и она упала острием на северо-запад, насколько это было возможно. В переводе это означало Джодхпур, который является городом гуигнгнмов. Если вы хотите насладиться Джодхпуром в полной мере, оставьте в Аджмире приличные условности «станционной» жизни и сделайте своим делом вращаться среди джентльменов — джентльменов из Артиллерийского или Комиссариатского ведомств, или, что еще лучше, джентльменов на железной дороге. В Аджмире джентльмены расскажут вам, что это за место Джодхпур, и их рассказы, хотя и приправленные ругательствами, забавны. В их глазах пустыня, окружающая город, не имеет прелестей, и они обсуждают государственные дела, как они их понимают, таким образом, что волосы на августейшей голове политика встали бы дыбом. Джодхпур был, но сейчас дела обстоят немного лучше, излюбленным местом стоянки легкой кавалерии Дороги — бездельников с некоторым количеством мозгов и большой самоуверенностью. Объяснение простое. Только в городских конюшнях Его Высочества более четырехсот лошадей; и где гуигнгнм, там будет и йеху. Это печально, но правда.

Помимо уланов, которые приходят и уходят с бог весть какими таинственными поручениями, есть коммивояжеры, путешествующие от крупных английских фирм. Джодхпур — хороший клиент и закупает всякие вещи, более или менее полезные, для государства или его друзей. Это те джентльмены, которых стоит знать, если вы хотите понять что-то из дел, которые не записаны в отчетах.

Англичанин сел на поезд из Аджмира до Марвар-Джанкшн, который находится на дороге к горе Абу, к западу от Аджмира, и в пять утра, при бледном лунном свете, был выгружен в начале государственной железной дороги Джодхпура — одной из самых причудливых маленьких линий, когда-либо запускавших локомотив. Она принадлежит самому Махарадже и приносит около десяти процентов прибыли; но ее причудливость не в этом. Она работает с грубой экономией и начала свою жизнь с того, что удивительным и полным образом фальсифицировала правительственные сметы на свое строительство. Интеллектуальное бюро утверждало, что ее нельзя проложить менее чем за — но ошибка будет затушевана. Она была проложена за чуть более чем семнадцать тысяч рупий за милю, с помощью подержанных рельсов и шпал; и в настоящее время утверждается, что начальники станций — это флагманы, стрелочники, билетные контролеры и все остальное, кроме платформ и ламповых. Поскольку за двадцать четыре часа ходят только два поезда, эта экономия персонала не имеет значения. Государственная линия, с относительно новой веткой к соляным копям Пачпадры, хорошо окупается и в точности соответствует потребностям своих пользователей. Правда, есть некоторая неясность относительно времени отправления, но это дает опоздавшим больше времени и заполняет переполненные вагоны до краев.

От Марвар-Джанкшн до Джодхпура поезд покидает Аравали и идет на север в область смерти, которая лежит за рекой Луни. Песок, кусты ак и песчаные холмы, разнообразные редкими участками нерентабельного земледелия, составляют пейзаж. Дождь в Марваре в этом году был очень редким, и страна, следовательно, выглядит в худшем виде, ибо почти каждая квадратная миля королевства, почти такого же большого, как Шотландия, зависит от неба в плане урожая. В хороший сезон большая деревня может платить от семи до девяти тысяч рупий дохода, не моргнув глазом. В плохой — «все королевские лошади и все королевские люди» могут считать себя счастливчиками, если соберут пятнадцать рупий с того же места. Колебания поразительны.

С сельской местности, которая для непосвященных кажется такой же ценной, как полоса западноафриканского пляжа, государство получает доход почти в сорок лакхов; и люди, знающие страну, клянутся, что она не была эксплуатирована и на одну десятую, и что из соли, мрамора и — любопытная вещь в этой пустыне — хорошего лесного хозяйства можно извлечь больше, чем мечтает щедрый Дурбар. Амиабельная слабость бездумно раздавать деревни, когда не хватало наличных, несколько затруднила доход в прошлые годы; но теперь — и за это Махараджа заслуживает большой похвалы — у Джодхпура есть большой и подлинный профицит и очень компактная маленькая схема расширения железной дороги. Прежде чем перейти к рассмотрению города Джодхпур, послушайте правдивую историю в связи с проектом Хайдарабад-Пачпадра, которую заинтересованные в схеме могут принять к сведению.

Его государственная линия, его «собственная-пресобственная», как было сказано, очень радовала Махараджу, который в одном или двух пунктах не похож на сэра Теодора Хоупа святой памяти. Довольный игрушкой, он восторженно сказал словами, которые могли или не могли достичь ушей людей Хайдарабад-Пачпадры: «Это хорошее дело. Если правительство даст мне независимую юрисдикцию, я построю и открою линию прямо от Пачпадры до конца моих владений, т.е. почти до самого Хайдарабада».

Тогда «встал и заговорил старший рыцарь, сидевший у правого колена короля», который кое-что знал о железнодорожной карте Индии и Контролирующей Силе стратегических линий: «Махараджа Сахиб — вот государственная линия долины Инда, а вот линия Бомбей-Барода. Где бы вы оказались?» «Клянусь Юпитером», — сказал Махараджа, хотя он клялся совсем другим богом: «Я вижу!» — и таким образом он отказался от идеи линии Хайдарабада и переключил свое внимание на расширение до Нагора с веткой к мраморным карьерам Макрана, которые находятся недалеко от соленого озера Самбхар близ Джайпура. И в свое время это расширение будет сделано и, возможно, продлено до Бахавалпура.

Англичанин прибыл в Джодхпур в полдень, под жарким, свирепым солнцем, которое отражалось от песков и выступов красной скалы, как будто был май, а не декабрь. Линия презирала такую вещь, как регулярный установленный конечный пункт. Одинокая колея постепенно растворялась в песках. Рядом со станцией был мрачный каменный дак-бангало, а на веранде стоял бодрый, обвешанный сумками и флягами человек, хрустя суставами от избытка раздражения.

Nota Bene. — Когда вы в Дороге, прежде всего необходимо «поздороваться» с попутчиками. Несоблюдение этого закона подразумевает, что нарушитель «слишком хорош для своей компании»; и это, на Дороге, непростительный грех. Англичанин «поздоровался» в должной и полной форме. «Ха! Ха!» — сказал джентльмен с сумкой. — «Разве это не милое место? Здесь нет тикка-гари, и здесь нечего есть, если вы не привезли свою провизию, а они берут три-восемь за бутылку виски. О! Это милое место». Здесь он запрыгал по веранде и засопел. Затем, повернувшись к англичанину, он свирепо сказал: «Зачем вы сюда приехали?» Теперь это было грубо, потому что обычная форма приветствия на Дороге обычно звучит как «А вы за чем?», что означает «какую фирму вы представляете?» Англичанин уныло ответил, что путешествует ради удовольствия, что простое объяснение обидело маленького человека с курьерской сумкой. Он щелкнул суставами еще мучительнее, чем когда-либо: «Ради удовольствия? Боже мой! Ради удовольствия? Приехать сюда и ждать пять недель своих денег, и, заметьте, что я вам сейчас говорю, вы их тогда не получите! Но, может быть, ваши представления об удовольствии отличаются от большинства людей. Ради удовольствия! Я!» Он запрыгал через пески к станции, ибо возвращался с поездом, и исчез в вихре багажа и развевающихся женских юбок: в Джодхпуре женщины — багажные кули. Ровный, тягучий голос произнес из внутренней комнаты: «Он немного расстроен. Вот что с ним! Я помню, когда я был в Гвалиоре» — остальная часть истории была потеряна, и англичанин принялся за работу, чтобы обнаружить наготу дак-бангало. По причинам, которые не касаются публики, он сделан максимально неудобным. Еда позорная, а цены, кажется, намеренно завышены примерно на восемьдесят процентов по сравнению с тарифом, так что часть счета, по крайней мере, может быть оплачена без кровопролития или непристойного осквернения стен содержимым стаканов. Это недальновидная политика, и, возможно, было бы лучше снизить цены и скрыть тариф, и поставить охрану вокруг дома, чтобы предотвратить вбегание потревоженных шакалами ослов на веранды. Но это детали. Джодхпурский дак-бангало — веселое, веселое место, и любой писатель в поисках новой почвы, чтобы поместить безумно невероятную историю, не мог бы сделать ничего лучше, чем прилежно изучить его. Впереди лежит песок, изрытый бесчисленными муравьиными норами, а за песком — стена из красного песчаника города и магометанское кладбище, которое окаймляет его. Фрагменты песчаника, поставленные вертикально, отмечают места упокоения Верных, которые здесь не имеют большого значения. Над всем, ориентир на многие мили вокруг, возвышается буро-красная груда Форта, который также является Дворцом. Он расположен на скале из песчаника, чьи более острые черты были сглажены омыванием ветром песка. Он такой же чудовищный, как все в иллюстрациях Доре к «Озорным рассказам», и, куда бы он ни блуждал, взгляд в конце концов возвращается к его фантастической массе. На скале нет зелени, ничего, кроме свирепого солнечного света или черной тени. Линия красных холмов образует фон города, и она такая же голая, как обглоданные кости верблюдов, которые лежат, белея на песке внизу.

Куда ни глянь, всюду верблюды — тощие, словно созданные для бегов соварские верблюды или тяжелые, черные, лохматые торговые корабли пустыни, направляющиеся к железнодорожной станции. Всю ночь воздух наполнен бульканьем и воем этих животных, которым, несомненно, снятся кошмары. Утром же хор вокруг станции становится просто оглушительным.

Зная, что означают эти верблюды, но все же надеясь, что дорога будет не слишком плохой, англичанин вошел в город, покинул хорошо укатанный путь, проехал через истертые песком ворота из красного песчаника и погрузился по щиколотку в мелкий красновато-белый песок. Это была главная улица города. Ее делили с ослом две ручные рыси, а остальное население, казалось, отправилось спать. В жаркое время года, с десяти утра до четырех дня, весь Джодхпур сидит по домам, опасаясь солнечного удара, и вполне возможно, что эта привычка сохраняется и в то время, которое официально именуется «холодным сезоном»; или, быть может, люди, выросшие среди песков, просто не желают топтать их ради удовольствия. Внутри город — место закрытое и тайное; каждый двор скрыт от глаз стеной из красного песчаника, за исключением нескольких улиц, где лавки выглядят бедно и убого.

В старом доме, ныне используемом для хранения палаток, два месяца жила мать Акбара, прежде чем на свет появился «Хранитель человечества», набираясь сил для бегства в Умаркот через пустыню. Глядя на это место, англичанин думал о многом, что не стоило записывать на бумаге, и шел дальше, пока песок не становился все глубже, а огромный верблюд, тяжело нагруженный камнем, не вывернул из-за угла и чуть не наступил на него. С наступлением вечера город ожил: сотнями потянулись козы, верблюды и коровы, и люди говорили, что дикие свиньи, которых князья строго оберегают для собственной охоты, имеют привычку бродить по дорогам. Но если они делают это в столице, какой же урон они наносят посевам в округе? Люди говорили, что урон они наносят огромный, и было трудно уберечь от них все, что им приглянется. В тот вечер, когда англичанин посетил город, махараджа отправился, как это было в его похвальном обычае, в одиночку и без сопровождения на дорогу, проходящую прямо в городе, по которой имел обыкновение ходить один особенно крупный кабан. Его Высочество добыл свою дичь одним выстрелом под лопатку, и через несколько дней тушу засолили и отправили махаране Удайпура в качестве дружеского дара. Между Джодхпуром и Удайпуром существует великая дружба, и в самой мысли о том, что один король отправляется в путь, чтобы добыть дичь для другого, есть нечто очень милое и причудливое.

Наступила ночь, и англичанин осознал, что санитарное состояние Джодхпура могло бы быть значительно улучшено. Сильные зловония, говорят врачи, не имеют значения, но с каждым дуновением нагретого воздуха — а в городе Джодхпур воздух теплый даже в середине зимы — доносилось слабое, сладковатое, тошнотворное зловоние, которое, как нас всегда учили, считается особенно смертоносным. Несколько месяцев назад в Джодхпуре была впечатляющая вспышка холеры, и резидентский врач, который искренне надеялся, что людей удастся вразумить, сделал все возможное, чтобы продвинуть план всеобщей очистки города. Но отцы города и слышать об этом не хотели. Их отцы пытались травить себя вполне определенными способами на протяжении неопределенного количества лет, и они не собирались терпеть никакую «мусорную чепуху» сахиба.

Чтобы окончательно закрыть вопрос, один путешествовавший член общины встал со своего места и сказал: «Помилуйте, я был в Симле. Да, в Симле! И даже мне это не нужно!»

Когда черные сумерки опустились на землю, англичанин взобрался на небольшой холм и увидел, как зажглись звезды, сияющие над пустыней. Где-то очень далеко погонщики верблюдов развели костер и пели, сидя рядом со своими животными. Звук над песком разносится так же далеко, как над водой, и их голоса проникали за городскую стену, ударяясь о нее многократным эхом.

Затем он вернулся в Дом Странных Историй — дак-бангало — и перекинулся парой слов с беззаботным коммивояжером, лондонцем, в сердце которого не было мыслей об Индии, хотя он годами путешествовал вдоль и поперек Империи, а также по Верхней Бирме. В Джодхпуре была крепость, но, видите ли, это было не совсем по его части, были и конюшни, но «поверьте мне на слово, те, кто много имеет дело с лошадьми, — плохая компания. Найдите кучера махараджи, и он покатает вас по всей округе. Я здесь только жду, собираю деньги». Дак-бангало в Джодхпуре, кажется, полон людей, которые «здесь ждут». Они лежат в шезлонгах на веранде и рассказывают друг другу бесконечные истории или смотрят в сторону города, высказывая свое мнение о каком-нибудь нерасторопном должнике. Все они чего-то ждут и разнообразят монотонность жизни, которую сами же делают невыносимо скучной, ведя войну с хансамой дак-бангало. Затем они возвращаются в свои шезлонги или на кушетки и спят. Некоторые из них в прежние времена ждали по шесть недель — шесть недель в мае, когда шестьдесят миль от Марвар-Джанкшена до Джодхпура преодолевались за три дня на медлительных воловьих упряжках! Некоторые из них — коммивояжеры, способные описать недостатки каждого дак-бангало от Пешина до Пагана и на юг до Хайдарабада — люди солидные, за спиной у которых «Торговые списки». Ужасная вещь — попасть в «Торговые списки», эту великую Книгу Страшного суда Калькутты, на страницах которой записаны имена сомнительных клиентов. Пусть беззаботные покупатели примут это к сведению.

А остальные, кто ждет, ругается, плюется и обменивается анекдотами — кто они такие? Бродяги, земельные акулы, искатели пропитания. Было бы жестоко со стороны коллеги-путешественника называть их бездельниками. Их связь с государством может иметь корни в лошадях или чем угодно еще, ибо государство покупает все, что можно продать, от самых многообещающих импортных лошадей Абдул-Рахмана до патентованного самооткрывающегося штопора. Это разношерстная компания, но забавная и полная странных историй о приключениях на суше и на море. И их конец так же причудливо жесток, как и их жизнь. Однажды странника занесло в великий тихий затон, отделяющий бездельников Верхней Индии — то есть Калькутты и Бомбея — от северного течения Мадраса, где Ним и Пистоль — это высококлассные изделия с сертификатами об образовании. Этот затон — опасное место, чтобы сломаться, как хорошо знают люди на Дороге. «Можно проехать Раджастхан в паре мешковатых штанов и старой шляпе, но в Центральную Индию езжай с деньгами», — гласит мудрость Дороги. Так этот бродяга умер на базаре, и баррак-мастер сахиб отдал распоряжение о его погребении. Может быть, это был базарный сержант, а может, наемник, которому поручили избавиться от тела. Во всяком случае, именно ирландец сказал баррак-мастеру сахибу: «Что насчет того бездельника?» «Ну, в чем дело?» «Я раздумываю, размозжить ли ему толстую голову или сломать длинные ноги. Он все равно не поместится в казенный гроб».

На этом история заканчивается. Возможно, она старая, но англичанину она показалась довольно бессердечной, и он сохранил ее по этой причине. Будь англичанин простым государственным секретарем, а не завидным и свободным бродягой, он бы реорганизовал это филантропическое учреждение по обучению молодых субалтернов правописанию — называемое по-разному: разведывательным или политическим департаментом — и, дав каждому парню пару мешковатых штанов и старую шляпу, как предписано выше, отправил бы его на год на Дорогу. Не для того, чтобы он научился ругаться австралийскими ругательствами (которые превосходят любые другие на рынке) или пить базарные напитки (которые действительно очень плохи), а для того, чтобы он мог получить представление о третичной политике штатов — вещах менее внушительных, чем дела о престолонаследии, и менее утомительных, чем пограничные споры, но очень полезных для знания.

Можно было бы написать небольшой том о нравах и байках индийских бездельников более блестящего толка — таких кавалеров Ордена Индустрии, которые бросили бы вам стакан в лицо, назови вы их бездельниками. Это веселая, богохульная, шумная компания, выдающаяся даже в стране лжецов.

XIII

КОРОЛЕВСКИЙ ДОМ И СТРАНА. ДАЛЬНЕЙШЕЕ РАССМОТРЕНИЕ КАСТЫ В ШЛЯПАХ.

Гостеприимство, которое накрывает столы в пустыне и пересаживает незнакомца со спины наемного верблюда в двухлошадную викторию, нужно испытать, чтобы оценить по достоинству.

Тем, кто не знаком с особенностями лошадей, обученных местными жителями, этот совет может пригодиться. Сидите как можно дальше назад, и если восточная любезность вложила английское трензельное оголовье в рот, предназначенный для мундштука с шипами, оставьте всю эту конструкцию в покое. Как только лошадь познакомится с относительной мягкостью английского железа, она станет легкомысленной. В этом случае четырехфунтовое седло для стипль-чеза, принятое из чистого стыда, предлагает самый минимум опоры для неподготовленных ног.

Англичанин поехал в Форт и по пути узнал все это и многое другое. Ему предоставили иноходца, кобылу, которая сметала все на своем пути, танцуя боком.

Дорога к Форту, который стоит на Холме Раздора, вилась между шестидесятифутовыми холмами, умело избегая любой тени; и это было в полдень, когда порывы горячего воздуха дули со скал со всех сторон. «Какая же жара здесь в мае?» Спутником англичанина был веселый брамин, который носил легчайший тюрбан и сидел на самой маленькой из аккуратных местных лошадок. «Ужасная!» — сказал брамин. — «Но не такая плохая, как в округе. Посмотрите туда!» — и он указал с вершины холма через дрожащее марево туда, где белый песок сливался с бледно-голубым небом, а горизонт был подернут дымкой. «Летом здесь очень плохо. Сбило бы вас — о да — вдребезги, но мы к этому привыкли». Скалистый холм, примерно в полумиле по прямой от Форта, был указан как место, откуда в начале этого века претендент Совай пять месяцев осаждал раджу Мауна, но не смог добиться успеха против своего врага. Одно орудие вражеских батарей особенно досаждало Форту, и джодхпурский король предложил деревню любому из своих артиллеристов, который его уничтожит. «Оно было разбито», — сказал брамин. — «О да, вдребезги». Практически город, лежащий под Фортом, беззащитен, и во время многочисленных войн Марвара его обычно занимали нападавшие без сопротивления.

Войдя в Форт через Джайпурские ворота и старательно воздерживаясь от раскрытия зонтика, англичанин нашел тень и прохладу, снял шляпу перед пузатым, хоботоносым Богом Удачи, который был очень добр к нему в странствиях, и сел рядом с полудюжиной пушек махараджи, несущих клеймо «A. Broome, Cossipore, 1857» или «G. Hutchinson, Cossipore, 1838». Скалы и кладка здесь так причудливо переплетены в этом огромном сооружении, что тот, кто идет по нему, теряет ощущение того, что находится среди зданий. Как будто он идет через горные ущелья. Вымощенные камнем наклонные плоскости и туннелеобразные проходы, проложенные под стофутовой высотой зданий, усиливают это впечатление. Во многих местах стена и скала поднимаются вверх, не прерываясь ни одним окном на сорок футов.

Потребовалась бы неделя работы, чтобы хотя бы приблизительно выбрать имена умерших, которые приложили руку к строительству, или описать ошеломляющее множество дворов и рядов комнат; и в конечном итоге результат был бы столь же удовлетворительным, как попытка описать кошмар. Говорят, что скала, на которой стоит Форт, имеет четыре мили в окружности, но никто еще не осмелился оценить размер города, который они называют Дворцом, или протяженность его путей. С тех пор как Рас Джода четыреста лет назад прислушался к голосу йога и, покинув Мундор, построил свое гнездо на «Птичьем гнезде», как называли Холм Раздора, Дворцы росли и уплотнялись. Даже сегодня строители все еще работают. Тахт Сингх, предшественник нынешнего правителя, строил по-королевски. Незавершенный бастион и Зал Цветов — среди плодов его прихотей. Скрытые за могучим крылом из резного красного песчаника лежат комнаты, отведенные для вице-королей, залы для дарбаров и бесконечные обеденные залы. Легкий сумрак покрывает свидетельства широкого вкуса государства в предметах «фанатизма и добродетели»; но света достаточно, чтобы показать raison d'être людей, которые ждут в дак-бангало. И, в конце концов, какая польза от королевской власти в наши дни, если человек не может наслаждаться гордостью взора? Кумбха Рана, великий человек из Читторгарха, сражался как раджпут, но у него был инстинкт, который заставил его построить Башню Победы, кто знает, какой ценой денег и жизней. Боевой инстинкт, направленный внутрь себя, должен иметь какой-то выход; и милосердное Провидение мудро предписывает, чтобы короли Востока в девятнадцатом веке находили удовольствие в покупках в имперском масштабе. Дрезденские фарфоровые табакерки, механические двигатели, посеребренные ножи для рыбы, музыкальные шкатулки и позолоченные елочные шары не очень сочетаются с великолепием Дворца, который мог быть построен титанами и раскрашен утренним солнцем. Но есть оправдания для королей, которым не с кем сражаться.

В одном из верхних бастионов стоит любопытный образец одной из первых митральез — громоздкая машина, несущая двадцать орудийных стволов в два ряда, этот огонь из стрелкового оружия фланкируется двумя крошечными пушками. Как дульнозарядное орудие, его ценность после первого залпа была бы ничтожной; но солдаты, отдыхающие рядом, заверили англичанина, что в свое время оно сослужило хорошую службу.

Человек может провести долгий час на верхних ярусах Дворцов, но все еще далеко от крыш, глядя на пустыню. В этих пустошах есть англичане, которые серьезно говорят, что нет ничего более захватывающего, чем пески Биканера и Марвара. «Видите ли», — объяснил энтузиаст из Касты в Шляпах, — «вас не ограничивают дороги, и вы можете идти куда хотите. И как-то это затягивает, когда привыкаешь, и в конце концов, знаете ли, влюбляешься в это место». Посмотрите пристально из Дворца на запад, где у ваших ног раскинулся город с его резервуарами и караван-сараями, и вы, пусть и с трудом, начнете понимать очарование Пустыни, которое, по словам тех, кто его ощутил, говорят, даже сильнее очарования Дороги. Город из красного песчаника, тусклый и мрачный на вид. За ним, где лежит белый песок, страна усеяна верблюдами, ковыляющими в вечность или возвращающимися из нее. Деревья, кажется, строго ограничены пригородами города. Очень хорошо. Если вы достаточно долго будете смотреть на пески, пока голос у вас в ушах рассказывает о полузасыпанных городах, старых как само Время, и совершенно не посещаемых сахибами, о районах, где белый человек неизвестен, и о чудесах далекого Джайсалмера, управляемого полубезумным королем, запертого в песках и ныне пораженного страшным голодом и нехваткой воды, вы, если вы человек оседлого и цивилизованного склада, испытаете новую эмоцию — осознаете великое желание взять одного из верблюдов и уйти в пустыню, прочь от последнего прикосновения сегодняшнего дня, чтобы встретить Прошлое лицом к лицу. Когда-нибудь романист исследует неизвестную землю от Ранна, где разводят диких ослов, на север и восток, пока не дойдет до Инда.

Но чиновники Марвара не называют свою страну пустыней. Напротив, они управляют ею очень научно и собирают, как было сказано, около тридцати восьми лакхов. Вернемся от влияния и возможного использования пустыни к более прозаическим фактам. Быстро прочитайте краткую запись о делах в современном Марваре. Старое описано у Тода, который говорит правду. Правая рука махараджи в работе государства — махарадж сэр Пертаб Сингх, премьер-министр, адъютант принца Уэльского, способный управлять марварцами, которые интригуют как... марварцы, столь же способный, как мы видели, вращаться в лондонском обществе и полковник недавно сформированного элитного кавалерийского корпуса. Англичанин хотел бы его увидеть, но он был где-то в пустыне, либо размечал границу, либо занимался делом о престолонаследии. Не так давно, как хорошо знали Сетты из Аджмера, государственный долг составлял пятьдесят лакхов. Теперь он превратился в профицит в три лакха, и доходы растут. Также простой дакойт, который раньше очень приятно проводил время, был помещен в департамент, а вместе с ним и туг.

Следовательно, поскольку департамент проявляет искренний интерес к этой форме охоты, а тюремные кандалы не слишком легки, разбои были сокращены до такой степени, что люди говорят: «можно отправить женщину с ее украшениями из Соджата в Пхалоди, и она не потеряет кольцо из носа». Опять же, и это в раджпутском штате важный вопрос, границы почти каждой деревни в Марваре были демаркированы, и пограничные стычки, в которых обе стороны предпочитали огонь из стрелкового оружия уставной дубинке, неизвестны. Широко распространенная система раздачи деревень породила большой и невоспитанный урожай джагирдаров. Они были взяты в оборот и приведены к порядку сэром Пертаб Сингхом для лучшего управления государством.

Пенджабский сирдар Хар Дял Сингх реформировал, или, скорее, создал суды по гражданским и уголовным делам; и говорят, что его рука приложилась ко многим выметаниям старых углов. Всегда следует помнить, что все, что было сделано, проводилось через бесконечные интриги, ибо Джодхпур — это туземное государство. Интриги должны встречаться интригами всеми, кроме Гордонов или полубогов; и любопытно слышать, как снижение тарифов или сглаживание какого-то запутанного судебного дела приходилось осуществлять окольными путями. Истории эти комичны, но не для публикации. Как бы то ни было, Хар Дял Сингх получил подготовку отчасти при правительстве Пенджаба, а отчасти в маленьком туземном государстве далеко в Гималаях, где интриги не совсем неизвестны. К чести «нищей провинции» надо сказать, что перехитрить пенджабца непросто. Детали его работы были бы сухим чтением. Результат ее хорош, и в Марваре есть правосудие, а в управлении — порядок и твердость.

Естественно, земельный налог — самая интересная вещь в Марваре с административной точки зрения. Его основа — резервуар размером с плавательный бассейн с водосбором в несколько сотен квадратных ярдов, дренируемый через обмазанные глиной каналы. Когда Бог посылает дождь, жители деревни пьют из резервуара. Когда дожди не идут, как в этом году, они переходят на свои колодцы, которые солоноваты и разводят ришту. По этим причинам доход, как и в Республике Сан-Доминго, никогда не бывает одинаковым два года подряд. Нет вопросов о каналах, которые беспокоили бы власти; но колебания огромны. Под Аравали почва хорошая: дальше на север они выращивают просо и пасут скот, хотя, как весело сказал один налоговый инспектор, «Бог знает, что эти животные находят, чтобы поесть». Apropos ирригации, один канал заслуживает особого упоминания, как пример того, как Джордж Стефенсон пришел в Джодхпур и удивил жителей. В шести милях от самого города лежит Балсаман Сагар, большой резервуар. В жаркую погоду, когда городские резервуары пересыхали или начинали вонять, приятной обязанностью женщин было тащиться двенадцать миль в конце рабочего дня, чтобы наполнить свои лоты. В жаркую погоду Джодхпур — пусть хватит сравнения. Суккур в июне был бы Симлой по сравнению с Джодхпуром.

Государственный инженер, который также является Джодхпурской государственной линией, ибо у него нет европейских подчиненных, задумал идею доставки воды из Балсамана в город. Был ли город благодарен? Нисколько. Говорят, что сахиб хотел, чтобы вода текла в гору, и выбрасывал деньги в резервуар. Будучи настоящими марварцами, люди держали пари на этот счет. Канал — построенный, ибо вода в этих краях не должна касаться земли — был сделан стоимостью чуть более лакха, и вода потекла вниз, потому что ее источник был чуть выше города. Теперь в жаркую погоду женщинам не нужно совершать долгие прогулки, но марварцы не могут понять, как это вода пришла в Джодхпур. От марварцев к денежным делам — один шаг. Раньше, то есть до самого недавнего времени, казна Джодхпура велась в безалаберной, «как-нибудь» манере, не редкой в туземных государствах, при которой махаджаны «держали мешок» и получали нечестную прибыль на дисконте и других вещах, к замешательству фондов дарбара и собственному обогащению. Сейчас есть казначейство, смоделированное по английскому образцу, и английское в той важной детали, что деньги из него нельзя получить по первому требованию, а статьи расходов строго контролируются.

Посреди всей этой суеты реформ, запланированных, достигнутых, сорванных и перепланированных, и бесконечной подземной войны, которая бурлит в туземном государстве, движутся английские офицеры — несводимый минимум изгнанников. Как каста, работающие англичане в туземных государствах удивительно интересны; и путешественник, чей такт к этому времени притупился от ходьбы, судит о них так, как видел. Во-первых, они — они должны быть — самые приспособленные, которые выжили; ибо хотя здесь и там вы найдете того, кто горько сетует на бремя своей жизни в пустыне, того, кого жаль больше, чем любого прикованного зверя, основная часть касты искренне и непринужденно любит свою работу, любит страну вокруг себя и любит людей, с которыми имеет дело. В каждом штате их ответ на вопрос один и тот же. Люди, с которыми они контактируют, «в порядке», когда вы их узнаете, но вы должны «узнать их сначала», как поется в мюзик-холльной песне. Их руки полны работы; настолько полны, что, когда непросвещенный странник сказал: «Что вы находите делать?», они смотрят на него с презрением и изумлением, точно так же, как сам странник когда-то смотрел на глобтроттера, который задал ему тот же дерзкий вопрос. И — но здесь англичанин может ошибаться — ему показалось, что в одном отношении их жизнь была гораздо более спокойной и сконцентрированной, чем у их собратьев под британским правительством. Не было разговоров о перемещениях, переводах и повышениях, растянувшихся на полторы провинции, и никто не говорил ничего о Симле. Тому, кто до сих пор верил, что Симла — центр Империи, неприятно слышать: «О, Симла! Это куда вы, бенгальцы, ездите. Мы здесь не имеем ничего общего с Симлой». И больше они не имеют. Их разговоры и интересы вращаются в границах штатов, которым они служат, и, что самое поразительное, сплетнический элемент, кажется, полностью исключен. Это затон реки англо-индийской жизни — или это главное течение, широкий поток, который дает движущую силу, а другая жизнь — лишь шумная рябь на поверхности? Вы, кто жил, а не просто смотрел на обе жизни, решайте. Многому можно научиться из разговоров касты, много любопытных, много забавных и некоторые поразительные вещи. Слышишь истории о людях, которые берут бедный, обнищавший штат, как человек берет жену, «в горе и в радости», и, движимые каким-то непостижимым идеалом добродетели, освящают — это не слишком громкое слово — освящают свою жизнь этому штату со всей чистосердечностью и чистотой. Такие люди редки, но они существуют сегодня, и их имена велики в землях, где не путешествует ни один англичанин. Опять же слушатель слышит рассказы о седых дипломатах Раджастхана — Макиавелли, которые перехитрили могущественного интригана его же интригой, и одолели священническую хитрость и коварство Освала, просто чтобы путь был свободен для какой-то схемы, которая должна была принести деньги в шатающуюся казну или облегчить налогообложение нескольких сотен тысяч человек — или и то, и другое; ибо это можно сделать. Десятая часть той силы, потраченная на собственное продвижение, занесла бы таких людей очень далеко.

Поистине, Каста в Шляпах — странные люди. Они так малочисленны, так одиноки и так сильны. Они могут сидеть на одном месте годами и видеть, как плоды их рук и побуждения их мозга растут в реальную и благотворную жизнь, принося добро тысячам. Менее скованные, чем прямой слуга индийского правительства, и работающие над гораздо более обширным участком, они кажутся более крупной и широко мыслящей породой. И это о многом говорит.

Но пусть другие, маленькие люди, связанные и контролируемые, строго ограниченные и обложенные подоходным налогом, всегда помнят, что у Касты в Шляпах очень плохо с магазинами. Если им нужен галстук, они должны достать его из Бомбея, а в сезон дождей они едва могут передвигаться; и у них нет развлечений, и они должны ехать день на поезде ради партии в вист, и их питьевая вода сомнительна: и на десять тысяч квадратных миль приходится менее одной белой женщины.

В конце концов, сравнительная цивилизация имеет свои преимущества.

XIV

СРЕДИ ГУИГНГНМОВ.

Джодхпур отличается от других штатов Раджастхана тем, что его королевская семья особенно доступна для любопытствующей публики. Есть странники, желание жизни которых — «увидеть набобов», что является титулом глобтроттера для любого человека в необычно чистой одежде или талукдара из Ауда в праздничном наряде. Люди спрашивали в Джодхпуре, хотел бы англичанин увидеть Его Высочество. У англичанина было огромное желание сделать это, если Его Высочество не будет ничем обеспокоен. Тогда они насмехались: «О, он не будет устраивать для вас дарбар, не льстите себе. Если он будет в настроении, он примет вас как английский сельский джентльмен». Как в мире владелец такого места, как Джодхпурский дворец, может быть хоть в чем-то похож на английского сельского джентльмена? Англичанину не пришлось долго ждать в сомнениях. Его Высочество выразил готовность принять англичанина между восемью и девятью утра в Райка-Багхе. Райка-Багх — это не дворец, ибо нижний этаж и все отдельно стоящие здания вокруг него заполнены лошадьми. И его никак нельзя назвать конюшней, потому что верхний этаж содержит роскошные апартаменты, полные всяческих ценностей как Востока, так и Запада. И это ни в каком смысле не увеселительный сад, ибо он стоит на мягком белом песке, рядом с множеством мусора и песчаных тренировочных дорожек, и по большей части лишен деревьев. Поэтому Райка-Багх — это просто Райка-Багх и ничего больше. Сейчас это избранная резиденция махараджи, который любит жить среди своих четырехсот или более лошадей. Весь Джодхпур, кстати, помешан на лошадях, и любому, кто хочет быть кем-то, подобает иметь свой собственный ипподром. Англичанин отправился в Райка-Багх, который стоит в полумиле или около того от города, и, пройдя через длинную комнату, заполненную седлами десятками, уздечками сотнями и удилами сотнями, заметил очень маленького и живого херувимчика на крыше садового домика. Он был тщательно укутан, ибо утро было холодным. «Доброе утро», — весело крикнул он по-английски, махая рукой в варежке. — «Вы идете смотреть на моего отца и лошадей?» Это был махараджа Канвар, наследный принц, зеница ока махараджи и одно из самых причудливых маленьких существ, которые когда-либо заставляли англичанина неуважительно смеяться. Он ежедневно изучает английский язык с одним из английских чиновников штата и имеет все шансы быть окончательно избалованным, ибо он всеобщий любимец. Как подобает его достоинству, у него есть свой экипаж или экипажи, своя конюшня на двенадцать голов, свой дом и свита.

Несколькими шагами дальше, в маленьком загоне перед небольшим двухэтажным белым бунгало, сидел Его Высочество махараджа, погруженный в дискуссию с государственным инженером. Он был одет в английский ольстер, и в десяти шагах от него был первый из длинного ряда стойл. В Джодхпуре была неформальность процедуры, которая после напряженного этикета других штатов была очень освежающей. Государственный инженер, у которого была растущая линия, за которой нужно было следить, ускакал, и Его Высочество после нескольких вступительных слов, зная, зачем пришел англичанин, сказал: «Пойдемте, посмотрите на лошадей». Другой формальности не было абсолютно никакой. Даже неизбежная кучка прихлебателей стояла на расстоянии, за изгородью, в этой самой деревенской загородной резиденции. Породистый фокстерьер взял на себя командование процессом, как это делают собаки во всем мире, и махараджа повел к денникам. Но появился человек, сгибающийся под весом большого количества бекона. «О! Вот свинья, которую я застрелил для Удайпура прошлой ночью. Видите, это лучший кусок. Он засолен, и именно поэтому он выглядит желтым». Он похлопал по большому боку, который был поднят. «На полпути к Удайпуру его встретит верблюжий совар; и я надеюсь, Удайпур будет доволен им. Это была очень большая свинья». «А где вы ее застрелили, махараджа сахиб?» «Здесь», — сказал Его Высочество, ударив себя высоко под мышкой. — «Где же еще вы хотели бы?» Конечно, этот потомок раджи Мауна был больше похож на английского сельского джентльмена, чем англичанин в своем невежестве считал возможным. Он вел от денника к деннику, терьер по пятам, указывая на каждую примечательную лошадь; а в Джодхпуре их много. «Там Раджа, двукратный победитель Кубка Гражданской службы». Англичанин посмотрел с благоговением, и Раджа вознаградил его любопытство злобным щелчком, ибо его чистили, и его темперамент был не в духе. Рядом с ним стоял Автократ, серый с мускатными пятнами на плече, картина лошади, также обеспокоенный в душе. Рядом с ним был каштановый араб, безнадежный калека, ибо одно из его колен было разбито, а нога подогнута под него. Это был Бирюза, который шесть или восемь лет назад вознаградил хорошее кормление тем, что сбежал от своего конюха, упал и погубил себя, но который, тем не менее, с тех пор жил почетным пенсионером на щедрость махараджи. Ни одна лошадь не застрелена в конюшнях Джодхпура, и когда одна умирает — они потеряли не более двадцати пяти за шесть лет — его похороны — это событие. Он завернут в белую простыню, усыпанную цветами, и среди плача саисов уносится на кладбище.

После выполнения почестей в течение почти получаса махараджа уехал, и так как англичанин не видел более сорока лошадей, он почувствовал себя вправе потребовать еще. И он их получил. Эклипс и Юный Ревендж были внизу страны, но Шервуд на заводе, Шер Али, Конкерер, Тайндейл, Шервуд II, кобылка Абдул-Рахмана и многие другие примечательные были внутри и были выведены. Среди ветеранов, все еще гневный, неистовый, красный конь, пришел Брайан Бору, чье имя было написано крупно в хрониках индийского дерби, дергая своего саиса через дорогу. Его передняя нога совсем ушла, но как пенсионер он снисходит до того, чтобы идти в упряжке, и тогда говорят, что он «горсть». Он, безусловно, выглядит так.

На двести пятьдесят седьмой лошади и, возможно, двадцатом блоке конюшен мозг англичанина начал кружиться, и он потребовал отдыха и информации по определенному пункту. Он зашел в какие-то пятьдесят стойл и заглянул во все остальные, и в этом взгляде он подозрительно принюхивался. Но, так же верно, как он тогда стоял далеко под костлявыми холками Брайана Бору, ни один призрак зловония не загрязнил острый утренний воздух. Город Гуигнгнмов был безупречно чист — чище, чем любая конюшня, скаковая или частная, в которой он был. Как это было сделано? Чистый белый песок объяснял многое, а остальное объяснил один из Мастеров Лошадей: «У каждой лошади есть по крайней мере один саис — у старого Рингвуда их четыре — и мы заставляем их работать. Если бы мы этого не делали, мы бы в мгновение ока утонули в навозе по лошадиные животы. Все убирается сразу; и всякий раз, когда песок загрязнен, он обновляется. Здесь, в округе, вполне достаточно песка, видите. Конечно, мы не можем сохранить их шерсть такой хорошей, как в других конюшнях, из-за валяния; но мы можем сохранить их довольно чистыми».

Для глаза того, кто знал меньше чем ничего о лошадиной плоти, эта безупречная чистота была очень поразительной, и столь же впечатляющим было состояние лошадей, которое было английским — совершенно английским. Естественно, никто из них не был в какой-либо тренировке, кроме ежедневных упражнений, но они были в форме и в таком совершенно хорошем состоянии. Многие из них были на различных дорожках, и многие приходили. Грубо говоря, двести выходят утром, и, боюсь, учатся на тяжелом ходу джодхпурских курсов, как зависать в своем шаге. Это дело для тех, кто знает, но англичанина поразило, что значительная часть неудовлетворительных выступлений джодхпурских конюшен может быть объяснена тем, что они потеряли свой чистый шаг на песке и должны постепенно подбирать его на менее удерживающих курсах внизу страны — к сожалению, когда они не делали тренировочных галопов, а настоящую вещь.

Было приятно сесть и наблюдать за rush лошадей через большое отверстие — ворота не затрагиваются — направляющихся в сельскую местность, где они принимают воздух. Здесь шумный, необученный араб выстрелил через дорогу и крикнул: «Ха! Ха!» в библейской манере, прежде чем попытаться избавиться от ухмыляющегося черного беса на своей спине. Позади него Кабули — наверняка все Кабули должны были родиться с Пелхэмами во ртах — скучно пробирался через дорогу или бросался через путь высокого, мягкоглазого молодого человека, выведенного в Курнале, чьи поднятые уши и качающаяся голова показывали, что, хотя он был таким степенным, он тщательно впитывал свое окружение и очень хотел бы знать, есть ли кто-нибудь лучше него на курсе в то утро. Импульсивный, как школьник, и безответственный, как обезьяна, один из поло-пони принца, не выше гонок в своем собственном наборе, ответил бы на вопрос, проносясь мимо ученика Парротта, монограмма на его попоне хлопала свободно на ветру, а его голова и остриженный хвост в элементах. Молодой человек развернулся бы и полька-мазуркал несколько шагов, пока его внимание не привлекло бы какое-нибудь изящное Дитя Пустыни, свежее из конюшен Бомбея, потеющее при каждом звуке, отступающее и заполняющее, как корабль без руля. Затем, благодаря свои звезды за то, что он был мудрее некоторых людей, Номер 177 лоббировал бы на дорожку и успокаивался бы на своем вращении, как джентльмен, которым он был. В другом месте глаз упал на облако безымянных, покупок у Абдул-Рахмана, чья ценность будет доказана в следующую жаркую погоду, когда они будут серьезно взяты в руки — скирмишируя по лицу земли и наслаждаясь собой безмерно. Высоко над всем остальным, как угольщик среди барж, пронзительно крича, черный, яркий марварский жеребец, с гребнем, как гребень барба, бочкообразный, гусинозадый и гривастый, гарцевал через толпу, в то время как медленно идущие уэйлерские каретные лошади смотрели на него с глубоким неудовольствием, а крошечная лошадь махараджи Канвара капризничала под его розовым, римским носом, поднимая столько пыли, сколько жеребенок Фоксхолла, который попал на прекрасный участок песка и танцевал в нем сарабанду. Внутри и снаружи путаницы, идя вниз или возвращаясь с курсов, бежали, шаркали, ракетировали, погружались, дулись или бежали бесчисленные лошади всех видов, форм и описаний — так что глаз в конце концов не видел, что они такое, и сохранял только общее впечатление вихря гнедых, серых, железно-серых и каштановых с белыми чулками, некоторые такие хорошие, как можно было пожелать, другие средние, но ни одной отчетливо плохой.

«У нас нет совсем плохих в этой конюшне. В чем смысл?» — сказал Мастер Лошадей, спокойно. — «Они все хорошие звери и, один с другим, должны стоить больше тысячи рупий каждый. Новых этого года, купленных в Бомбее, и лучших из наших собственных заводов — около сотни сильных. Может быть, больше. Да, они выглядят достаточно хорошо; но вы никогда не можете знать, чем они обернутся. Живой скот очень неопределен». «А как управляются конюшни? как вы освобождаете место для свежего запаса?» Примерно так. Вот все новые и партия Парротта, и английские жеребята, которых махараджа Пертаб Сингх привез с собой из Дома. Уинтерлейк от Куинс Консорт, этот каштановый с двумя белыми чулками, на которого вы сейчас смотрите. Ну, в следующую жаркую погоду мы увидим, из чего они сделаны и кто есть кто. Их так много, что тренер едва знает их одного от другого, пока они не начинают быть довольно продвинутыми. Те, у кого нет темпа, или которые не нравятся махарадже, их забирают и продают за то, что они принесут. У человека, который забирает лошадей, хорошая работа. Он возвращается и говорит: «Я продал таких-то за столько-то, и вот деньги». Это все. Ну, наши отказы стоят того, чтобы их иметь. Они брали призы на Конной выставке в Пуне. Посмотрите сами. Есть ли хоть один из тех, кого вы не были бы рады взять для прогулки, и хорошо ухаживать тоже? Только они нам не нужны, и поэтому они уходят десятками. У нас шестьдесят мальчиков-наездников, может быть, больше, и у них есть работа, чтобы держать их всех в движении. То, что вы видели, — это только конюшни. У нас есть один завод в Белларе, в восьмидесяти милях, и они приходят иногда стадами по три и четыре сотни с завода. Они выращивают марварцев там тоже, но это полностью под местным управлением. Мы не имеем к этому никакого отношения. Местные жители считают марварца лучшим местным разведением, которое можно положить руки; и некоторые из них — красавицы! Гребни на них, как вершина волны. Ну, есть тот завод и другой завод, и, считая один с другим, я бы сказал, что у махараджи ближе к двенадцати сотням, чем к тысяче собственных лошадей. Для этого места здесь две вагонные нагрузки травы приходят каждый день из Марвар-Джанкшена. Господь знает, сколько седел и уздечек у нас есть. Я никогда не считал. Я полагаю, у нас около сорока экипажей, не считая тех, которые становятся потрепанными и сложены в местах в городе, как я полагаю, вы видели. Мы выводим их утром, регулярная вереница вместе, тормоза и все; но самый красивый выезд, который мы когда-либо выводили, был пони-четверка леди Дафферин. Уэйлеры — тринадцать-два колесные, я думаю, и тринадцать-один лидеры. Они брали призы в Пуне. Это был красивый выезд. Самый красивый в Индии. Леди Дафферин, она вела его, когда вице-король был здесь в прошлом году. В экипажном отделе есть также велосипеды и трициклы. Я не знаю сколько, но когда был лагерь вице-короля, было около одного на джентльмена, с ремаунтами. Они где-то около места сейчас, если вы хотите их увидеть. Как нам удается держать лошадей такими спокойными? Вы найдете некоторых из молодых, которые играют козла довольно много, когда они выходят из конюшни, но, как вы говорите, порока обычно нет. Это так. Мы не разрешаем никаких скребков. Если бы мы это делали, саисы изнашивали бы свои щетки на скребках. Здесь все локтевой жир. Они должны пройти по лошадям своими руками. Они должны обращаться с ними, а местный житель, он боится лошади. Теперь английский конюх, когда лошадь делает дурака, стрижет его по голове скребком или бьет его в живот; и это ранит чувства лошади. Местный житель, он просто отступает, пока неприятности не закончатся. Он должен обращаться с лошадью, или он попадет в неприятности за то, что не одел его, так что это сводится к обращению и без лизания, и поэтому вы не получите в руки действительно порочного зверя в этих конюшнях. Старый Рингвуд, у него было четыре саиса, и он хотел их каждого, но другие лошади имеют не более одного саиса каждый. Махараджа, он держит четырнадцать или пятнадцать лошадей для своей собственной езды. Не то чтобы он заботился ездить сейчас, но он любит иметь своих лошадей; и никто другой не может их коснуться. Затем есть лошади, на которых он сажает своих посетителей, когда они приходят для свиной охоты и тому подобного, а затем есть много лошадей, которые идут в новый кавалерийский полк махараджи Пертаб Сингха. Так что вы видите, лошадь может пройти через все три степени иногда, прежде чем ее продадут, и быть хорошей лошадью в конце этого. И я думаю, это все!

Облако молодых, потеющих свободно и готовых к любой шалости, пронеслось мимо по пути к завтраку, и разговор закончился в облаке песка и барабанной дроби спешащих копыт.

В Райка-Багхе больше гоночных кубков, чем эта память удерживает имен. Главнее всех был Кубок Делийской Ассамблеи — Имперская Ваза, из чистого золота, выигранная Кронпринцем. Другие части пластины были не такими внушительными. Но из всех Королевских Драгоценностей самая ценная появилась в конце осмотра. Это был маленький махараджа Канвар, вальяжно расположившийся в огромном бароуше — его пальцы ног были по крайней мере на два фута от пола — который вез его с утренней прогулки. «Вы видели моих лошадей?» — сказал махараджа Канвар. Четыре двенадцатиручные пони были должным образом осмотрены, и будущий правитель Джодхпура уехал удовлетворенным.

XV

О поразительном эффекте снижения заработной платы и удовольствиях безделья. Описание состояния дороги на Бунди и вероломства Ганеша из Ситура.

«Двадцатипятипроцентное сокращение по всем статьям и никакой уверенности в отпуске, когда он тебе нужен. Конечно, лучшие люди уходят в другое место. Это вполне естественно, а тут еще этот проклятый вечерний почтовый поезд застрял в глазах у Хундвы! Говорю вам, сэр, Индия — плохое место, очень плохое. Совсем не то, что было, когда я приехал сюда тридцать один год назад, когда машинисты получали по семь-восемь сотен рупий в месяц, и к ним относились как к людям».

Англичанин направлялся в Насирабад, и один джентльмен на железной дороге объяснял ему истинную причину упадка Империи. Причина была в том, что Раджпутана-Малвская железная дорога урезала жалованье всем своим служащим на двадцать пять процентов. Несправедливо судить о сословии по нескольким примерам, но англичанин на дороге и в других местах видел немало джентльменов с железной дороги, и они тратят свое жалованье так, что это сделало бы честь доходу в тысячу в месяц. Теперь они говорят, что двадцатипятипроцентное сокращение лишает их всех радостей жизни. Тем лучше, если это заставит их быть умеренно экономными в своих расходах. Обдумывая все это, а также одну-две истории о расточительстве, не совсем пригодные для публикации, англичанин до рассвета добрался до Насирабада, а там — до зловещего на вид тонга. Рам Бакш, владелец, возница, сайис и все остальное в одном лице, спокойно заявил: «В это время года, учитывая жару, кому нужен верх у тонга? У меня нет верха. То есть верх есть, но на то, чтобы его поставить, уйдет время до двенадцати часов. И посмотрите, сахиб, падре Мартум-сахиб ездил в этом тонга в Деоли. Все офицеры-сахибы из Деоли и Насирабада ездят в этом тонга на шикар. Это “охотничий тонга”!» «Когда против тебя выступают Церковь и Армия, спорить бесполезно». Но везти изнеженного, привыкшего к офисной жизни бедолагу в глушь на скелете, на схематичном подобии экипажа — это жестокость. Рам Бакш этого не понял и направил своих двух тринадцати-ладовых крыс прямо навстречу утреннему солнцу по прекрасной военной дороге. «Мы доберемся до Деоли за шесть часов», — похвастался Рам Бакш, и в тот же миг рессора тонга лопнула «с мелодичным, похожим на арфу звоном». «Ну и что с того? — сказал Рам Бакш. — Разве сахиб никогда раньше не видел, как ломается железо у тонга? Падре Мартум-сахиб и все офицеры-сахибы в Деоли...» — «Рам Бакш, — сурово произнес англичанин, — я не падре-сахиб и не офицер-сахиб, и если вы еще хоть слово скажете о падре Мартум-сахибе или офицерах в Деоли, я очень рассержусь, Рам Бакш».

«Гм, — сказал Рам Бакш, — я знал, что вы не падре-сахиб». Небольшую поломку кое-как исправили веревкой, и тонга весело покатил дальше. Это Стивенсон говорит, что «приглашение в дорогу», великая утренняя песня природы, еще не было должным образом понято или положено на музыку. Первая ее нота — звук рассветного ветра в высокой траве. Это хорошо, невыразимо хорошо — видеть, как солнце встает над чужой землей, и знать, что тебе нужно только идти вперед, чтобы овладеть этой землей, — что до конца дня она одарит тебя сотней новых впечатлений и, возможно, одной идеей. Хорошо вдыхать ветер, когда он тянет над обширными возвышенностями или спускается с вершин синих Аравали — сухой и острый, как только что наточенный талвар. Лучше всего — раскурить первую трубку (есть ли табак лучше того, что мы курим в честь наступающего дня?), и, пока пони будят своими копытами длинную белую дорогу, а птицы летят стайками, благодарить звезды за то, что ты не младший офицер, у которого дежурство, не чиновник, у которого канцелярия, и не судья, у которого заседание суда, а всего лишь глобтроттер в фланелевой рубашке, направляющийся, если Богу будет угодно, в «маленький Бунди», где-то за неясными холмами за равниной.

Но в этом наслаждении была примесь горечи. Люди мрачно говорили англичанину, что в княжестве Бунди не питают любви к англичанам, что там негде остановиться и никто ничего не сделает за деньги. О любви не могло быть и речи. Кроме того, общеизвестным фактом было то, что в Бунди вообще нет англичан. Но англичанин надеялся, что Ганеш будет к нему благосклонен и что он так или иначе выкрутится, как выкручивался раньше. Дорога от Насирабада до Деоли, будучи военной, почти так же пряма, как линейка, и примерно так же гладка. Кое-где небольшие скалистые холмы, последние отроги Аравали на западе, нарушают рельеф, но в основном местность ровная и без неровностей. Войска в Деоли, по-видимому, настолько совершенно иррегулярны, что могут обходиться без телеграфа, доставляют почту бегунами и обходятся без мостов на всех пятидесяти шести милях, отделяющих их от Насирабада. Впрочем, человек, который долго охотится, разъезжая в одном из тонга Рам Бакша, вскоре научится обходиться чем угодно и без чего угодно. «Все сахибы пользуются моим тонга; у меня их восемь и двадцать пар лошадей, — сказал Рам Бакш. — Они доезжают до Гангры, где водятся тигры, ведь это “охотничьи тонга”». Англичанин немного знал Гангру, видя ее по пути в Удайпур; это было такое же неудобное и скалистое место, какое только можно пожелать увидеть. Он вежливо выразил сомнение. «Говорю вам, мои тонга проедут куда угодно», — раздраженно ответил Рам Бакш. Сеновоз — в этих краях сено косят и складывают в стога — преградил дорогу. Рам Бакш направил тонга в сторону, в колею, наскочил на пень, отскочил на камень и снова выехал на дорогу. «Видите, — сказал Рам Бакш, — но это пустяки. Вот подождите, пока мы выедем на дорогу на Бунди, я заставлю вас трястись, трястись, как бутылку». — «Она очень плохая?» — «Я сам никогда не был в Бунди, но слышал, что там сплошные камни — огромные камни, размером с этот тонга». Но хотя он хвастался собой и своими лошадьми почти всю дорогу, он не смог добраться до Деоли даже близко к назначенному времени. «Если я не буду в Бунди к четырем, — говорил он в шесть утра, — пусть я останусь без платы». Но к полудню он был еще далеко от Деоли, а Бунди лежал в двадцати восьми милях за этой станцией. «Что я могу поделать? — сказал он. — Я выставил много лошадей — сколько угодно. Но дело в том, что я никогда не был в Бунди. Я не поеду туда ночью». «Много лошадей» Рам Бакша оказались тремя парами между Насирабадом и Деоли — тремя парами низкорослых пони, которые творили чудеса. В одном месте, после того как он разъехался с возом хлопка, караваном цыган и всадником с карабином на луке седла, англичанин попал на участок дороги, настолько пустынный, что сказал: «Теперь я оторвался от всех, кто меня знал. Это начало пустыни, в которую был отправлен козел отпущения».

Из кустов у обочины выскочил толстяк, который громко закричал по-английски: «Как поживает Ваша Честь? Я встречал Вашу Честь в Симле в этом году. Вы здоровы? Да-а, я здесь. Ваша Честь помнит меня? Я путешествую. Да-а. Ха! Ха!» — и он пошел дальше, оставив Его Честь в недоумении. Это был бабу — симльский бабу, в этом не могло быть сомнений; но кто он такой и что делает в тридцати милях от цивилизации, Его Честь понять не мог. Туземцы перемещаются гораздо больше, чем думают многие, за исключением железнодорожников. Крупные банковские фирмы Северной Индии, естественно, поддерживают тесную связь со своими главными обменными конторами в Аджмире, регулярно отправляя и принимая гонцов. Так случается, что нужда лейтенанта МакРаннамака из Тайнсайдских полков, расквартированного на границе, хорошо известна и обсуждается за тысячу миль к югу от гарнизона, куда беззаботный лейтенант отправляется к своему ростовщику.

Это к слову. Вернемся к берегам реки Банас, куда «бедный Кэри», как называет его Тод, приехал, когда заболел своей последней болезнью. Банас — одна из тех рек, что бегут «по золотым пескам с серебряными ногами», но из-за крутизны берегов Деоли в сезон дождей, должно быть, оказывается отрезанным от мира. Рам Бакш, когда его спросили об этом, поклялся, что все офицеры-сахибы никогда и не думали останавливаться, а переправлялись на лодках или слонах. Судя по словам Рам Бакша, люди в Деоли должны быть удивительными существами. Они только и делают, что пользуются его тонга. Разрыв в невысоких холмах открывает вид на мертвую плоскую равнину, на которой стоит Деоли. «Вы должны остановиться здесь на ночь, — сказал Рам Бакш. — Я не повезу своих лошадей дальше в темноте; Бог знает, где находится дак-бангало. Я забыл, но любой из офицеров-сахибов в Деоли вам подскажет».

Тем, кто ищет новых ощущений, было бы полезно побегать по кажущемуся пустым гарнизону в позорном охотничьем тонга в поисках места для ночлега. Чапрасси выходят из задних веранд и грубят, полковые бабу спрыгивают с товарных складов и ведут себя дерзко, в то время как вдалеке сахиб выглядывает из своей комнаты и с молчаливым презрением разглядывает запыленную «безнадежную надежду». Следует упомянуть, что пыль на дороге в Деоли не просто покрывает пудрой, а маскирует лицо и одежду путника.

На следующее утро Рам Бакш проснулся с рассветом и начал требовать ехать в Бунди. «Я отправил туда пару лошадей, больших лошадей, а сайис — дурак. Может, они потеряются; я хочу их найти». Он снова потащил своего несчастного пассажира в дорогу и спрашивал всех, кто проезжал мимо дак-бангало, какая дорога ведет в Бунди. «Заметьте, — сказал он, — дорога может быть только одна, и если я попаду на нее, все будет в порядке, и я покажу вам, на что способен тонга». — «Аминь», — благочестиво произнес англичанин, когда тонга прыгнул в большую яму и выскочил из нее. «Без сомнения, это дорога на Бунди, — сказал Рам Бакш, — она такая плохая».

Уже было сказано, что в княжестве Бунди не питают большой любви к сахибам. Состояние дороги это доказывает. «Это, — сказал Рам Бакш, постукивая по колесу, чтобы проверить, не сломалась ли спица после последнего рывка, — очень хорошая дорога. Подождите, пока увидите, что впереди». И похоронная процессия заковыляла дальше — через ирригационные канавы, через буйволиные купальни и высохшие лужи, истоптанные сотнями коровьих копыт (это, кстати, самая жестокая дорога из всех), вверх по крутым берегам, где из пыли выглядывали выступы скал, вниз по крутым спускам, украшенным большими камнями, и вдоль глубоких, в два фута, дождевых колей, где тонга шел боком, едва не опрокидываясь. Это была королевская дорога — туземная дорога — раджская дорога, самая грубая из всех, и сквозь все ее толчки, удары, ухабы, спуски и подъемы глаз Рам Бакша вращался в своей налитой кровью глазнице, выискивая «больших лошадей», которых он так опрометчиво отправил в глушь. Пони, которые проделали последние двадцать миль до Деоли, были почти измотаны и изо всех сил старались лечь в сухие русла нулл.

Мимо проезжал всадник, перед ним шел слуга с подносом и мешком для еды. «Вы не видели здесь лошадей?» — закричал Рам Бакш. «Лошадей? Какого черта мне делать с вашими лошадьми? Вы думаете, я их украл?» Это был определенно странный ответ, показывающий грубость здешних мест. Старуха под деревом закричала на странном языке и убежала. Это было похоже на сон — охота за лошадьми в глуши, где не видно ни дома, ни хижины, ни сарая. «Если мы будем держаться дороги достаточно долго, мы должны их найти. Посмотрите на дорогу. Этот радж должен быть расстрелян». Рам Бакша выбросило вперед, почти на круп внешнего пони, и он был в очень плохом настроении. Похоронная процессия нашла дом — дом, обнесенный терновником, — а рядом стояли две большие лошади, тринадцать-два, если не больше, и запряженные совершенно не считаясь с расходами.

Все было переупаковано и перевязано тройными веревками, а сахибу предоставили дополнительную подушку; но он уже достиг своего рода мечтательной нирваны, несколько раз прокусив язык, порезав сапог о край колеса и скрутив ноги в «узлы влюбленных». Чувство страдания в нем исчезло. Он даже начал слегка, урывками, получать удовольствие. Дорога смело врезалась в холмы, у которых все зубы были наготове, то есть их пласты прорезали дорогу маленькими рядами. Эффект был поразительный. Тонга весело скакал, как молодой олененок, с гребня на гребень. Он дрожал, пульсировал, трясся, скользил, подпрыгивал, вальсировал, рикошетил, скакал как кенгуру, спотыкался как сани, раскачивался как перегруженный экипаж на спуске, «лягался» как плохо сцепленный железнодорожный вагон, хлюпал как деревенская телега, скрипел в своих мучениях и, наконец, попытался вспахать землю носом. После трех часов такого представления он наткнулся на крошечный брод, расположенный между круто спускающимися берегами белой пыли, где вода была прозрачно-коричневой и полной рыбы. И здесь была объявлена блаженная остановка в тени высокого берега табачного поля.

Хотите вкусить одно из настоящих удовольствий жизни? Проделайте суровые акробатические упражнения в тонга и вокруг него в течение четырех часов; затем, поев и попив досыта, растянитесь в прохладе русла нуллы, положив голову среди зеленого табака, а мысли — дрейфуя вместе с единственным маленьким облачком в по-королевски синем небе. У Земли нет ничего большего, что она могла бы предложить своим детям, чем это глубокое наслаждение животным благополучием. В табаке были бабочки — шести разных видов, а маленькая крыса вышла и напилась у брода. За ней последовало бегство в Египет. Белые берега брода идеально обрамляли картину — Мать в синем, на большом белом осле, держащая Ребенка на руках, и Иосиф, идущий рядом, положив руку на холку осла. По всем законам Востока, Иосиф должен был ехать верхом, а Мать — идти пешком. Это было исключение, сделанное специально для англичанина. Было очень тепло и очень приятно, и почему-то прохожие у брода стали нечеткими, а нулла превратилась в большой английский сад, где в саду, среди яблоневых цветов, пела кукушка. Кукушка начала сон. Она была единственной реальной вещью в нем, ибо при пробуждении сад ускользнул обратно в воду, но кукушка осталась и звала и звала, как будто она была самой настоящей английской кукушкой. «Ку-ку — ку-ку — ку»; затем пауза и возобновление крика с другой стороны горизонта. После этого брод стал неприятен, поэтому процессию погнали дальше, и со временем она погрузилась в то, что когда-то должно было быть большим городом, но единственными жителями были маслоделы. Здесь было множество гробниц, и на одной из них была выполнена реалистичная резьба в высоком рельефе: человек на лошади пронзает копьем пехотинца. Рядом с этим местом дорога или колея поворачивала мимо больших садов, очень прохладных и приятных, полных гробниц и чернолицых обезьян, которые ссорились среди гробниц, и закрытых от солнца гигантскими баньянами и манговыми деревьями. Под деревьями и за стенами сидели и пели жрецы; и англичанин хотел бы узнать, в какое странное место он попал, но люди его не понимали.

Ганеш — мелкий бог с ограниченными способностями. Он дремал с красным и раскрасневшимся лицом под баньяновым деревом; и англичанин дал ему четыре анны, чтобы тот устроил дела в Бунди как можно комфортнее. Его жрец взял четыре анны, но Ганеш не сделал ровным счетом ничего, как будет показано позже. Его единственное оправдание в том, что его хобот был изрядно изношен, и ему не помешало бы немного больше серебряной фольги, но это была не вина англичанина.

За мертвым городом находился джил, полный бекасов и уток, петляющий среди холмов; а за джилом, спрятанный совсем среди холмов, был Бунди. Чем ближе к городу, тем отвратительнее становилась дорога и тем ошеломляющее любопытство жителей. Но то, что произошло в Бунди, должно быть оставлено для другой главы.

XVI

Комедия ошибок и эксплуатация Бунди. Изгой из диспансера и дети из школ. Рассмотрение щитов Раджастхана и другие мелочи.

Самое время заключить новый договор с Маха Рао Раджа Рам Сингхом Бахадуром, Раджой Бунди. Он слишком верно соблюдает третью статью старого договора, в которой говорится, что он «не должен вступать в переговоры ни с кем без согласия Британского правительства». Он вообще не ведет переговоров. Прибыв к воротам Бунди, англичанин спросил, где он может преклонить голову на ночь, и караульные в один голос ответили: «Сукх-Махал, который находится за городом», и тонга поехал туда через весь город, пока не прибыл к павильону на озере — месту с двумя башенками, соединенными открытой колоннадой. «Дом» был открыт всем ветрам небесным и голубям раджа; но последние загрязнили его больше, чем первые могли очистить. Седобородый чоукидар выполз из места гробниц, которое, по-видимому, делил с какими-то обезьянами, и принял англосаксонские позы. Он был гораздо хуже Рам Бакша, ибо сказал, что все офицеры-сахибы из Деоли приезжали в Сукх-Махал на шикар и — никогда не уезжали обратно, так они были довольны. Сахиб принес с собой Честь своего Присутствия, а он очень старый человек и без письменного разрешения ничего сделать не может. Затем он без предупреждения крепко заснул; и наступила пауза, всего на один час, которую англичанин провел, осматривая озеро. Оно, как и джилы на дороге, петляло среди холмов, а со стороны плотины было ограничено холмом из черного камня, увенчанным чхатри из серого камня. Под плотиной был сад, прекраснее которого глаз не мог пожелать, а берега озера были усеяны маленькими храмами. Если бы был жилой дом — просто дак-бангало, — это было бы восхитительное место для отдыха. Предупрежденный горьким опытом прошлого, англичанин знал, что его ждет полу-королевский или неловкий прием, когда человек, будучи незваным гостем патерналистского государства, не может ни платить за себя и устроиться с комфортом, ни быть радушно принятым. Когда он увидел одноглазого мунши (клерка), он почувствовал уверенность, что Ганеш наконец повернулся к нему спиной. Мунши потребовал и получил пурвану, или письменное разрешение. Затем он сел и исчерпывающе допросил путешественника о его характере и профессии. Полностью убедившись, что посетитель никак не связан с правительством или «Агенти-сахибом Бахадуром», он больше не думал об этом деле, и день начал клониться к закату над травянистой плотиной, павильоном с открытой работой и безутешным тонга.

Наконец, верный слуга, который помогал сражаться в Битве почтовых сумок в Удайпуре, нарушил молчание и, поклявшись, что все эти люди-дьяволы — не более двенадцати — пришли только посмотреть на забаву, предложил проломить голову мунши. И, действительно, это казалось лучшим способом растопить лед; ибо мунши на самом вежливом языке выдвинул предположение, что нет ничего особенного, что указывало бы на то, что сахиб, держащий пурвану, действительно имеет право ее держать. Чоукидар проснулся и запел странную песню, сопровождаемую англосаксонскими позами, новым набором. Он был старым человеком, и все сахиб-логи говорили так, а внутри павильона были столы, стулья, лампы, ванны и все, что только могло пожелать сердце человека. Даже сейчас огромный штат слуг расставлял все эти вещи для комфорта сахиба Бахадура и Защитника Бедных, который принес честь и славу своего Присутствия весь путь из Деоли. Какое дело было раджу до столов, стульев, яиц, кур и очень ярких ламп? Он был старым человеком и... «Кто посадил нынешнего Раджу на трон?» — «Лейк-сахиб», — быстро ответил чоукидар. — «Я был там. Это новости многих старых лет». Теперь Тод говорит, что именно он сам установил «Лалджи возлюбленного» в 1821 году. Англичанин начал терять веру в чоукидара. Мунши ничего не сказал, но следил за англичанином своим единственным рабочим глазом. Веселый ветерок рябил воды озера, и рыба начала резвиться перед сном.

«Никто не собирается ничего делать или приносить?» — слабо спросил англичанин, гадая, даст ли ему местная тюрьма кровать, если он убьет мунши. «Я старый человек, — сказал чоукидар, — и из-за их великого уважения и почтения к сахибу, в присутствии которого я лишь носильщик приказов и слуга, ожидающий их, люди, многие люди, приносят сейчас тентовые полотна, которые я своими руками оберну, здесь и там, там и здесь, вокруг столбов этого места; и таким образом вы, о сахиб, который принес честь своего Присутствия в радж Бунди по дороге в Деоли, которая является кутча-дорогой, будете обеспечены очень хорошей и большой квартирой, за которой я буду присматривать, пока вы отправитесь убивать тигров на этих холмах».

К этому времени двое юношей обмотали холстом некоторые столбы колоннады, сделав нечто вроде свободного загона с двухфутовым проходом для воздуха по всему верху. Двери не было, но было неограниченное количество окон. В это ограждение чоукидар навалил мебель, на которой, очевидно, многие поколения голубей были унесены холерой, пока его не умолили остановиться. «Что, — сказал он с презрением, — значат столы и стулья для этого раджа? Если шести недостаточно, пусть Присутствие отдаст приказ, и будет двенадцать. Все будет предоставлено». Здесь он наполнил туземную лампу керосином и поставил ее в ящик на палку. К счастью, масло, которое он так щедро лил из квартовой бутылки, было плохим, иначе он был бы полностью поглощен огнем.

Ночь наступила задолго до того, как это великолепие закончилось. Лишняя мебель — по большей части стулья — была выброшена в темноту, и при свете яркой лампы (веселый ветер запрещал свечи) англичанин лег спать и был убаюкан шумом воды, вытекающей из переливного отверстия, и всплеском водяной черепахи, когда она промахивалась мимо ускользающей рыбы. Это было любопытное зрелище. Кошки и собаки буйствовали вокруг ограждения, а ветер с озера раздувал холст. Хворост на холмах вокруг трещал и лопался, когда через него проходили звери, и существа — не шакалы — издавали скорбные звуки. На озере казалось, что сотни водоплавающих птиц держат отель, и что всю ночь происходили прибытия и отъезды. Радж настоял на предоставлении охраны из двух сипаев, очень приятных людей, за четыре рупии в месяц. Они сказали, что тигры иногда бродят по холмам над озером, но чаще всего их можно найти в пяти милях отсюда. И англичанин тут же увидел во сне, что одноглазый тигр вошел в его палатку без пурваны. Но это был всего лишь дикий кот, и он бежал перед ботинками цивилизации.

Сукх-Махал был полностью отделен от города и мог бы быть загородным домом. Следует упомянуть, что Бунди зажат в V-образном ущелье — долина у главного входа имеет ширину чуть менее пятисот ярдов. По мере того как она расширяется, плотно упакованные дома следуют ее линиям, и, если смотреть сверху, они похожи на скот, сбитый вместе перед бегством через ворота. Из-за расположения холмов город почти не виден, кроме как из Дворца. Именно в поисках последнего англичанин отправился бродить и настолько заинтересовался улицами, что на время забыл о нем. Джайпур — это выставочный город, и он прилично дренирован; Удайпур благословлен государственным инженером и печатной формой правления; для Джодхпура сухой песок, палящее солнце и энергичный врач сделали немало, но в Бунди ничего этого нет. Теснота местности усугубляет зло, и только в сезон дождей, которые прорезают и бороздят скалистые склоны холмов, Бунди хоть немного вычищается. Нал Сагар, прекрасный маленький участок воды, занимает начало долины, называемой ущельем Банда, и должен, по самой своей природе, принимать немало нечистых стоков. Но если отбросить эту слабость, это очаровательное место — этот запутанный город прямых улиц и прохладных садов, где гигантские манго и пипалы переплетаются над журчащими водотоками, а в полдень прилетает кукушка. Он не может похвастаться глупым муниципалитетом, который постановляет, когда дом опасен и непригоден для жилья. Новые лавки встроены в, на, над и под почерневшими от времени руинами старых дней, и маленькие дети прыгают по шатким аркадам и заросшим травой стенам, пока их родители болтают внизу на переполненном базаре. В черных трущобах одни и те же камни, кажется, используются снова и снова для строительства домов. Колесные экипажи в городе Бунди редки — для телег мало места, а улицы вымощены бугристыми камнями, по которым неприятно ходить. Время от времени набег вьючных быков Банджара очищает главные улицы от жизни, или один из слонов Раджи — у него их двенадцать — преграждает путь. Но, по большей части, пешеходы имеют весь город в своем распоряжении.

Они не торопятся. Они сидят на солнце и думают, или надевают все оружие, которое есть в семье, и, увешанные железками, парадируют перед своими восхищенными друзьями. Другие, худые, темные люди с перевязанными челюстями и только талваром в качестве оружия, ныряют в темные переулки и обратно по государственным делам. Это прекрасно ленивый город, делающий все по-настоящему, по-настоящему, по-оригинальному туземному способу, и он содержится в очень хорошем порядке Дурбаром. На все есть или нет приказа. Нет приказа продавать рыболовные крючки, или снабжать англичанина молоком, или менять ему валютные банкноты. Он должен иметь дело только с Дурбаром по поводу всего, что ему нужно; и куда бы он ни пошел, его должны сопровождать по крайней мере два вооруженных человека. Они ничего ему не скажут, ибо они знают или делают вид, что ничего не знают о городе. Они ничего не будут делать, кроме как кричать на маленьких невинных детей, которые радостно бегут за незнакомцем и требуют пайсы, но они там, и они останутся там, пока он не покинет город, сопровождая его до ворот и ожидая там немного, чтобы убедиться, что он действительно уехал. Англичане в Бунди не поощряются. Будущему путешественнику было бы хорошо взять полный комплект политической формы с подсолнухами и маленьким черным мечом, чтобы на нем сидеть. Местный бог — это «Агенти-сахиб», и он — воплощение без имени, по крайней мере среди низших классов. Образованные, говоря о нем, всегда используют придворную приставку «Бахадур»; и все же это подло — нападать на государство, которое, в конце концов, не обязано ничего делать для назойливых англичан без видимых средств к существованию. Король этого прекрасного города должен объявить блокаду абсолютной и отказаться беспокоиться о ком-либо, кроме «Колон-нель Балтах, Агенти-сахиб Бахадура» и политических деятелей. Если когда-нибудь через Коту будет проложена железная дорога, как утверждают люди на стороне Бомбея, монастырская слава Бунди уйдет, ибо Кота находится всего в двадцати милях к востоку от города, и дорога умеренно хороша. В тот день глобтроттер будет вынюхивать все вокруг, и Благотворительный диспансер — жемчужина среди диспансеров — станет общественным достоянием.

Англичанин охотился за статуей лошади, большой лошади по имени Хунджа, которая была скакуном Ирака и королевским подарком Рао Омеде, некогда монарху Бунди. Он нашел ее на городской площади, как и говорил Тод; и это была некрасивая статуя, вырезанная в водянистой манере позднего индуистского искусства. Никто, казалось, ничего о ней не знал. Чуть дальше кто-то крикнул из переулка на ломаном английском: «Приходите посмотреть мой диспансер». В Бунди всего два человека, говорящих по-английски. Один — глава, а другой — помощник, учитель английского отделения Свободной школы Бунди. Третий был, лет двадцать назад, учеником Лахорского медицинского колледжа, когда это учреждение было молодым; и он помнил только слово здесь и там. Он был главой Благотворительного диспансера; и настоял на том, чтобы тут же организовать небольшой прием и вытащить все свои книги. Побег был безнадежен: ничто меньшее, чем формальная инспекция и представление всем туземным врачам, не подошло бы. Внутренний двор и его окрестности вмещали шестнадцать коек, и от двадцати до тридцати амбулаторных больных стояли в ожидании. Делая скидку на нетронутый ориентализм, диспансер — хороший, и должен облегчать определенное количество человеческих страданий. Другого во всем Бунди нет. Операционный журнал, который велся на английском языке, показывал основные жалобы в стране. Это были: «Астхама», «Нумония», «Скиндисеас», «Дабалати» и «Лоин-байт». Последний пункт встречался снова и снова — три-четыре случая в неделю — и только когда врач сказал «Шер се мара», англичанин правильно его прочитал. Это был «укус льва», или тигра, если настаивать на зоологической точности. Был один неисправимый идиот, красивый молодой человек, голый как в день рождения, который сидел на солнце, дрожа и прижимая руки к голове. «Я давал ему волдыри и сетоны — пробовал туземное и английское лечение в течение двух лет, но толку нет. Он всегда такой, как вы его видите, и теперь он остается здесь по милости Дурбара, который является очень хорошим и жалостливым Дурбаром», — сказал врач. Было много таких пенсионеров Дурбара — людей, страдающих хронической «астхамой», которые оставались «по милости» и к которым относились по-доброму. Они отдыхали на солнце, положив руки на колени, уверенные, что их ежедневная порция зерна, табака и опиума будет предоставлена. «Все люди, даже маленькие дети, едят здесь опиум», — сказал врач, и диетическая книга это подтвердила. После тщательного расследования всего, вплоть до последней заявки в Бомбей на европейские лекарства, англичанину позволили уйти. «Сэр, я благодарю...», — начал туземный врач, но остальная часть предложения застряла. Шестнадцать лет в Бунди не увеличивают знание английского; и он вернулся к своим пациентам, серьезно обдумывая имя директора Лахорской медицинской школы — теперь колледжа, — который научил его всему, что он знал, и которому он намеревался написать. Было что-то трогательное в том, как человек цеплялся за новости из внешнего мира о людях, которых он знал как помощников и ординаторов, которые теперь стали Рай Бахадурами, и в его демонстрации тех немногих обрывков английского, которые все еще цеплялись за него. Пусть он успешно лечит «укусы львов» и «катрак» еще много лет. В счастливой, праздной манере, которая должна иметь достоинства, которых мы не можем понять, он делает хорошую работу, и Дурбар позволяет его диспансеру столько, сколько он хочет.

Рядом с диспансером стояла Свободная школа, и туда назойливый мунши направил англичанина, который к этому времени начал убеждать себя, что он действительно является аккредитованным агентом правительства, посланным отчитаться о прогрессе Бунди. Из затененного пипалами двора доносился шум молодых голосов. Тридцать или сорок малышей, от пяти до восьми лет, сидели на открытой веранде, изучая счета и хиндустани, сказал учитель. Не нужно было спрашивать, из каких они каст, ибо на их лицах было написано, что они Махаджаны, Освалы, Аггервалы, а в одном или двух случаях, казалось, Шараваки из Гуджарата. Они изучали дело всей своей жизни и со временем заняли бы места своих отцов и показали бы, сколькими способами можно манипулировать деньгами. Здесь профессиональный тип проявился с поразительной отчетливостью. Через пухлость почти младенчества или нежную гибкость более зрелых лет, в ртах, глазах и руках он выдавал себя. Рахтор, происходящий из воинственного рода, — прекрасное животное, хорошо воспитанное; Хара, который кажется более компактно сложенным, — тоже прекрасное животное; но для расы, которая показывает кровь в каждой линии своего тела, от свода подъема стопы до моделирования головы, финансовый — торговый — слишком грубое слово — финансовый класс Раджпутаны кажется наиболее примечательным. Позже в жизни он может стать затуманенным жирными щеками и животом; но в юности, своей быстрой, проворной юности, молодой Марвар, если дать ему его деловое название, — действительно вещь красоты. Его манеры придворные. Голой земли и нескольких грифельных досок было достаточно для детей, которые просто учились веревкам, тянущим штаты; но английский класс, из мальчиков от десяти до двенадцати лет, был снабжен настоящими скамейками и партами и столом с тканевым покрытием. Помощник учителя, ибо глава был в отпуске, был самоучкой из Бунди, молодым и деликатно выглядящим, который предпочитал чтение разговору по-английски. Его юнцы были снабжены «Третьей книгой для чтения на английском языке» и мучительно пробирались через собачий стишок о «старике с седыми волосами». Один мальчик, смелее остальных, бросил английскую фразу посетителю и рухнул. Это был его маленький запас знаний, и остальные смотрели на него с завистью. Дурбар поддерживает школу, которая является полностью бесплатной и открытой; справедливое различие поддерживается между различными кастами. Старый расовый предрассудок против оплаты за знания проявился в ответе на вопрос. «Вы не должны продавать обучение», — сказал учитель; и класс пробормотал в знак одобрения: «Вы не должны продавать обучение».

Население Бунди кажется более явно смешанным, чем население других штатов. В его стенах проживает четыре или пять тысяч магометан и небольшое количество аборигенов различных видов, помимо человеческого сброда, который Банджары привозят в своем поезде, с патанами и лощеными делийцами. Новая геральдика штата любопытна — что-то вроде этого. Золото, полубог, соболь, выходящий из пламени, держащий в правой руке меч, а в левой лук — все натуральное. В главе, кинжал второго, в ножнах зеленый, поперек семи стрел в снопе второго. Этот последний герб Бунди держит в память о поражении Имперского принца, который восстал против Делийского трона во времена Джахангира, когда Бунди, за полученную ценность, поступил на службу к магометанину. Это могло бы также быть, но здесь нет уверенности, мемориалом победы Рао Раттона над принцем Хурмом, когда последний стремился поднять всю Раджпутану против Джахангира, своего отца; или второй победы над буйным лордом, который грабил Мевар немного позже. За этот подвиг, говорят летописи, Джахангир дал Рао Раттону почетные флаги и литавры, которые могли быть расплавлены наукой Геральдической коллегии в вышеупомянутый герб. Вся геральдика Раджпутаны любопытна и, для тех, кто считает, что есть какая-то ценность в «Королевской науке», интересна. Щит Удайпура, естественно, червленый, солнце в великолепии, как подобает «детям Солнца и Огня», и одному из самых древних домов в Индии. Его гребень — прямой раджпутский меч, Кханда, для описания поклонения которому очень могущественному божеству читайте Тода. Сторонники — Бхил и Раджпут, одетые для безнадежной надежды; увековечивающие не только оборону Читторгарха, но и связь великого Баппа Равула с Бхилами, которые даже сейчас играют главную роль в Коронации Раны Удайпура. Здесь, опять же, Тод объясняет дело подробно. Бансвара претендует на союз с Удайпуром и несет солнце, с этикеткой различия какого-то рода. Джайпур имеет пятицветный флаг Амбера с солнцем, потому что Дом претендует на происхождение от Рамы, и его гребень — дерево кучнар, которое является гербом Дашаратхи, отца Рамы. Белая лошадь, которая стоит лицом к тигру как сторонник, может быть или не быть мемориалом великой ашвамедха-яги, или жертвоприношения лошади, которое Джай Сингх, построивший Джайпур, не осуществил.

Джодхпур имеет пятицветный флаг с соколом, в образе которого Дурга, покровительница штата, иногда была добра появиться. Она приземлилась в форме трясогузки на хаудах вождя Джесалмера, чей щит украшен «фортами в пустынной земле» и обнаженной левой рукой, держащей сломанное копье, потому что, гласит легенда, Джесалмер был однажды уязвлен лошадью с волшебным копьем. Они рассказывают эту историю сегодня, но она длинная. Сторонники щита — это кантинг-геральдика с местью! — антилопы пустыни, украшенные золотой монетой, потому что штат долгое время был убежищем богатых банкиров Индии.

Биканир, младший Дом Джодхпура, несет трех белых ястребов на пятицветном флаге. Покровительница Биканира однажды превратила колючие джунгли вокруг города в фруктовые деревья, и гребень поэтому — зеленое дерево — странная эмблема для пустынного княжества. Девиз, однако, хороший. Когда большая часть раджпутских штатов были вассалами Акбара, и он отправлял их за границу делать свою волю, некоторые принцы возражали против пересечения Инда и просили Биканир возглавить мятеж, потому что его штат был наименее доступным. Он согласился, при условии, что они все на один день поприветствуют его так: «Джей Джангал дар Бадшах!» История показывает, что стало с возражавшими, и девиз Биканира: «Слава Королю Пустоши!» доказывает, что история должна быть правдой. Но от Бунди до Биканира — длинное отступление, порожденное бездельем на плотине Бурра. Было бы грешно не забросить леску в те переполненные воды, и Стражи, которые были магометанами, сказали, что если сахиб не ест рыбу, они едят. И сахиб рыбачил роскошно, ловя двух- и трехфунтовых, телосложением похожих на окуня, всякий раз, когда он решал забросить. Он устал от школ и диспансеров, и тщетность геральдики хорошо сочеталась с ленью — то есть Бунди.

Следует отметить, тем не менее, что в этой части мира самый трезвый ум поверит во что угодно — поверит в призраков у Гау Мукха и мертвых Тхакуров, которые выходят из своих гробниц и ездят вокруг Бурра Талао в Бунди — поверит каждой легенде и лжи, которая поднимается так же естественно, как красный румянец заката, чтобы позолотить мертвую славу Раджастхана.

XVII

Показывает, что в банке может быть поэзия, и пытается показать чудеса Дворца Бунди.

«Это дьявольское место, куда вы приехали, сахиб. Нет травы для лошадей, и люди ничего не понимают, и их грязные пайсы не годятся в Насирабаде. Посмотрите сюда». Рам Бакш гневно продемонстрировал горсть медных кусков. Неприятность вывоза туземца из его собственной зоны в том, что он немедленно рассматривает вас не только как автора своего бытия, но и всех своих несчастий тоже. Он так же мешает, как испуганный ребенок, и так же раздражает, как человек. «Падре Мартум-сахиб никогда не приезжал сюда», — сказал Рам Бакш с видом человека, которого против воли завели в плохую компанию.

История о крысе, которая нашла кусок куркумы и открыла лавку баннии, отослала одноглазого мунши, но компания меньших мунши, бегунов и тому подобных была в ожидании, и они сказали, что деньги можно обменять в Казначействе, которое находилось во Дворце. Было совершенно невозможно обменять их где-либо еще — не было приказа. От Сукх-Махала до Дворца дорога шла через сердце города, и из-за постоянного крика мунши не более десяти тысяч из пятидесяти тысяч жителей Бунди знали, с какой целью сахиб путешествует среди них. Катаракта была самым распространенным недугом, катаракта в ее худших формах, и поэтому было необходимо, чтобы люди подходили очень близко, чтобы посмотреть на незнакомца. Они ни в коем случае не были грубыми, но они смотрели благоговейно. «Он приехал не на шикар, и он не будет принимать петиции. Он приехал посмотреть место, и Бог знает, кто он такой». Описание было совершенно правильным, насколько оно шло; но, так или иначе, когда его выкрикивали на четырех перекрестках посреди очень приятного маленького собрания, оно не казалось добавляющим достоинства или вызывающим уважение.

Было написано: «Вид на увенчанный зубцами дворец Бунди, с какой бы стороны вы к нему ни приближались, пожалуй, самый впечатляющий в Индии. Тот, кто видел дворец Бунди, легко может представить себе висячие сады Семирамиды». Это правда — и даже больше. Дать на бумаге сколько-нибудь адекватное представление о Бунди-ки-Махал невозможно. Дворец в Джайпуре можно назвать индийским Версалем; государственная резиденция в Удайпуре кажется крошечной на фоне окружающих ее холмов и вод озера Пичола; «Дом раздора» в Джодхпуре, серые башни на красной скале, — творение великанов, но дворец Бунди, даже при ярком дневном свете, — это такой дворец, который люди строят себе лишь в тревожных снах; это работа скорее гоблинов, чем людей. Он встроен в склон холма и выступает из него гигантскими террасами, возвышаясь над всем городом. Но подробное его описание было бы бесполезным. Из-за наклона долины, в которой стоит город, его можно хорошо рассмотреть только из одного места — с главной городской дороги; и оттуда он выглядит как лавина каменной кладки, готовая обрушиться вниз и перегородить ущелье. Как и все другие дворцы Раджастана, он — плод труда многих рук, и нынешний раджа пристроил на одном из нижних уровней бастион немалых размеров, который строился четыре или пять лет. Никто не знает, где начинается холм и где заканчивается дворец. Люди говорят, что существуют подземные камеры, ведущие в самое сердце холмов, и проходы, сообщающиеся с дальними пределами Тарагарха — гигантской крепости, венчающей холм и фланкирующей всю долину со стороны дворца. Говорят, что под землей места столько же, сколько на поверхности, и что никто не исходил дворец вдоль и поперек. Глядя на него снизу, англичанин легко мог поверить, что для тех, кто его построил, нет ничего невозможного. Доминирующее впечатление — высота; высота, которая вздымалась из склона холма и давила на веки созерцателя. Крутой уклон местности помог строителям добиться этого эффекта. От главной городской дороги крутой вымощенный камнем подъем вел к первым воротам — название которых усердная свита не сообщила. Две ярко раскрашенные рыбы смотрели друг на друга над аркой, и, кроме кричащего цветового орнамента, мало что можно было разглядеть. Эти ворота вели в то, что они называли чоуком дворца, и нужно было посмотреть дважды, прежде чем осознать, что это открытое пространство, переполненное людьми, — всего лишь отрог холма, на котором стоял дворец, вымощенный и застроенный. Попыток выровнять землю почти не предпринималось. Стертые ногами камни повторяли контуры почвы и подходили к стенам дворца, гладкие, как стекло. Прямо напротив Ворот Рыб находилась казарма караула — темная и грязная комната, и здесь, в нише, выдолбленной в стене, хранились большие государственные барабаны — наккары. Появление англичанина, по-видимому, послужило сигналом для удара в самый большой из них, и глухой гром прокатился по дворцовому чоуку, вернувшись от глухих дворцовых стен полым стоном. Это был жуткий прием — этот одинокий, угрюмый гул. В этом дворе, если верить легенде, четыреста лет назад сын великого Рао Бандо, которому приснился сон, подобный сну фараона, спасший Бунди от голода, оставил небольшой отряд хара, чтобы те ждали его приказа, пока он сам поднимется во дворец и убьет двух своих дядьев, узурпировавших трон и отрекшихся от веры отцов. Пронзив одного и изрубив другого, сидевших в одиночестве и без охраны, он позвал своих последователей, которые превратили двор в бойню, перебив приспешников узурпаторов. В лучшие времена люди поскальзываются на этих гладких камнях, а когда место было залито кровью, опора под ногами, должно быть, была поистине ненадежной.

На вопрос о месте убийства дядьев — оно отмечено плитой на лестнице, или же Тод, этот точный историк, ошибается — ответили, что казначейство совсем рядом. В Бунди говорят на языческом наречии, проглатывают половину слов, а остальное разбавляют местным жаргоном. Чего можно добиться от людей, которые называют четыре мили по-разному: до кош, до куш, дхи хкас, ду-а кот и диакаст — и все это одно слово? Сельские жители совершенно непонятны, что упрощает дело. Именно попытка уловить тень смысла то тут, то там, охота за указаниями, скрытыми в диалекте, — вот что раздражает. Отказавшись от своих археологических изысканий, англичанин отправился в казначейство. Он делал тщательные заметки; он даже сделал очень плохой рисунок, но казначейство Бунди не поддавалось описанию для публики. В коричневом боку дворца был пролом, и этот пролом был заполнен людьми. Сломанные пчелиные соты, где весь улей занят ремонтом, дадут довольно точное представление об этом необычном месте — сердце Бунди. Снаружи солнечный свет был очень ярким, а внутри царил густой полумрак, так что мало что можно было разглядеть, кроме этой копошащейся массы людей, извивающихся, как личинки в падали. Каменная лестница вела вверх к грубой веранде, пристроенной к стене, а в стене находилась похожая на пещеру комната, хранителем глубин которой был один из представителей утонченных финансовых классов — человек с очень маленькими руками и мягким, тихим голосом. Он был опоясан мечом и обладал властью над средствами Дурбара. Он любезно направил англичанина в другое отделение ведомства, чтобы найти которое, пришлось пробираться наугад вверх по другой узкой лестнице, забитой бездельниками всех мастей. Здесь все блестело от постоянного контакта босых ног и спешащих обнаженных плеч. Именно эта лестница, если смотреть снаружи, создавала впечатление пчелиных сот. Наверху была длинная веранда, затененная от солнца, и здесь работало казначейство Бунди под руководством седовласого старика, чей меч лежал рядом с его удобно набитой подушкой. Он управлял двадцатью или тридцатью писцами, каждый из которых был обернут вокруг огромной деревенской бухгалтерской книги и был слишком занят, чтобы поднять глаза.

Шум на лестнице мог бы сойти за шум моря, если бы не эти люди. Он то затихал, то нарастал мерными ударами и распространялся далеко по двору внизу. Время от времени щелканье наконечника ножен, волочащегося по стене, прорезало мертвый звук шаркающих босых ног, и солдат спотыкался, поднимаясь по узкому проходу на солнечный свет. Его встречали и отправляли назад или вперед кучкой зорких бездельников, которые, казалось, служили буфером между покоем секретариата и столпотворением администрации. Саисы и сборщики травы, погонщики слонов, маклеры, махаджаны, жители деревень из округи, а кое-где и лохматый абориген — все они пополняли толпу на лестнице и у ее подножия. Поднимаясь, они встречали буферных людей, которые говорили вполголоса и, казалось, фильтровали их по заслугам. Одних отправляли в дальний конец веранды, где все растворялось в новой толпе темных лиц. Других отправляли назад, и они присоединялись к отряду, шаркающему в поисках своей обуви в чоуке. Один дворцовый слуга отошел на открытое место под верандой и сидел там, время от времени тявкая, как голодная собака: «Травы! Травы! Травы!». Но люди с бухгалтерскими книгами даже не шелохнулись. Они лишь степенно склоняли головы, делая записи или исправления, переворачивая шуршащие страницы. Не часто отрезок Реки Жизни предстает в таком виде, что его можно без изменений перенести на холст. Но казначейство Бунди, вид вдоль длинной веранды, было законченным и готовым для любого художника, который пожелал бы сделать его своим. И по той более легкой и менее злобной иронии судьбы, которая всегда дает орехи тем, у кого нет зубов, картину завершал и объединял подмигивающий медный кальян причудливого дизайна, небрежно брошенный на рулон тускло-красной ткани на переднем плане. Лица счетоводов были бледно-золотыми, ибо они были недубленой породы, а лицо старика, их контролера, было похоже на иней на серебре.

Это было странное казначейство, но никакое другое не подошло бы этому дворцу. Англичанин наблюдал с открытым ртом, виня себя в том, что не может уловить смысл приказов, отдаваемых бегающим чапрасси, и не может ничего понять в гуле на веранде и шуме на лестнице. Старик взял обычную денежную купюру и объявил о своей готовности дать сдачу серебром. «У нас нет мелких купюр, — сказал он. — Они не нужны. Через некоторое время, когда вы снова удостоите нас своим присутствием, вы найдете серебро».

Англичанина повели вниз по ступеням, и он попал в объятия щетинистого гиганта, который оставил свою лошадь во дворе. Гигант долго говорил, размахивая руками в воздухе, но англичанин не мог его понять и погрузился в суматоху у подножия дворца. Если не считать основных линий здания, в нем нет ничего прямого или угловатого. Поток людей, казалось, скруглил и смягчил каждый угол, подобно тому как река стачивает валуны. От самого нижнего яруса две зигзагообразные дорожки, выложенные округлыми камнями, утопленными в растворе, привели англичанина к воротам, где два резных слона бодались друг с другом над аркой; и, поскольку ни он, ни кто-либо из окружающих не мог дать воротам названия, он назвал их «Воротами Слонов». Здесь шум из казначейства стих, и вход через ворота привел его в хорошо знакомый мир — сонный покой королевского дворца. Там был двор, окруженный конюшнями, в которых держали отборных лошадей, а два или три конюха спали на солнце. Никакой другой жизни, кроме жужжания и воркования голубей. Со временем — хотя на самом деле нет такого понятия, как время вне железнодорожной линии — появился чиновник, опоясанный похожими на шампуры ключами, которые открывают туземные штыковые замки, каждый длиной от шести дюймов до фута. Где был Радж Махал, в котором шестьдесят шесть лет назад Тод официально представил Рам Сингха, «которому сейчас одиннадцатый год, светлолицего и с живым, умным выражением лица»? Смотритель не ответил, а повел в комнату с видом на двор, где двое вооруженных людей стояли перед пустым троном из белого мрамора. Они молча показали, что никто не должен проходить непосредственно перед королевским сиденьем, а нужно идти в обход, держась дальней стороны двойного ряда колонн. У стен стояли каменные плиты с отверстиями для прикладов длинных, ядовитых черных бамбуковых копий; по комнате были расставлены грубые сундуки, а стены украшали еще более грубые наброски Ганеши. «Люди, — сказал смотритель, — следят здесь день и ночь, потому что это место — Раттон Даулат». Это, согласитесь, достаточно ясно. Тот, кто этого не понимает, может идти к черту как тупоголовый варвар.

Из Раттон Даулата смотритель отпер двери, ведущие в зал для аудиенций — Чаттер Махал, построенный раджой Чаттер Лалом, который был убит более двухсот лет назад в последние дни Шах-Джахана, за которого он сражался. Две комнаты, каждая из которых опирается на двойные ряды колонн, фланкируют открытое пространство, в центре которого находится мраморный резервуар. Здесь англичанин с тревогой искал какие-нибудь западные безвкусицы и был рад обнаружить, что, за исключением вазы с искусственными цветами и часов, не было ничего, что диссонировало бы с изысканными колоннами и ярким блеском красок на потолках комнат. Посреди этих неуместных наблюдений что-то вздохнуло — вздохнуло, как встревоженный призрак. Необъяснимые голоса всегда неприятны, особенно когда слушатель находится на высоте сотни футов над землей в неизвестном дворце в неизвестной стране. Порыв ветра пробрался через один из решетчатых балконов и дохнул на тонкую металлическую пластину, какой-то астрологический инструмент, подвешенный на треноге подобно гонгу. Тон был таким же мягким, как у эоловой арфы, и из-за окружающей обстановки бесконечно более жалобным.

Там была инкрустированная слоновой костью дверь, установленная в притолоке и косяках, покрытых зеркальным стеклом — все, по-видимому, старинной работы. Она открывалась в затемненную комнату, где стояли позолоченные и серебряные чарпои и портреты прославленных покойников Бунди в местном стиле. За темнотой находился балкон, цепляющийся за отвесную сторону дворца, и именно тогда англичанин понял, на какую высоту он поднялся, сам того не заметив. Он смотрел вниз на суету казначейства и поток жизни, втекающий и вытекающий из Ворот Рыб, где лежат большие барабаны. Подняв глаза, он увидел, как строился город Бунди, распространяясь с запада на восток по мере того, как узкая долина становилась тесной, а годы — более мирными. Холмы Бунди — это барьер, отделяющий каменистую, неровную землю возле Деоли от равнин Кота, что в двадцати милях отсюда. С дворцового балкона дорога глазу видна до самых берегов реки Чамбал, которая в былые времена была «спорным бродом» и через которую, как и все реки с претензиями на родословную, перепрыгивал не один волшебный конь. К северу и востоку холмы уходят к Индургарху, а к югу и западу — к территории, отмеченной в нынешнем благодатном году как «спорная». С этого балкона раджа может видеть предел своей территории на востоке, вся его империя у него под рукой. Он, если политики не ошибаются, тот самый Рам Сингх, который был возведен на престол Тодом в 1821 году и за успехи которого в убийстве своего первого оленя Тоду было велено радоваться королевой-матерью Бунди. Сегодня жители Бунди говорят: «Этот Дурбар очень старый; настолько старый, что мало кто помнит его начало, ибо это было во времена наших отцов». Рассказывают также о Бунди, что по случаю юбилея королевы они с гордостью говорили, что их правитель царствовал шестьдесят лет, и он был мужчиной. Они не видели ничего удивительного в том, что женщина правила пятьдесят лет. История умалчивает, праздновали ли они; ибо в Бунди нет англичан, которые писали бы отчеты о демонстрациях и закладке фундаментов для ежедневной газеты, а Бунди очень, очень мал. Ранним утром можно увидеть, как один человек запыхавшись бежит из города, а другой гонится за ним с обнаженным мечом. Это почта и почтовый стражник; и эффект такой, будто бегун и меченосец находятся под проклятием — один бежит, постоянно испытывая страх смерти, как люди бегут во сне, а другой вечно не может отомстить.

Смотритель отпер еще несколько дверей и повел англичанина еще выше, но уже в сад — густо засаженный деревьями сад с резервуаром для золотых рыбок посредине. Впервые бесстрастная свита улыбнулась, увидев, что англичанин впечатлен.

«Это, — сказали они, — Ранг Билас». «Но кто его сделал?» «Кто знает? Это было сделано давно». Англичанин посмотрел через садовую стену, парапет высотой в фут, и содрогнулся. Там была только плоская сторона дворца и обрыв к камням зигзагообразных дорожек, по которым он прошел десятки футов ниже. Над ним был расколотый склон холма и разрушающаяся стена Тарагарха, а позади — этот прекрасный сад, висящий, как гроб Магомета, но полный шума птиц и разговора ветра в ветвях. Смотритель пустился в пространные объяснения природы этого заблуждения, показывая, как... но его остановили, прежде чем он закончил. Его слушатель не хотел знать, «как был сделан этот трюк». Вот сад, и чтобы добраться до него, пришлось подняться на три или четыре этажа. В одном конце сада была небольшая комната, над которой работали местные художники, расписывавшие панели историческими картинами в технике клеевой живописи. Их искусство было цветистым и многоцветным, но вдоль пола шла серия фресок в красных, черных и белых тонах, изображающих битвы со слонами, смелых и сдержанных, как хорошие немецкие работы. Местами они были потерты и изуродованы, но рука какого-то художника прошлого, который не умел тратить линию впустую, проглядывала сквозь ушибы и царапины, посрамляя более новую работу.

На этом экскурсия по дворцу закончилась; и следует помнить, что англичанин не углубился даже на три комнаты в один фланг. Акры построек лежали справа от него, и над линиями террас он видел верхушки зеленых деревьев. «Кто знал, сколько садов, подобных Ранг Биласу, можно найти во дворце?» Никто не ответил прямо, но все говорили, что их много. Смотритель собрал свои ключи и, запирая за собой каждую дверь, повел путь обратно на землю. Но прежде чем он пересек сад, англичанин услышал, глубоко в недрах дворца, женский голос, поющий, и голос звенел, как голоса в пещерах. Все дворцы в Индии, за исключением мертвых, таких как Амбер, полны глаз. В некоторых, как уже говорилось, идея того, что за тобой наблюдают, сильнее, чем в других. Во дворце Бунди она была подавляющей — гораздо хуже, чем в коридорах Джодхпура с зелеными ставнями. На вершинах террас были люки, окна, скрытые листвой, и глазки, расположенные низко в неожиданных стенах, и много других смотровых отверстий и наблюдательных пунктов. В конце концов, англичанин благоговейно уставился в пол, но когда голос женщины донесся из-под его ног, он почувствовал, что ему не остается ничего, кроме как уйти. И все же, за исключением этого голоса, повсюду царила глубокая тишина, и ничего нельзя было увидеть.

Смотритель вернулся в Чаттер Махал, чтобы подобрать потерянный ключ. Медная табличка с планетами тихо вздыхала сама по себе, раскачиваясь на ветру. Это был последний взгляд на интерьер дворца, пустой двор и качающаяся, вздыхающая астролябия.

Примерно через два часа, когда он достиг другой стороны долины и увидел полный масштаб зданий, англичанин начал осознавать, во-первых, что его не провели и через десятую часть дворца; и во-вторых, что ему следовало бы измерять его размеры акрами, а не более мелкими мерами. Но что заставило его густо покраснеть, в полном одиночестве среди гробниц на склоне холма, так это мысль о том, что он со своими нелепыми требованиями яиц, дров и сладкой питьевой воды вообще прогрохотал и проболтал через какую-либо его часть.

Он начал понимать, почему Бунди не поощряет англичан.

XVIII

О НЕЦИВИЛИЗОВАННОЙ НОЧИ И ОТЪЕЗДЕ К ЦИВИЛИЗОВАННЫМ ВЕЩАМ. ПОКАЗЫВАЯ, КАК ДРУГ МОЖЕТ СЛИШКОМ ХОРОШО СОБЛЮДАТЬ НАЗНАЧЕННУЮ ВСТРЕЧУ.

«Уйдем отсюда, мои песни, она не услышит. Уйдем отсюда вместе без страха». Но Рам Бакш, этот неугомонный, пел это на гораздо более низкий лад. Он пришел ночью к павильону на озере, пока сипаи жарили рыбу, и повторил свое нытье о дьявольщине той страны, в которую англичанин его затащил. Падре Мартум Сахиб никогда бы так не обошелся с владельцем шестнадцати лошадей, все быстрых и крупных, и восьми превосходных «шутин-тонг». «Давайте уедем, — сказал Рам Бакш. — Вы здесь не ради шикара, а вода очень плохая». Она действительно была плохой, кроме той, что брали из озера, но и та отдавала рыбой. «Мы уедем, Рам Бакш, — сказал англичанин. — Мы уедем рано утром, а пока вот рыба, чтобы подкрепить ваш желудок».

Когда прозрачный кусок холста, который не достает трех футов до потолка или пола, является единственной преградой между Востоком и Западом, нужно быть настоящим грубияном, чтобы настаивать на неприязненных расовых различиях. Англичанин вышел и побратался с военными — четырехрупийными солдатами Бунди, которые его охраняли. Они были вооружены: один — старым мушкетом Тауэр, сумасшедшим в отношении ниппеля и курка, другой — гладкоствольным ружьем местного производства, а третий — составным устройством: приклад английского охотничьего дульнозарядного ружья с отделением для составного шомпола и кованый восьмигранный ствол местного производства, скрепленный проволокой, с пучком хлопка на мушке. Все три ружья были заряжены, и владельцы очень ими гордились. Это были простые люди, эти воины, с непомерным аппетитом к жареной рыбе. Они не всегда были солдатами, объяснили они. Они возделывали свои поля, пока их не призывали на любую службу, которая могла возникнуть. Им платили время от времени, с интервалами, но платили монетой, а не натурой.

Мунши, вакили и гонцы ушли, убедившись, что англичанин в безопасности на ночь, поэтому свобода маленького собрания на дамбе была ничем не ограничена. Чоукидар вышел из своей пещеры к свету костра. Он взял рыбу и немедленно подавился, ибо был немощным стариком. Придя в себя, он пустился в очень длинную и совершенно непонятную историю, в то время как сипаи благоговейно говорили: «Он старик и помнит много вещей». Пока он лепетал, ночь опустилась на озеро и долину Бунди. Последних коров загнали в воду на вечерний водопой, водоплавающие птицы и обезьяны легли спать, а звезды вышли и создали новый небосвод в спокойном лоне озера. Свет костра показывал ровные линии дамбы, выходящие из мягкой темноты лесистого холма слева и исчезающие в сплошной темноте голого холма справа. Под дамбой человек громко кричал, чтобы отогнать бродячих свиней от садов, верхушки деревьев которых поднимались до уровня края дамбы. За деревьями все было окутано мраком. Когда нежное жужжание невидимого города затихло, казалось, что дамба — это тот самый «Мост шириной в меч», который, как всем известно, пролегает между этим миром и следующим. Вода плескалась и бормотала, и время от времени прыгала рыба, с треском разбитого стекла, размывая покой отраженных небес.

"And duller should I be than some fat weed

That rolls itself at ease on Lethe's wharf."

Поэт, написавший эти строки, ничего не знал о пристани Леты. Англичанин нашел ее, и ему показалось в тот час и в том месте, что было бы хорошо и желательно никогда больше не возвращаться к комиссарам и заместителям комиссаров, а лежать в покое на теплой солнечной дамбе днем, а ночью, возле порождающего тени костра, слушать приглушенные голоса и шепот тьмы в холмах. Таким образом, прожив такую же долгую жизнь, как у чоукидара, умереть легко и приятно и быть похороненным в красной гробнице на берегу озера. Конечно, никто не придет за ним через эти утомительные, утомительные мили усыпанной камнями дороги... «И это, — сказал чоукидар, повышая голос, чтобы добиться внимания, — правдивый разговор. Все это знают, и теперь Сахиб это знает. Я старик». Он тут же уснул, положив голову на глиняную трубку, которая заменяла целую хуку среди компании. Он говорил почти четверть часа.

Смотрите, какой великий человек — настоящий романист! За шесть или семь тысяч миль отсюда Уолтер Безант из «Золотого пера» создал мистера Малифанта — древнего персонажа в «Люди всякого сорта и состояния», и здесь, в Бунди, англичанин нашел мистера Малифанта во плоти. Поэтому он выпил за здоровье Уолтера Безанта водой из Бурра Талао. Один из сипаев повернулся с лязгом амуниции, сдвинул одеяло под локоть и рассказал историю. Она имела какое-то отношение к его кхету и гунне, которая, конечно, не была сахарным тростником. Это было неуловимо. Временами казалось, что это женщина, потом превращалось в право проезда, а в конце оказывалось налогом; но чем больше он пытался понять смысл через любопытное наречие, в которое были облечены его дела или достоинства, тем более ошеломленным становился англичанин. Тем не менее история была хороша, украшена множеством драматических жестов, которые сильно выделялись на фоне света костра. Затем второй сипай, который все это время наслаждался трубкой, рассказал историю, смысл которой заключался в том, что мертвецы в гробницах вокруг озера имели обыкновение вставать по ночам и ходить на охоту. Это была прекрасная и призрачная история; и ее мрачный эффект был значительно усилен каким-то шумом ночи далеко на озере за пределами звездного пола.

Третий сипай ничего не сказал. Он съел слишком много рыбы и крепко спал рядом с чоукидаром.

Все они были магометанами, и, следовательно, с ними было легко иметь дело. Индус — отличный человек, но... но... неизвестно, что у него на сердце, и он окружен таким количеством странных обрядов.

Этот индусский или мусульманский уклон, который должен принять ум каждого англичанина, прежде чем он проживет в стране три года, конечно, зависит от провинции или президентства. В Раджастане в целом политический агент клянется индусом и считает, что магометанин ненадежен. Но человек, который будет есть с вами и брать ваш табак, отбросив фикцию о том, что он был испорчен неверными винами, не может быть таким уж плохим.

В ту ночь, когда все истории были рассказаны и стража, благослови их бог, мирно храпела в свете звезд, человек украдкой вошел в полотняное ограждение и разбудил англичанина, бормоча «Сахиб, Сахиб» ему на ухо. Это был не грабитель, а какой-то бедняга с прошением — грязной, помятой бумагой. Он был совершенно непонятен и заикался почти до немоты. Он стоял у кровати, то кланяясь до земли, то выпрямляясь, раскинув руки вверх, и все его тело работало, пока он пытался выдавить какое-то мятежное слово в тоне, который не должен был разбудить людей снаружи. Что мог сделать англичанин? Он не был государственным служащим и не имел никакого отношения к прошениям. Человек щелкал, давился и задыхался в своем отчаянном желании заставить Сахиба понять. Но все было бесполезно, и в конце концов он ушел так же, как пришел — поклонившись, жалкий и непонятный.

Пусть каждое слово, написанное против Ганеши, будет отменено. Именно по его велению англичанин увидел такой рассвет на Бурра Талао, какого он никогда раньше не видел. Каждое прекрасное утро — это перепечатка, может быть, размытая, Первого Дня; но это великолепие было вещью, которую нужно было отложить от всех других дней и запомнить. В звездах не было огня, и рыба перестала прыгать, когда черная вода озера побледнела и стала серой. Пока он наблюдал, англичанину казалось, что голоса на холмах интонируют первые стихи Книги Бытия. Серый свет двигался по лицу вод, пока без всякого интервала кроваво-красный отблеск не выстрелил с горизонта, и, черным по интенсивно-красному, гигантский журавль выплыл навстречу солнцу. В погруженном в тень городе великий дворцовый барабан гудел и пульсировал, показывая, что ворота открыты, в то время как рассвет пронесся по долине и сделал все вещи ясными. Слепой, который сказал: «Звук трубы красный», говорил только правду. Наступление красного рассвета подобно звуку трубы.

«Что, — сказал чоукидар, вычищая пепел ночного костра из своей бороды, — что, я говорю, такое пять яиц или двенадцать яиц для такого Раджа, как наш? Что также куры — что такое»... «Разговора о курах не было. Где человек с курами, у которого вы взяли яйца?» «Он здесь. Нет, он там. Я не знаю. Я старик, и я, и Радж поставляем все без цены. Человек с курами будет оплачен государством — щедро оплачен. Пусть Сахиб будет счастлив. Вах. Вах».

Опыт принудительного труда в гималайских деревнях сделал англичанина очень чувствительным к сбору припасов, которые давались бесплатно; но человека с курами найти не удалось, и стоимость его товаров была позже выплачена Ганеше — Ганеше из Ситура, ибо это название деревни, полной священников, через которую англичанин прошел в неведении два дня назад. Двойная горсть благоухающих цветов послужила квитанцией.

Бунди проснулся до половины восьмого утра. Его охотники, пешие и конные, выстраивались в сторону ворот Деоли. Они будут охотиться на тигра и оленя, говорили они, даже с фитильными ружьями и дульнозарядными ружьями, такими же грубыми, как те, что видел Сахиб. Они были веселой компанией и нещадно подшучивали над караулом у ворот, когда запряженная быками повозка, груженная ящиками «Батумской нефтяной компании», заблокировала дорогу. Один из них был солдатом Королевы и, взволнованный появлением Сахиба, так отчитывал и донимал караул за их неряшливость, что те пригрозили выйти из казармы и уничтожить его.

Итак, после последнего взгляда на дворец высоко на склоне холма, англичанина увезли по дороге Деоли. Особенность Бунди — это особенность скрытой ловушки. Ее не видишь, пока не упадешь в нее. В четверти мили от ворот город и дворец были невидимы. Но англичанин был опечален в душе. Он влюбился в прекрасный Бунди и верил, что никогда больше не увидит ничего столь же прекрасного. Полная нетронутость города была половиной очарования, а его ассоциации — другой. Читайте Тода, который слишком хорош, чтобы его кромсать или пробовать на вкус; читайте Тода с наслаждением на дамбе Бурра Талао, и дух этого места войдет в вас, и вы будете счастливы.

Чтобы наслаждаться жизнью в полной мере, нужно отказаться от спешки и суеты. Рам Бакш сказал, что англичане всегда беспокоятся о том, чтобы двигаться вперед, и по этой причине, хотя они, несомненно, платят хорошо и охотно, они не мудрые люди. Он высказал эту философию после того, как перепутал дорогу и остановился в том, что, должно быть, было заброшенным карьером рядом с тростниковым полем. Вдоль каменистой дороги были участки и карманы возделываемой земли, где люди выращивали хлопок, перец чили, табак и сахарный тростник. «Я достану вам сахарный тростник, — сказал Рам Бакш. — Тогда мы двинемся вперед, и, возможно, кто-нибудь из этих «джунгли-дураков» скажет нам, где дорога». «Джунгли-дурак», пастух коз, в конце концов появился, но спешить было некуда; сахарный тростник был сладким и фиолетовым, а солнце — теплым.

Англичанин лежал в полдень на гребне холмистой возвышенности, увенчанной скалой, и слышал, как ему говорил бездельник, «настрой дня», который так же легко различим, как изменение тона между приливом и отливом. В определенный час утренний импульс угасает, и все вещи, живые и неодушевленные, обращают свои мысли к пророчеству грядущей ночи. Маленькие блуждающие ветерки на время стихают, а когда дуют снова, приносят весть. «Настрой дня», как сказал бездельник, изменился, механизмы начинают замедляться, невидимые приливы воздуха падают. Этот момент перемены можно почувствовать только на открытом воздухе и в контакте с землей, и, однажды обнаруженный, он, кажется, ставит нашедшего в глубокое согласие и товарищество со всем земным. Возможно, именно поэтому настоящий бездельник, хотя и «часто пьян», «всегда вежлив с незнакомцем» и проявляет такую добродушную терпимость к слабостям человечества, черного, белого или коричневого.

Вечером, когда шакалы перебегали через дороги, а журавли уселись на ночлег, наступил Деоли, пустынный, и неприятная встреча. Шесть дней вдали от своих сородичей породили в сердце кокни огромное желание увидеть соотечественника. Тщательная прогулка по кантону — пятнадцать минут ходьбы от конца до конца — показала только одну далекую собачью повозку и маленького английского ребенка с ая. На солдатских прямых дорогах росла трава, а некоторые поперечные пути никогда не использовались с тех пор, как кантон был впервые заложен. В западном углу лежало кладбище — единственная тщательно ухоженная и недавно побеленная вещь в этом богом забытом месте. Несколько лет назад один человек попрощался с англичанином, весело добавив: «Мы еще встретимся. Мир — очень маленькое место, знаешь ли».

Его пророчество оказалось верным, ибо двое действительно встретились, но пророк лежал на кладбище Деоли возле колодца, который так церковно украшен погребальными урнами.

XIX

ВОЗВРАЩАЕТСЯ К ЖЕЛЕЗНОЙ ДОРОГЕ ПОСЛЕ РАЗМЫШЛЕНИЙ ОБ УПРАВЛЕНИИ ИМПЕРИЕЙ; И ТАК ДОМОЙ, С ИЗВИНЕНИЯМИ ВСЕМ, КТО ПРОЧИТАЛ ДО ЭТОГО МЕСТА.

Утром тонга прогрохотала мимо кладбища Деоли на открытое место, где тренировались «Деолийские иррегулярные». Они знаменовали начало цивилизации и белых рубашек; и поэтому они казались совершенно отвратительными. Еще один день тряски, оживленный философией Рам Бакша, и затем наступил Насирабад. Последняя пара пони навела на серьезные мысли. Они покрыли восемнадцать миль со средней скоростью восемь миль в час и были маленькими, хорошо сложенными крысами. «Полковник Сахиб подарил мне эту в подарок, — сказал Рам Бакш, щелкнув ближнюю. — Это был пони его ребенка. Ребенку было пять лет». Когда он уезжал, полковник Сахиб сказал: «Рам Бакш, ты хороший человек. Никогда я не видел такого хорошего человека. Эта лошадь твоя». Рам Бакш получал от детского пони лошадиную работу. Конечно, мы в Индии используем землю так же, как полковник Сахиб использовал лошадь своего сына; заставляя ее делать детскую работу, когда из нее можно выжать гораздо больше. Туземец и туземное государство иначе обращаются с лошадью и хозяйством. Возможно, наша крайняя щепетильность в обращении может быть государственным искусством, но даже после короткого пребывания в местах, с которыми обращаются не так нежно, это кажется абсурдным. Есть государства, где дела делаются, и делаются без протеста, от чего волосы образованного туземца встали бы дыбом от ужаса. Об этих вещах, конечно, не стоит писать; потому что их публикация причинила бы много ненужной боли и душевных терзаний достойным туземным администраторам, у которых перед глазами надежда на Звезду, и ничуть не улучшила бы дела.

Заметьте, однако, этот факт. За исключением таких журналов, которые, занимая центральное положение на британской территории, взимают шантаж с соседних государств, в Раджастане нет независимых газет. Король может запустить еженедельник, чтобы поощрить вкус к санскриту и высокому хинди, или принц может создать придворную хронику; но это все. «Свободная пресса» не допускается, и туземный журналист это знает. При хорошем управлении он может, оставаясь под сенью нашего флага, поднять двести рупий с одного важного человека здесь и пятьсот с богатого человека там, но он не обосновывается за границей. Тому, у кого есть основания придерживаться упрямого неверия даже в элементарную мораль туземной прессы, эта застенчивость и отсутствие предприимчивости кажутся забавными. Но вернемся к администрациям туземных государств. Нет ничего в точности неправильного в методах управления, которые покрыты английскими терминами и формами. Они энергичны в определенных пунктах; а там, где они не энергичны, есть веселая беспечность в устройстве, которую нужно увидеть, чтобы понять. Сдвиг и игра судьбы человека за границей так же внезапны, как все, что было во времена Гарун-аль-Рашида благословенной памяти, и есть истории, которые можно раскопать, такие же дикие и невероятные, как те, что в «Тысяче и одной ночи». Больше всего впечатляет то, как страна «используется» и ее эластичность под давлением. В старые добрые времена Дурбар собирал все, что мог, с людей, а король тратил столько, сколько мог, на свои личные удовольствия. Теперь институт политического агента остановил грабеж, за что, кстати, некоторые монархи ничуть не благодарны, и сгладил внешний вид вещей. Но все же есть разница между нашими путями и путями других мест. Год, проведенный среди туземных государств, должен вернуть человека к приличиям, судам и правам подданного с высшим презрением к тем, кто бредит об угнетении нашей жестокой бюрократии. Один месяц почти научил среднего англичанина, что правильное дело — ударить любого человека с низким видом и обструктивными наклонностями по рту ботинком. Послушайте, что сказал умный бездельник. Его слова по крайней мере так же ценны, как этот лепет. Он был, как обычно, удивительно пьян, и дар речи снизошел на него. Разговор — он был великим политиком, этот бездельник — повернул на бедность Индии. «Бедность? — сказал он. — Конечно, она бедная. О да, чертовски бедная. И я беден, и вы бедны, все вместе. Вы ожидаете, что люди дадут вам деньги, не прося их? Нет, я говорю вам, сэр, в Индии достаточно денег, чтобы вымостить ад, если бы вы только могли до них добраться. Я держал слуг в свое время. Разве они когда-нибудь уходили от меня без сотни или ста пятидесяти рупий, отложенных — и никогда не тронутых? Вы заметьте это. Разве какой-нибудь черный человек, который был на государственной службе, уходит без сотен и сотен, отложенных и никогда не тронутых? Вы заметьте это. Деньги? Место воняет деньгами — просто скрытыми от глаз. Вы когда-нибудь знали туземца, который не сказал бы «Гариб адми» (я бедный человек)? Они так долго говорили «Гариб адми», что правительство учится верить им, и теперь со всеми обращаются так, как будто они нищие. Я нищий, и вы нищий — у нас нет ничего, спрятанного в земле — и так каждый белый человек в этой забытой стране. Но индиец — он богатый человек. Откуда я знаю? Потому что я прошел пешком или проехал почти от одного конца места до другого, и я знаю, о чем говорю, а это правительство клюет и возится со своими двухпенсовыми маленькими налогами, как будто оно боится. Что оно и делает. Вы видите, как они делают вещи в... Это шесть соваров здесь, и десять соваров там, и — «Платите, скоты, или мы вытянем ваши уши над вашей головой». И когда они забрали все, что могли получить, староста говорит: «Это чертовски низкий урожай. Я приду снова». Конечно, люди выкапывают что-то из земли, и они платят. Я знаю, как это делается, и это способ сделать это. Вы не можете подойти к индийцу и сказать: «Послушай. Можешь заплатить мне пять рупий?» Он говорит: «Гариб адми», конечно, и сказал бы это, если бы был богат, как банкир. Но если вы пошлете полдюжины мечей на него и сдвинете солому с его крыши, он заплатит. Правительство не может этого сделать. Я не думаю, что оно могло бы. Нет причин, почему бы оно не могло. Но оно могло бы сделать что-то подобное, чтобы показать, что оно не собирается терпеть никакой ерунды. Почему, я бы взялся собрать сто миллионов — о чем я говорю? — сто пятьдесят миллионов фунтов с этой страны в год, и это не было бы напряженно тогда. Сто пятьдесят миллионов вы могли бы собрать так же легко, как покрасить, если бы вы просто заставили этих индийцев понять, что они должны платить и не делать из этого проблем. Достаточно, чтобы вызвать тошноту, пойти туда в... и увидеть, что они делают; а потом вернуться и увидеть, что делаем мы. Совершенно тошнотворно это. Занимать деньги? Почему страна могла бы платить сама себе и за все, что она хочет, если бы ее только заставили это делать. Это этот чертов обман «Гариб адми», который продолжается все эти годы, сделал дураков из правительства».

Затем он стал эгоистичным, этот оборванный негодяй, который полагал, что знает путь к безграничному богатству, и рассказал историю своей жизни, перемежая ее анекдотами, от которых вздулась бы бумага, на которой они были написаны. Но во всех своих бреднях он придерживался своей теории о ста пятидесяти миллионах, и хотя слушатель не соглашался с ним и с жестокой жестокостью, с которой были высказаны его взгляды, осталось ненаучное впечатление, которое невозможно было поколебать. За границей чувствуешь, что страна используется, эксплуатируется, «заставляется сидеть прямо», так сказать. На наших территориях чувство богатства «прямо за углом», как сказал бездельник, людей, завернутых в вату и недоступных, столь же сильно. Объяснит ли кто-нибудь, кто действительно знает что-то о маленьком кусочке Индии и не имеет перед глазами страха пойти против обычая, как создается это впечатление и почему оно ошибочно?

Насирабад ознаменовал конец отпуска англичанина, и в его сердце была печаль. «Приезжайте снова, — весело сказал Рам Бакш, — и привозите с собой ружье. Тогда я отвезу вас в Гунгру, и я сам повезу вас. Повезу вас так же хорошо, как я возил вас последние четыре дня». Дружелюбная, открытая душа был Рам Бакш. Пусть его тонги никогда не уменьшаются!

«Эта бирманская лихорадка — плохая вещь. Она ужасно меня измотала; а теперь я еду в Пешавар. Вы начальник станции?» Это был Томас — белощекий, с запавшими глазами, с осунувшимся ртом Томас — едущий из Насирабада в Пешавар по пропуску; и с ним был капрал, новый в своих нашивках и выполняющий станционную службу. Каждый Томас интересен, кроме тех случаев, когда он слишком пьян, чтобы говорить. Этот Томас был энтузиастом. Он вызвался добровольцем из возвращающегося домой полка, разбитого бирманской лихорадкой, в полк в Пешаваре, сломался в Насирабаде по пути наверх со своим призывом и теперь путешествовал в неизвестность, чтобы получить еще одну медаль. «На границе обязательно что-то будет, — сказал этот изможденный, измученный мальчик — он был немногим больше, хотя насчитывал четыре года службы и считал себя кем-то. — Когда что-то происходит, Пешавар — это место, где нужно быть, мне говорят; но я слышу, что мы должны будем маршировать вниз в Калькутту в кратчайшие сроки». Капрал был маленьким человеком и показывал своего друга с большой гордостью: «Ах, вы должны были прийти к нам, — сказал он; — мы — полк, мы». «Ну, я пошел с остальными нашими людьми, — сказал Томас. — Триста из нас вызвались остаться, и мы все пошли в один и тот же полк. Не то чтобы я говорю, что ваш — хороший полк», — добавил он с серьезной вежливостью. Это развязало язык капрала, и он распространялся о достоинствах полка и заслугах офицеров. Было написано, что Томас лишен полкового духа из-за отрывистости договоренностей, при которых он сейчас служит. Если это правда, он очень хорошо скрывает свои чувства; ибо он говорит очень бегло в похвалу своего собственного полка; и, несмотря на свою молодость, имеет острое понимание достоинств своих офицеров. Идите к нему, когда его сердце открыто, и слушайте, как он проходит через список субалтернов, по градации, совершенно неизвестной в Армейском списке, и вы узнаете что-то стоящее того, чтобы услышать. Томас, с бирманской лихорадкой, пытался время от времени вклиниться с историями о своих офицерах и о том, что они сделали, «когда мы маршировали по всей Бирме», но маленький капрал продолжал весело.

Они представляли собой любопытный контраст — эти два типа. Долговязый, городской Томас с плечами, как у бутылки из-под хока, с зачатками образования и страстным желанием получить побольше медалей и лычек; и маленький, широкогрудый, бышеголовый капрал, переполненный жизненной энергией и лишенный каких-либо идей, кроме «полка». И конец обеих жизней, по всей вероятности, должен был стать безымянной могилой на каком-нибудь гарнизонном кладбище, а если случай был особенно интересным и полковой врач был склонен к писательству — некрологом в «Индийском медицинском журнале». Это была неприятная мысль.

Переход от армии к флоту — вещь вполне естественная, но вряд ли ожидаемая в самом сердце Индии. Рассвет показал, что вагон поезда полон шумных мальчишек: школы в Агре и Маунт-Абу закрылись на каникулы. Конечно, было вполне естественно спросить ребенка — не мальчика, а именно ребенка, — едет ли он домой на каникулы; и, конечно, было сокрушительно, просто ошеломляюще услышать в ответ ясным дискантом, пропитанным ледяным презрением: «Нет. Я в отпуске. Я мичман». Два «офицера Королевского военно-морского флота» — мичманы с военного корабля в Бомбее — ехали вглубь страны на десять дней в отпуск. Они пропутешествовали не намного больше, чем дважды вокруг света, но им следовало бы наклеить этот факт на себя ярлыком. Они болтали, как галки, и их речь была подобна глотку свежего воздуха с открытого моря, пока поезд мчался на восток под сенью Аравали. В тот час их жизни были связаны и озарены надеждой покататься верхом, когда они достигнут конца своего пути. Много они повидали «городов и людей», и то, как бесхитростно они пересыпали свой разговор намеками на «одного из тех береговых парней, понимаете», было восхитительно. У них не было забот, не было страхов, не было слуг, зато был безграничный запас удивления и восхищения всем, что они видели, от «милых маленьких черпаков для колодцев» до стада оленей, пасущихся на горизонте. Только после того, как они открыли свои юные сердца с детской непосредственностью, слушатель мог догадаться по случайному жаргону, где побывали эти карманные Одиссеи. Южноафриканские, норвежские и арабские слова использовались, чтобы дополнить корабельный сленг, а также богатый словарь морских терминов, усложненный современным греческим. Столь же свободные от самосознания, как дети, столь же невежественные, как существа с другой планеты, по отношению к англо-индийской жизни, в которую они собирались окунуться на несколько дней, проницательные и наблюдательные, как подобает людям мира, имеющим власть, и ловкие и находчивые, как... матросы, они были восхитительным объектом для изучения и приняли легко и откровенно извинения, принесенные им за досадную ошибку насчет «каникул». Дороги разошлись, и они пошли своим путем; и после их ухода осталась тень, ибо глобтроттер сказал своей жене: «Что мне нравится в Джайпуре» — ударение на первом слоге, если позволите, — «так это его характерная восточность». И жена глобтроттера сказала: «Да. Это чисто восточный город».

Это был Джайпур с газовыми рожками и водопроводными трубами, о котором говорилось в начале этих пустяковых писем; а глобтроттер с женой не были в Амбере. Радостная мысль! Они не видели мягкого великолепия Удайпура, кошмара Читторгарха, суровой мощи Джодхпура и девственной красоты Бунди — прекраснейшего из всех мест, что видел англичанин. Глобтроттер был знатоком отелей и еды, но он не лежал в тени тонги на мягком теплом песке, поедая холодную свинину перочинным ножом и благодаря Провидение, которое устроило ручьи с пресной водой там, где они были нужны путникам. Он не пропивал блестящую зимнюю ночь в компании «Короля бездельников», грязного оборванца с шестидневной щетиной и нечестивым знанием туземных княжеств. Он посещал службы в гарнизонных церквях, но не знал, каково это — присутствовать на простой, торжественной церемонии в столовой далекой Резиденции, когда все англичане в радиусе ста миль склоняли головы перед Богом христиан. Он бродил по храмам странных божеств с гидом под локтем, но не знал, каково это — пытаться завести разговор с храмовой танцовщицей (не такой, какую выдумал Эдвин Арнольд) и быть вознагражденным за неуклюжий комплимент ловко брошенной связкой бутонов бархатцев прямо в свой почтенный нагрудный карман. И все же он, несомненно, многое потерял, и мера его потери была доказана его оценкой восточного колорита Джайпура.

Но что приобрел тот, кто судил его? Один совершенный месяц безделья, который будет вспоминаться превыше всех остальных, и ночь посещения Читторгарха, которая будет вспоминаться, даже когда забудется сам месяц. А также печальное знание о том, что из всех увиденных прекрасных вещей немощное перо дает лишь слабый и размытый образ.

Пусть те, кто дочитал до конца, простят сотню изъянов.

 

ОТ МОРЯ ДО МОРЯ

ОТ МОРЯ ДО МОРЯ

March-September, 1889

№ I

О СВОБОДЕ И НЕОБХОДИМОСТИ ЕЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ. МОТИВ И ПЛАН, КОТОРЫЕ НИ К ЧЕМУ НЕ ПРИВЕДУТ. РАССУЖДЕНИЕ ОБ ИНАКОВОСТИ ВЕЩЕЙ И МУКАХ АДСКИХ.

When all the world is young, lad,

And all the trees are green,

And every goose a swan, lad,

And every lass a queen,—

Then hey for boot and horse, lad,

And o'er the world away—

Young blood must have its course, lad,

And every dog its day.

Спустя семь лет Необходимости, которой мы все служим, было угодно обратиться ко мне и сказать: «Теперь тебе не нужно делать Ровным счетом Ничего. Ты волен наслаждаться жизнью. Я сниму ярмо рабства с твоей шеи на один год. Что ты выберешь сделать с моим даром?» И я рассмотрел этот вопрос с разных сторон. Поначалу у меня были мысли о переустройстве Общества, но оказалось, что это потребовало бы больше года, да и Общество, возможно, не было бы благодарно в конце концов. Затем мне захотелось пуститься во все тяжкие, но я прикинул, что это в лучшем случае продлится три месяца, а головная боль будет длиться девять. Потом зашел человек, которого я ненавижу больше всего, — глобтроттер. Он, сидя в моем кресле, рассуждал об Индии с необузданным высокомерием человека, проведшего пять недель по билету Кука. Он был из Англии и оставил свои манеры в Суэцком канале. «Уверяю вас, — сказал он, — что вы, живущие так близко к реальным фактам вещей, не можете составить беспристрастное суждение об их достоинствах. Вы слишком близко. Вот я...» — он скромно взмахнул рукой, оставив мне заполнить пробелы.

Я осмотрел его, от нового шлема до палубных туфель, и понял, что он всего лишь обычный человек. Я подумал об Индии, оклеветанной и безмолвной Индии, отданной на растерзание необдуманным скитаниям таких, как он, — о стране, чей народ слишком занят, чтобы отвечать на пасквили об их жизни и нравах. Моей судьбой было отомстить за Индию трем четвертям мира. Идея требовала жертв — болезненных жертв, — ибо мне предстояло стать глобтроттером, со шлемом и в палубных туфлях. В интересах нашего маленького мира я вынесу это и многое другое. Я буду изрекать «шумные суждения весь день напролет; обо всем без стыда». Я буду двигаться навстречу восходящему солнцу, пока не достигну сердца мира и снова не почувствую запах лондонского асфальта.

Индийская публика никогда не давала мне поручений. Я взял их на себя, назначив себя Комиссаром по общим делам Нас Самих. Тогда все аспекты жизни изменились, подобно тому как, говорят, облик комнаты становится чужим для умирающего, когда он видит ее в последнее утро и знает, что она больше не предстанет перед ним. Я добровольно сошел с течения нашего существования и не принимал участия ни в каких Наших интересах. В глубине страны персик начинал цвести, и люди говорили, что из-за сильных снегов в горах жаркий сезон будет коротким. Мне до этого не было дела. Панкха-валлы и их работники сидели вместе на веранде, а общественные здания плодили термонтидоты. Медник пел в саду, а ранняя оса низко гудела у дверной ручки, и они пророчили грядущую жару. Эти вещи меня не касались. Я был мертв и смотрел на старую жизнь как мертвец — без интереса и без участия.

Это была странная жизнь; я прожил ее семь лет или один день, я не мог быть уверен, что именно. Все, что я знал, — это то, что я мог наблюдать за людьми, идущими в свои конторы, пока я роскошно спал; мог выходить в любой час дня и сидеть до любого часа ночи, уверенный, что каждое утро не принесет никакого труда. Я понял, с какими чувствами освобожденный каторжник смотрит на тюрьму, которую он покинул, — прозрение, которое до сих пор было мне недоступно; и я далее увидел, насколько интенсивен эгоизм безответственного человека. Некоторые говорили, что грядущий год будет годом скудости и бедствий, потому что идут несезонные дожди. Я был огорчен. Я боялся, что Дожди могут размыть железнодорожную линию к морю и тем самым задержать мой отъезд. Опять же, сезон будет болезненным. Я вообразил, что Необходимость может раскаяться в своем даре и ради шутки стереть меня с лица земли, прежде чем я увижу хоть что-то из того, что на ней лежит. На афганской границе было неспокойно; возможно, будет мобилизован армейский корпус, и, возможно, многие люди погибнут, оставив близких скорбеть о них на горных станциях. Мой страх заключался в том, что русский военный корабль может перехватить пароход, который вез мою драгоценную особу между Иокогамой и Сан-Франциско. Пусть Армагеддон будет отложен, молился я, ради меня, чтобы моим личным удовольствиям не мешали. Война, голод и мор были бы так неудобны для меня. И я унижался перед Необходимостью, великой Богиней, и демонстративно говорил: «Это пустяки, это пустяки, и тебе не нужно смотреть на меня, когда я брожу вокруг». Конечно, мы добродетельны только по принуждению зарабатывать на хлеб насущный.

Поэтому я смотрел на людей новыми глазами и очень их жалел. Они работали. Они были обязаны. Я был аристократом. Я мог навещать их в неурочные часы и спрашивать, почему они работают и часто ли они это делают. Тогда они ворчали, и зависть в их глазах была для меня наслаждением. Я не смел, однако, насмехаться над ними слишком откровенно, чтобы Необходимость не утащила меня обратно за шиворот, чтобы я занял свое все еще теплое место рядом с ними. Когда я вызвал отвращение у всех, кто меня знал, я бежал в Калькутту, которая, к моему огорчению, все еще упорно оставалась городом и вела торговлю после того, как я официально проклял ее год назад. Это проклятие я теперь повторяю в надежде, что зловонная столица рухнет. Нужно начинать курить в пять утра — что ни ночь, ни день — переходя через мост Ховра, ибо лучше получить головную боль от честного никотина, чем быть отравленным дурными запахами. И один человек, который в остальном был приятным человеком, хотя и работал руками и головой, спросил меня, почему позволено продолжать скандал с Симльским исходом. Ему я ответил: «Это потому, что эта клоака непригодна для человеческого жилья. Это потому, что вы все — одна гигантская ошибка, вы, ваши памятники, ваши купцы и все, что вас окружает. Я радуюсь мысли, что десятки лакхов рупий были потрачены на государственные учреждения в месте под названием Симла, что еще десятки и десятки будут потрачены на линию Дели-Калка, чтобы цивилизованные люди могли ездить туда с комфортом. Когда эта линия откроется, ваш большой город будет мертв, похоронен и забыт, и я надеюсь, это послужит вам уроком. Ваш город сгниет, сэр». А он сказал: «Когда людей хоронят здесь, они превращаются в трупный воск за пять дней, если погода дождливая. Они омыляются, знаете ли». Я сказал: «Иди и омыляйся, ибо я ненавижу Калькутту». Но он вместо этого повел меня в сады Иден и умолял меня ради меня самого не совершать кругосветное путешествие в таком предвзятом духе. Я был несчастен и болен, но он поклялся, что моя желчность вызвана моим «симльским взглядом на вещи».

Весь наш мир знает кое-что о садах Иден, которые неискушенными жителями мофуссила считаются воплощением позолоченной роскоши метрополии. На самом деле они ужасно скучны. Обитатели появляются в цилиндрах и сюртуках и печально ходят взад-вперед под ослепительным светом дергающихся электрических ламп, когда им следовало бы сидеть в рубашках вокруг маленьких столиков и угощать своих жен ледяным лагером. Мой друг — это был душный мартовский вечер — закутался в предписанные одежды и любезно сказал: «Ты можешь носить круглую шляпу, но не смей надевать палубные туфли; и ради всего святого, мой дорогой, не кури на Ред-роуд — все люди, которых мы знаем, ходят там». Большинство людей, которые были «людьми», сидели в своих экипажах, в атмосфере горячей лошадиной сбруи и лакированных панелей, за пределами садов, а остальные бродили взад-вперед, по двое и по трое, по мягкой зеленой траве, пока не уставали, в то время как оркестр играл для них. «И это все, что вы делаете?» — спросил я. «Да, — сказал мой друг. — Разве этого недостаточно? Мы встречаем здесь всех, кого знаем, и гуляем с ним или с ней, если он или она не в экипаже».

Над головой было ватное теплое небо; под ногами лихорадочно мягкая трава; и со всех сторон ленивый ветерок доносил слабые воспоминания о застоявшихся сточных водах. Вокруг горизонта были выстроены ряды экипажей, а электрический свет вызывал боль в напряженных бровях. Это было странное и завораживающее зрелище. Обреченные существа ходили взад-вперед без остановки, ибо когда один убегал в освещенный лампами мрак, двадцать приходили, чтобы занять его место. Члены торгового флота в небрежных шляпах, армянские купцы, бенгальские гражданские служащие, продавщицы и приказчики, евреи, парфяне и месопотамцы — все были там в теплой духоте и зловонии.

«Вот, — сказал мой друг, — как мы развлекаемся. Вон вице-королевские ливреи. Леди Лансдаун приходит сюда». Он говорил так, словно читал мне список Рая из Дома Правительства. Я размышлял о том, что эти люди будут продолжать ходить взад-вперед, пока не умрут, без напитков, пыльные, печальные и бледные.

Сказав это последнее, я совершил ошибку. Калькутта не более англо-индийская, чем Уэст-Бромптон. Как и Бомбей, она достигла ментального отношения, на несколько десятилетий опережающего отношение сырой и жестокой Индии фактов. Один умный и ответственный финансист, обсуждая Империю, сказал: «Но зачем нам такая большая армия в Индии? Посмотрите на страну вокруг». Думаю, он имел в виду расстояние до Циркуляр-роуд или, возможно, Ранигунджа. В один из этих дней, когда голос двух непонимающих городов дойдет до Лондона и к его совету прислушаются, возникнут неприятности. До этой второй поездки в Калькутту я не мог объяснить кисловатый тон и ограниченный диапазон журналов Президентства. Теперь я вижу, что это газеты гарнизонов и с ними следует обращаться соответственно.

В свое время — спешить было некуда — представьте это, о труженики земли — я сел на корабль и бежал из Калькутты на том, что они называют «Бараньей почтой», потому что она везет овец и корреспонденцию в Рангун. Половина Пенджаба ехала с нами, чтобы служить Королеве в Бирманской военной полиции, и было приятно снова услышать сырую, резкую речь глубинки среди болтовни на бирманском и бенгальском.

Итак, в Рангун, на борту «Мадуры», отправляйтесь со мной вниз по Хугли и попытайтесь понять, какой жизнью живут лоцманы, эти странные люди, которые, кажется, знают землю, только наблюдая за ней с реки.

«И я оказался под северным хребтом, имея под собой шесть дюймов воды, при дующем юго-западном муссоне, и я не знал больше, чем мертвец, куда — в Рай — я ее веду», — говорит один глубокий голос.

«Ну, а чего ты ожидал? — говорит другой. — Они не должны все быть с мигающими огнями. Дайте мне красный с двумя вспышками для обозначения внешней опасности, в конце концов. Хугли — самая худшая река в мире. Подумать только, у Нижнего Гаспера только в прошлом году...»

«И посмотрите, как Правительство обращается с вами!»

Лоцман Хугли — человек. Он может говорить по-гречески при исполнении своих профессиональных обязанностей, но он может объединиться в ругани на Правительство так же основательно, как если бы он был неконтрактным гражданским служащим. Его жизнь тяжела, но он полон странных историй, и если к нему относиться с должным уважением, он может снизойти до того, чтобы рассказать некоторые из них. Если он прослужил на реке шесть лет «юнгой» и не мертв и не дряхл, я верю, что он может заработать до пятидесяти рупий, отправляя две тысячи тонн корабля и несколько сотен душ лететь вниз по течению со скоростью двенадцать миль в час. Затем он спускается за борт с вашими последними любовными письмами и бродит по эстуарию на буксире, пока не найдет другой пароход и не приведет его вверх. Нужно немного, чтобы утешить его.

Где-то в открытом море несколько дней спустя. Я сдаюсь. Я не могу писать, и мне не стыдно спать. Славная праздность полностью овладела мной; журналистика — это обман; как и Литература; как и Искусство. Вся Индия исчезла из виду вчера, и качающийся лоцманский бриг на Сэндхедсе унес мое последнее послание в тюрьму, которую я покинул. Мы достигли синей воды — раздробленного сапфира — и легкий бриз надувает тент. Сегодня утром видели трех летучих рыб; чай на чота-хазри не очень хорош, но капитан превосходен. Достаточно ли захватывающ этот ворох новостей, или я должен по секрету рассказать вам историю о Профессоре и компасе? Вы услышите больше о Профессоре позже, если, конечно, я когда-нибудь снова возьмусь за перо. Когда он был в Индии, он работал около девяти часов в день. Сегодня в полдень он проникся интересом к циклонам и вещам такого рода — хотел пойти в свою каюту, чтобы взять компас и метеорологическую книгу. Он пошел, но остановился поразмыслить у края стакана. «Компас в ящике, — сказал он сонно, — но неприятность в том, что, чтобы достать его, мне придется вытащить ящик из-под койки. Все обдумав, я не думаю, что это стоит того». Он бездельничал на палубе, и я думаю, что к этому времени он крепко спит. В его голосе не было ни следа стыда за свою великую лень. Я бы упрекнул его, но слова замерли на моих устах. Я был виновнее его.

«Профессор, — сказал я, — в Аллахабаде есть глупая маленькая газета под названием «Пионер». Я должен написать ей письмо — письмо своими руками! Вы когда-нибудь слышали о чем-то более абсурдном?»

«Интересно, сочетается ли ангостура действительно с виски», — сказал Профессор, играя с горлышком бутылки.

Нет такого места, как Индия; никогда не было ежедневной газеты под названием «Пионер». Все это был утомительный сон. Единственные реальные вещи в мире — это кристальные моря, чисто выметенные палубы, мягкие ковры, теплое солнце, запах соли в воздухе и бездонная, тщетная праздность.

№ II

РЕКА ПОТЕРЯННЫХ ШАГОВ И ЗОЛОТАЯ ТАЙНА НА ЕЕ БЕРЕГАХ. БЕЗЗАКОНИЕ ИОРДАНА. ПОКАЗЫВАЕТ, КАК ЧЕЛОВЕК МОЖЕТ ПОЙТИ К ПАГОДЕ ШВЕДАГОН И НЕ УВИДЕТЬ ЕЕ, А В КЛУБ ПЕГУ — И УСЛЫШАТЬ СЛИШКОМ МНОГО. ДИССЕРТАЦИЯ О СМЕШАННЫХ НАПИТКАХ.

"I am a part of all that I have met,

Yet all experience is an arch where through

Gleams that untravelled world whose margin fades

For ever and for ever when I move."

Была река и бар, лоцман и много морской тайны, и Капитан сказал, что путешествие из Калькутты окончено и что через несколько часов мы будем в Рангуне. Это не впечатляющий поток, с низкими берегами, поросший кустарником и мутный; но когда мы проплывали мимо шатающихся рисовых лодок, я размышлял о том, что смотрю на Реку Потерянных Шагов — дорогу, по которой так много, много людей из моих знакомых прошли, чтобы никогда не вернуться, за последние три года. Один отправился открывать Верхнюю Бирму и сам был открыт бирманским да в жестоких зарослях за Минлой; другой отправился править землей именем Королевы, но не смог справиться с горным ручьем и был унесен под своей лошадью. Один был застрелен своим слугой; другой — дакоитом, пока сидел за обедом; и прискорбно длинный список нашел в джунглевой лихорадке свою единственную награду за «трудности и лишения, неразрывно связанные с военной службой», как гласит Бенгальский армейский устав. Я перебрал с десяток имен — полицейские, младшие офицеры, молодые гражданские служащие, сотрудники крупных торговых фирм и авантюристы. Они поднялись вверх по реке и умерли. У моего локтя стоял один из работников в Новой Бирме, направлявшийся доложить о себе в Рангун, и он рассказывал истории о бесконечных погонях за неуловимыми дакоитами, о маршах и контрмаршах, которые ни к чему не приводили, и о смертях в пустыне, столь же благородных, сколь и печальных.

Затем на горизонте возникла золотая тайна — прекрасное подмигивающее чудо, которое сверкало на солнце, формы, которая не была ни мусульманским куполом, ни шпилем индуистского храма. Оно стояло на зеленом холме, а под ним были ряды складов, сараев и мельниц. Под каким новым богом, подумал я, мы, неугомонные англичане, сидим теперь?

«Вон старый Шведагон (произносится Дагон, не как бог в Писании), — сказал мой спутник. — Черт возьми!» Но это не было вещью, которую стоило ругать. Это объясняло, во-первых, почему мы взяли Рангун, а во-вторых, почему мы продвинулись дальше, чтобы увидеть, что еще богатого или редкого таит в себе эта земля. До этого зрелища мои неискушенные глаза не могли увидеть, что земля сильно отличается по виду от Сундарбана, но золотой купол сказал: «Это Бирма, и она будет совсем не похожа ни на одну землю, о которой ты знаешь». «Это знаменитая старая святыня, — сказал мой спутник, — и теперь, когда открыта линия Тунгу-Мандалай, паломники тысячами стекаются сюда, чтобы увидеть ее. Она потеряла свою большую золотую верхушку — «вещь, которую они называют «ти» — во время землетрясения: вот почему она вся скрыта бамбуковыми лесами на треть своей высоты. Вам следовало бы увидеть ее, когда она вся открыта. Сейчас ее заново позолачивают».

Почему это так, что когда кто-то впервые видит одно из чудес земли, прохожий всегда вмешивается: «Вам следовало бы увидеть его и т.д.»? Такие люди, получив двадцать минут из могилы в День Страшного суда, покровительствовали бы обнаженным душам, когда те спешили бы с отблеском Тофета на лицах, и говорили бы: «Вам следовало бы видеть это, когда Гавриил только начал трубить». Что такое Шведагон на самом деле и сколько книг могло быть написано о его истории и археологии — не мое дело. Поскольку он возвышался над всем, казалось, он объясняет все о Бирме — почему мальчики ушли на север и умерли, почему солдаты суетились взад-вперед и почему пароходы Иравадийской флотилии лежали, как чернокрылые чайки, на воде.

Затем мы попали в новую землю, и первое, что сказал один из постоянных жителей, было: «Это место совсем не Индия. Им следовало бы сделать его коронной колонией». Судя об Империи так, как следует судить, по ее самым заметным точкам — а именно, по ее запахам, — он был прав; ибо хотя в Калькутте один смрад, в Бомбее другой, а в Пенджабе третий и самый едкий, все же у них есть родство запахов, тогда как Бирма пахнет совсем иначе. Это не совсем то, чем должен пахнуть Китай, но это не Индия. «Что это?» — спросил я; и человек сказал: «Напи», что представляет собой рыбу, засоленную тогда, когда ее следовало бы похоронить давным-давно. Эта еда, на языке путеводителей, чрезмерно потребляется... но каждый, кто был в радиусе досягаемости ветра от Рангуна, знает, что означает «напи», а те, кто не знает, не поймут.

Да, это была очень новая земля — земля, где люди понимали цвет — восхитительно ленивая земля, полная хорошеньких девушек и очень плохих сигар.

Хуже всего было то, что англо-индиец был иностранцем, существом, не имеющим значения. Он не знал бирманского — что было не великой потерей, — а мадрасец настаивал на обращении к нему на английском. Мадрасец, кстати, — это великий институт. Он занимает место бирманца, который не хочет работать, и через несколько лет возвращается на свое родное побережье с кольцами на пальцах и колокольчиками на пальцах ног. Последствия очевидны. Мадрасец требует и получает огромную зарплату и начинает понимать, что он незаменим. Бирманцы существуют прекрасно, в то время как их женщины выходят замуж за мадрасцев и китайцев, потому что те содержат их в достатке. Когда бирманцу хочется поработать, он находит мадрасца, чтобы тот сделал это за него. Где он берет деньги, чтобы платить мадрасцу, я не был проинформирован, но все люди были согласны в том, что ни при каких обстоятельствах бирманцы не будут утруждать себя на путях честного труда. Теперь, если бы щедрое Провидение облачило вас в фиолетовую, зеленую, янтарную или пунцовую юбку, набросило бы на вашу голову розовый шарф-тюрбан и поместило бы вас в приятную влажную страну, где рис растет сам по себе, а рыба сама идет в руки, чтобы ее поймали, протушили и засолили, стали бы вы работать? Не предпочли бы вы взять сигару и слоняться по улицам, глядя, что можно увидеть? Если бы две трети ваших девушек были ухмыляющимися, добродушными маленькими девицами, а остальные — положительно хорошенькими, не проводили бы вы время в ухаживаниях?

Бирманцы делают и то, и другое, а англичанин, который, в конце концов, сам пробился в Бирму, говорит о нем жесткие вещи. Лично я люблю бирманцев со слепым фаворитизмом, рожденным первым впечатлением. Когда я умру, я буду бирманцем, с двадцатью ярдами настоящего королевского шелка, сделанного в Мандалае, вокруг моего тела и с чередой сигарет между губ. Я буду размахивать сигаретой, чтобы подчеркнуть свой разговор, который будет полон шуток и острот, и я всегда буду ходить с хорошенькой миндальнокожей девушкой, которая тоже будет смеяться и шутить, как подобает молодой девице. Она не будет натягивать сари на голову, когда мужчина смотрит на нее, и вызывающе сверкать глазами из-за него, и не будет плестись позади меня, когда я иду: ибо таковы обычаи Индии. Она будет смотреть всему миру прямо в глаза, с честностью и добрым товариществом, и я научу ее не осквернять свой хорошенький ротик рубленым табаком в капустном листе, а вдыхать хорошие сигареты лучшего египетского бренда.

Серьезно, бирманские девушки очень хорошенькие, и когда я увидел их, я понял многое из того, что слышал о... об армии во Фландрии, скажем так.

Провидение действительно помогает тем, кто не помогает себе сам. Я пошел по улице, название которой неизвестно, привлеченный цветом, который так вызывающе вспыхивал по всей ее длине. В Раджпутане и в Южной Индии есть цвет, и вы можете найти целую палитру сырых оттенков на любом местном дарбаре; но бирманский способ раскраски другой. У женщин шарф, юбка и жакет трех ярких оттенков, а у мужчин пуцо и головной убор великолепны. Таким образом, вы получаете свои цвета, разбросанные точками на фоне темных деревянных домов, расположенных в зеленой листве. Нигде нет канонов искусства, и всякая схема раскраски зависит от силы солнца наверху. Вот почему люди в лондонском тумане все еще верят в бледно-зеленые и печальные красные цвета. Дайте мне сиреневый, розовый, киноварь, лазурит и кроваво-красный под палящим солнечным светом, который смягчает и видоизменяет все. Я только что сделал это открытие и отмечал, что люди хорошо обращаются со своим скотом, когда водитель абсурдного маленького наемного экипажа, построенного в масштабе толстого бирманского пони, вызвался взять меня на прогулку, и мы поехали в сторону английского квартала города, где сахибы живут в изящных маленьких домиках, сделанных из стенок сигарных коробок. Они выглядели так, будто их можно снести одним ударом, и (положитесь на глобтроттера в создании теории на скорую руку) именно чтобы избежать этой участи, они по большей части построены на ножках. Дома никоим образом не были гарнизонными — и неровная земля и пыльные красноватые дороги не вписывались ни в одну часть Индийской Империи, кроме, может быть, Утакаманда.

Пони забрел в сад, усеянный прекрасными маленькими озерами, которые, в свою очередь, были усеяны островами, и в лодках были сахибы в фланелевых костюмах. За парком были приятные маленькие монастыри, полные чисто выбритых джентльменов в золотисто-янтарных одеждах, обучающихся отрекаться от мира, плоти и дьявола, яростно болтая между собой, и на каждом углу стояли три маленькие школьницы, почти точно так же, как их отпустили из-за кулис Савоя после окончания «Микадо»: и странная часть всего этого заключалась в том, что все смеялись — смеялись, казалось, над небом над ними, потому что оно было синим, над солнцем, потому что оно садилось, и друг над другом, потому что им нечего было делать. Маленький толстый ребенок смеялся громче всех, несмотря на то, что курил сигару, от которой его должно было смертельно тошнить. Пагода была всегда близко — такая же блестящая тайна, как и при первом появлении далеко вниз по реке; но она изменила свою форму, когда мы подошли ближе, и показалась посреди гнезда из сотен меньших пагод. Внезапно появились два колоссальных тигра (по бирманским канонам) из гипса на склоне холма, и они были стражами величайшей пагоды Бирмы. Вокруг них шелестела большая толпа счастливых людей в красивых платьях, и ноги всех были обращены к большой каменной дороге, которая шла от тигров к самому краю кургана. Но природа лестницы была своеобразной. Они были по большей части покрыты туннелем, или, может быть, это была обнесенная стеной колоннада, ибо в темноте были видны тяжело позолоченные деревянные колонны. День клонился к вечеру, когда я подошел к этому странному месту и увидел, что мне придется подняться по длинному, низкому холму лестниц, чтобы добраться до пагоды.

Раз или два в жизни я видел глобтроттера, буквально задыхающегося от ревнивого волнения, потому что Индия была намного больше и прекраснее, чем он когда-либо мечтал, и потому что он выделил всего три месяца, чтобы исследовать ее. Мое собственное пребывание в Рангуне исчислялось часами, поэтому мне можно простить, когда я прыгал от нетерпения внизу лестницы, потому что не мог сразу получить полное, законченное и точное представление обо всем, что можно увидеть. Смысл тигров-стражей, внутренняя суть главной пагоды и бесчисленных маленьких была скрыта от меня. Я не мог понять, почему хорошенькие девушки с сигарами продавали маленькие палочки и цветные свечи для использования перед изображением Будды. Все было непонятно для меня, и не было никого, чтобы объяснить. Все, что я мог понять, это то, что через несколько дней великий золотой «ти», который был поврежден землетрясением, будет поднят на место с пиршеством и песнями, и что половина Верхней Бирмы спускается вниз, чтобы посмотреть на шоу.

Я двинулся вперед между двумя великими зверями, через побеленный двор, пока не подошел к плоской арке, охраняемой хромыми, слепыми, прокаженными и уродливыми. Они дергали меня за одежду, когда я проходил, и стонали и ныли: но поток, который исчезал вверх по пологому склону лестницы, не обращал на них внимания. И я шагнул в полумрак длинного, длинного коридора, окруженного лавками, и с полом из камней, очень гладко отполированных человеческими ногами.

В дальнем конце крытого коридора была полоска вечернего неба, и в этой точке поднимался второй и гораздо более крутой лестничный марш, ведущий прямо к Шведагону (это, кстати, его настоящее написание). Вниз по этой лестнице падал, из мрака в еще больший мрак, каскад цвета. В этой точке я остановился, потому что прямо передо мной была красивая арка бирманской постройки, украшенная китайской надписью, и я глупо вообразил, что не найду ничего более приятного для глаз, если пойду дальше. Также я хотел понять, как такой народ мог породить дакоита из газет, и я знал, что много случайных знаний приходит к тому, кто садится у обочины дороги. Затем я увидел Лицо — которое объяснило многое. Подбородок, щеки, губы и шея были смоделированы верно по линиям худших из римских императриц — тех разваливающихся, тяжелых женщин, о которых поет Суинберн и изображения которых мы иногда видим. Над этим грубым совершенством формы шел монголоидный нос, узкий лоб и сверкающие свиные глазки. Я пристально смотрел, и человек смотрел в ответ, с восхитительной наглостью, которая сморщила один уголок его рта. Затем он гордо двинулся вперед, и я стал богаче на новое лицо и немного знаний. «Я должен навести дальнейшие справки в Клубе, — сказал я, — но этот человек, кажется, типичный дакоит. Он мог бы распять при случае».

Затем мимо прошел коричневый младенец на руках у матери и засмеялся, из-за чего мне очень захотелось пожать ему руку, и я ухмыльнулся в ответ. Мать протянула крошечную мягкую ручку и засмеялась, и ребенок засмеялся, и мы все засмеялись вместе, потому что это, казалось, было обычаем страны, и вернулись вниз по теперь темному коридору, где мерцали лампы владельцев лавок и десятки людей помогали нам смеяться. Должно быть, это мягкий народ, бирманцы, ибо они оставляют маленьких трехлеток присматривать за целой пустыней глиняных кукол или зверинцем из шарнирных тигров.

Я не входил фактически в Шведагон, но чувствовал себя так же счастливо, как если бы вошел.

В клубе Пегу я нашел друга — пенджабца, на широкую грудь которого я бросился и потребовал еды и развлечений. Он недавно получил визит от Комиссара Пешавара, из всех мест в мире, и его нельзя было расстроить внезапными прибытиями. Но он ужасно опустился в мире. Годы назад на Черном Севере он говорил на местном языке так, как должно, и был одним из нас.

«Дэниел, сколько носков у хозяина?»

Недопитый напиток выпал из моего кулака. «Боже мой! — сказал я. — Неужели возможно, что ты — ты — говоришь на этом отвратительном пиджин-языке со своим наукером? Этого достаточно, чтобы заплакать. Ты не лучше бомбейваллы».

«Я мадрасец, — сказал он спокойно. — Мы все здесь говорим по-английски со своими мальчиками. Разве это не прекрасно? Теперь пойдем в Джимхану, а потом пообедаем здесь. Дэниел, принеси шляпу и палку хозяина».

Должно быть, есть несколько сотен человек, которые довольно хорошо знают закулисье Бирманской войны — одного из наименее известных и оцененных наших маленьких дел. Клуб Пегу казался полным людей, направлявшихся вверх или вниз, и разговор был лишь эхом ропота завоевания далеко на севере.

«Видишь того человека вон там. Его на днях рубанули по голове в Зоунглоунг-гу. Ужасно крепкий человек. Тот парень рядом с ним охотится на дакоитов уже около года. Он разгромил банду Бо Манго: поймал Бо на рисовом поле, знаешь ли. Другой человек едет домой в отпуск по болезни — получил кусок железа где-то в своем организме. Попробуй нашу баранину; уверяю тебя, Клуб — единственное место в Рангуне, где можно получить баранину. Послушай, ты не должен говорить на местном языке с нашими мальчиками. Эй, мальчик! принеси хозяину еще льда. Они все бомбейцы или мадрасцы. На фронте есть бирманские слуги: но настоящий бирманец никогда не будет работать. Он предпочитает быть простым маленьким даку».

«Сколько?»

«Милый маленький дакоит. Мы называем их даку для краткости — своего рода ласковое имя. Это рыба-масло. Я забыл, что ты не получал много рыбы в глубинке. Да, я полагаю, у Рангуна есть свои преимущества. Ты платишь как Принц. Возьми обычное семейное хозяйство. Маленький меблированный дом — сто пятьдесят рупий. Жалованье слуг — двести или двести пятьдесят. Это уже четыреста. Мой дорогой, дворник здесь не возьмет меньше двенадцати или шестнадцати рупий в месяц, и даже тогда он будет работать на другие дома. Это хуже, чем в Кветте. Любой человек, который приезжает в Нижнюю Бирму в надежде жить на свое жалованье, — дурак».

Голос с нижнего конца стола. «Чертов дурак. В Верхней Бирме все иначе, там получаешь командные и командировочные».

Другой голос посреди разговора. «Они никогда не донесли эту историю до газет, но я могу сказать вам, что мы были не так быстры в захвате форта, как они пытались показать. Видите ли, Бо Гви загнал нас в настоящую ловушку, и к тому времени, как мы закрыли линию, наших людей обстреливали спереди и сзади: эта борьба в джунглях — сущий ад. Еще льда, пожалуйста».

Затем они рассказали мне о смерти старого школьного товарища под валом редута Минла — кто-нибудь помнит дело при Минле, которое открыло третий бирманский бал?

«Я был рядом с ним, — сказал голос. — Он умер на руках у А., я полагаю, но я не совсем уверен. Во всяком случае, я знаю, что он умер легко. Он был хорошим парнем».

«Спасибо, — сказал я, — а теперь я думаю, что пойду»; и я вышел в душную ночь, в моей голове звенели истории о битве, убийстве и внезапной смерти. Я достиг края завесы, которая скрывает Верхнюю Бирму, и я отдал бы многое, чтобы подняться вверх по реке и увидеть десяток старых друзей, теперь измученных джунглями воинов. Всю ночь мне снились бесконечные лестницы, вниз по которым проносились тысячи хорошеньких девушек, столь блестяще одетых, что у меня болели глаза от этого зрелища. На вершине лестницы был большой золотой колокол, а внизу, лицом к небу, лежал бедный старый Д. — мертвый при Минле, и толпа небритых оборванцев в хаки охраняла его.

№ III

ГОРОД СЛОНОВ, КОТОРЫМ ПРАВИТ ВЕЛИКИЙ БОГ ПРАЗДНОСТИ, ЖИВУЩИЙ НА ВЕРШИНЕ ХОЛМА. ИСТОРИЯ ТРЕХ ВЕЛИКИХ ОТКРЫТИЙ И НЕПОСЛУШНЫЕ ДЕТИ ИКИКЕ.

"I built my soul a lordly pleasure-house

Wherein at ease for aye to dwell,

I said: Oh, soul, make merry and carouse,

Dear soul, for all is well."

Вот и все насчет составления четких программ путешествий заранее. В своем первом письме я сказал вам, что поеду из Рангуна прямо в Пенанг. Теперь мы стоим на рейде Моулмейна на новом пароходе, который, кажется, никуда особо не ходит. Почему он должен идти в Моулмейн — загадка; но поскольку каждая душа на корабле — бездельник, как и я, никто не недоволен. Представьте себе пароход, полный людей, для которых время не имеет значения, у которых нет желаний, кроме трех приемов пищи в день, и нет эмоций, кроме тех, что вызваны случайным тараканом.

Моулмейн расположен у устья реки, которая должна была бы течь через Южную Америку, и всевозможные распутные туземные суда, кажется, сделали это место своим домом. Уродливые грузовые пароходы, которые посвященные называют «Джорди-трамп», ворчат и ревут на красивые холмы вокруг, а пузатые лайнеры Британской Индии валяются вниз по течению. Посетители редки в Моулмейне — настолько редки, что немногие, кроме грузовых судов, считают, что стоит сходить с берега.

Строго по секрету скажу вам, что Моулмейн — это вообще не город этой земли. Синдбад-мореход посетил его, если помните, в том памятном путешествии, когда он открыл кладбище слонов.

Когда пароход поднялся по реке, мы заметили сначала одного слона, а затем другого, усердно работающих на лесопильных складах, выходящих к берегу. Несколько узколобых людей с биноклями говорили, что у них на спинах махауты, но это никогда не было ясно доказано. Я предпочитаю верить в то, что видел — сонный город, толщиной всего в один дом, разбросанный вдоль прекрасного ручья и населенный медленными, торжественными слонами, строящими частоколы для собственного развлечения. В воздухе был сильный аромат свежераспиленного тика — мы не видели, чтобы слоны пилили — и время от времени теплая тишина нарушалась грохотом бревна. Когда у слонов появлялся аппетит к обеду, они бездельничали парами в свой клуб и не утруждали себя тем, чтобы поприветствовать нас и дать последние почтовые газеты; чем мы были очень разочарованы, но воспряли духом, когда увидели на холме большую белую пагоду, окруженную десятками маленьких пагод. «Это, — сказали мы в один голос, — место, куда стоит совершить экскурсию», а затем содрогнулись от собственного кощунства, ибо превыше всего мы не хотели вести себя как простые вульгарные туристы.

Тикка-гари в Моулмейне на три размера меньше, чем в Рангуне, так как пони не больше приличной овцы. Их кучера гоняют их в гору и под гору, а поскольку гари чрезвычайно узкие, а дороги совсем не хороши, упражнение освежает. Здесь опять же все кучера — мадрасцы.

Я бы лучше помнил, на что была похожа та пагода, если бы не влюбился глубоко и бесповоротно в бирманскую девушку у подножия первого лестничного марша. Только тот факт, что пароход отправлялся на следующий день в полдень, помешал мне остаться в Моулмейне навсегда и завести пару слонов. Они здесь настолько обычны, что бродят по улицам, и, я не сомневаюсь, их можно было бы получить за кусок сахарного тростника.

Оставив эту слишком уж прелестную девушку, я поднялся на несколько ярдов по ступеням и, обернувшись, увидел воду, остров, широкую реку, прекрасные пастбища и пояс лесов — вид, заставивший меня радоваться тому, что я живу. Склон холма подо мной и надо мной был охвачен пламенем пагод — от роскошных золотых и киноварных красавиц до изящной серой каменной постройки, только что завершенной в честь выдающегося священника, недавно скончавшегося в Мандалае. Высоко над головой раздавался слабый звон, словно от золотых колокольчиков, и шепот ветерка в верхушках пальм. Поэтому я поднимался все выше и выше по ступеням, пока не достиг места великого покоя, усеянного безупречно чистыми бирманскими изваяниями. Здесь время от времени женщины возносили молитвы. Они склоняли головы, и их губы шевелились — они молились. У меня в руке был зонтик — черный, на ногах — палубные туфли, а на голове — шлем. Я не молился — я ругал себя за то, что я глобтроттер, и жалел, что не знаю бирманского достаточно, чтобы объяснить этим дамам, что мне жаль и я бы снял шляпу, если бы не солнце. Глобтроттер — это скотина. У меня хватило такта покраснеть, пока я бродил вокруг пагоды. Это зачтется мне как праведность. Но я ужасно пялился — на золотой с красным боковой храм с прекрасным позолоченным изображением Будды внутри, — на суровые фигуры в нишах у основания главной пагоды, — на маленькие пальмы, выросшие из трещин в вымощенном плиткой дворе, — на большие пальмы наверху и на низко висящие бронзовые колокола, стоявшие по углам, чтобы женщины могли бить в них оленьими рогами. На одном колоколе был выгравирован этот удивительный триплет на английском, очевидно, сочинение литейщика, который завершил свою работу — и теперь, будем надеяться, достиг Ниббаны — тридцать пять лет назад:

"He who destroyed this Bell

They must be in the great Hel

And unable to coming out."

Я уважаю человека, который не умеет правильно написать слово «Ад» (Hell). Это показывает, что он был воспитан в добросердечной вере. Вы, кто приезжает в Моулмейн, относитесь к этому колоколу с уважением и воздержитесь от игры с ним, ибо это ранит чувства верующих.

В основании пагоды находились четыре комнаты, с трех сторон обставленные колоссальными гипсовыми фигурами, перед каждой из которых горел один одинокий фитилек, чьи лучи боролись с потоком вечернего солнечного света, проникавшего через окна, и комната была наполнена бледно-желтым светом — стоять в нем было неземным ощущением. Время от времени женщина прокрадывалась в одну из этих комнат, чтобы помолиться, но почти все посетители оставались во дворе; однако те, кто стоял лицом к фигурам, молились усерднее остальных, поэтому я решил, что их беды были больше. О самом культе я знал меньше чем ничего; ибо аккуратно переплетенные английские книги, которые мы читаем, не упоминают о том, чтобы указывать соломинками с красными кончиками на золотое изображение или звонить в колокола по обычаю верующих в индуистском храме. Впрочем, он должен быть добродушным. Начнем с того, что здесь тихо, и все происходит в самых прекрасных условиях, какие только может предложить ландшафт.

В данном конкретном случае массивная белая пагода устремлялась в синеву с западной стороны обнесенного стеной холма, откуда открывались четыре отдельных и желанных вида: на пароход в реке внизу, на отполированные серебряные излучины слева, на леса справа или на крыши Моулмейна в сторону суши. Между паузами шелеста платьев и негромких разговоров женщин сверху доносился звон бесчисленных металлических листьев, которые приводил в движение ветерок, когда они свисали с «ти» пагоды. Золотое изображение подмигивало на солнце; раскрашенные фигуры смотрели прямо перед собой поверх голов молящихся, а где-то внизу киянка и рубанок лениво помогали строить еще одну пагоду в честь Владыки Земли.

Сидя в медитации, пока профессор ходил вокруг с кощунственной камерой, к великому ужасу бирманской молодежи, я сделал два примечательных открытия и чуть не уснул над ними. Первое заключалось в том, что Владыка Земли — это Праздность, густая, как пласт, праздность с небольшой примесью религии для сладости, а второе — в том, что форма пагоды изначально произошла от выпуклого ствола пальмы. Одна такая была между мной и далекой линией горизонта, и она в точности повторяла очертания небольшого серого каменного здания.

И еще третье открытие, гораздо более важное, пришло ко мне позже. Грязный маленький чертенок-мальчишка пробежал мимо, одетый более или менее в прекрасно сработанный шелковый пуцо, подобный которому я тщетно пытался достать в Рангуне. Прохожий сказал мне, что такая вещь будет стоить сто десять рупий — ровно на десять рупий больше цены, которую запрашивали в Рангуне, когда я был невежлив с хорошенькой бирманской девушкой с бриллиантами в ушах и обращался с ней так, будто она была делийским боксваллой.

— Профессор, — сказал я, когда камера зашагала за угол, — с этими людьми что-то не так. Они не хотят работать, они не все бандиты, и их дети бегают в пуцо за сто рупий, в то время как их родители говорят правду. Как, черт возьми, они зарабатывают на жизнь?

— Они существуют прекрасно, — сказал профессор, — а я взял с собой всего полдюжины пластин. Я приду снова утром с еще несколькими. Мечтал ли я когда-нибудь о таком месте?

— Нет, — сказал я. — Это совершенно, и убей меня бог, я не могу понять, в чем именно заключается очарование.

— В их скотской лени, — сказал профессор, упаковывая камеру, и мы ушли, с сожалением, преследуемые голосами множества раздуваемых ветром колокольчиков.

Не прошло и десяти минут от пагоды, как мы увидели настоящую британскую эстраду, лачугу с надписью «Муниципальный офис», коллекцию бунгало Департамента общественных работ, которые тщетно пытались испортить пейзаж, и мадрасский оркестр. Я никогда раньше не видел мадрасских войск. Кажется, они одеваются точно так же, как томми, и обладают видом большой культуры и утонченности. Говорят, что они читают английские книги и знают все о своих правах и привилегиях. За дальнейшими подробностями обращайтесь в Пегу-клуб, второй стол от входа справа.

В недобрый час я попытался возродить угасающую торговлю Моулмейна и с этой целью обязал местного жителя прибыть на борт парохода на следующее утро с коллекцией бирманских шелков. Это был всего лишь пятиминутный путь, и он мог бы все это время сидеть на корме. Утро наступило, но человека не было. Ни одна лодка с арбузами, розовыми мясистыми арбузами, не приблизилась к кораблю. Мы словно были на карантине. Когда мы скользили вниз по реке на пути в Пенанг, я видел, как слоны играли с тиковыми бревнами так же торжественно и таинственно, как всегда. Они были главными обитателями и, насколько я знаю, правителями этого места. Их летаргия развратила город, и когда профессор захотел их сфотографировать, я полагаю, они ушли с презрением.

Сейчас мы идем в Пенанг, термометр в каютах показывает 87° по Фаренгейту, а на палубе — сколько угодно. Мы исчерпали всю нашу литературу, выпили двести лимонных сквошей; сыграли в сорок разных карточных игр (в основном в пасьянс), организовали лотерею на рейс (будь это тысяча рупий вместо десяти, я бы ее не выиграл) и проспали семнадцать часов из двадцати четырех. Писать совершенно невозможно, но вы можете стать морально лучше после истории о Плохих людях из Икике, которую, «поскольку вы ее раньше не слышали, я сейчас и расскажу». Ее только что поведал мне немецкий охотник за орхидеями, который только что едва не лишился головы в холмах Лушай и объездил почти весь мир.

Икике находится где-то в Южной Америке — позади или за Бразилией — и однажды туда пришло племя аборигенов из лесов, настолько невинных, что они не носили ничего вообще — абсолютно ничего. У них была жалоба, но не было одежды, и с ней они пришли к Его Превосходительству, губернатору Икике. Но весть об их прибытии и их чрезмерной наготе опередила их, и добрые испанские дамы города согласились, что язычников прежде всего следует одеть. Поэтому они организовали швейный кружок, и результат, который состоял в основном из фартуков, был роздан Плохим людям с намеками на его использование. Ничего не могло быть лучше. Они предстали в своих фартуках перед губернатором и всеми дамами Икике, выстроившимися на ступенях собора, только чтобы обнаружить, что губернатор не может удовлетворить их требования. И знаете, что сделали эти дети природы? В мгновение ока они сбросили эти фартуки, накинули их на шеи и танцевали нагие, как рассвет, перед скандализированными дамами Икике, которые бежали, прикрывая глаза веерами, в святилище собора. А когда ступени опустели, Плохие люди удалились, крича и прыгая, с фартуками на шеях, ибо хорошая ткань — ценное имущество. Они расположились лагерем недалеко от города, зная свою силу. Невозможно было послать против них военных, и столь же невозможно, чтобы доньи и сеньориты подвергались риску быть шокированными всякий раз, когда выходили на улицу. Никто не знал, в какой час Плохие люди пронесутся по улицам. Поэтому их требования были удовлетворены, и в Икике наступил покой. Nuda est Veritas et prevalebit.

— Но, — сказал я, — что такого ужасного в нагом индейце — или, если на то пошло, в двухстах нагих индейцах?

— Мой друг, — сказал немец, — это были индейцы Южной Америки. Я говорю вам, они не умеют раздеваться красиво.

Я приложил руку ко рту и ушел.

№ IV

О ТОМ, КАК Я ПРИБЫЛ НА ОСТРОВ ПАЛЬМИСТ И В МЕСТО ПОЛЯ И ВИРГИНИИ, И УСНУЛ В САДУ. РАССУЖДЕНИЕ О БЕЗУМИИ ОСМОТРА ДОСТОПРИМЕЧАТЕЛЬНОСТЕЙ.

"Some for the glories of this world and some

Sigh for the Prophet's paradise to come.

Ah, take the cash and let the credit go,

Nor heed the rumble of a distant drum."

В англосаксонском характере есть что-то очень неправильное. Едва «Африка» бросила якорь в проливе Пенанг, как двое наших попутчиков были поражены безумием, услышав, что другой пароход отправляется в Сингапур. Если бы они поехали на нем, они выиграли бы несколько дней. Бог знает, почему время было для них так дорого. Новость заставила их лететь в свои каюты и упаковывать чемоданы так, словно от этого зависело их спасение. Затем они вывалились за борт и уплыли на сампане, разгоряченные, но счастливые. Они были в увеселительной поездке и выиграли, возможно, три дня. В этом и заключалось их удовольствие.

Помните ли вы описание острова Пальмист у Безанта в «Моей маленькой девочке» и «Так они поженились»? Пенанг — это остров Пальмист. Я узнал это с корабля, глядя на лесистые холмы, возвышающиеся над городом, и на полки пальмовых деревьев в трех милях отсюда, которые отмечали побережье провинции Уэлсли. Воздух был мягким и тяжелым от лени, а у борта корабля стояли лодки, полные богато украшенных драгоценностями мадрасцев — даже тех, на которых ссылался Безант. Шквал пронесся по воде и стер ряды низких домов с красной черепицей, составлявших Пенанг, а за штормом последовали тени ночи.

Я положил в карман свою двенадцатидюймовую линейку, чтобы измерять ею весь мир, и чуть не заплакал от волнения, когда, высадившись на пристани, наткнулся на сикха — прекрасного бородатого сикха в белых гетрах и с винтовкой. Как холодная вода в жаждущей земле, так и лицо из старой страны. Мой друг приехал из Джандиалы в округе Амритсар. Знал ли я Джандиалу? Еще бы! Я начал рассказывать все новости, которые мог вспомнить об урожаях, армиях и передвижениях важных людей на далеком, далеком севере, пока сикх сиял. Он служил в военной полиции, и это была хорошая служба, но, конечно, далеко от старой страны. Тяжелой работы не было, и китайцы доставляли мало хлопот. У них бывали драки между собой, но «они не осмеливаются проявлять к нам дерзость», и великан зашагал прочь с длинной поступью и размахом целого полка пионеров, в то время как я подбадривал себя мыслью, что Индия — Индия, которую я притворяюсь, что ненавижу, — была не так уж далеко, в конце концов.

Вы знаете нашу неискоренимую склонность проклинать все в мофуссиле. Калькутта выражает удивление, что в Аллахабаде есть хороший танцпол; Аллахабад задается вопросом, правда ли, что в Лахоре действительно есть фабрика льда; а Лахор притворяется, что верит, будто все в Пешаваре спят вооруженными. Точно так же я был удивлен, увидев паровой трамвай в Рангуне, и после того, как мы покинули Моулмейн, ожидал найти окраины цивилизации. Тщеславие и невежество были сильно шокированы, когда они столкнулись с длинной деловой улицей — улицей двухэтажных домов, полной тикка-гари, вывесок магазинов и, прежде всего, рикш.

Вы в Индии никогда не видели настоящего рикши. В Пенанге их около двух тысяч, и ни один не похож на другой. Они покрыты лаком с яркими изображениями драконов, лошадей, птиц и бабочек: их оглобли сделаны из черного дерева, обитого белым металлом, и настолько прочны, что кули сидит на них, когда ждет пассажира. Кули всего один, но он силен и бегает ничуть не хуже шести посыльных. Он завязывает свою косу — будучи кантонцем — и это неудобство для сахибов, которые не говорят на тамильском, малайском или кантонском языках. В остальном им можно было бы управлять, как верблюдом.

Рикши — люди терпеливые и многострадальные. Злобный тип, который вез мою карету, хлестал их, когда они оказывались в пределах досягаемости кнута, и изо всех сил старался переехать их, направляясь к Водопадам, которые находятся в пяти милях от города Пенанг. Я ожидал, что здания закончатся, задушенные густыми зарослями кокосов. Но они продолжались еще много улиц, очень похожих на Парк-стрит и Миддлтон-стрит в Калькутте, где дома со ставнями, представлявшие собой нечто среднее между индийским бунгало и рангунской кроличьей клеткой, боролись с зеленью и кротонами размером с небольшие деревья. Время от времени вспыхивал фасад китайского дома, весь в ажурной киновари, саже и золоте, с шестифутовыми китайскими фонарями над дверными проемами и проблесками причудливо подстриженных кустарников в ухоженных садах за ними.

Мы выехали на дороги, окаймленные туземными домами на сваях, затененными вечными кокосовыми пальмами, отягощенными молодыми орехами. Жара была тяжелой, с запахом растительности, и это был не запах земли после дождей. Какая-то птица кричала из глубины листвы, и в холмах, к которым мы приближались, слышался рокот грома: но все остальное было очень тихо — и пот катился по нашим лицам каплями.

— Теперь вам придется идти пешком вверх по этому холму, — сказал водитель, указывая на небольшой барьер за пределами ухоженного ботанического сада; — все кареты останавливаются здесь. Конечности двигались, словно свинцовые, и дыхание давалось тяжело, каждый раз втягивая пар турецкой бани. Почва была живой от влаги и тепла, а неизвестные деревья — я был слишком сонен, чтобы читать таблички, которые написал какой-то оскорбительно энергичный человек — тоже были влажными и теплыми. На склоне холма голос воды что-то говорил, но я был слишком сонен, чтобы слушать; а на вершине холма лежало толстое облако, точно пуховое одеяло, надежно укрывающее все вокруг.

"And in the afternoon they came unto a land

In which it seemed always afternoon."

Я сел там, где был, ибо увидел, что путь вверх очень крут и вырублен в виде грубых ступеней, и на меня нашло непреодолимое желание поспать. Я был у входа в крошечное ущелье, точно там, где сидели едоки лотоса, когда начали свою песню, ибо я узнал Водопад и воздух вокруг моих ушей, «дышащий, как тот, кому снится утомительный сон».

Я посмотрел и увидел, что не могу выразить словами гений этого места. «Я не умею играть на флейте, но у меня есть кузен, который играет на скрипке». Я знал человека, который мог бы. Некоторые говорили, что он не очень хороший человек, и я мог бы рискнуть испортить мораль, но в таком климате это не имело значения. Посмотрите теперь, возьмите самый худший из романов Золя и прочитайте там его описание оранжереи. Это было оно. Прошло несколько месяцев, но не было ни холода, ни палящего зноя, чтобы отметить течение времени. Только с чувством острой боли я почувствовал, что должен «осмотреть» Водопад, и я поднялся по ступеням на склоне холма, хотя каждый валун кричал «сядь», пока не нашел небольшой поток воды, бегущий по поверхности скалы, и гораздо больший поток — по моей собственной.

Затем мы отправились завтракать, так как желудок всегда важнее любого количества сантиментов. Поворот дороги скрыл сады и остановил шум воды, и этот опыт закончился навсегда. Опыт очень похож на сигары. Они обычно начинаются плохо, на полпути имеют идеальный вкус, а в конце — это вещи, которые нужно выбросить и никогда больше не подбирать...

Его звали Джон, и у него была коса длиной в пять футов — настоящие волосы, без вплетенного шелка, и он держал отель по пути и кормил нас цыпленком, в чью невинную плоть были втиснуты лук и странные овощи. До тех пор мы боялись китайцев, особенно когда они приносили еду, но теперь мы будем есть все из их рук. Завершением трапезы был ананас за полгинеи и сиеста. Это прекрасная вещь, которую мы в Индии — но я больше не в Индии — не понимаем. Вы ложитесь и ждете, пока пройдет время. Вы ничуть не утомлены — и вы бы не стали спать. Вы наполнены божественной дремотой — совсем не похожей на тяжелый, пропитанный сном воскресный день в жаркую погоду или деловой отдых европейского утра. Теперь я начинаю презирать романистов, которые пишут о сиестах в холодном климате. Я знаю, что означает настоящая вещь.

Я пытался купить несколько вещей — саронг, который является пуцо, который является дхоти; трубку; и «чертов малайский крис». Саронги приходят в основном из Германии, трубки из ломбардов, а крисов нет, кроме маленьких зубочисток, которые не смогли бы проткнуть шкуру малайца. В туземном городе я обнаружил огромную армию китайцев — больше, чем я предполагал, что их существует в самом Китае — расположившуюся лагерем на просторных улицах и в домах, некоторые из них отправляли олово в Сингапур, некоторые управляли прекрасными каретами, другие делали обувь, стулья, одежду и все остальное, что нужно большому городу. Это был первый армейский корпус на марше монголов. Разведчики в Калькутте, а летучий отряд в Рангуне. Здесь начинаются основные силы, человек сто тысяч, так говорят. Разве не Де Квинси испытывал ужас перед китайцами — перед их бесчеловечностью и непостижимостью? Конечно, люди в Пенанге не приятны; на них даже ужасно смотреть. Они много работают, что в этом климате явно порочно, а их глаза точно такие же, как глаза их собственных домашних драконов. Наши индуистские боги сносны, некоторые из них даже веселые — взять хотя бы нашего пузатого Ганешу; но что вы можете поделать с людьми, которые упиваются монстрами с белой горячкой и венчают свои крыши пламенем огня или морскими волнами? Они кишели повсюду, и где бы ни встречались трое или четверо, там они ели вещи без названия — предпочтительно внутренности уток. Наши палубные пассажиры, я знаю, питались роскошно объедками, выпрошенными у стюарда и приправленными порошком от насекомых, чтобы отпугивать муравьев. Это, опять же, неестественно, ибо человек должен есть как человек, если он работает как человек. Я мог вполне понять после пары часов (это имеет настоящий привкус глобтроттера), проведенных в Чайнатауне, почему англосаксы низшего сословия ненавидят «небесных». Он напугал меня, и поэтому я не мог получить никакого удовольствия, глядя на его дома, на его товары или на него самого...

Запах типографской краски удивительно проникающий. Он затянул меня на два лестничных пролета в офис, где обмены лежали в восхитительном беспорядке, а маленький ручной пресс выбивал корректурные оттиски старым милым способом. Что-то вроде «Gazette of India» показывало, что Стрейтс-Сетлментс — даже они — имели собственное правительство, и я вздохнул о мертвом прошлом, когда мой глаз уловил прекрасную официальную фразеологию, которая никогда не меняется. Как похожи мы, англичане! Вот выдержка из отчета: «И китайская форма украшения, которая ранее покрывала офис, была мудро стерта побелкой».

Это было как раз то, о чем я пришел спросить. Что они собирались делать с китайским украшением по всему Пенангу? Попытаются ли они мудро стереть его?

Совет Стрейтс-Сетлментс, который находится в Сингапуре, только что принял законопроект (они называют его постановлением), запрещающий все китайские тайные общества в колонии, эта мера ожидала только имперского согласия. Небольшое дело в Сингапуре, связанное с какой-то муниципальной мерой по расчистке нависающих веранд, создало бурю, и в течение трех дней те, кто был в этом месте, говорят, что город был полностью во власти китайцев, которые восстали все вместе и сделали жизнь неприятной для властей. Этот инцидент заставил правительство обратить серьезное внимание на тайные общества, которые могли так контролировать действия людей, и результатом стала мера, которую будет нелегко обеспечить. Китаец должен иметь тайное общество какого-то рода. Он был воспитан в стране, где они были необходимы для его комфорта, его защиты и поддержания уровня его заработной платы с незапамятных времен, и он будет носить их с собой, как будет носить свой опиум и свой гроб.

— Вы ожидаете, что общества рухнут после прокламации? — спросил я редактора.

— Нет. Будет бунт.

— Какой бунт? Что за бунт?

— Больше войск, возможно, и, возможно, несколько канонерских лодок. Видите ли, тогда у нас будет сэр Чарльз Уоррен в качестве нашего главнокомандующего в Сингапуре. До настоящего времени наша военная администрация была подчинена администрации Гонконга; когда с этим будет покончено и у нас будет сэр Чарльз Уоррен, все будет иначе. Но будет бунт. Ни вы, ни я, ни кто-либо другой не сможет подавить эти вещи. Каждый храм будет главой тайного общества. Что можно сделать? В прошлом правительство использовало их для раскрытия преступлений. Теперь они слишком велики и слишком важны, чтобы с ними так обращаться. Вы скоро узнаете, смогли ли мы их подавить. Будет бунт.

Конечно, главная жалоба Пенанга — это китайский вопрос. Она не была бы человечной, если бы не ругала своих муниципальных комиссаров и не говорила об антисанитарном состоянии острова. Если нос, глаза и уши могут быть хоть каким-то ориентиром, она гораздо чище даже на своих улицах, чем многие индийские гарнизоны, а ее водоснабжение кажется совершенством. Но я сидел в том маленьком газетном офисе и слушал истории о муниципальных интригах, которые могли бы подойти Серампуру или Калькутте, только имена были немного другими, и вместо Гоша и Чакербатти слышались такие имена, как Йих Тат, Ло Энг и тому подобные. Агрессивный альтруизм англичанина всегда заставляет его строить города для других и подстрекать иноземцев служить в муниципальных советах. Затем он устает от своей слабости и основывает газеты, чтобы осуждать самого себя. В прошлом году у них был китаец в муниципалитете. Теперь они избавились от него, и нынешний орган состоит из двух чиновников и четырех нечиновников. Поэтому они жалуются на влияние чиновничества.

Полностью уладив все разногласия Пенанга к моему собственному великому удовлетворению, я переместился в китайский театр, расположенный на открытой дороге и сделанный из палок и старых мешков. Один только оркестр убедил меня, что с китайским разумом что-то радикально не так. Однажды, давным-давно в Джамму, я слышал адский лязг рогов, используемых танцорами дьявола, которые пришли издалека, из-за Ладакха, чтобы почтить принца, в тот день возведенного на трон. Это было примерно в трех тысячах миль к северу, но характер музыки остался неизменным. Тысяча китайцев стояли как можно ближе к ужасному шуму и наслаждались им. Еще раз, можно ли что-то сделать с людьми без нервов, как и без пищеварения, и, если верить отчетам, без морали? Но это неправда, что они рождаются с полноразмерными косами. Эта штука растет, и на самых ранних стадиях это самое красивое украшение головы, которое можно себе представить: мягкое коричневое, очень пушистое, около трех дюймов в длину и украшенное на конце красным шелком. Младенческая коса — это как первый нежный росток тюльпановой луковицы, и была бы милой, если бы китайский ребенок не был таким ужасным по цвету и форме. Он не такой милый, как поросенок, которого нянчила Алиса в Стране чудес, и он лежит совершенно тихо и никогда не плачет. Это потому, что он боится, что его сварят и съедят. Я видел холодных вареных младенцев на тарелке, которых несли через центр города. Говорили, что это всего лишь молочный поросенок, но я знал лучше. Мертвые молочные поросята не ухмыляются с открытыми глазами.

Примерно в это время лица китайцев напугали меня больше, чем когда-либо, поэтому я убежал на окраину города и увидел дом без окон, на котором над дверью были изображены Циркуль и Наугольник из золота и тикового дерева. Я воспрянул духом, встретив эти знакомые вещи снова, и зная, что там, где они были, царили доброе товарищество и много милосердия, вопреки всем тайным обществам в мире. Пенанг можно поздравить с одной из самых красивых маленьких лож на Востоке.

№ V

О ПОРОГЕ ДАЛЬНЕГО ВОСТОКА И ЕГО ОБИТАТЕЛЯХ. ДИССЕРТАЦИЯ ОБ ИСПОЛЬЗОВАНИИ БРИТАНСКОГО ЛЬВА.

"How the world is made for each of us,

How all we perceive and know in it

Tends to some moment's product—thus

When a soul declares itself—to wit

By its fruit, the thing it does."

— Уверяю вас, сэр, такой жары, как эта, в Сингапуре не было уже много-много лет. Март всегда считается нашим самым жарким месяцем, но это совершенно ненормально.

И я устало ответил незнакомцу:

— Да, конечно. Они всегда говорили эту ложь в других местах. Оставьте меня в покое и дайте мне истекать потом.

Это жара оранжереи — липкий, безжалостный паровой пот, который не знает различий между днем и ночью. Сингапур — это еще одна Калькутта, но гораздо более выраженная. В пригородах строят ряды дешевых домов; в городе вас сбивают с ног и толкают в канаву. Это верные признаки коммерческого процветания. Индия закончилась так давно, что я даже не могу говорить о местных жителях. Все они китайцы, за исключением тех, кто французы, голландцы или немцы. Англия, по мнению неосведомленных, владеет островом. Остальное принадлежит Китаю и Континенту, но главным образом Китаю. Я знал, что коснулся границ Поднебесной империи, когда был полностью пропитан вонью китайского табака — мелко нарезанной, жирной, блестящей травы, по сравнению с дымом которой аромат хуки на кухне — это весь магазин Риммеля.

Провидение привело меня вдоль пляжа, в полном обзоре пяти миль судоходства — пяти сплошных миль мачт и труб — к месту под названием отель «Раффлз», где еда так же превосходна, как плохи номера. Пусть путешественник примет к сведению. Ешьте в «Раффлз», а спите в отеле «де л'Европ». Я бы так и сделал, если бы не явление двух крупных дам, со вкусом одетых в ночные рубашки, которые сидели, подперев ноги на стуле. Этот Иосиф бежал; но оказалось, что это голландские дамы из Батавии и что это был их национальный костюм до обеда.

— Если, как вы говорите, на них были чулки и халаты, вам не на что жаловаться. Обычно они не носят ничего, кроме ночной рубашки до пяти часов, — сказал человек, сведущий в местных обычаях.

Я не знаю, говорил ли он правду; я склонен думать, что говорил; но теперь я знаю, что на самом деле означает «батавская грация», и я ее не одобряю. Дама в халате беспокоит ум и мешает тщательному рассмотрению политической обстановки в Сингапуре, который сейчас снабжен набором очень полных фортов и с надеждой ожидает девятидюймовые казнозарядные орудия, которые должны их украсить. Есть что-то очень жалкое в доверчивом, цепляющемся отношении колоний, которые давно должны были стать озлобленными и недоверчивыми. «Мы надеемся, что метрополия может сделать это. Возможно, метрополия может сделать то», — вот бремя этой песни, и в каждом месте, где англичанин не может успешно размножаться, так будет продолжаться всегда. Представьте себе Индию, пригодную для постоянного проживания наших сородичей, и подумайте, каким бы местом она была сегодня, если бы связь была разорвана пятьдесят лет назад, проложено пятьдесят тысяч миль железных дорог и десять тысяч находились бы под изысканиями, и, возможно, был бы ежегодный профицит. Это крамола? Простите меня, но я смотрю на корабли за верандой, на китайцев на улицах и на ленивых, томных англичан в баньянах и белых куртках, растянувшихся на плетеных стульях, и эти вещи нехороши. Мужчины не совсем ленивы, как я попытаюсь показать позже, но они бездельничают и слоняются, и, кажется, приходят в офис к одиннадцати, что должно быть плохо для работы. И все они говорят о возвращении домой через неприлично короткие промежутки времени, как будто это их право. Еще раз, если бы мы могли только растить детей, которые не вытягивались бы в ногах и носу во втором поколении в этой части мира и одной-двух других, какой удивительный распад Империи произошел бы до того, как была бы закончена половина заседаний комиссии Парнелла! А потом, позже, когда освобожденные Штаты окунулись бы в горячую воду, провели свои битвы, перебрали в долг, переспекулировали и иначе вели себя как младшие сыновья, какое объединение и пересмотр тарифов, заканчивающийся одним великим железным поясом, опоясывающим землю. В этих пределах — свободная торговля. Вне их — злобный протекционизм. Это было бы слишком огромное осиное гнездо, чтобы какая-либо комбинация держав могла его потревожить. Мечта не осуществится еще долго, но мы совершим что-то подобное в один из этих дней. Птицы перелетные из Канады, из Борнео — Борнео, которому придется пройти через общую свалку, прежде чем оно ухватится за свои возможности, — из Австралии, из сотни разбросанных островов, говорят одно и то же: «Мы еще недостаточно сильны, но когда-нибудь Мы будем».

О! дорогие люди, тушащиеся в Индии и проклинающие все правительства, это славная вещь — быть англичанином. «Жребий наш пал на нас в прекрасном месте. Да, у нас хорошее наследие». Возьмите карту и посмотрите на длинный участок Малайского полуострова — тысячу миль на юг он тянется, не так ли? — где Пенанг, Малакка и Сингапур так скромно подчеркнуты красными чернилами. Смотрите теперь. У нас есть наши резиденты в каждом из малайских туземных штатов, имеющих хоть какое-то значение, и прямо по линии до Кедаха и Сиама наше влияние регулирует и контролирует все. В эту землю Бог вложил сначала золото и олово, а после них — англичанина, который создает компании, получает концессии и идет вперед. Прямо сейчас одна компания владеет концессией на две тысячи квадратных миль во внутренних районах. Это означает права на добычу полезных ископаемых; и это означает несколько тысяч кули и установленную администрацию, подобную той, что существует на крупных индийских угольных шахтах, где главы шахт являются ответственными королями.

Вместе с компаниями придут железные дороги. Пока что газеты Стрейтс тратят свое место на разговоры о них, ибо в настоящее время открыто только двадцать три или двадцать четыре мили узкоколейной железной дороги, недалеко от цивилизованного места под названием Пиратский ручей, на полуострове. Султан Джохора колеблется или колебался по поводу концессии на железную дорогу через свою страну, которая в конечном итоге соединится с этой линией Пиратского ручья. Сингапур полон решимости в скором времени перекинуть мост через милю или полторы пролива между собой и штатом Джохор. Таким образом, будет положено начало южному расширению великой линии Колхуна, идущей, скажем, из Сингапура через малые штаты и Сиам, без перерыва, в великие индийские железнодорожные системы, так что человек сможет заказать билет отсюда до Калькутты напрямую. Что-то вроде деловой сводки железнодорожных схем, которые время от времени обсуждаются, заполнило бы пару этих писем и было бы необычайно сухим чтением. Вы знаете тот сорт «магазинных» разговоров, которые бушуют среди инженеров, когда новая линия прокладывается в Индии через совершенно известную местность, чей потенциал трафика может быть рассчитан до последней пайты. Здесь все очень похоже, с той разницей, что никто точно не знает, на что похожа страна впереди изысканий или где развитие, вероятно, остановится. Это придает живость разговору. Дерзость ораторов удивительна для того, кто привык видеть вещи индийскими глазами. Они намекают на «пробег по полуострову», установление коммуникаций здесь, консолидацию влияния там, и только Провидение знает, что еще; но ни слова они не говорят о необходимости увеличения войск, чтобы стоять рядом и поддерживать эти маленькие операции. Возможно, они предполагают, что метрополия обеспечит, но кажется странным слышать, как они хладнокровно обсуждают идеи, которые неизбежно потребуют удвоенных гарнизонов, чтобы удержать предприятия от чужих рук. Однако торговые люди сделают свою работу, и я полагаю, мы одолжим три файла и сержанта откуда-нибудь, когда придет время и люди начнут осознавать, что за подарок наши Стрейтс-Сетлментс. Так дешево пророчествовать. В ближайшем будущем они вырастут в—

Профессор посмотрел через мое плечо в этот момент. — Чушь! — сказал он. — Они станут просто дополнительным Китаем — еще одним полем для дешевой китайской рабочей силы. Когда голландские поселения были возвращены в 1815 году — все эти острова здесь, вы знаете, — мы должны были передать и эти места тоже. Смотрите! — Он указал на кишащих внизу китайцев.

— Дайте мне помечтать, профессор. Я возьму свою шляпу через минуту и решу вопрос китайской иммиграции за пять минут. Но признаюсь, было печально смотреть на улицу, которая должна была быть полна бихарцев, мадрасцев и людей из Конкана — из нашей Индии.

Затем встал и заговорил загорелый человек, у которого были интересы в Северном Борнео — ему принадлежали пещеры в горах, некоторые из них девятьсот футов высотой, если угодно, и наполненные гуано веков, и он рассказывал мне истории о пиявках, пока у меня не поползли мурашки. — Северному Борнео, — сказал он спокойно, — нужен миллион рабочих, чтобы принести ей хоть какую-то пользу. Один миллион кули. Люди нужны везде — на полуострове, на Суматре для выращивания табака, на Яве — везде; но Борнео — провинции Компании, то есть — нуждается в миллионе кули. Приятно услужить незнакомцу, и я почувствовал, что говорю, имея за спиной Индию. — Мы могли бы обязать вас двумя миллионами или двадцатью, если на то пошло, — сказал я великодушно.

— Ваши люди никуда не годятся, — сказал человек из Северного Борнео. — Если один человек уходит, ему нужна целая деревня, чтобы заботиться о его нуждах. Индия как поле труда нам не подходит, а суматранцы говорят, что ваши кули либо не могут, либо не хотят правильно ухаживать за табаком. Нам нужны китайские кули по мере развития земли.

О, Индия, о, моя страна! Вот что значит унаследовать высокоорганизованную цивилизацию и древний кодекс старшинства. Что ваших детей будут высмеивать иноземцы как бесполезных за пределами их собственных провинций. Вот был выход для труда, дверь к полным обедам, через которую люди — желтые люди с косами — вливались десятками тысяч, в то время как в Бенгалии культурный туземный редактор визжал по поводу «зверств», совершенных при перемещении нескольких сотен душ на несколько сотен миль в Ассам.

№ VI

О ХОРОШО ОДЕТЫХ ОСТРОВИТЯНАХ СИНГАПУРА И ИХ РАЗВЛЕЧЕНИЯХ; ДОКАЗЫВАЮЩЕЕ, ЧТО ВСЕ СТАНЦИИ СОВЕРШЕННО ОДИНАКОВЫ. ПОКАЗЫВАЕТ, КАК ОДИН ЕВРЕЙ ИЗ ЧИКАГО И АМЕРИКАНСКИЙ РЕБЕНОК МОГУТ ОТРАВИТЬ САМЫЙ ЧИСТЫЙ РАЗУМ.

"We are not divided,

All one body we—

One in hope and doctrine,

One in Charity."

Когда приезжаешь на новую станцию, первое, что нужно сделать, — это нанести визиты жителям. Эту обязанность я проигнорировал, предпочитая общаться с китайцами до субботы, когда узнал, что Сингапур ходит в Ботанический сад и слушает светскую музыку.

Все англичане на острове собрались там. Ботанический сад был бы прекрасен в Кью, но здесь, где все знали, что это единственное место отдыха, открытое для жителей, он не был приятным. Все растения всех тропиков росли там вместе, а оранжерея была покрыта тонкими деревянными рейками — как раз чтобы защитить от прямых лучей солнца. В ней содержались восково-белые великолепия из Манилы, Филиппин и тропической Африки — растения, которые были наполовину слизнями, питающимися, по-видимому, своими собственными деревянными этикетками; но не было никакой разницы между температурой в оранжерее и на открытом воздухе; и то, и другое было тяжелым, сырым и дымящимся. Я бы отдал месячное жалованье — но у меня нет месячного жалованья — за глоток чистого удушливого горячего ветра с песков Сирсы, за тьму пенджабской пыльной бури, в обмен на потеющие растения и древовидный папоротник, который потел слышимо.

Как раз когда я был больше всего впечатлен своим неизмеримым расстоянием от Индии, моя карета продвинулась под звуки медленной музыки, и я обнаружил, что нахожусь посреди индийской станции — не совсем такой большой, как Аллахабад, и бесконечно более красивой, чем Лакхнау. Она выходила на сады, которые спускались грядой и лощиной внизу; казармы были расположены в зелени, и был офицерский месс, который навевал мысли о длинных и охлаждающих напитках, и вокруг ходил британский оркестр. Это были просто Мы, Наши Благородные Себя. В центре была хорошенькая мемсахиб со светлыми волосами и очаровательными манерами, и пухленькая маленькая мемсахиб, которая разговаривает со всеми и находится в доверии у всех, и старая дева, только что приехавшая из дома, и откормленный, ухоженный субалтерн в светлом пальто и с фокстерьером. На скамейках сидел толстый полковник, и крупный судья, и жена инженера, и торговец со своей семьей — мужчина и женщина, я встретил их, и если бы не тот маленький факт, что они были для меня совершенно чужими, я бы приветствовал их всех как старых друзей. Я знал, о чем они говорят, мог видеть, как они оценивают платья друг друга уголками глаз, мог видеть, как молодые люди пятятся и заполняют площадку, чтобы пройтись с юными девами, и мог слышать «Вы так думаете?» и «Неужели?» нашего вежливого разговора. Это ужасная вещь — сидеть в наемной карете и наблюдать за своими собственными людьми, и знать, что хотя вы знаете их жизнь, у вас нет ни части, ни доли в ней.

"I am a shadow now; alas! alas!

Upon the skirts of human nature dwelling,"

Я сказал печально профессору. Он смотрел на миссис —— или на кого-то настолько похожего на нее, что это было одно и то же. — Я путешествую вокруг света, чтобы обнаружить этих людей? — сказал он. — Я видел их всех раньше. Там капитан такой-то, и полковник такой-то, и мисс такая-то, как живые и вдвое бледнее.

Профессор попал в точку. В этом и была разница. Люди в Сингапуре мертвенно-белые — такие же белые, как Нееман — и вены на тыльной стороне их рук окрашены в индиго.

Как будто дожди только что закончились, и никому из женщин не разрешили поехать на холмы. И все же никто не говорит о нездоровости Сингапура. Человек живет хорошо и счастливо, пока не начинает чувствовать себя нездоровым. Тогда он чувствует себя хуже, потому что климат не дает ему шанса собраться с силами — а потом он умирает. Брюшной тиф кажется одними из ворот смерти, как и в Индии; также печень. Самая приятная вещь в гражданской станции, которая находится, конечно, далеко от туземного города и может похвастаться красивыми маленькими бунгало, — это Томас — дорогой, облаченный в белое, щеголеватый, курящий, ругающийся Томас Аткинс, неизменный, который слушает оркестр и бродит по базарам, и бросает непроизносимые прилагательные вокруг пальм точно так же, как если бы он был в Миан-Мире. 58-й (Нортгемптонширский) полк живет в этих краях; так что Сингапур вполне безопасен, видите ли.

Никто не хотел разговаривать со мной в садах, хотя я чувствовал, что они должны были пригласить меня выпить, и я пополз обратно в свой отель, чтобы съесть шесть разных свежих чатни с одним карри.

Я хочу домой! Я хочу вернуться в Индию! Я несчастен. Пароход «Наваб» в это время года должен был быть пустым, вместо чего у нас сто пассажиров первого класса и шестьдесят шесть второго. Все хорошенькие девушки в последнем классе. Что-то должно было случиться в Коломбо — два парохода должны были столкнуться. У нас есть результаты столкновения, и мы — зверинец. Капитан говорит, что по праву должно было быть только десять или двенадцать пассажиров, и если бы наплыв был предвиден, был бы предоставлен пароход побольше. Лично я считаю, что половину наших товарищей по кораблю следует выбросить за борт. Они путешествуют вокруг света только ради удовольствия, а такой род рассеянности ведет к формированию поспешных и несдержанных мнений. В любом случае, дайте мне свободу и тараканов «Британской Индии», где мы обедали на палубе, меняли часы приема пищи по плебисциту и были хозяевами всего, что видели. Вы знаете правила каторги P. and O.: как вы должны приближаться к капитану, стоя на голове с ногами, почтительно машущими в воздухе; как вы должны ползать в присутствии главного стюарда на животе и называть его Трижды Могущественным Бутылочным Мойщиком; как вы не должны курить за овчарнями; не должны стоять в проходе; должны надеть чистый пиджак, когда открывается корабельная библиотека; и в довершение несправедливости, должны заказывать напитки к завтраку и обеду за один прием пищи вперед? Как может человек, полный пильзенского пива, достичь того острого состояния покоя, необходимого для заказа обеденного спиртного? Это показывает невежество человеческой природы. P. and O. нужна здоровая конкуренция. Они называют своих капитанов командирами и ведут себя так, будто это одолжение — позволить вам сесть на борт. Еще раз, свободу и «Британскую Индию» навсегда, и долой удобства кули-корабля и цены дворца!

На борту около тридцати женщин, и я с некоторым негодованием наблюдал за их согласованными попытками довести до ручки стюардессу — деликатную и милую даму. Думаю, им это удастся. Салон длиной в девяносто футов, и стюардесса бегает по нему взад-вперед по девять часов в день. В минуты отдыха она разносит чашки с мясным бульоном хрупким сильфидам, которые не могут прожить без еды с 9 утра до часу дня. Сегодня утром она подошла ко мне и сказала, как будто это было самое естественное дело на свете: «Убрать вашу чайную чашку, сэр?» Она была настоящей белой женщиной, а салон был полон грузных полукровок-португальцев. Один молодой англичанин позволил ей забрать свою чашку и даже не обернулся, когда подавал ее. Это ужасно и как ничто другое показывает мне, как далеко я от благословенного Востока. Она (стюардесса) разговаривает стоя с мужчинами, которые сидят!

В Индии нас принято считать жестокими по отношению к слугам. Я бы очень хотел посмотреть, как какой-нибудь свипер выполнил бы хотя бы половину той работы, которую эти дородные белые матроны и горничные требуют от своей сестры по несчастью. Они заставляют ее носить вещи и даже не говорят «спасибо». У нее нет имени, и если вы гаркнете: «Стюардесса!», она обязана прийти. Разве это не унизительно?

Но истинная причина моего желания вернуться заключается в том, что я встретил кучку чикагских евреев и боюсь, что встречу еще многих. Корабль полон американцев, но американский мальчишка-немец-еврей — самый ужасный из всех. У одного из них есть деньги, и он бродит от носа до кормы, предлагая незнакомцам выпить, заправляя лотереями на ходу и совершая прочие бесчинства. Сейчас говорят, что он умирает. К несчастью, он умирает недостаточно быстро.

Но настоящее чудовище на корабле — это американец, который еще не совсем вырос. Я не могу назвать его мальчиком, хотя официально ему всего восемь, он носит полосатую куртку и ест вместе с детьми. У него изможденный вид младенца-обезьяны — вокруг рта и под бровями залегли морщины. Когда ему нечего делать, он откликается на имя Альберт. Он два года в непрерывном путешествии; провел месяц в Индии; видел Константинополь, Триполи, Испанию; тридцать дней и тридцать ночей жил в палатках и в седле, о чем он не преминул мне сообщить; и исчерпал весь круг земных наслаждений. На его костях нет ни грамма плоти, и он живет в курительной комнате, финансируя организацию ежедневной лотереи. Я боялся его, но он последовал за мной и ровным, бесстрастным голосом начал рассказывать, как устраиваются лотереи. Когда я возразил, что знаю, он продолжил, не обращая внимания на прерывание, и наконец, в награду за мое терпение, вызвался сообщить мне имена и особенности всех присутствующих на борту. Затем он исчез через окно курительной комнаты, потому что дверь была высотой всего восемь футов и, следовательно, слишком узка для такого объема ненормального опыта. В некоторых вопросах он был осведомлен отчасти лучше меня; в других проявлял бесконечную доверчивость двухлетки. Но изможденные глаза были всегда одни и те же. Такими же они будут, когда ему исполнится пятьдесят. Мне было жаль его больше, чем я мог выразить. Все его воспоминания перемешались, и эпизоды из Испании свалились в кучу с Турцией и Индией. Однажды школьный учитель доберется до него и попытается дать образование, и я бы очень хотел посмотреть, с какого конца он начнет. Голова и так уже переполнена, а — а другая часть отсутствует. Альберт, полагаю, всего лишь обычный американский ребенок. Для меня он стал откровением. Теперь я хочу увидеть маленькую американскую девочку — но не сейчас, не прямо сейчас. Мои нервы расшатаны евреями и Альбертом; и если они не придут в норму, я поверну назад в Иокогаме.

№ VII

ПОКАЗЫВАЕТ, КАК Я ПРИБЫЛ В КИТАЙ И УВИДЕЛ ВЕЛИКУЮ СТЕНУ НАСКВОЗЬ И ВЫШЕЛ С ДРУГОЙ СТОРОНЫ.

"Where naked ignorance

Delivers brawling judgments all day long

On all things unashamed."

Последние несколько дней на «Навабе» прошли среди новых людей, весьма странных. Там были спекулянты из Южной Африки; финансисты с родины (эти никогда не говорили о суммах меньше сотен тысяч фунтов и, боюсь, ужасно блефовали); были консулы из далеких китайских портов и партнеры китайских судоходных компаний, говорившие на языке и думавшие мысли, столь же отличные от Наших, как наш сленг от сленга Лондона. Но вам было бы неинтересно узнать историю нашего груза — услышать о твердолобом шотландском купце со склонностью к спиритизму, который умолял меня сказать, есть ли действительно что-то в теософии и полон ли Тибет левитирующими чела, как он верил; или о маленьком лондонском викарии, приехавшем на отдых, который видел Индию и верил в прогресс миссионерской работы там — который верил, что Церковное миссионерское общество расшатывает мысли и убеждения масс и что Слово Господне вскоре возобладает над всеми другими советами. В ночные часы он брался за великие тайны Жизни и Смерти и разрешал их, и с нетерпением ждал целой жизни трудов в приходе, где не было ни одного богатого человека.

Когда вы находитесь в Китайском море, будьте осторожны и держите всю свою фланелевую одежду под рукой. За час пароход перенесся из тропической жары (включая колючую потницу) в холодный сырой туман, влажный, как шотландская мгла. Утро подарило нам новый мир — где-то между Небом и Землей. Море было как дымчатое стекло: красновато-серые острова лежали на нем под полосами тумана, зависшими в пятидесяти футах над нашими головами. Приземистые паруса джонок на мгновение танцевали, как осенние листья на ветру, и исчезали, и в островах не было никакой твердости, о которую разбивались бы стеклянные уровни в снег. Пароход стонал, ворчал и выл, потому что был таким сырым и жалким, и я тоже стонал, потому что в путеводителе было сказано, что в Гонконге самая прекрасная гавань в мире, а я не мог видеть дальше двухсот ярдов в любом направлении. И все же это призрачное скольжение сквозь пояс тумана было живописно загадочным и стало еще более таковым, когда движение воздуха позволило нам мельком увидеть склад и деррик-кран, оба, казалось, совсем рядом, а за ними — склон горы. Мы пробирались в море плоскодонных лодок, управляемых самыми мускулистыми людьми, и Профессор сказал, что сейчас самое время изучать китайский вопрос. Мы, однако, везли нового генерала в эти края, и красивые, новые, хорошо сидящие мундиры были сняты, чтобы приветствовать его; и в созерцании вещей, слишком долго скрытых от меня, я забыл о «косичках». Господа из офицерской столовой, которые носили бы полотняные кители на параде, если бы могли, подождите, пока вы не проведете месяц, не видя патрульного кителя и не слыша звона шпор, и вы поймете, почему гражданские хотят, чтобы вы всегда носили форму. Генерал, кстати, был приятным генералом. Он не много знал об Индийской армии или о привычках джентльмена по имени Робертс, если я правильно помню; но он сказал, что лорд Уолсли собирается стать главнокомандующим в ближайшие дни из-за насущных потребностей нашей Армии. Он был откровением, потому что говорил только об английских военных делах, которые очень, очень отличаются от индийских и смешаны с политикой.

Весь Гонконг построен на морском фасаде; остальное — туман. Одна грязная дорога тянется вечно перед рядом домов, которые отчасти Чоуринги, а отчасти Ротерхит. Вы живете в домах, а когда устаете от этого, переходите дорогу и падаете в море, если сможете найти квадратный фут свободного пространства. Так огромно скопление местного судоходства и так велика его грязь, когда оно трется о набережную, что высшие обитатели вынуждены подвешивать свои лодки на шлюпбалках над обычными судами, которые сильно беспокоит множество паровых катеров. Они снуют ради развлечения и удовольствия посвистеть, и к ним относятся с таким малым почтением, что каждый отель владеет одним, а остальные бесхозны. За катерами лежит больше пароходов, чем может сосчитать глаз, и четыре из пяти принадлежат Нам. Я гордился, когда видел суда в Сингапуре, но я раздуваюсь от патриотизма, когда смотрю на флоты Гонконга с балкона отеля «Виктория». Я почти могу плюнуть в воду; но внизу стоит много моряков, а они — крепкая порода.

Каким безрассудно эгоистичным становится путешественник! Мы более десяти дней отбросили весь мир за пределами наших сундуков, и почти первым словом в отеле было: «Джон Брайт умер, и на Самоа был ужасный ураган».

«А! В самом деле, это очень печально; но послушайте, где, вы говорите, мои комнаты?» Дома эта новость дала бы повод для разговоров на полдня. Здесь же она была отброшена за длину коридора отеля. Нельзя сесть и подумать, когда за окном гудит новый мир — когда предстоит войти во весь Китай и овладеть им.

Грохот сундуков в холлах — щелканье каблуков — и появление огромной изможденной женщины, борющейся с маленьким мадрасским слугой... «Да — я путешествовала везде и буду путешествовать везде еще. Я еду сейчас в Шанхай и Пекин. Я была в Молдавии, России, Бейруте, всей Персии, Коломбо, Дакке, Бенаресе, Аллахабаде, Пешаваре, Али-Масджиде в том проходе, Малабаре, Сингапуре, Пенанге, здесь, в этом месте, и Кантоне. Я австро-хорватка, и я увижу Соединенные Штаты Америки и, возможно, Ирландию. Я путешествую вечно; я — как вы говорите? — veuve — вдова. Мой муж, он умер; и поэтому я грустна — я всегда грустна, und so я путешествую. Я жива, конечно, но я не живу. Вы понимаете? Всегда грустна. Скажете ли вы им название корабля, к которому они должны причалить мои сундуки сейчас. Вы путешествуете ради удовольствия? Так! Я путешествую, потому что я одна und грустна — всегда грустна».

Сундуки исчезли, дверь закрылась, каблуки простучали по коридору, а я остался, почесывая затылок в изумлении. Как начался этот разговор — почему он закончился, и какой смысл встречать эксцентричных людей, которые никогда не объясняли себя? Я никогда не получу ответа, но этот разговор правдив, каждое его слово. Теперь я вижу, откуда берут материал романисты фрагментарной школы.

Когда я вышел на улицы Гонконга, я ступил в густую слякотную лондонскую грязь того рода, что пробирает холодом через ботинок, и грохот бесчисленных колес был подобен грохоту кэбов. Шел проливной дождь, и все сахибы подзывали рикши — их здесь называют «рикс» — и ветер был холоднее дождя. Это было первое прикосновение честной погоды со времен Калькутты. Неудивительно, что с таким климатом Гонконг был в десять раз оживленнее Сингапура, что повсюду были признаки строительства, газовые рожки во всех домах, что колоннады и купола были разбросаны повсюду, а англичане ходили так, как должны ходить англичане — поспешно и глядя вперед. Вся главная улица была с верандами, а европейские магазины разбрасывались зеркальными стеклами на квадратные ярды. (Nota bene. — Как в Симле, так и в других местах: не доверяйте магазинам с зеркальными витринами. Вы платите за их отделку при каждой покупке.)

То же Провидение, что проводит большие реки так близко к крупным городам, располагает главные магистрали рядом с большими отелями. Я спустился по Квинс-роуд, которая не очень холмистая. Все остальные улицы, на которые я смотрел, были построены ступенями на манер Кловелли, и под синим небом дали бы Профессору множество хороших фотографий. Дождь и туман скрыли виды. Каждая поднимающаяся вверх улица уходила в белый туман, покрывавший склоны холма, а спускающиеся вниз терялись в пару от вод гавани, и обе были очень странными на вид. «Хай-йи-йоу», — сказал мой рикша-кули и сбалансировал меня на одном колесе. Я вышел и встретил сначала немца с бородой, затем трех веселых матросов с военного корабля, затем сержанта саперов, затем парса, затем двух арабов, затем американца, затем еврея, затем несколько тысяч китайцев, все что-то несущие, а затем Профессора.

«Они делают пластины — моментальные пластины — в Токио, мне сказали. Что вы об этом думаете?» — сказал он. «Ведь в Индии Департамент геодезии — единственные люди, которые делают свои собственные пластины. Моментальные пластины в Токио; подумайте только!»

Я давно был должен Профессору. «В конце концов, — ответил я, — мне кажется, что мы совершили ошибку, слишком много думая об Индии. Мы думали, что мы цивилизованны, например. Давайте займем место пониже. Это превращает Калькутту в деревушку».

И по правде говоря, так оно и было, потому что здесь было чисто сверх обычного, потому что дома были однотипными, трехэтажными, с верандами, а тротуары были каменными. Я встретил одну лошадь, очень стыдившуюся себя, которая присматривала за телегой на морской дороге, но наверху нет никаких транспортных средств, кроме рикш. Гонконг убил романтику рикши в моем сознании. Они должны быть священны для хорошеньких дам, вместо чего мужчины ездят в них в офис, офицеры в полном облачении пользуются ими; матросы пытаются втиснуться по двое, и, судя по тому, что я слышал в казармах, они иногда доставляют в караульное помещение пьяного дезертира. «Он засыпает внутри, сэр, и избавляет от хлопот». Китайцы, естественно, имеют город для себя и извлекают выгоду из всех наших строительных улучшений и правил. Их золотые и красные вывески пылают на Квинс-роуд, но они заботятся о том, чтобы дополнить свой собственный язык хорошо выполненными европейскими надписями. Я нашел только одно исключение, вот такое:—

Fussing, Garpenter

And Gabinet Naktr

Has good Gabi

Nets tor Sale.

Магазины созданы, чтобы поймать моряка и охотника за диковинами, и им это удается превосходно. Когда приедете в эти края, положите все свои деньги в банк и скажите управляющему не давать их вам, сколько бы вы ни просили. Так вы будете спасены от банкротства.

Мы с Профессором совершили паломничество от Ки Синга до Йи Кинга, который продает разложившуюся птицу, и каждый магазин был хорош. Хотя он продавал обувь или поросят, впереди была какая-то тонкость резьбы или позолоченного узора, чтобы удержать взгляд, и каждая вещь была причудливой и поразительной в своем роде. Фрагмент скрученных корней, с помощью нескольких штрихов превращенный в подобие сгрудившихся дьяволов, бегущий карниз с узлами и цветами, тускло-красная и золотая полудверь, расщепленная бамбуковая ширма — все они были хороши, и их соединения, сращивания и пазы были точными. Корзины кули были хороши по форме, а ротанговые крепления, которые скрепляли их с полированным бамбуковым коромыслом, были плотно обмотаны, так что не было никаких свободных концов. Вы могли выдвигать и задвигать ящики в подвесных сундуках человека, который продавал обеды рикшам; а поршни маленьких деревянных ручных насосов в магазинах работали точно в своих гнездах.

Я изучал эти вещи, пока Профессор бродил среди резной слоновой кости, вышитых шелков, инкрустированных панелей, филиграни из черепахового панциря, трубок с нефритовыми наконечниками и Бог Искусства знает, чего еще.

«Я даже не думаю о нем (имея в виду нашего индийского мастера) так высоко, как раньше», — сказал Профессор, поднимая крошечную гротескную фигурку из слоновой кости, изображающую маленького ребенка, пытающегося вытащить буйвола из грязи — вся история зверя и ребенка написана на твердой слоновой кости. Одна и та же мысль была в наших умах; мы уже подходили к этой теме пару раз раньше.

«Они в сто раз превосходят его в самой идее — не говоря уже об исполнении», — сказал Профессор, положив руку на эскиз из дерева и драгоценных камней, изображающий женщину, застигнутую порывом ветра, защищающую своего ребенка от его ярости.

«Да; и разве вы не видите, что они вводят анилиновые красители только в вещи, предназначенные для нас. В то время как он носит их на своем теле, когда только может. Что заставило этого желтого лавочника здесь наслаждаться карликовым апельсиновым деревом в бирюзово-синем горшке?» — продолжал я, сортируя связку дешевых китайских ложек — все хороши по форме, цвету и использованию. Большие пузатые китайские фонари над нами покачивались на ветру с мягким трением промасленной бумаги, но они не подавали знака, и лавочник в синем был столь же бесполезен.

«Хочешь купить? Здесь куча красивых вещей», — сказал он; и набил табачную трубку из тускло-зеленого кожаного кисета, удерживаемого у рта маленьким браслетом из плазмы, или, возможно, это был сам нефрит. Он играл с коричневыми деревянными счетами, а рядом с ним была его дневная книга, переплетенная в промасленную бумагу, и поднос с индийской тушью, с кистями и фарфоровыми подставками для кистей. Он сделал запись в своей книге и изящно расписал свою последнюю сделку. Китайцы, конечно, делали это несколько тысяч лет, но Жизнь и ее опыт так же новы для меня, как были для Адама, и я изумлялся.

«Хочешь купить?» — повторил лавочник после того, как сделал свой последний росчерк.

«Ты, — сказал я на новом языке, который я осваиваю, — хочешь знать одну информацию, это мое дело. Понимаешь эти вещи? У тебя есть душа?»

«Есть что?»

«Есть одна душа — ну, дух? Не понимаешь? Тогда так — ваши люди выглядят как дьяволы; но делаете диковины как карманные идолы, и не даете никаких объяснений. Почему вы такое ужасное противоречие?»

«Не понимаю. Два доллара с полтиной», — сказал он, балансируя шкатулкой в руке. Профессор не слышал. Его ум был подавлен судьбой индуса.

«Есть три расы, которые умеют работать», — сказал Профессор, глядя вниз на кишащую улицу, где рикши разрывали слякоть, а вавилонское столпотворение кантонского диалекта и пиджин-инглиша поднималось к желтому туману в беспорядочном рычании.

«Но есть только одна, которая умеет роиться», — ответил я. «Индус перерезает себе горло и умирает, а сахибов слишком мало, чтобы они просуществовали вечно. Эти люди работают и распространяются. У них должны быть души, иначе они не могли бы понимать красивые вещи».

«Я не могу этого понять, — сказал Профессор. — Они лучшие художники, чем индусы, — та резьба, на которую вы смотрите, кстати, японская, — лучшие художники и более сильные работники, человек за человеком. Они плотно упаковываются и едят все, и могут жить на ничего».

«А я все свои дни восхвалял красоты индийского искусства». Это было немного разочаровывающе, если подумать, но я попытался утешить себя мыслью, что они лежат так далеко друг от друга, что сравнение невозможно. И все же точность — это, безусловно, пробный камень всего Искусства.

«Они захлестнут мир», — спокойно сказал Профессор и вышел покупать чай.

Ни в Пенанге, ни в Сингапуре, ни в этом месте я не видел ни одного китайца спящим, пока длился день. И я не видел двадцати человек, которые явно бездельничали. Все шли к какой-то определенной цели — если только, как кули на пристани, украсть дерево со строительных лесов полупостроенного дома. В своей собственной стране, я полагаю, с китайцем обращаются с некоторой долей небрежности, если не сказать жестокости. Где он прячет свою любовь к искусству, знает только Небо, которое создало его из желтой земли, содержащей так много железа. Его любовь — к маленьким вещам, иначе зачем бы он заводил причудливые подвески для своей трубки и в самом дальнем углу своего магазина строил для себя коллекцию всякой всячины, каждая из которых имеет красоту, если поднести ее достаточно близко к глазу. Меня огорчает, что я не могу объяснить идеи нескольких сотен миллионов людей за несколько часов. Это, однако, кажется верным. Если бы мы имели контроль над таким же количеством китайцев, как у нас туземцев Индии, и дали бы им одну десятую той заботы, того болезненного продвижения вперед и внимательного, даже нервного, отношения к их интересам и стремлениям, которые мы дали Индии, мы бы давно были изгнаны из самой богатой земли на лице земли или пожинаем ее плоды. Пара моих ботинок была, как ни странно, завернута в газету, которая несет в качестве девиза слова: «Индийской нации не существует, хотя существуют зачатки индийской национальности» или что-то очень похожее на это. Эта вещь побуждала меня к нечестивому смеху. Большая, ленивая страна, которую мы нянчим и заворачиваем в вату, и спрашиваем каждое утро, достаточно ли она сильна, чтобы встать с постели, кажется тяжелым мягким облаком на далеком горизонте; и лепет, который мы привыкли поднимать по поводу ее драгоценного будущего и ее возможностей, — не более чем разговоры детей на улицах, которые сделали лошадь из стручка гороха и спичек и гадают, пойдет ли она когда-нибудь. Я печально разочарован в своей собственной другой — не материнской — стране теперь, когда мне чистили ботинки каждый раз, когда я их снимал. Чистильщик делал это не ради чаевых, а потому что это была его работа. Как бобр в старину, он должен был залезть на то дерево; собаки были у него на хвосте. Была конкуренция.

Существует ли на самом деле такое место, как Гонконг? Люди говорят так, но я его еще не видел. Однажды, правда, облака рассеялись, и я увидел гранитный дом, примостившийся, как херувим, на пустоте, в тысяче футов над городом. Он выглядел так, будто мог бы стать началом гражданской станции, но подошел человек и сказал: «Видите этот туман? Он будет таким до сентября. Вам лучше уехать». Я не уеду. Я буду лагерем перед этим местом, пока туман не поднимется и дождь не прекратится. В настоящее время, а это третий день апреля, я сижу перед большим угольным камином и думаю о «морозном Кавказе» — вы, бедные создания, в мучениях вдалеке. И вы думаете, идя в офис и дежурную часть, что помогаете продвигать миссию Англии на Востоке. Это красивое заблуждение, и мне жаль его разрушать, но вы завоевали не ту страну.

Давайте аннексируем Китай.

№ VIII

О ДЖЕННИ И ЕЕ ДРУЗЬЯХ. ПОКАЗЫВАЕТ, КАК ЧЕЛОВЕК МОЖЕТ ПОЙТИ УВИДЕТЬ ЖИЗНЬ И ВСТРЕТИТЬ ТАМ СМЕРТЬ. О БЛАЖЕНСТВЕ ЖИЗНИ И СЧАСТЬЕ КОРИНФСКОЙ КЕЙТ. ЖЕНЩИНА И ХОЛЕРА.

"Love and let love, and so will I,

But, sweet, for me no more with you,

Not while I live, not though I die.

Good night, good-by!"

Я полностью человек, знающий толк в жизни, и болезнь — это не слово для моих чувств. Все началось с праздного слова в баре. Закончилось бог весть где. То, что мир содержит французских, немецких и итальянских дам древней профессии, — не великое чудо; но для того, кто жил в Индии, шокирующе снова встретить англичанок в том же сестринстве. Когда богатый папаша отправляет своего сына и наследника вокруг света, чтобы расширить его ум, размышляет ли он, интересно, о местах, в которые невинный забредает под руководством столь же неопытных друзей? Я склонен думать, что нет. В интересах богатого папаши и из искреннего желания увидеть то, что они называют Жизнью, с большой буквы «Ад», я прошел через Гонконг на одну ночь. Я рад, что я не счастливый отец с блудным сыном, который думает, что знает все ходы. Порок должен быть примерно одинаковым во всем мире, но если человек хочет избавиться от удовольствия с ним, пусть едет в Гонконг.

«Конечно, в «Фриско» дела обстоят гораздо лучше, — сказал мой гид, — но мы считаем это очень неплохим для Острова». Только когда толстая особа в черном халате начала визгливо требовать ужасную вещь под названием «бутылка вина», я начал понимать славу ситуации. Я видел Жизнь. «Жизнь» — это великая вещь. Она состоит в том, чтобы хлестать сладкое шампанское, украденное у стюарда P. & O., и обмениваться скверными словами с бледнолицыми девицами, которые смеются проклято без усилий и без эмоций. Арго настоящего «чиппи» (это означает человека мира — по-английски, полупьяный юноша со шляпой на затылке) нелегко освоить. Оно требует ученичества в Америке. Я стоял, потрясенный глубиной и богатством американского языка, привилегию слышать особый диалект которого я имел. Там были девушки, которые бывали в Ледвилле, Денвере и диких местах более дикого Запада, которые играли в небольших труппах и которые в целом вели себя предосудительно сотней утомительных способов. Они болтали, как галки, и поглощали тошнотворное пойло, от которого в комнатах воняло. Пока они говорили разумно, все было забавно, но достаточное количество выпивки заставляло маску упасть, и поистине они клялись всеми своими богами, главным из которых является Обидикут. Очень многие мужчины слышали, как ругается белая женщина, но некоторые, и среди них был я, лишены этого опыта. Это настоящее откровение; и если никто не опрокинет вас назад со стула, вы можете поразмышлять о куче вещей, связанных с этим. Итак, они проклинали, пили и рассказывали байки, сидя в кругу, пока я не почувствовал, что это действительно Жизнь и вещь, которую нужно оставить, если я хочу ее любить. Молодой человек, который знал толк в вещах и позволял девушкам обмануть себя, если они могли, был там, конечно, и шлюхи продали его, как он стоял, за все, что он считал себя стоящим; и я видел эту игру. Конечно, самый верный способ быть одураченным — это знать все. Затем был антракт и еще несколько визгов и воплей, которые щедрая публика приняла за проявление огромного веселья и наслаждения Жизнью; и я пришел в еще одно заведение, где хозяйке не хватало половины левого легкого, как выдавал кашель, но она была не менее забавной в унылом смысле, пока она тоже не сбросила маску и не начались игривые шутки. Все шутки я уже слышал раньше в другом месте. Это плохой сорт Жизни, который не может выдать одну новую шутку в день. Больше, чем когда-либо, юноша заломил шляпу и объяснил, что он настоящий «чиппи» и что на нем нет мух. Любой человек без чугунной головы был бы «настоящим чиппи» на следующее утро после одного стакана того сиропного шампанского. Я теперь понимаю, почему мужчины чувствуют себя оскорбленными, когда им предлагают сладкое шипучее вино. Второе интервью закончилось, когда хозяйка грациозно выкашляла нас в коридор, а затем на здоровые, тихие улицы. Она была очень больна, действительно, и объявила, что ей осталось жить всего четыре месяца.

«Мы собираемся проводить эти мрачные приемы всю ночь?» — спросил я в четвертом доме, где боялся повторения трижды рассказанных историй.

«В «Фриско» лучше. Нужно немного развлечь девушек, знаешь. Прогуляться и разбудить их. Это Жизнь. Ты никогда не видел этого в Индии?» — был ответ.

«Нет, слава Богу, не видел. Неделя этого заставила бы меня повеситься», — ответил я, устало прислонившись к дверному косяку. Здесь были очень громкие звуки ночного веселья, и обитателей не нужно было будить. Одна из них оправлялась от трехдневного кутежа, а другая только вступала на тот же путь. Провидение защищало меня все время. Некоторая суровая красота лица заставляла всех принимать меня за врача или священника — квалифицированного священника, я думаю; и поэтому я был избавлен от многих более явных шуток и мог сидеть и созерцать Жизнь, которая была такой сладкой. Я думал об оксфордце в «Томе и Джерри», играющем джигу на спинете, — вы видели старинную гравюру, — пока Коринфский Том и Коринфская Кейт танцевали величественную сарабанду в маленькой комнате с коврами. Хуже всего было то, что женщины были настоящими женщинами, красивыми и похожими на некоторых людей, которых я знал, и когда они прекращали бессмысленный шум на некоторое время, они вели себя хорошо.

«Сойдут за настоящих леди где угодно, — сказал мой друг. — Разве эти вещи не хорошо устроены?»

Затем Коринфская Кейт начала орать, требуя еще выпивки — было три часа ночи — и поток отвратительных разговоров возобновился.

Они говорили о себе как о «веселых». Это не очень смотрится на бумаге. Чтобы оценить всю мрачность сарказма, услышьте это из их уст среди их собственного окружения. Я энергично подмигнул, чтобы показать, что ценю Жизнь и являюсь настоящим «чиппи» и что на мне тоже нет мух. В компании есть опьянение, которое доводит человека до излишества веселья; но когда компания из четырех человек намеренно садится пить и ругаться, дно выпадает из развлечения каким-то образом, и следуют отвращение и скука. Ночное размышление убедило меня, что для этих женщин нет ада в другом мире. У них есть свой собственный в этой Жизни, и я прошел через него немного. Все еще нося бревет-звание врача, я обязан был наблюдать всю ночь до рассвета за пациенткой — веселой, toujours веселой, помните — дрожащей на грани жалобы под названием «трясучка». Коринфская Кейт получит свое позже. Ее спутница, выходящая из тяжелого опьянения, была более чем достаточна для меня. Она была абсолютным ужасом, пока я не потерял отвращение в искренней жалости. Страх смерти был на ней по причине, которую вы услышите.

«Послушай, ты говоришь, что приехал из Индии. Ты что-нибудь знаешь о холере?»

«Немного», — ответил я. Голос спрашивающего был хриплым и дрожащим. Долгая пауза.

«Послушай, Доктор, каковы симптомы холеры? Женщина умерла прямо через улицу там на прошлой неделе».

«Это приятно, — подумал я. — Но я должен помнить, что это Жизнь».

«Она умерла на прошлой неделе — холера. Боже мой, говорю тебе, она умерла за шесть часов! Думаю, я тоже заболею холерой. Я не могу, правда. Могу? Я думала, у меня она была два дня назад. Мне было ужасно больно. Я не могу ее получить, правда? Она никогда не нападает на людей дважды, правда? О, скажи, что нет, и будь ты проклят. Доктор, каковы симптомы холеры?»

Я подождал, пока она подробно опишет свою собственную атаку, заверил ее, что это и никакие другие симптомы, и — пусть это будет записано в мой актив — что холера никогда не нападала дважды. Это успокоило ее на десять минут. Затем она вскочила с проклятием и закричала:—

«Я не хочу быть похороненной в Гонконге. Это пугает меня. Когда я умру — от холеры — отвези меня в «Фриско» и похорони меня там. В «Фриско» — Одинокая гора «Фриско» — ты слышишь, Доктор?»

Я слышал и обещал. Снаружи птицы начинали щебетать, и рассвет прочерчивал ставни.

«Послушай, Доктор, ты когда-нибудь знал Кору Перл?»

«Знал о ней». Я задавался вопросом, собирается ли она ходить по комнате до скончания веков, уставившись глазами в потолок, а руки скручивая и раскручивая одну в другой.

«Ну, — начала она внушительным шепотом, — это молодой Дюваль застрелился на ее коврике и устроил там кровавое месиво. Я имею в виду настоящее кровавое. Ты не носишь пистолет, Доктор? Савиль носил. Ты не знал Савиля. Он был моим мужем в Штатах. Но я англичанка, чистокровная англичанка. Вот кто я. Давай выпьем бутылку вина, я так нервничаю. Не полезно для меня? Что за... Нет, ты врач. Ты знаешь, что хорошо против холеры. Скажи мне! Скажи мне».

Она подошла к ставням и уставилась наружу, рука на засове, и засов стучал о дерево из-за дрожащей руки.

«Я говорю тебе, Коринфская Кейт пьяна — полна, как только может. Она всегда пьет. Ты когда-нибудь видел мое плечо — эти два следа на нем? Они были оставлены мне мужчиной — джентльменом — позавчера вечером. Я не падала на мебель. Он ударил меня тростью дважды, зверь, зверь, зверь! Если бы я была пьяна, я бы выбила из него дурь. Зверь! Но я только пошла на веранду и плакала, готовая разбить свое сердце. О, зверь!»

Она мерила комнату шагами, потирая плечо и напевая над ним, как будто это было животное. Затем она выругалась на мужчину. Затем она впала в своего рода ступор, но стонала и ругала мужчину во сне и звала свою амах, чтобы та пришла и перевязала ее плечо.

Во сне она была не лишена прелести, но рот дергался, тело сотрясалось от дрожи, и в ней не было никакого покоя. Дневной свет показал ее с фиолетовыми глазами, обвисшими щеками и пристальным взглядом, измученную головной болью и нервными тиками. Действительно, я видел Жизнь; но она не забавляла меня, ибо я чувствовал, что я, хотя и делал капитал из ее крайнего горя, был виновен в равной степени с остальными моего рода, которые привели ее сюда.

Затем она лгала. По крайней мере, позже я был проинформирован настоящим человеком мира, что это была ложь. Они относились к ней самой и ее людям, и если были неправдой, то должны были быть безмотивными, ибо все было убого и печально, хотя она пыталась позолотить страницу книгой фотографий, которая связывала ее с прошлым. Не будучи человеком мира, я предпочитаю верить, что истории были правдивы, и благодарю ее за честь, которую она оказала мне, рассказывая их.

Я воображал, что дом не может показать мне ничего печальнее ее лица. Здесь я ошибся. Коринфская Кейт действительно пила и встала, шатаясь от пьянства, что является ужасной вещью для наблюдения и заставляет голову болеть сочувственно. Что-то пошло не так в неряшливом хозяйстве, где посеребренные чайные сервизы были смешаны с дешевым китайским фарфором; и домочадцы призывались к ответу. Я наблюдал, как она цепляется за москитную сетку для поддержки, ужас и оскорбление в глазах невиновного дня. Я слышал, как она ругалась густым, пропитанным голосом, как я никогда еще не слышал, чтобы ругался мужчина, и я изумлялся, что дом не обрушился нам на головы. Ее спутница вмешалась, но была подавлена потоком богохульства, и полдюжины маленьких собачек, которые кишели в комнате, удалились вне досягаемости руки или ноги Коринфской Кейт. То, что она была красивой женщиной, только ухудшало дело. Спутница рухнула, дрожа, на один из диванов, а Кейт раскачивалась взад-вперед и проклинала Бога, человека, землю и небо опухшими губами. Если бы Альма-Тадема мог нарисовать ее — композиция в белом, черные волосы, сверкающие глаза и босые ноги — мы бы увидели истинный облик Вечной Жрицы Человечества. Или ее лучше было бы нарисовать, когда страсть прошла, ковыляющей через комнату, с бокалом шампанского, поднятым высоко над головой, кричащей в десять часов утра еще немного того позорного варева, которое даже тогда отравляло воздух всего дома. Она получила свою выпивку, и две женщины сели, чтобы разделить ее вместе. Это был их завтрак.

Я ушел очень больной и несчастный, и когда дверь закрылась, я увидел, как они пьют.

«Гораздо лучше в «Фриско», — сказал настоящий «чиппи». — Но видишь, они ужасно милые — могут сойти за леди в любое время, когда захотят. Говорю тебе, человек должен ходить вокруг и держать глаза открытыми среди них, когда он видит немного спортивной жизни».

Я видел все, что хотел видеть, и впредь буду проходить мимо. Может быть, лучшее шампанское и лучшие пьяницы в «Фриско» и других местах, но разговоры будут такими же, и плесень и затхлость всего этого будут такими же до скончания веков. Если это Жизнь, дайте мне немного честной смерти, без выпивки и без грязных шуток. Как ни посмотри, это плохое представление, плохо сыгранное и слишком близкое к трагедии, чтобы быть приятным. Но, кажется, это забавляет молодого человека, бродящего по миру, и я не могу поверить, что это совсем хорошо для него — если, конечно, это не делает его более привязанным к дому.

И мой грех был больше! Мною не двигал порыв страсти, но я пошел с холодным расчетом, чтобы составить свой отчет об этом Аде и измерить неизмеримые страдания жизни. За совершенно ничтожную сумму в тридцать долларов я приобрел информацию и отвращение больше, чем мне требовалось, и право присматривать за женщиной, наполовину обезумевшей от выпивки и страха, третью часть ужасной ночи. Мой грех был больше.

Когда мы вернулись в мир, я был рад, что туман стоял между мной и небом наверху.

№ IX

НЕМНОГО РАЗГОВОРОВ С ТАЙПАНОМ И ГЕНЕРАЛОМ; ДОКАЗЫВАЕТ, КАКИМ ОБРАЗОМ МОРСКОЙ ПИКНИК МОЖЕТ БЫТЬ УСПЕШНЫМ.

"I should like to rise and go

Where the golden apples grow,

Where beneath another sky

Parrot-islands anchored lie."

—R. L. Stevenson.

Гонконг был настолько живым, настолько застроенным, освещенным и настолько раздуто богатым по всем внешним признакам, что я хотел знать, как все это произошло. Нельзя разбрасываться гранитом кубическими тоннами просто так, или клепать свои скалы портландцементом, или строить пятимильную набережную, или основывать клуб, похожий на маленький дворец. Я искал Тайпана, что означает главу английской торговой фирмы. Он был самым большим Тайпаном на острове и вполне самым приятным. Он владел кораблями, пристанями, домами, шахтами и сотней других вещей. Ему я сказал:—

«О Тайпан, я бедный человек из Калькутты, и живость вашего места поражает меня. Как это получается, что от всех пахнет деньгами; откуда берутся ваши муниципальные улучшения; и почему Белые Люди так беспокойны?»

Сказал Тайпан: «Это потому, что остров идет вперед мощно. Потому что все окупается. Понаблюдайте за этим списком акций».

Он показал мне список из тридцати или менее компаний — пароходных, горнодобывающих, канатных, доковых, торговых, агентских и общих компаний — и за пятью исключениями все акции были с премией — некоторые сто, некоторые пятьсот, а другие только пятьдесят.

«Это не бум, — сказал Тайпан. — Это подлинно. Почти каждый человек, которого вы встречаете в этих краях, — брокер, и он создает компании».

Я выглянул в окно и увидел, как создаются компании. Три человека со шляпами на затылке беседуют десять минут. К ним входит четвертый с карманной книжкой. Затем все четверо ныряют в отель «Гонконг» за материалом, с помощью которого можно создать себя, и — вот ваша компания!

«От этих вещей, — сказал Тайпан, — происходит богатство Гонконга. Каждая идея здесь окупается, начиная с молочной фермы и выше. Мы прошли через наши плохие времена и пришли к тучным годам».

Он рассказывал мне истории о старых временах — сочувственно, потому что знал, что я не могу понять. Все, что я мог сказать, это то, что место одевалось по-американски — от парикмахерских до баров. Лица людей были обращены к Золотым Воротам, даже когда они создавали большинство сингапурских компаний. В одном Сингапуре недостаточно напора, поэтому Гонконг помогает. Циркуляры новых компаний лежали на банковских стойках. Я двигался в лабиринте интересов, которые не мог понять, и говорил с людьми, чьи умы были в Ханькоу, Фучжоу, Амое или даже дальше — за ущельями Янцзы, где торгует англичанин.

Через некоторое время я сбежал от создателей компаний, потому что знал, что не могу их понять, и побежал вверх по холму. Гонконг — это сплошной холм, если только туман не закрывает все, кроме моря. Древовидные папоротники прорастали на земле, азалии смешивались с папоротниками, и повсюду был бамбук. Следовательно, было только естественно, что я должен найти трамвай, который стоял на голове и махал ногами в тумане. Они называли его трамваем Виктория-Гэп и тащили его вверх на веревке. Он бежал вверх по холму в пространство под углом 65°, и тем, кто видел Риги, гору Вашингтон, американские горки и тому подобное, это не показалось бы впечатляющим. Но ни вы, ни я никогда не были протащены от Аннандейла до Чаура-Майдан по прямой линии с пятисотфутовым обрывом с внешней стороны, и мы вольны удивляться. Не подобает бегать по наклонным путям в хвосте веревки, особенно когда вы не видите двух ярдов перед собой, а вся земля внизу — это крутящийся котел тумана. И, если вас не предупредили об оптическом характере иллюзии, не приятно видеть со своего места дома и деревья под углами волшебного фонаря. Такие вещи перед завтраком хуже, чем долгая качка Китайских морей.

Они высадили меня в двенадцатистах футах над городом на военной дороге в Далхаузи, как это будет, когда у Индии будет излишек. Затем они принесли мне прославленный денди, который, не зная лучшего, они называли стулом. За исключением того, что он слишком длинный, чтобы легко проходить углы, стул значительно превосходит денди. Он больше похож на бомбейский боковой тонжон — тот вид, который мы используем в Махаблешваре. Вы сидите в плетеном стуле, подвешенном низко на десяти футах эластичного деревянного вала, и есть легкие жалюзи от дождя.

«Мы сейчас, — сказал Профессор, выжимая свою шляпу, усыпанную росой пронизывающего тумана, — мы сейчас на увеселительной прогулке. Это дорога в Чакрату в сезон дождей».

— Нет, — сказал я, — мы едем из Солона в Касаули. Посмотрите на эти черные скалы.

— Чепуха! — отозвался профессор. — Это цивилизованная страна. Посмотрите на дорогу, посмотрите на перила, посмотрите на водосточные канавы.

И, поскольку я надеюсь больше никогда не бывать в Солоне, скажу: дорога была забетонирована, перила — железные, вделанные в гранитные блоки, а канавы вымощены. Она была не шире горной тропы, но если бы это была любимая прогулочная аллея вице-короля, за ней не могли бы ухаживать лучше. Вида не было. Вот почему профессор взял с собой фотоаппарат. Мы проезжали мимо кули, расширявших дорогу, и мимо заколоченных и заброшенных домов — крепких, приземистых домиков из камня с красивыми названиями, как принято на наших горных станциях: «Тауэнд», «Крэггилендс» и тому подобное, — и при виде всего этого сердце мое горело. Гонконгу не пристало смешиваться с Массури подобным образом. Мы вышли к месту встречи ветров, на восемьсот футов выше всего мира, и увидели сорок миль облаков. Это был Пик — главное смотровое место острова. Прачечная в день стирки была бы куда интереснее.

— Пойдемте вниз, профессор, — сказал я, — и потребуем деньги назад. Это не вид.

Мы спустились на чудесном трамвае, каждый делая вид, что расстроен не больше другого, и отправились на поиски китайского кладбища.

— Ступайте в Хэппи-Вэлли, — посоветовал знаток. — В Хэппи-Вэлли, где ипподром и кладбища.

— Это Массури, — сказал профессор. — Я так и знал с самого начала.

Это был Массури, хотя сначала нам пришлось пройти полмили через Портсмут-Хард. Солдаты ухмылялись нам с веранд своих добротных трехэтажных казарм; все матросы Китайской эскадры собрались в Клубе моряков Королевского флота и сияли при виде нас. Матрос — прекрасное создание, очень здоровое, но... я давно отдал свое сердце Томасу Аткинсу, и его я люблю.

Кстати, как это получается, что в горные полки — например, Аргайл-энд-Сазерлендский — набирают таких хороших новобранцев? Неужели килт и спорран привлекают дюжих юношей ростом пять футов девять дюймов и с обхватом груди тридцать девять дюймов? Флот тоже набирает крепких парней. Почему же нашим пехотным полкам так не везет?

Мы пришли в Хэппи-Вэлли мимо памятника погибшим англичанам. Такие вещи перестают вызывать эмоции спустя некоторое время. Это лишь семена великого урожая, плоды которого непременно пожнут дети наших детей. Эти люди погибли в бою или от болезней. Мы удерживаем Гонконг, и благодаря Нашей силе и мудрости это великий город, построенный на скале и снабженный милым семифурлонговым ипподромом, затерянным в холмах и окаймленным с одной стороны домами мертвых — магометан, христиан и парсов. Бамбуковая стена отделяет ипподром и трибуну от кладбищ. Может, для Гонконга это и сойдет, но хотелось бы вам наблюдать за бегом своей лошади, имея мрачное напоминание о том, что кто-то «отправился в ящик», менее чем в пятидесяти футах позади? Кладбища очень красивы и очень ухожены. Скалистый склон холма подступает так близко, что недавние покойники могут почти наблюдать за скачками, лежа в своих могилах. Даже здесь, вдали от церковных распрей, они хоронят представителей разных христианских сект отдельно. Одно вероисповедание красит свою стену в белый цвет, другое — в синий. Последние, расположившись как можно ближе к трибуне, пишут неровными буквами: «Hodie mihi cras tibi». Нет, я бы не хотел участвовать в скачках в Гонконге. Презрительное собрание за трибуной способно испортить любую удачу.

Китайцы не любят показывать свои кладбища. Мы выслеживали наше, перебираясь с уступа на уступ по склонам холмов, через посевы и леса, пока не вышли к деревне черно-белых свиней и расколотых красных скал, за которыми лежали мертвые. Это было третьесортное место, но красивое. Я изучал эту тайну в масле — китайца — по меньшей мере пять дней, и почему он предпочитает быть похороненным в живописном месте и каким образом он определяет живописность, когда видит ее, я постичь не могу. Но он получает ее, когда зрение покидает его, а друзья палят над ним петардами в знак торжества.

В тот вечер я обедал с тайпаном во дворце. Говорят, купеческий принц Калькутты мертв — его убил валютный курс. Гонконг должен быть в состоянии предоставить один-два образца. Самое забавное посреди всего этого богатства — богатства, о котором читаешь в романах, — это слышать то странное почтение, которое воздается Калькутте. Утешайтесь этим, джентльмены из Дича, ибо, клянусь верой, это единственное, чем вы можете похвастаться. За этим обедом я узнал, что Гонконг неприступен и что Китай стремительно закупает сорока- и двенадцатитонные орудия для обороны своих берегов. В первом утверждении я усомнился, но второе было правдой. Те, кому приходится говорить о Китае в этих краях, делают это почтительно, как если бы говорили: «Германия намеревается сделать то-то» или «Таковы взгляды России». Те самые люди, которые так рассуждают, изо всех сил стараются навязать великой Империи все стимулы Запада — железные дороги, трамвайные линии и так далее. Что произойдет, когда Китай по-настоящему проснется, проложит линию от Шанхая до Лхасы, запустит еще одну линию имперских пароходов под Желтым флагом и начнет самостоятельно работать и контролировать свои оружейные заводы и арсеналы? Энергичные англичане, которые поставляют сорокатонные орудия, способствуют этому, но все, что они говорят: «Нам хорошо платят за то, что мы делаем. В бизнесе нет места сантиментам, и, в конце концов, Китай никогда не пойдет войной на Англию». Действительно, в бизнесе нет места сантиментам. Дворец тайпана, полный всего прекрасного и цветов, более прелестных, чем украшенные ими шкатулки с драгоценностями, сделал бы счастливыми полсотни молодых людей, жаждущих роскоши, и мог бы сделать их писателями, певцами и поэтами. В нем жили люди с большими головами и прямыми глазами, которые сидели среди великолепия и говорили о делах.

Если бы я не собирался стать бирманцем после смерти, я бы стал тайпаном в Гонконге. Он так много знает, имеет дело с принцами и сильными мира сего, и у него есть свой собственный флаг, который он вывешивает на всех своих пароходах.

Благословенный случай, который присматривает за путешественниками, на следующий день отправил меня на пикник, и все потому, что я случайно забрел не в тот дом. Это чистая правда и очень похоже на наши англо-индийские порядки.

— Возможно, — сказала хозяйка, — это будет наш единственный погожий день. Давайте проведем его на паровом катере.

Мы немедленно отправились в новый мир — мир гавани Гонконга, и с драматическим вниманием к уместности вещей нашим маленьким кораблем оказался «Пионер». На пикнике присутствовал новый генерал — тот самый, что прибыл из Англии на «Навабе» и рассказывал мне о лорде Вулзли, — и его адъютант, который был совершенно английским и совсем не похожим на индийского офицера. Он ни разу не заговорил о службе, а если у него и была обида, он прятал ее под усами.

Гавань — это целый мир. Фотографии говорят, что она прекрасна, и я могу в это поверить, судя по проблескам, пойманным сквозь туман, пока «Пионер» прокладывал путь между рядами джонок, пришвартованных лайнеров, тяжело покачивающихся угольных барж, изящного низкосидящего американского корвета, огромного и уродливого «Оронта», «Кокчейфера», почти такого же маленького, как его тезка, старинного трехпалубника, превращенного в военный госпиталь — так Томас меняет обстановку, — и нескольких сотен тысяч сампанов, управляемых женщинами с младенцами, привязанными к их спинам. Затем мы пронеслись вдоль морского фасада города и увидели, что он велик, пока не дошли до недостроенного форта высоко на склоне зеленого холма, и я наблюдал за новым генералом, как люди наблюдают за оракулом. Я говорил вам, что он генерал-инженер, специально присланный для занятий укреплениями? Он смотрел на необработанную землю и гранитную кладку, и в его глазах был острый профессиональный интерес. Возможно, он что-то скажет. Я пододвинулся ближе в этой надежде. Он сказал:

— Хереса и бутербродов? Спасибо, с удовольствием. Удивительно, какой аппетит нагоняет морской воздух, — изрек генерал; и мы поплыли вдоль серо-зеленого побережья, разглядывая величественные загородные дома из гранита, где живут иезуитские отцы и богатые купцы. Это был Машобра этой Симлы. Это были также Хайлендс, это был также Девоншир, и это было по-особенному серо и зябко.

Никогда «Пионер» не курсировал в более странных водах. С одной стороны было ошеломляющее множество островков; с другой — глубоко изрезанные берега главного острова, местами спускающиеся к морю в маленькие песчаные бухты, местами обрывающиеся отвесными скалами и морскими пещерами, полными гула прибоя. Позади поднимались холмы в туман, вечный туман.

— Мы направляемся в Абердин, — сказала хозяйка, — затем в Стэнли, а оттуда пешком через остров по пути к водохранилищу Ти-Там. Это покажет вам много интересного в стране.

Мы влетели во фьорд и обнаружили коричневую рыбацкую деревню, которая несла караул у двух доков, и сикха-полицейского. Все жители были розовощекими женщинами, каждая владела одной третью лодки и целым младенцем, завернутым в красную ткань и привязанным к спине. Мать была одета в синее по одной причине: если муж отлупит ее по плечам, у него будет неплохой шанс размозжить голову младенцу, если только ребенок не будет другого цвета.

Затем мы совсем покинули Китай и вошли в далекий Лохабер с соответствующим климатом. Добрые люди под панка, подумайте на мгновение о скрытых облаками мысах, уходящих в стально-серое море, покрытое рябью от пробирающего до костей ветра, который заставляет вас сесть под фальшборт и хватать ртом воздух. Подумайте о веселой качке маленького суденышка, когда оно жужжит от острова к острову или отважно пересекает устье мильной бухты, пока вы нагуливаете среди новых пейзажей, новых разговоров и новых лиц аппетит, который поддержит престиж великой империи в чужой стране. Еще раз мы нашли деревню, которую они называли Стэнли; но она отличалась от Абердина. Безлюдные здания из коричневого камня смотрели в сторону моря с низких холмов, а позади них лежала полоса изъеденной непогодой стены. Не нужно спрашивать, что это значило. Они кричали: «Это заброшенный гарнизон, а население — на кладбище».

Я спросил: «Какой полк?»

— Девяносто второй, кажется, — сказал генерал. — Но это было в старые времена — в шестидесятых. Полагаю, они расквартировали здесь много войск и построили казармы на этом месте; а лихорадка выкосила всех людей, как мух. Разве это не пустынное место?

Мои мысли вернулись к заброшенному кладбищу в двух шагах от гробницы Джахангира в садах Шалимар, где скот и пастух присматривают за последними пристанищами войск, которые первыми заняли Лахор. Мы великий народ и очень сильны, но мы строим Нашу империю расточительным образом — на костях мертвецов, умерших от болезней.

— Но что насчет укреплений, генерал? Правда ли, что и т. д.?

— С укреплениями все в порядке, как обстоят дела; что нам нужно, так это люди.

— Сколько?

— Скажем, около трех тысяч на остров — достаточно, чтобы остановить любую экспедицию, которая могла бы прийти. Посмотрите на все эти маленькие бухты и заливы. На обратной стороне острова есть двадцать мест, где можно высадить людей и сделать жизнь Гонконга неприятной.

— Но, — осмелился я заметить, — разве не существует теории, что любая организованная экспедиция должна быть остановлена нашим флотом до того, как она доберется сюда? В то время как форты должны предотвращать набеги, обстрелы и вымогательство выкупа со стороны одного или двух одиночных военных кораблей.

— Если вы придерживаетесь этой теории, — сказал генерал, — то военные корабли тоже должны останавливаться нашими флотами. Это все чепуха. Если какая-то держава может высадить здесь войска, вам нужны войска, чтобы их выбить, и — не мечтаем ли мы их получить!

— А вы? Ваше командование здесь рассчитано на пять лет, не так ли?

— О, нет! Восемнадцать месяцев — и я свободен. Я не хочу застревать здесь навсегда. У меня есть другие планы на свой счет, — сказал генерал, карабкаясь по валунам, чтобы добраться до своего ленча.

И это как раз самое худшее. Вот был милый генерал, помогающий проектировать укрепления, одним глазом на Гонконг, а другим, правым, на Англию. Он был бы больше чем человеком, если бы не продал себя и свои приказы за командование бригадой в следующем английском деле. Он боялся бы слишком долго отсутствовать дома, чтобы не выпасть из гонки и... Что ж, мы в Индии точно такие же, и нет ни малейшей надежды собрать Легион Потерянных для колониальной службы — из людей, которые делали бы свою работу в одном месте вечно и не искали бы ничего за его пределами. Но помните, что Гонконгу — с пятью миллионами тонн угля, пятью милями судоходства, доками, причалами, огромной гражданской станцией, сорока миллионами фунтов торговли и самыми приятными пикниками, которые вы когда-либо видели, — нужны три тысячи человек, и — она их не получит. У нее есть две батареи гарнизонной артиллерии, полк и куча ласкаров-артиллеристов — примерно столько, чтобы пушки не ржавели на лафетах. На острове — острове Стоункаттерс — между Гонконгом и материком есть три форта, три на самом Гонконге и три или четыре разбросаны в других местах. Естественно, полный комплект орудий не прибыл. Даже в Индии нельзя укомплектовать форты без обученных артиллеристов. Но ленч под защитой скалы был интереснее, чем колониальная оборона. Человек не может говорить о политике, если он голоден.

Наш единственный погожий день закончился над пустыми тарелками под дождем и ветром, и начался марш через остров.

Когда катер скрылся в дымке, мы пробирались мимо плантаций сахарного тростника и жирных свиней, мимо мрачного кладбища погибших солдат на холме, через участок пустоши, пока не вышли на горную дорогу над морем. Виды сменялись и менялись, как в калейдоскопе. Сначала лохматое плечо земли, поросшее капающим тростником, и ничего выше, ниже или вокруг, кроме тумана и прямых игл дождя; затем красная дорога, залитая водой, которая падала в неизвестность; затем лощина, прямая, почти как стена дома, на дне которой ползло нефритово-зеленое море; затем вид на бухту, берег белого песка и джонка с красным парусом, пробивающаяся вперед перед шквалом; затем только мокрая скала и папоротник, и голос грома, перекликающийся от пика к пику.

Поворот дороги вглубь острова привел нас к сосновым лесам Теога и рододендронам — но они называли их азалиями — Симлы, и дождь все лил, как будто это был июль в горах, а не апрель в Гонконге. Армии вторжения, марширующей на Викторию, пришлось бы несладко, даже если бы дождь не шел. В холмах есть лишь один или два прохода, через которые она могла бы пройти, и готовится план, согласно которому они будут отрезаны и уничтожены, когда придут. Когда мне пришлось карабкаться на глиняный холм задом наперед, вонзая каблуки в грязь, я очень жалел эту армию вторжения.

Стоит ли видеть облицованное гранитом водохранилище и двухмильный туннель, снабжающий Гонконг водой, я не знаю. В воздухе было слишком много воды для комфорта, даже когда пытаешься думать о Доме.

Но ступайте и совершите ту же прогулку — десять миль, и только две из них по ровной земле. Плывите к заброшенному гарнизону Стэнли и пересеките остров, и скажите мне, видели ли вы что-то столь же дикое и чудесное в своем роде, как этот пейзаж. Я отправляюсь вверх по реке в Кантон и не могу оставаться для словесных описаний.

№ X

ПОКАЗЫВАЕТ, КАК Я ПОПАЛ НА РЫНОК ГОБЛИНОВ, И КАК МНЕ СТАЛО ПРОТИВНО, И КАК Я ПРОКЛЯЛ КИТАЙСКИЙ НАРОД. ПОКАЗЫВАЕТ ДАЛЕЕ, КАК Я ПОСВЯТИЛ ВЕСЬ ГОНКОНГ В НАШЕ БРАТСТВО.

Провидению угодно быть саркастичным. Оно посылало дождь и сырой ветер от начала до конца. Это один из недостатков ухода из Индии. Вы отрезаете себя от единственного надежного климата в мире. Я презираю землю, которая вынуждена тратить половину своего времени на наблюдение за облаками. Поездка в Кантон (я был там) знакомит вас с американским речным пароходом, который совсем не похож на судно флотилии Иравади или омнибус, как многие полагают. Он состоит почти целиком из белой краски, листового свинца, коровьего рога и балансира, и вмещает столько же груза, сколько P. and O. Торговля между Кантоном и Гонконгом кажется огромной, и пароход ежедневно преодолевает девяносто миль между портами. Тем не менее китайские пассажиры ежедневно загоняются под люки или их эквивалент после выхода из порта, и ежедневно проверяется и чистится стойка заряженных «Снайдеров» в каюте. Ежедневно, я полагаю, капитан каждого судна рассказывает своим пассажирам-глобтроттерам почтенную историю о разграблении речного парохода — как две джонки зацепили его на удобном изгибе реки, в то время как местные пассажиры на борту поднялись и устроили команде очень веселую жизнь, и закончили тем, что очистили этот пароход. Китайцы — странный народ! У них в Гонконге не так давно возникли трудности с фотографированием рабочих-кули, и в возникшем волнении, которое было значительным, дряхлая военная джонка заняла позицию у набережной с явным намерением пустить трехфунтовое ядро через окна фирмы, предложившей фотографирование. И это при том, что судно и команду можно было превратить в пепел от сигарет за десять минут!

Но никто не захватил «Хо-нам», хотя пассажиры изо всех сил старались поджечь ее, опрокидывая лампы своих опиумных трубок. Она протрубила свой неуклюжий путь через забитую судами гавань и врезалась в серый туман и проливной дождь. Когда я говорю, что пейзаж был похож на Западные Хайлендс, вы к этому времени поймете, что я имею в виду. Большие винтовые пароходы, китайские свиные лодки, очень низко сидящие в воде и забитые скотом, тяжело покачивающиеся джонки и ныряющие сампаны заполняли водные пути потока, такого же широкого, как Хугли, и гораздо лучше защищенного, насколько это касалось искусства человека. Их маленькая трудность с французами несколько лет назад научила китайцев многим вещам, которые, возможно, нам было бы лучше, если бы они оставили в покое.

Первый поразительный объект города Кантон — двойная башня большого католического собора. Снимите шляпу перед этим, потому что это много значит и стоит как видимый штандарт битвы, которая еще должна быть выиграна. Никогда миссионеры Матери Церквей не боролись так могуче ни с одной страной, как с Китаем, и никогда нация так научно не пытала миссионера, как Китай. Возможно, когда книги будут проверены где-то в другом месте, каждая раса, Белая и Желтая, окажется правой в соответствии со своим светом.

Я бросил один беглый взгляд на город с парохода и сдался. «Я не могу описать это место, и, кроме того, я ненавижу китайцев».

— Чепуха! Это просто Бенарес, увеличенный раз в восемь. Пойдем.

Это был Бенарес, без широких улиц или чауков, и все же темнее Бенареса, поскольку маленький горизонт был полностью заблокирован ярусами висячих вывесок — красных, золотых, черных и белых. Магазины стояли на гранитных цоколях, выше — добротный кирпич и черепичные крыши. Их фасады были из резного дерева, позолоченные и раскрашенные дико. Джон знает, как оформить магазин, хотя он может продавать не что иное, как битую птицу и потроха. Каждый второй магазин был рестораном, а пространство между ними забито людьми. Вы знаете те ужасные губки, полные червей, которые растут в теплых морях? Вы отламываете кусок, и черви тоже ломаются. Кантон был этой губкой. «Хай, лоу я. То хо ванг!» — кричали носильщики паланкинов толпе, но я боялся, что если шесты заденут угол дома, сами кирпичи начнут кровоточить. Гонконг показал мне, как китаец может работать. Кантон объяснил, почему он не ценит жизнь. Товар был дешевле, чем в Индии. Я ненавидел китайца раньше; я возненавидел его вдвойне, когда задыхался в его кишащих улицах, где только чума могла расчистить путь. Конечно, со стороны людей не было никакой грубости, но сама толпа была ужасающей. В мире есть три или четыре места, где англичанину лучше быстро согласиться со своим противником, какой бы национальности тот ни был. Кантон возглавляет список. Никогда не спорьте ни с кем в Кантоне. Пусть гид сделает это за вас. Затем поднялась вонь и поглотила нас. В этом отношении Кантон был Бенаресом, увеличенным в двадцать раз. Индус — санитарный святой по сравнению с китайцем. Он такой же строгий мальтузианец в этом отношении.

— Очень плохая вонь, это место. Вы идите прямо, — сказал Ах Кум, который выучил английский у американцев. Он был очень добр. Он показал мне магазины перьевых украшений, где люди сидели, отщипывая от великолепных крыльев соек крошечные квадратики синих и сиреневых перьев и наклеивая их в золотые оправы, так что все это выглядело как джайпурская эмаль редчайшего качества. Но мы зашли в магазин. Ах Кум затащил нас внутрь большой двери и запер ее, в то время как толпа заблокировала окна и ставни. Я думал больше о толпе, чем о ювелирных изделиях. Город был таким темным, а людей было так много и они были такими нечеловеческими.

Марш монголов — красивая вещь, чтобы писать о ней в журналах. Услышьте его однажды в мраке древнего антикварного магазина, где безымянные дьяволы китайского вероисповедания строят вам рожи с задних полок, где медные драконы, откровения нечистоты, цепляют ваши ноги, когда вы спотыкаетесь по полу — услышьте топот ног по гранитным блокам дороги и ломающуюся волну человеческой речи, которая не является человеческой! Смотрите на желтые лица, которые пялятся на вас между решетками, и вы будете бояться, как боялся я.

— Это прекрасная работа, — сказал профессор, склонившись над кантонской юбкой — чудом бледно-зеленого, синего и серебряного. — Теперь я понимаю, почему цивилизованный европеец ирландского происхождения убивает китайца в Америке. Оправдано убивать его. Было бы совершенно правильно стереть город Кантон с лица земли и истребить всех людей, которые убежали от обстрела. Китаец не должен считаться.

Я ушел в свой собственный ход мыслей, и он был черным и горьким.

— С какой стати ты не можешь смотреть на львов и наслаждаться собой, и оставить политику людям, которые претендуют на то, что понимают ее? — сказал профессор.

— Это не вопрос политики, — ответил я. — Этот народ должен быть истреблен, потому что они не похожи ни на один народ, который я когда-либо встречал раньше. Посмотрите на их лица. Они презирают нас. Вы можете это видеть, и они ни капельки не боятся нас.

Затем Ах Кум повел нас темными путями к храму Пятисот Гениев, который был одной из достопримечательностей этого кроличьего садка. Это был буддийский храм с обычными принадлежностями в виде алтарей, алтарных огней и колоссальных фигур привратников у ворот. Вокруг внутреннего двора проходит коридор, выложенный с обеих сторон фигурами примерно в половину человеческого роста, представляющими большинство рас Азии. Говорят, что несколько отцов-иезуитов находятся в этой галерее — вы можете найти все это в путеводителях, — и есть одно изображение веселого на вид существа в шляпе и с полной бородой, но, как и другие, обнаженного по пояс. «Этот европейский джентльмен», — сказал Ах Кум. «Этот Марко Поло». «Берите от него все, что можно», — сказал я. — «Придет время, когда не будет европейских джентльменов — только желтые люди с черными сердцами — черными сердцами, Ах Кум — и дьявольской способностью делать больше работы, чем они должны».

— Приходите посмотреть на часы, — сказал он. — Старые часы. Они работают на воде. Идемте прямо сюда. Он отвел нас в другой храм и показал нам старые водяные часы из четырех гурра: точно такие же, как в отдаленных частях Индии для использования сторожами. Профессор клянется, что механизм, который должен давать время городу, регулируется колоколами пароходов на реке, так как кантонская вода слишком густая, чтобы течь через что-то меньшее, чем полудюймовая труба. С пагоды этого храма мы могли видеть, что крыши всех домов внизу были покрыты наполненными кувшинами с водой. В городе нет никакой пожарной организации. Когда загорается, он горит, пока не остановится.

Ах Кум привел нас на Поле Горшечника, где происходят казни. Китайцы убивают сотнями, и упаси меня бог говорить, что такая щедрость кровопролития жестока. Они могли бы позволить себе казнить только в Кантоне по десять тысяч в год, не нарушая устойчивого потока населения. Палач, который случайно бродил поблизости — возможно, в поисках работы, — предложил нам меч под гарантию, что он отрубил много голов. «Оставь его», — сказал я. — «Оставь его, и пусть добрая работа продолжается. Мой друг, вы не можете казнить слишком свободно в этой стране. Вы благословлены, я полагаю, чисто литературной бюрократией, набранной — поправьте меня, если я ошибаюсь — из всех социальных слоев, особенно тех, в которых идея хладнокровной жестокости, так сказать, укоренилась. Теперь, когда к унаследованному дьявольству добавляется чисто литературное образование мрачных и формальных тенденций, результат, мой зловещий друг, — результат, повторяю, — это положение дел, которое слабо обозначено в рассказе Маленького Пилигрима об Аде Эгоизма. Вы, я полагаю, еще не читали труды Маленького Пилигрима».

— Он выглядит так, будто собирается ударить вас этим мечом, — сказал профессор. — Уйдем отсюда и посмотрим Храм Ужасов.

Это был своего рода китайский музей мадам Тюссо — реалистичные модели людей, которых толкут в ступах, режут, жарят, поджаривают, фаршируют и всячески мучают, — от чего мне стало тошно и не по себе. Но китайцы милосердны даже в своих пытках. Когда человека перемалывают на мельнице, его, согласно моделям, засовывают головой вперед. Это тяжело для толпы, которая ждет развлечения, но это избавляет от хлопот палачей. За полуперемолотым человеком нужно тщательно следить, иначе он выберется со своего места. В довершение всего мы отправились в тюрьму, которая была рассадником заразы на задней улице. Профессор содрогнулся. «Все в порядке», — сказал я. — «Людям, которые отправили сюда заключенных, все равно. Сами люди выглядят ужасно несчастными, но я полагаю, им все равно, и бог знает, мне все равно. Они всего лишь китайцы. Если они относятся друг к другу как к собакам, почему мы должны считать их людьми? Пусть гниют. Я хочу вернуться на пароход. Я хочу оказаться под пушками Гонконга. Фу!»

Затем мы пробежали через череду второстепенных улиц и домов, пока не достигли городской стены на западе по длинному лестничному маршу. Здесь было чисто. Стена имела перепад в тридцать или сорок футов до рисовых полей. За ними был полукруг холмов, каждый квадратный ярд которых засажен могилами. Ее мертвые охраняют Кантон отвратительный, и мертвых больше, чем мириад живых. На поросшем травой верху стены лежали ржавые английские пушки, забитые и брошенные после войны. Их там быть не должно. Пятиэтажная пагода дала нам вид на город, но я устал от этих крыс в их яме — устал, напуган и угрюм. Отличный Ах Кум привел нас в летний садовый домик вице-короля на обращенном к городу склоне холма, покрытого азалиями, в окружении хлопковых деревьев. Цокольный этаж был красивым храмом джосс; наверху был зал для приемов с застекленными верандами и эбеновой мебелью, расставленной по комнате в четыре прямые линии. Это был лишь оазис чистоты. Десять минут спустя мы вернулись в кишащий город, отрезанные от света и сладкого воздуха. Раз или два мы встретили мандарина с тонкими официальными усами и «маленькой красной пуговицей наверху». Ах Кум объяснял природу и свойства мандарина, когда мы подошли к каналу, перекрытому английским мостом и закрытому железными воротами, которые находились под охраной гонконгского полицейского. Мы были на индийской станции с европейскими магазинами, парсийскими магазинами и всем остальным под стать. Это был английский Кантон с двумястами пятьюдесятью сахибами в нем. Было бы лучше иметь «Гатлинг» за воротами моста. Путеводители говорят вам, что он был отобран у китайцев по договору 1860 года, французы получили такой же кусок территории. Из-за связывающей силы французского чиновничества «La concession Française» никогда не сдавалась в аренду и не продавалась частным лицам, и теперь там сидит китайский полк. Люди, которые путешествуют, рассказывают вам похожие истории о земле в Сайгоне и Камбодже. Что-то, кажется, нападает на француза, как только он надевает колониальную форму. Назовем это красным ленточным червем.

— Ну, куда вы ходили и что видели? — сказал профессор в стиле педагога, когда мы снова были на «Хо-нам» и возвращались так быстро, как пар мог нести нас в Гонконг.

— Большая синяя помойка города, полная туннелей, все темные и населенные желтыми дьяволами, город, который должен был видеть Доре. Я глубоко благодарен, что никогда не вернусь туда. Монгол начнет маршировать в свое время. Я намерен ждать, пока он не дойдет до меня. Давайте уедем в Японию на следующем пароходе.

Профессор говорит, что я полностью испортил предыдущий отчет тем, что он называет «несдержанными пасквилями на трудолюбивую нацию». Он не видел Кантон так, как видел его я — через призму воспаленного воображения.

Однажды, прежде чем я уехал, я поднялся на гражданскую станцию Гонконга, которая выходит на город. Там, в роскошных каменных виллах, построенных на краю утеса и выходящих на тенистые дороги, в дебрях прекрасных цветов и тихом спокойствии, не нарушаемом даже ревом движения внизу, жители делают все возможное, чтобы имитировать жизнь индийской станции в глубине страны. Им лучше, чем нам. На эстраде дамы одеваются все в одном стиле — туфли, перчатки и зонтики приходят из Англии вместе с платьем, и каждая мемсахиб знает, что это значит, — но механизм их жизни почти такой же. В одном пункте они превосходят нас. У дам есть свой собственный клуб, в который, я полагаю, мужчин допускают только по снисхождению. На танцах приходится около двадцати мужчин на одну даму, и на острове практически нет старых дев. Жители жалуются на то, что они заперты и ограничены. Они смотрят на море под собой и мечтают убраться отсюда. У них есть свои «приемы» в обычные дни недели, и все встречаются со всеми снова и снова. У них есть любительские спектакли, они ссорятся, и все мужчины и женщины принимают стороны, и станция раскалывается сверху донизу. Затем они мирятся и пишут в местные газеты, осуждая критику местного критика. Разве это не трогательно? Одна дама рассказала мне эти вещи однажды днем, и я чуть не заплакал от чистой тоски по дому.

— А потом, знаете, после того как она сказала это, он был обязан отдать роль другому, и это привело их в ярость, а скачки были так близко, что ничего нельзя было сделать, и миссис —— сказала, что это совершенно невозможно. Вы понимаете, как это должно было быть очень неприятно, не так ли?

— Мадам, — сказал я, — понимаю. Я бывал там раньше. Мое сердце тянется к Гонконгу. Во имя великого индийского Мофуссила я приветствую вас. Отныне Гонконг — один из Нас, стоящий выше Мирута, но после Аллахабада, на всех публичных церемониях и парадах.

Думаю, она вообразила, что у меня солнечный удар; но вы, во всяком случае, поймете, что я имею в виду.

Мы больше не смеемся на пароходе P. and O. S. S. «Анкона» по пути в Японию. Мы смертельно больны, потому что под нами перекрестное море, а над нами мокрый парус. Парус нужен, чтобы стабилизировать корабль, который отказывается стабилизироваться. Он полон глобтроттеров, которые тоже отказываются стабилизироваться. Глобтроттер — крайний космополит. Ему будет плохо везде.

№ XI

О ЯПОНИИ В ДЕСЯТЬ ЧАСОВ ОБЗОРА, СОДЕРЖАЩИЙ ПОЛНЫЙ ОТЧЕТ О НРАВАХ И ОБЫЧАЯХ ЕЕ НАРОДА, ИСТОРИЮ ЕЕ КОНСТИТУЦИИ, ПРОДУКТОВ, ИСКУССТВА И ЦИВИЛИЗАЦИИ, И ОПУСКАЮЩИЙ ЕДУ В ЧАЙНОМ ДОМИКЕ С О-ТОЙО.

"Thou canst not wave thy staff in air

Or dip thy paddle in the lake,

But it carves the bow of beauty there,

And ripples in rhyme the oar forsake."—Emerson.

Сегодня утром, после горестей качающейся ночи, иллюминатор моей каюты показал мне две большие серые скалы, усеянные и испещренные зеленью и увенчанные двумя чахлыми сине-черными соснами. Под скалами лодка, которая могла быть вырезана из сандалового дерева по цвету и изяществу, вытряхивала на утренний ветер паруса цвета слоновой кости с оборками. Мальчик цвета индиго со старым лицом цвета слоновой кости тянул за веревку. Скала, дерево и лодка составили панель с японской ширмы, и я увидел, что земля — не ложь. Эта наша «добрая коричневая земля» может предложить много удовольствий своим детям, но мало что в ее даре сравнится с радостью прикосновения к новой стране, совершенно чужой расе и противоположным манерам. Хотя библиотеки могли быть написаны прежде, каждый новый созерцатель для себя — другой Кортес. И я был в Японии — Японии шкатулок и столярных изделий, любезных людей и прекрасных манер. Япония, откуда приходят камфора, лак и мечи из акульей кожи: среди чего — что там говорили книги? — нации художников. Конечно, мы должны были остановиться в Нагасаки всего на двенадцать часов, прежде чем отправиться в Кобе, но за двенадцать часов можно упаковать довольно приличную коллекцию новых впечатлений.

Отвратительный человек встретил меня на палубе с бледно-голубой брошюрой толщиной в пятьдесят страниц. — Вы, — сказал он, — видели Конституцию Японии? Император сделал ее сам только на днях. Она полностью на европейских началах.

Я взял брошюру и нашел полную бумажную Конституцию, проштампованную Императорской Хризантемой — отличная маленькая схема представительства, реформ, оплаты членов, бюджетных оценок и законодательства. Это ужасная вещь для изучения с близкого расстояния, потому что она так жалко английская.

На холмах вокруг Нагасаки была желтовато-зеленая зелень, отличная, как была склонна верить моя готовая к этому душа, от зелени других земель. Это была зелень японской ширмы, а сосны были соснами с ширм. Сам город едва был виден из переполненной гавани. Он лежал низко среди холмов, и его деловое лицо — грязная набережная — было неряшливым и пустынным. Бизнес, я был рад узнать, был в упадке в Нагасаки. Японцы не должны иметь никакого отношения к бизнесу. Рядом с одним из тихих причалов лежало судно Плохих Людей; русский пароход из Владивостока. Ее палубы были завалены всяким хламом; ее такелаж был таким же неряшливым и растрепанным, как волосы служанки из ночлежки, а борта были грязными.

— Это, — сказал человек из моего народа, — очень хороший образец русского. Вам стоит увидеть их военные корабли; они такие же грязные. Некоторые из них заходят в Нагасаки, чтобы почиститься.

Это была небольшая информация и, возможно, неправда, но она поставила точку в моем хорошем настроении, когда я ступил на набережную, и мне сказал безупречным английским языком молодой джентльмен с металлической хризантемой на фуражке и плохо сидящей немецкой формой на конечностях, что он не понимает моего языка. Он был японским таможенником. Если бы наше пребывание было дольше, я бы плакал над ним, потому что он был гибридом — отчасти французом, отчасти немцем и отчасти американцем — данью цивилизации. Все японские чиновники, начиная с полиции и выше, кажутся одетыми в европейскую одежду, и эта одежда никогда не сидит. Я думаю, Микадо сделал их в то же время, что и Конституцию. Со временем они придут в норму.

Когда рикша, запряженная красивым яблочнощеким молодым человеком с баскским лицом, выстрелила мной в «Микадо», Первый акт, я не остановился и не закричал от восторга, потому что достоинство Индии было под моей опекой. Я откинулся на бархатные подушки и роскошно ухмыльнулся Питтисинг с ее поясом и тремя гигантскими шпильками в сине-черных волосах и трехдюймовыми сабо на ногах. Она рассмеялась — точно так же, как бирманская девушка в старой пагоде в Моулмейне. И ее смех, смех леди, был моим приветствием в Японии. Могут ли люди не смеяться? Я думаю, нет. Видите ли, у них на улицах тысячи детей, что старшие должны быть молодыми, чтобы малыши не грустили. Нагасаки населен исключительно детьми. Взрослые существуют по снисхождению. Четырехфутовый ребенок идет с трехфутовым ребенком, который держит за руку двухфутового ребенка, который несет на спине однофутового ребенка, который... но вы не поверите мне, если я скажу, что шкала доходит до шестидюймовых маленьких японских кукол, таких, какие они продавали в Берлингтон-Аркад. Эти куклы извиваются и смеются. Они связаны в синий ночной халат, который завязан поясом, который снова связывает ночной халат носителя. Таким образом, если вы развяжете этот пояс, ребенок и чуть больший брат сразу же становятся совершенно голыми. Я видел, как мать сделала это, и это было похоже на очистку яиц вкрутую.

Если вы ищете экстравагантность цвета, пылающие витрины магазинов и яркие фонари, вы не найдете ничего из этого на узких мощеных камнем улицах Нагасаки. Но если вы желаете деталей конструкции дома, проблесков идеальной чистоты, редкого вкуса и идеального подчинения сделанной вещи нуждам создателя, вы найдете все, что ищете, и даже больше. Все крыши тусклого свинцового цвета, будучи дранковыми или черепичными, и все фасады домов цвета дерева, как Бог его создал. Нет ни дыма, ни дымки, и в ясном свете облачного неба я мог видеть самый узкий переулок, как внутренность шкатулки.

Книги давно рассказали вам, как построен японский дом, в основном из раздвижных ширм и бумажных перегородок, и все знают историю грабителя из Токио, который грабил с парой ножниц вместо лома и коловорота и украл брюки консула. Но все рассказы в печати никогда не заставят вас понять изысканную отделку жилья, которое вы могли бы пробить ногой и разбить в щепки кулаками. Посмотрите на магазин баннии. Он продает рис, чили, сушеную рыбу и деревянные совки из бамбука. Фасад его магазина очень прочный. Он сделан из полудюймовых реек, прибитых бок о бок. Ни одна из реек не сломана; и каждая из них идеально четырехугольная. Стыдясь себя за это угрюмое запирание своего дома, он заполняет половину фасада промасленной бумагой, натянутой на четвертьдюймовую раму. Ни в одном квадрате промасленной бумаги нет дыры, и ни один из квадратов, которые в более нецивилизованных странах удерживали бы оконное стекло, если бы были достаточно прочными, не выбивается из линии. И банния, одетый в синий халат, с толстыми белыми чулками на ногах, сидит позади, а не среди своих товаров, на бледно-золотистом коврике из мягкой рисовой соломы, переплетенном черной каймой по краям. Этот коврик толщиной в два дюйма, три фута в ширину и шесть в длину. Вы могли бы, если бы были достаточно свиньей, съесть свой обед с любой его части. Банния лежит, обхватив одной ватной синей рукой большую жаровню из чеканной латуни, на которой слабо очерчен врезными линиями очень страшный дракон. Жаровня полна древесной золы, но на коврике нет золы. Рядом с баннией находится мешочек из зеленой кожи, завязанный красным шелковым шнурком, в котором находится табак, нарезанный тонко, как хлопок. Он наполняет длинную черную и красную лакированную трубку, зажигает ее от угля в жаровне, делает две затяжки, и трубка пуста. Все еще на коврике нет ни пятнышка. Позади баннии — теневая ширма из бисера и бамбука. Она скрывает комнату с полом из бледно-золотого цвета и потолком из панелей кедра с прожилками. В комнате нет ничего, кроме кроваво-красного одеяла, разложенного гладко, как лист бумаги. За комнатой — проход из полированного дерева, настолько полированного, что он отражает белую бумажную стену. В конце прохода и хорошо видна этому уникальному баннии — карликовая сосна высотой в два фута в зеленом глазурованном горшке, а рядом с ней ветка азалии, кроваво-красная, как одеяло, поставленная в бледно-серый кракле-горшок. Банния поставил ее туда для собственного удовольствия, для радости своих глаз, потому что он любит ее. Белый человек не имеет никакого отношения к его вкусам, и он держит свой дом в безупречной чистоте, потому что любит чистоту и знает, что она художественна. Что мы скажем такому баннии?

зерноторговца.

Его брат в Северной Индии, возможно, и живет за фасадом из почерневшего от времени резного дерева, но... я не думаю, что он стал бы выращивать что-либо, кроме тулси [10] в горшке, да и то лишь ради умилостивления богов и своих домашних.

[10] Священное растение индусов.

Не будем сравнивать этих двух людей, а продолжим путь по Нагасаки.

Если не считать ужасных полицейских, которые настаивают на своей «континентальности», люди — то есть простые люди — не гоняются за нелепыми западными нарядами. Молодые люди носят круглые фетровые шляпы, иногда пиджаки и брюки, и изредка — ботинки. Все это отвратительно. В более крупных городах говорят, что западная одежда скорее правило, чем исключение. Если это так, я склонен заключить, что грехи их предков, превративших предприимчивых иезуитских миссионеров в бифштексы, были отмщены японцам в виде частичного затмения их художественных инстинктов. И все же наказание кажется слишком суровым для такого проступка.

Затем я принялся любоваться румянцем на щеках людей, треугольными улыбками пухлых младенцев и поразительной «инаковостью» всего, что меня окружало. Так странно находиться в чистой стране и еще страннее гулять среди кукольных домиков. Япония — успокаивающее место для маленького человека. Никто не нависает над ним, и он смотрит на всех женщин свысока, как и подобает. Торговец антиквариатом согнулся вдвое на собственном дверном коврике, и я вошел, впервые почувствовав себя варваром, а не настоящим сахибом. Уличная слякоть густо покрывала мои ботинки, а он, безупречный хозяин, попросил меня пройти по натертому полу и белым циновкам во внутреннюю комнату. Он принес мне коврик для ног, что только ухудшило дело, ибо хорошенькая девушка захихикала из-за угла, пока я возился с ним. Японские лавочники не должны быть такими чистыми. Я прошел в дощатый коридор шириной около двух футов, обнаружил жемчужину сада с карликовыми деревьями на пространстве размером с половину теннисного корта, ударился головой о хрупкую притолоку и оказался в четырехстенном изяществе, где невольно понизил голос. Помните «Кукушку» миссис Моулсворт и большой шкаф, в который Гризельда вошла вместе с кукушкой? Я не был Гризельдой, но мой тихоголосый друг в своих длинных мягких одеждах был кукушкой, а комната — шкафом. Я снова попытался утешить себя мыслью, что могу разнести это место в щепки; но это лишь заставило меня почувствовать себя большим, грубым и грязным — крайне неблагоприятное настроение для торга. Человек-кукушка велел принести бледного чаю — именно такого чая, о котором читаешь в книгах о путешествиях, — и этот чай довершил мое смущение. Мне хотелось сказать: «Послушайте, вы. Вы слишком чисты и утонченны для этой жизни, и ваш дом непригоден для жилья, пока человек не обучится множеству вещей, которых я никогда не знал. Поэтому я ненавижу вас, потому что чувствую себя вашим неполноценным, а вы презираете меня и мои ботинки, потому что знаете, что я дикарь. Отпустите меня, или я разнесу ваш кедровый дом по бревнышку». На самом деле я сказал: «О, а, да. Ужасно красиво. Ужасно странный способ ведения дел».

Человек-кукушка оказался ужасным вымогателем; но мне было жарко и неловко, пока я не выбрался наружу и снова не стал британцем, бродящим по болотам. Вы никогда не попадали внутрь шкафа стоимостью триста долларов, поэтому вы меня не поймете.

Мы подошли к подножию холма, похожего на тот, на котором стоит Шведагон, и вверх по этому холму вела мощная лестница из серых, потемневших от времени ступеней, местами перекрытая монолитными тории. Каждый знает, что такое тории. Они есть и в Южной Индии. Великий царь отмечает место, где собирается построить огромную арку, но, будучи царем, делает это в камне, а не чернилами — набрасывает в воздухе две балки и перекладину высотой сорок или шестьдесят футов и шириной двадцать или тридцать. В Южной Индии перекладина выгнута посередине. На Дальнем Востоке она загнута вверх по краям. Это описание вряд ли соответствует книгам, но если человек начинает с консультаций с книгами в новой стране, он пропал. Над ступенями нависали тяжелые сине-зеленые или зелено-черные сосны, старые, узловатые и шишковатые. Листва на склоне холма была более светлого оттенка, но сосны задавали основной тон цвета, и синие одежды немногих людей на ступенях вторили ему. В воздухе не было солнечного света, но я клянусь, что солнце только все испортило бы. Мы поднимались пять минут — я, профессор и фотоаппарат, — а затем обернулись и увидели крыши Нагасаки, лежащие у наших ног — море свинцового и тускло-коричневого цвета, местами с пятнами кремово-розового, отмечающими цветение вишневых деревьев. Холмы вокруг города были усеяны местами упокоения мертвых, с группами сосен и перистым бамбуком.

«Какая страна!» — сказал профессор, отстегивая фотоаппарат. — «И вы заметили, куда бы мы ни пошли, всегда найдется человек, который знает, как нести мое снаряжение? Кучер тикка-гари в Моулмейне подавал мне мои объективы; парень в Пенанге тоже все об этом знал; да и рикша уже видел фотоаппарат раньше. Любопытно, не правда ли?»

«Профессор», — сказал я, — «это объясняется тем поразительным фактом, что мы не единственные люди в мире. Я начал осознавать это в Гонконге. Теперь это становится еще очевиднее. Я не удивлюсь, если мы в конце концов окажемся обычными людьми».

Мы вошли во двор, где бронзовая лошадь с дьявольским видом смотрела на двух каменных львов, а группа детей болтала между собой. С этой бронзовой лошадью связана легенда, которую можно найти в путеводителях. Но правдивая история этого существа в том, что оно было сделано давным-давно из ископаемой слоновой кости Сибири японским Прометеем и обрело жизнь и множество жеребят, чьи потомки очень похожи на своего отца. Долгие годы почти устранили слоновую кость в крови, но она проявляется в кремовой гриве и хвосте; а пузатость и удивительные ноги бронзовой лошади можно и по сей день встретить среди вьючных пони Нагасаки, которые носят вьючные седла, украшенные бархатом и красной тканью, носят соломенные башмаки на задних ногах и сделаны подобно лошадям в пантомиме.

Мы не могли пройти дальше этого двора, потому что на табличке было написано «Вход воспрещен», и поэтому все, что мы увидели от храма, — это богато-коричневые высокие крыши из почерневшей соломы, уходящие все дальше и дальше волнами и изгибами, пока они не терялись в листве. Японцы могут играть с соломой, как люди играют с глиной для лепки, но как их легкие опоры могут выдерживать вес крыши — загадка для непосвященного глаза.

Мы спустились по ступеням к обеду, и в моем сердце тем временем формировалось полусознательное решение. Бирма была очень милым местом, но там едят гнапи, и там были запахи, и, в конце концов, девушки были не так хороши, как некоторые другие —

«Вы должны снять ботинки», — сказал И-Токай.

Уверяю вас, нет никакого достоинства в том, чтобы сидеть на ступенях чайного домика и бороться с грязными ботинками. И невозможно быть вежливым в одних носках, когда пол под вами гладкий, как стекло, а хорошенькая девушка хочет знать, где бы вы хотели пообедать. Возьмите с собой хотя бы одну пару красивых носков, когда отправитесь в эти края. Пусть они будут из вышитой кожи замши, из шелка, если хотите; но не стойте, как я, в дешевых полосатых коричневых вещах с заплаткой на пятке, пытаясь разговаривать с чайной девушкой.

Они привели нас — троих, все свежие и хорошенькие — в комнату, обставленную золотисто-коричневой медвежьей шкурой. Токонома, вышеупомянутая ниша, содержала один свиток с изображением летучих мышей, кружащихся в сумерках, бамбуковую вазу для цветов и желтые цветы. Потолок был из панельного дерева, за исключением одной полосы сбоку, ближайшей к окну, которая была сделана из плетеных кедровых стружек, отделенных от остальной части потолка винно-коричневым бамбуком, настолько отполированным, что он мог быть лакированным. Одно прикосновение руки заставило одну сторону комнаты отлететь назад, и мы вошли в действительно большую комнату с еще одной токономой, обрамленной с одной стороны восемью или десятью футами неизвестного дерева, имеющего ту же текстуру, что и пенангский адвокат, а сверху — палкой неочищенного дерева, помещенной туда исключительно из-за ее любопытной пятнистости. В этой второй токономе была жемчужно-серая ваза, и это все. Две стороны комнаты были из промасленной бумаги, а стыки балок были закрыты медными изображениями крабов в половину натуральной величины. Если не считать подоконника токономы, который был из черного лака, каждый дюйм дерева в этом месте был натуральной текстуры без изъяна. Снаружи был сад, окаймленный живой изгородью из карликовых сосен и украшенный крошечным прудом, сглаженными водой камнями, утопленными в почве, и цветущей вишней.

Они оставили нас одних в этом раю чистоты и красоты, и, будучи всего лишь бесстыдным англичанином без ботинок — белый человек всегда деградирует, когда ходит босиком, — я бродил вдоль стены, пробуя все ширмы. Только когда я наклонился, чтобы рассмотреть утопленную защелку ширмы, я увидел, что это была пластинка с инкрустацией, изображающая двух белых журавлей, кормящихся рыбой. Все это было размером около трех дюймов в квадрате и в обычных обстоятельствах никогда бы не было замечено. Ширмы скрывали шкаф, в котором, казалось, хранились все лампы, подсвечники, подушки и спальные мешки домашнего хозяйства. Восточная нация, которая может аккуратно заполнить шкаф, — это нация, перед которой стоит преклониться. Наверх я поднялся по лестнице из текстурированного дерева и лака, в комнаты редчайшего устройства с круглыми окнами, которые открывались в никуда и поэтому были заполнены бамбуковым узором для услады глаз. Коридоры, выстланные темным деревом, сияли как лед, и мне было стыдно.

«Профессор», — сказал я, — «они не плюются; они не едят как свиньи; они не могут ссориться, а пьяный человек пролетел бы прямо через все части дома и скатился с холма в Нагасаки. У них не может быть детей». Здесь я остановился. Внизу было полно младенцев.

Девушки вошли с чаем в синем фарфоре и пирожными в красной лакированной чаше — такими пирожными, какие получаешь в одном или двух домах в Симле. Мы неловко развалились на красных коврах поверх циновок, и они дали нам палочки для еды, чтобы разделить пирожное. Это была долгая задача.

«Это все?» — проворчал профессор. — «Я голоден, а пирожные и чай не должны подаваться до четырех часов». Здесь он украдкой взял кусок пирожного руками.

Они вернулись — на этот раз пятеро — с черными лакированными подставками футом в квадрате и четырьмя дюймами в высоту. Это были наши столы. На них стояла красная лакированная чаша с рыбой, сваренной в рассоле, и морскими анемонами. По крайней мере, это были не грибы. Бумажная салфетка, перевязанная золотой нитью, содержала наши палочки для еды; а на маленьком плоском блюдце лежал копченый рак, ломтик чего-то среднего, что выглядело как йоркширский пудинг и на вкус было как сладкий омлет, и скрученный фрагмент чего-то полупрозрачного, что когда-то было живым, а теперь было замариновано. Они ушли, но не с пустыми руками, ибо ты, о О-Тойо, унесла мое сердце — то самое, которое я отдал бирманской девушке в пагоде Шведагон!

Профессор немного открыл глаза, но не сказал ни слова. Палочки для еды требовали всего его внимания, а возвращение девушек заняло остальное. О-Тойо, черноволосая, румяная и сделанная целиком из нежного фарфора, смеялась надо мной, потому что я поглотил весь горчичный соус, который был подан к моей сырой рыбе, и обильно плакала, пока она не дала мне саке из величественной бутылки высотой около четырех дюймов. Если бы вы взяли очень сухое вино, попытались бы его подогреть и забыли бы о вареве, пока оно не остыло наполовину, вы получили бы саке. Я пил свое из блюдца, настолько крошечного, что я осмелился наполнять его восемь или десять раз и полюбил О-Тойо не меньше в конце.

После сырой рыбы и горчичного соуса пришла другая рыба, приготовленная с маринованной редькой, очень скользкая на палочках. Девушки опустились на колени в полукруг и визжали от восторга при виде неловкости профессора, ибо, действительно, не я чуть не опрокинул обеденный стол в тщетной попытке изящно откинуться назад. После побегов бамбука пришла чаша белых бобов в сладком соусе — очень вкусно, действительно. Попробуйте донести бобы до рта парой деревянных спиц и посмотрите, что получится. Немного курицы, хитроумно сваренной с репой, чаша белоснежной рыбы без костей и горка риса завершили трапезу. Я забыл одно или два блюда, но когда О-Тойо подала мне крошечную лакированную японскую трубку, полную сеноподобного табака, я насчитал девять блюд на лакированной подставке — каждое блюдо представляло собой курс. Затем О-Тойо и я курили по очереди.

Мои весьма почтенные друзья во всех клубах и офицерских собраниях, вы когда-нибудь после хорошего обеда разваливались на подушках и курили, когда одна хорошенькая девушка набивает вашу трубку, а четыре восхищаются вами на неизвестном языке? Вы не знаете, что такое жизнь. Я огляделся вокруг в этой безупречной комнате, на карликовые сосны и кремовые вишневые цветы снаружи, на О-Тойо, пузырящуюся от смеха, потому что я пускал дым через нос, и на кольцо девушек микадо напротив золотисто-коричневого медвежьего ковра. Здесь было достаточно цвета, формы, еды, комфорта и красоты для полугодового созерцания. Я больше не хотел быть бирманцем. Я хотел быть японцем — всегда с О-Тойо — в кабинетном работном доме на склоне холма, пахнущем камфорой.

«Эй-хо!» — сказал профессор. — «Есть места и похуже, чтобы жить и умереть. Знаешь, наш пароход уходит в четыре? Давай попросим счет и уберемся отсюда».

Теперь я оставил свое сердце с О-Тойо под соснами. Возможно, я верну его в Кобе.

№ XII

ДАЛЬНЕЙШЕЕ РАССМОТРЕНИЕ ЯПОНИИ. ВНУТРЕННЕЕ МОРЕ И ХОРОШАЯ КУХНЯ. ТАЙНА ПАСПОРТОВ И КОНСУЛЬСТВ, И НЕКОТОРЫЕ ДРУГИЕ ВОПРОСЫ.

«Рим! Рим! Разве это не то место, где я достал хорошие сигары?»

— Мемуары путешественника.

Увы, неполнота написанного слова! Было еще так много того, что я хотел рассказать вам о Нагасаки и похоронной процессии, которую я встретил на ее улицах. Вы должны были прочитать о плачущих женщинах в белом, которые следовали за мертвецом, запертым в деревянном паланкине, который раскачивался на плечах носильщиков, в то время как буддийский монах бронзового цвета шагал впереди, а маленькие мальчики бежали рядом.

Я подготовил в уме моральные размышления, обзоры политических ситуаций и полное эссе о будущем Японии. Теперь я забыл все, кроме О-Тойо в чайном саду.

Из Нагасаки мы — пароход P. & O. — направляемся в Кобе через Внутреннее море. То есть последние двадцать часов мы идем через огромное озеро, усеянное, насколько хватает глаз, островами всех размеров, от четырех миль в длину и двух в ширину до маленьких холмиков размером не больше приличного стога сена. Господа Кук и Сын берут около ста рупий дополнительно за проезд через эту часть света, но они не знают, как распорядиться красотами природы. Под любым небом острова — пурпурные, янтарные, серые, зеленые и черные — стоят в пять раз больше запрошенных денег. Последние полчаса я сидел среди группы кричащих туристов, гадая, как бы мне дать вам представление о них. Туристы, конечно, неописуемы. Они говорят «О, боже!» с тридцатисекундными интервалами, а через пять минут кричат друг другу: «Слушай, не кажется ли тебе, что все это очень похоже на одно и то же?» Затем они играют в крикет метлой, пока необычайно красивый вид не заставляет их остановиться и снова закричать «О, боже!». Если бы на островах было немного больше дубов и сосен, этот путь был бы тремястами милями озера Найни-Тал. Но мы не рядом с Найни-Тал; ибо, когда большой корабль идет по водным аллеям, я вижу головы бурунов, взлетающие на десять футов по бокам эхо-скал, хотя море мертво-спокойно.

Теперь мы подошли к участку, настолько густо населенному островами, что все выглядит как твердая земля. Мы идем через бурную воду, поднятую приливным течением вокруг отдаленного рифа, и, по-видимому, собираемся удариться об акр твердой скалы. Кто-то на мостике спасает нас, и мы направляемся к другому острову, и так далее, и так далее, пока глаз не устает наблюдать за носом корабля, качающимся вправо и влево, и конечная человеческая душа, которая, в конце концов, не может повторять «О, боже!» весь холодный вечер, спускается вниз. Когда вы приедете в Японию — это можно сделать с комфортом за три месяца или даже десять недель — проплывите через это чудесное море и посмотрите, как быстро удивление сменяется интересом, а интерес — апатией. Мы привезли устриц с собой из Нагасаки. Я гораздо больше заинтересован в их появлении за ужином сегодня вечером, чем в морской звезде с косматой спиной на островке, который только что проскользнул мимо, как призрак по серебристо-серым водам, пробуждающимся под прикосновением спелой луны. Да, это море тайны и романтики, и белые паруса джонок серебрятся в лунном свете. Но если стюард сделает карри из этих устриц вместо того, чтобы подать их в раковинах, все скрытые красоты скал и выточенных водой камней не утешат меня. Сегодня семнадцатое апреля, я сижу в ольстере под толстым одеялом, с пальцами, настолько холодными, что я едва могу держать ручку. Это побуждает меня спросить, как работают ваши термантидоты. Смесь стеатита и керосина очень хороша для скрипучих кривошипов, я полагаю, и если кули засыпает, а вы просыпаетесь в Аиде, постарайтесь не терять самообладания. Я иду к своим устрицам.

Два дня спустя. Это письмо из Кобе (тридцать часов от Нагасаки), европейская часть которого — сырой американский город. Мы шли по широким, голым улицам между домами из фальшивой штукатурки, с коринфскими колоннами из дерева, деревянными верандами и площадями, все каменно-серые под каменно-серым небом, охраняющие сырые зеленые саженцы, ошибочно называемые тенистыми деревьями. По правде говоря, Кобе ужасно американский по внешнему виду. Даже я, видевший только картинки Америки, сразу узнал, что это Портленд, штат Мэн. Он живет среди холмов, но холмы все облысели, и общее впечатление — отчужденность. И все же, прежде чем я пойду дальше, позвольте мне воспеть хвалу превосходному мсье Бежо, владельцу отеля «Ориентал», да пребудет с ним мир. Его дом — это место, где можно пообедать. Он не просто кормит вас. Его кофе — это кофе прекрасной Франции. К чаю он дает пирожные Пелити (но лучше), а столовое вино, которое входит в стоимость, хорошее. Превосходные мсье и мадам Бежо! Если бы «Пионер» был средством для рекламы, я бы написал передовую статью о вашем картофельном салате, ваших бифштексах, вашей жареной рыбе и вашем штате высококвалифицированных японских слуг в синих трико, которые выглядели как маленькие Гамлеты без бархатного плаща и которые исполняли невысказанное желание. Нет, это должна быть поэма — баллада о хорошей жизни. Я ел редчайшие карри в «Ориентале» в Пенанге, черепашьи стейки в «Раффлз» в Сингапуре до сих пор живут в моей сожалеющей памяти, и они давали мне куриную печень и молочного поросенка в «Виктории» в Гонконге, которые я всегда буду превозносить. Но «Ориентал» в Кобе был лучше всех трех. Помните это, и так вы, кто придет после, проскользнете по четверти мира на сытый и довольный желудок.

Мы едем из Кобе в Иокогаму разными дорогами. Это требует паспорта, потому что мы путешествуем внутри страны и не бегаем вдоль побережья на пароходе. Мы садимся на железную дорогу, которая может быть или не быть завершена в середине, и мы сворачиваем с этой железной дороги, завершена она или нет, как подскажет идея. Это будет дело на двадцать дней и должно включать сорок или пятьдесят миль на рикше, путешествие по озеру и, я полагаю, постельных клопов. Nota bene. — Когда вы приедете в Японию, остановитесь в Гонконге и отправьте письмо «Чрезвычайному и Полномочному Посланнику в Токио», если хотите путешествовать по внутренним районам этой Страны фей. Укажите свой маршрут так грубо, как пожелаете, но для собственного комфорта укажите два крайних города, которых вы намерены коснуться. Добавьте любые детали о вашем возрасте, профессии, цвете волос и тому подобном, которые могут прийти вам в голову, и попросите отправить паспорт в Британское консульство в Кобе, чтобы встретить вас. Дайте человеку с длинным титулом неделю времени на подготовку паспорта, и вы найдете его к своим услугам, когда высадитесь. Только пишите разборчиво, чтобы сберечь свое тщеславие. Мои бумаги адресованы мистеру Кишригу — Раджерду Кишригу.

Как и в Нагасаки, город был полон младенцев, и, как и в Нагасаки, все улыбались, кроме китайцев. Мне не нравятся китайцы. В их лицах было что-то, чего я не мог понять, хотя это было достаточно знакомо.

«Китаец — туземец», — сказал я. — «Это выражение лица туземца, но японец — не туземец, и он не сахиб. Что это?» Профессор некоторое время рассматривал бурлящую улицу.

«Китаец — старик, когда он молод, точно так же, как туземец, но японец — ребенок всю свою жизнь. Подумайте, как выглядят взрослые люди среди детей. Это тот взгляд, который вас озадачивает».

Я не смею сказать, что профессор прав, но моим глазам казалось, что он говорит истину. Как познание добра и зла накладывает свой отпечаток на лицо взрослого человека нашего народа, так и нечто, чего я не понимал, наложило отпечаток на лица китайцев. У них не было родства с толпой, кроме того, которое человек имеет к детям.

«Они — высшая раса», — сказал профессор этнологически.

«Они не могут быть. Они не умеют наслаждаться жизнью», — ответил я аморально. — «И, во всяком случае, их искусство не человеческое».

«Какое это имеет значение?» — сказал профессор. — «Вот магазин, полный обломков старой Японии. Давайте зайдем и посмотрим». Мы вошли, но я хочу, чтобы кто-нибудь решил для меня китайский вопрос. Он слишком велик, чтобы справиться с ним в одиночку.

Мы вошли в вышеупомянутый антикварный магазин, держа шляпы в руках, через небольшую аллею из резных каменных фонарей и деревянных скульптур дьяволов, невыразимо отвратительных, чтобы быть встреченными улыбающимся изображением, которое поседело среди нэцкэ и лака. Он показал нам знамена и знаки отличия давно умерших даймё, в то время как наши челюсти отвисли в невежественном изумлении. Он показал нам священную черепаху огромного размера, вырезанную из дерева до мельчайших деталей. Из комнаты в комнату он вел нас, свет угасал по мере того, как мы шли, пока мы не достигли крошечного сада и деревянного монастыря, который шел вокруг него. Костюмы старинных доспехов строили нам рожи в полумраке, древние мечи щелкали у наших ног, причудливые табачные кисеты, такие же старые, как мечи, раскачивались взад и вперед от какой-то невидимой опоры, и глаза множества побитых Будд, красных драконов, джайнских тиртханкаров и бирманских белу смотрели на нас из-за забора из потрепанных золотых парчовых государственных одежд. Радость обладания живет в глазах. Старик показал нам свои сокровища, от хрустальных сфер, установленных в изношенном морем дереве, до шкафа за шкафом, полных резьбы по слоновой кости и дереву, и мы были так богаты, как будто владели всем, что лежало перед нами. К сожалению, малейшая царапина японских иероглифов — единственная зацепка к имени художника, поэтому я не могу сказать, кто задумал и в кремовой слоновой кости исполнил старика, ужасно смущенного каракатицей; священника, который заставил солдата подобрать для него оленя и смеялся, думая, что грудинка будет его, а ноша — его спутника; или сухую, худую змею, свернувшуюся в насмешке на безчелюстном черепе, пятнистом от воспоминаний о разложении; или раблезианского барсука, который стоял на голове и заставлял вас краснеть, хотя он был не больше полудюйма в длину; или маленького толстого мальчика, бьющего своего младшего брата; или кролика, который только что пошутил; или — но были десятки этих заметок, рожденных каждым настроением веселья, презрения и опыта, которое управляет сердцем человека; и этой рукой, которая держала полдюжины из них на своей ладони, я подмигнул тени мертвого резчика! Он ушел на покой, но он вырезал из слоновой кости три или четыре впечатления, за которыми я охотился в холодном печатном виде.

Англичанин — удивительное животное. Он покупает дюжину этих вещей и кладет их на верх переполненного шкафа, где они выглядят как капли слоновой кости, и забывает о них через неделю. Японец прячет их в красивый парчовый мешочек или тихую лакированную шкатулку, пока три близких друга не придут на чай. Затем он медленно вынимает их, и их рассматривают с признательностью среди тихих смешков под вдумчивый звон чашек, и кладут обратно, пока не вернется настроение для осмотра. Это способ наслаждаться тем, что мы называем диковинками. Каждый человек с деньгами — коллекционер в Японии, но вы не найдете толп «вещей» за пределами лучших магазинов.

Мы долго оставались в полусвете того причудливого места, и когда мы уходили, мы снова скорбели о том, что у такого народа должна быть «конституция» или что они должны одевать каждого десятого молодого человека в европейскую одежду, ставить белый броненосец в гавани Кобе и посылать дюжину близоруких лейтенантов в мешковатой форме по улицам.

«Нам бы это окупилось», — сказал профессор, засунув голову в магазин сабо, — «нам бы окупилось установить международный сюзеренитет над Японией, чтобы снять любой страх вторжения или аннексии, и платить стране столько, сколько она пожелает, при условии, что она просто будет сидеть тихо и продолжать делать красивые вещи, пока наши люди учатся. Нам бы окупилось поместить всю Империю в стеклянный ящик и пометить его: 'Hors concours', Экспонат А».

«Хм», — сказал я. — «Кто это 'мы'?»

«О, мы в общем — сахибы по всему миру. Наши рабочие — некоторые из них — могут делать такую же хорошую работу в определенных областях, но вы не найдете целых городов, полных чистых, способных, изящных, изобретательных людей в Европе».

«Давайте поедем в Токио и поговорим об этом с Императором», — сказал я.

«Давайте сначала сходим в японский театр», — сказал профессор. — «Еще слишком рано в туре начинать серьезную политику».

№ XIII

ЯПОНСКИЙ ТЕАТР И ИСТОРИЯ О КОТЕ-ГРОМЕ. А ТАКЖЕ О ТИХИХ МЕСТАХ И МЕРТВЕЦЕ НА УЛИЦЕ.

В театр мы пошли через грязь и сильный дождь. Внутри было почти темно, так как глубокий синий цвет одежды зрителей поглощал скудный свет керосиновых ламп. Стоячих мест не было нигде, кроме как рядом с японским полицейским, который в целях морали и лорда-камергера имел угол на галерее и четыре стула только для себя. Он был ростом ровно четыре фута восемь дюймов, и Наполеон на острове Святой Елены не мог бы сложить руки более драматично. После некоторого ворчания — боюсь, мы нарушали принципы Конституции — он согласился дать нам один стул, получив взамен бирманскую сигару, которая, как у меня есть все основания полагать, взорвала его маленькую голову. Партер, вмещающий пятьдесят рядов по пятьдесят человек и связующий слой младенцев, с галереей, которая могла вместить двенадцать сотен, составляли зал. Здание было таким же деликатным произведением столярного искусства, как и любой из домов; крыша, пол, балки, опоры, веранды и перегородки были из голого дерева, и каждый второй человек в зале курил крошечную трубку и выбивал пепел каждые две минуты. Тогда я захотел сбежать; смерть через аутодафе не была оплачена в туре; но не было спасения через одну маленькую дверь, где между актами продавали маринованную рыбу.

«Да, это не совсем безопасно», — сказал профессор, когда спички подмигивали и шипели повсюду вокруг и внизу. — «Но если эта занавеска поймает тот голый свет на сцене, или вы увидите, как эта галерея из спичек начинает пылать, я выбью заднюю часть буфета, и мы сможем уйти».

С этим теплым утешением драма началась. Зеленая занавеска упала сверху и была унесена, и три джентльмена и леди открыли бал диалогом, проведенным тонами между «бормотанием» и фальцетным шепотом. Если вы хотите узнать их костюмы, посмотрите на ближайший японский веер. Настоящие японцы, конечно, как мужчины и женщины, но сценические японцы в своей жесткой парче — строка в строку, как нарисованы японцы. Когда четверо сели, маленький мальчик пробежал среди них и поправил их драпировки, вытягивая бант пояса здесь, демонстрируя складку юбки там. Костюмы были такими же великолепными, как сюжет — непостижимым. Но мы назовем пьесу «Кот-Гром, или Арлекин Мешок костей и Удивительная старуха, или Огромная редька, или Лишний барсук и Качающиеся огни».

Двухмечный человек в черно-золотой парче встал и имитировал походку малоизвестного актера по имени Генри Ирвинг, на что, не зная, что он серьезен, я громко закудахтал, пока японский полицейский не посмотрел на меня сурово. Затем двухмечный человек ухаживал за леди с японского веера, другие персонажи комментировали его действия, как греческий хор, пока что-то — возможно, неуместное ударение — не спровоцировало неприятности, и двухмечный человек и вермильоновое великолепие наслаждались дракой Винсента Краммлса под музыку всего оркестра — одна гитара и что-то, что щелкало — не кастаньеты. Мальчик убрал их оружие, когда мужчины достаточно повоевали, и, решив, что пьесе не хватает света, принес десятифутовый бамбук с голой свечой на конце и держал этот инструмент примерно в футе от лица двухмечного человека, следя за каждым его движением с тревожным глазом ребенка, которому доверили пишущую машинку. Затем девушка с японского веера согласилась на ухаживания двухмечного человека и с криком потустороннего смеха превратилась в отвратительную старуху — мальчик снял ее волосы, но остальное она сделала сама. В этот ужасный момент позолоченный Кот-Гром, который является котом, выходящим из облака, побежал по проводам от кулис к центру галереи, и мальчик с барсучьим хвостом насмехался над двухмечным человеком. Тогда я понял, что двухмечный человек обидел кота и барсука и будет иметь очень плохое время, ибо эти два животных и лиса по сей день являются черными колдунами. Последовали страшные вещи, и декорации менялись каждые пять минут. Самый красивый эффект был достигнут двойным рядом свечей, подвешенных на веревках за зеленой марлей высоко на сцене и заставленных качаться с противоположными движениями. Это, помимо создания прекрасного представления о жуткости, вызвало у одного члена аудитории морскую болезнь.

Но двухмечный человек был гораздо несчастнее меня. Плохой Кот-Гром наложил на него такие заклинания, что я перестал пытаться выяснить, кем он хотел быть. Он был толстолицым низким комиком Королем Крыс, которому помогали другие крысы, и он съел волшебную редьку с разрывающей бока пантомимой, пока снова не стал человеком. Затем все его кости были унесены — все тем же Котом-Громом — и он упал в ужасную кучу, освещенную маленьким мальчиком со свечой — и не хотел восстанавливаться, пока кто-то не поговорил с волшебным попугаем, и огромный волосатый злодей и несколько кули не прошли по нему. Затем он был девушкой, но, спрятавшись за зонтиком, возобновил свою форму, а затем занавес опустился, и аудитория бегала по сцене и циркулировала в целом. Один маленький мальчик решил, что может сделать кувырок от суфлерской стороны через всю сцену. С большой серьезностью, перед невнимательным залом, он принялся за работу; но перекатился набок с взмахом пухлых ног. Никого это не волновало, и вежливые люди на галерее не могли понять, почему профессор и я были беспомощны от смеха, когда ребенок, с сабо вместо меча, имитировал походку двухмечного человека. Актеры менялись на публике, и любой, кто хотел, мог помочь передвигать сцены. Почему бы ребенку не повеселиться, если он хочет?

Чуть позже мы ушли. Кот-Гром все еще творила свою злую волю над двухмечным человеком, но все будет исправлено на следующий день. Нужно было сделать много дел, но Справедливость была в конце этого. Человек, который продавал маринованную рыбу и билеты, сказал так.

«Хорошая школа для молодого актера», — сказал профессор. — «Он бы увидел, во что естественно развиваются необрезанные эксцентричности. Там есть каждый трюк и манерность английской сцены в том месте, увеличенные в тридцать диаметров, но совершенно узнаваемые. Как вы намерены описать это?»

«Японская комическая опера будущего еще не написана», — ответил я высокопарно. — «Еще не написана, несмотря на Микадо. Барсук еще не появился на английской сцене, и художественная маска как аксессуар к легитимной драме никогда не была использована. Только представьте Кот-Гром как название для серио-комической оперы. Начните с домашнего кота, обладающего магическими силами, живущего в доме лондонского торговца чаем, который пинает ее. Подумайте —»

«Поздний час», — был ледяной ответ. — «Завтра мы пойдем и напишем оперы в храме рядом с этим местом».

Завтра принесло мелкий моросящий дождь. Солнце, кстати, было скрыто уже более трех недель. Они отвели нас в то, что должно быть главным храмом Кобе, и дали ему имя, которое я не помню. Это раздражающая вещь — стоять у алтарей веры, о которой вы ничего не знаете. Есть обряды и церемонии индуистского вероучения, о которых все читали и должны были быть свидетелями, но каким образом они молятся здесь, кто смотрит на Будду, и какое поклонение воздается в синтоистских святилищах? Книги говорят одно; глаза — другое.

Храм, по-видимому, был также монастырем и местом великого мира, нарушаемого только болтовней множества маленьких детей. Он стоял в стороне от дороги за прочной стеной, нерегулярная масса круто скатных крыш, связанных фантастически на короне, медно-зеленых там, где солома созрела под прикосновением времени, и тускло-серо-черных там, где бежали черепицы. Под карнизами человек, который верил в своего Бога и поэтому мог делать хорошую работу, вырезал свое сердце в дерево, пока оно не расцвело и не разбилось на волны или не закрутилось с рябью живых пламени. Где-то на окраине города Лахор стоит лабиринтное собрание гробниц и монастырских прогулок под названием Чаджу Бхагат'с Чубара, построенное никто не знает когда и разрушающееся никто не заботится как скоро. Хотя этот храм был большим и безупречно чистым внутри и снаружи, тишина и покой места были тишиной и покоем дворов в далеком Пенджабе. Священники сделали много садов в углах стены — сады, возможно, сорок футов в длину на двадцать в ширину, и каждый, хотя и отличающийся от соседа, содержал маленький пруд с золотыми рыбками, каменный фонарь или два, холмики скал, плоские камни, вырезанные с надписями, и вишневое или персиковое дерево в полном цвету.

Вымощенные камнем дорожки пересекали двор и соединяли здание со зданием. Во внутреннем ограждении, где лежал самый красивый сад из всех, была золотая табличка высотой десять или двенадцать футов, против которой стояла в высоком рельефе из чеканной бронзы фигура богини в струящихся одеждах. Пространство между мощеными дорожками здесь было усыпано белоснежной галькой, и белой галькой на красном они написали на земле: «Как счастливо». Вы могли воспринимать их как угодно — как вздох удовлетворения или вопрос отчаяния.

Сам храм, достигнутый по деревянному мосту, был почти темным, но света было достаточно, чтобы показать сотню приглушенных великолепий коричневого и золотого, шелка и верно нарисованной ширмы. Если вы однажды видели буддийский алтарь, где Мастер Закона сидит среди золотых колоколов, древних бронз, цветов в вазах и знамен гобелена, вы начнете понимать, почему Римско-католическая церковь когда-то процветала так могущественно в этой стране, и будет процветать во всех землях, где она находит сложный ритуал, уже существующий. Любящий искусство народ будет иметь Бога, которого нужно умилостивить красивыми вещами так же верно, как раса, воспитанная среди скал и пустошей и гонящих облаков, будет хранить свое божество в шторме и сделает его суровым получателем жертвы мятежного человеческого духа. Вы помните историю о Плохих людях Икике? Человек, который рассказал мне эту байку, рассказал мне другую — о Хороших людях Где-то Еще. Они также были простыми южноамериканцами, которым нечего было носить, и проводили службу свою в честь своего Бога перед чернолицым иезуитским отцом. В критический момент кто-то забыл ритуал, или обезьяна вторглась в святость того лесного святилища и украла единственную одежду священника. Во всяком случае, случилась абсурдность, и Хорошие люди разразились криками смеха и прервались, чтобы поиграть некоторое время.

«Но что скажет ваш Бог?» — спросил иезуит, скандализированный легкомыслием.

«О! Он знает все. Он знает, что мы забываем, и не можем присутствовать, и делаем все не так, но Он очень мудр и очень силен», — был ответ.

«Ну, это не оправдывает вас».

«Конечно, оправдывает. Он просто откидывается назад и смеется», — сказали Хорошие люди Где-то Еще и принялись забрасывать друг друга цветами.

Я забыл, каково точное значение этого анекдота. Но вернемся к храму. Скрытый за массой пестрого великолепия был ряд очень знакомых фигур с золотыми коронами на головах. Не ожидаешь встретить Кришну Маслокрада и Кали, бьющую мужа, так далеко на востоке, как Япония.

«Что это?»

«Это другие боги», — сказал молодой священник, который хихикал пренебрежительно над своим собственным вероучением каждый раз, когда его спрашивали о нем. — «Они очень старые. Они пришли из Индии в прошлом. Я думаю, они индийские боги, но я не знаю, почему они здесь».

Я ненавижу человека, который стыдится своей веры. С этими богами была связана история, и священник не хотел рассказывать ее мне. Поэтому я фыркнул на него презрительно и пошел своей дорогой. Она привела меня из храма прямо в монастырь, который был весь сделан из деликатных ширм, полированных полов и коричневых деревянных потолков. Кроме моего шага по доскам, в месте не было звука, пока я не услышал, как кто-то тяжело дышит за ширмой. Священник отодвинул то, что казалось мне мертвой стеной, и мы нашли очень старого священника, полуспящего над своим угольным ручным обогревателем. Это была картина. Священник в оливково-зеленом, его лысая голова, чистое серебро, склоненная перед сдвижной ширмой из белой промасленной бумаги, которая впускала тусклый серебряный свет. Справа от него побитая черная лакированная подставка, содержащая индийские чернила и кисти, которыми он притворялся, что работает. Справа от них, опять же, бледно-желтый бамбуковый стол, держащий вазу оливково-зеленого кракле и веточку почти черной сосны. В этом месте не было цветов. Священник был слишком стар. За мрачной картиной стоял великолепный маленький буддийский алтарь — золото и вермильон.

«Он делает свежую картину для маленькой ширмы здесь каждый день», — сказал молодой священник, указывая сначала на своего старшего, а затем на пустую маленькую табличку на стене. Старик смеялся жалко, тер свою голову и передал мне свою картину на день. Она представляла наводнение над каменистой землей; два человека в лодке помогали двум другим на дереве, наполовину погруженном водой. Даже я мог сказать, что сила ушла от него. Он должен был хорошо рисовать в своей зрелости, ибо одна фигура в лодке имела действие и цель, когда она наклонялась через борт; но остальное было размыто, и линии блуждали в заблуждении, когда бедная старая рука дрожала через бумагу. У меня не было времени пожелать художнику приятной старости и легкой смерти в великом мире, который окружал его, прежде чем молодой человек оттащил меня к задней части алтаря и показал мне второй меньший алтарь, обращенный к полкам за полками маленьких золотых и лакированных табличек, покрытых японскими иероглифами.

«Это мемориальные таблички мертвых», — хихикнул он. — «Раз и снова священник молится здесь — за тех, кто мертв, понимаете?»

«Прекрасно. Их называют мессами там, откуда я пришел. Я хочу уйти и подумать о вещах. Вы не должны смеяться, однако, когда показываете свое вероучение».

«Ха, ха!» — сказал молодой священник, и я побежал вниз по темным полированным коридорам с выцветшими ширмами по обе стороны и попал в главный двор, обращенный к улице, в то время как профессор пытался поймать храмовые фасады своим фотоаппаратом.

Процессия прошла, четыре в ряд, шагая через слякотную грязь. Они не смеялись, что было странно, пока я не увидел и не услышал компанию женщин в белом, идущих перед маленьким деревянным паланкином, который несли на плечах четыре носильщика и подозрительно легким. Они пели песню, наполовину под нос — плачущую, стонущую песню, которую я слышал только однажды раньше, из уст туземца далеко на севере Индии, который был разорван медведем без надежды на исцеление и пел свою собственную песню смерти, пока его друзья несли его вдоль.

«Помирает», — сказал мой рикша. — «Похороны».

Я был в курсе дела. Мужчины, женщины и маленькие дети текли по улицам, и когда погребальная песня затихала, подхватывали её снова. Полускорбящие были одеты лишь в куски белой ткани, наброшенные на плечи. Ближайшие родственники покойного были в белом с головы до ног. «Ахо! Ахаа! Ахо!» — завывали они очень тихо, боясь нарушить ритм падающего дождя, и исчезали. Все, кроме одной старухи, которая не поспевала за процессией и потому шла одна, тихо напевая себе под нос. «Ахо! Ахаа! Ахо!» — шептала она.

Маленькие дети во дворе столпились вокруг фотоаппарата профессора. Но у одного ребенка была очень тяжелая кожная болезнь на невинной голове — настолько тяжелая, что никто из других детей не хотел с ним играть, — и он стоял в углу и рыдал, рыдал так, словно сердце его готово было разорваться. Бедный маленький Гиезий!

№ XIV

ОБЪЯСНЯЕТ, КАКИМ ОБРАЗОМ МЕНЯ В ДОЖДЬ ПРИВЕЗЛИ В ВЕНЕЦИЮ И Я ЗАБРАЛСЯ В ДЬЯВОЛЬСКИЙ ФОРТ; ЖЕСТЯНАЯ ВЫСТАВКА И БАНЯ. О ДЕВУШКЕ И ДВЕРИ БЕЗ ЗАДВИЖКИ, О ЗЕМЛЕДЕЛЬЦЕ И ЕГО ПОЛЯХ, И О СОЗДАНИИ ЭТНОЛОГИЧЕСКИХ ТЕОРИЙ НА ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНОЙ СКОРОСТИ. ЗАВЕРШАЕТСЯ КИОТО.

«В бараньей голове много изысканной путаницы».

— Кристофер Норт.

— Поехали в Осаку, — сказал профессор.

— Зачем? Мне здесь вполне уютно, и на завтрак у нас будут котлеты из омара; к тому же идет сильный дождь, и мы промокнем.

Совершенно против моей воли — ибо я собирался изучать Японию по путеводителю, наслаждаясь стряпней восточного повара в Кобе, — меня затащили в рикшу под дождь и доставили на железнодорожную станцию. Даже японцы не могут сделать свои вокзалы красивыми, хотя и стараются изо всех сил. Их система регистрации багажа заимствована у американцев; узкоколейные линии, локомотивы и подвижной состав — английские; пассажирские перевозки регулируются с точностью галлов, а униформа чиновников взята из ближайшей кучи тряпья. Сами пассажиры были совершенно восхитительны. Многие из них были «модернизированными» европейцами и напоминали никого иного, как Белого Кролика с первой страницы «Алисы в Стране чудес» Тенниела. Они были одеты в аккуратные твидовые костюмчики с палевыми пальто и носили дамские сумочки из черной кожи с никелированными деталями. На них были бумажные и целлулоидные стоячие воротнички, которые в обхвате шеи должны были быть не менее тринадцати дюймов, а ботинки — четвертого размера. На руках — их крошечных-крошечных ручках — были белые хлопчатобумажные перчатки, и они курили сигареты из сказочно маленьких портсигаров. Это была молодая Япония — Япония наших дней.

— Вах, вах, велик Господь, — сказал профессор. — Но не в человеческой природе для человека, который инстинктивно валяется на мягких циновках, носить европейскую одежду так, будто она ему родная. Если заметишь, последнее, к чему они привыкают, — это обувь.

В этот момент к платформе подкатил локомотив цвета ляпис-лазури, к которому по чистой случайности был прицеплен смешанный состав, и мы вошли в английское купе первого класса. Там не было глупой двойной крыши, оконных штор или неудачного термовентилятора. Это был вагон Лондонской и Юго-Западной железной дороги. Осака находится примерно в восемнадцати милях от Кобе и стоит в глубине Осакского залива. Поезду разрешено двигаться со скоростью до пятнадцати миль в час и делать остановки на всех станциях вдоль линии. Нужно знать, что линия проходит между холмами и берегом, и уклон для стока воды здесь гораздо круче, чем где-либо между Сахаранпуром и Амбалой. Реки и горные потоки спускаются прямо с холмов по насыпям собственного формирования, которые, в свою очередь, приходится укреплять дамбами и перекрывать балочными мостами или — тут я, возможно, ошибаюсь — прокладывать через них туннели.

Станции выложены черной черепицей, с красными стенами и бетонными полами, а все оборудование, от сигнальных рычагов до товарных вагонов, — английское. Официальный цвет мостов — желто-коричневый, очень похожий на цвет увядшей хризантемы. Униформа контролеров билетов — фуражка с козырьком и золотыми полосками, черный сюртук с латунными пуговицами, очень длинный в подоле, брюки с черным мохеровым галуном и застегнутые на пуговицы лайковые ботинки. Невозможно быть грубым с человеком в таком облачении.

Но сельская местность — вот что заставило нас открыть глаза. Представьте себе землю с богатой черной почвой, очень сильно удобренную и обрабатываемую почти исключительно лопатой и мотыгой, и если вы разделите свое поле (зрения) на участки по пол-акра, то получите представление о сырье, с которым работает земледелец. Но все, что я могу написать, не даст вам представления о чрезмерной опрятности полей, о сложной системе орошения и математической точности посадок. Здесь не было смешивания культур, не было потери места на меже или пешеходных дорожках, и не было разницы в ценности земли. Вода везде стояла в десяти футах от поверхности, о чем свидетельствовали журавли колодцев. На склонах предгорий каждый перепад уровней был аккуратно укреплен камнями без раствора, и края водоотводных канав были облицованы таким же образом. Молодой рис был высажен так же, как шашки на доске; чай можно было принять за подстриженный садовый самшит; а между рядами горчицы вода лежала в бороздах, как в деревянном корыте, в то время как пурпур бобов подходил к горчице и обрывался, словно обрезанный по линейке.

На побережье мы видели почти непрерывную линию городов, пестрящих фабричными трубами; в глубине страны — лоскутное одеяло из зеленого, темно-зеленого и золотого. Даже под дождем вид был прекрасен и в точности таким, каким я надеялся его увидеть по японским картинам. Только один недостаток пришел в голову профессору и мне одновременно. Урожаи не растут до предела возможностей семян на интенсивно возделываемой земле, усеянной деревнями, если не платить за это цену.

— Холера? — спросил я, наблюдая за вереницей колодезных журавлей.

— Холера, — сказал профессор. — Должна быть, понимаешь. Это же сплошное орошение сточными водами.

Я почувствовал, что сразу нашел общий язык с земледельцами. Эти господа в широкополых шляпах и синих одеждах, которые обрабатывали свои поля вручную — если только не одалживали деревенского буйвола, чтобы провести сохой по рисовой жиже, — знали, что означает эта напасть.

— Как вы думаете, сколько правительство берет в виде налога с овощных садов такого рода? — спросил я.

— Чепуха, — тихо сказал он. — Ты не собираешься описывать землевладение в Японии. Посмотри на желтизну горчицы!

Она лежала пластами вокруг линии. Она взбиралась по холмам к темным соснам. Она буйствовала на коричневых песчаных отмелях разлившихся рек и тянулась миля за милей к берегам свинцового моря. Высокие островерхие дома под коричневой соломенной крышей стояли в ней по колено, и она подступала к фабричным трубам Осаки.

— Отличное место, Осака, — сказал гид. — Здесь есть все виды производств.

Осака построена внутри, поверх и среди тысячи восьмисот девяноста четырех каналов, рек, плотин и водоотводов. Что означают эти бесчисленные трубы, я сказать не могу. Они имеют какое-то отношение к рису и хлопку; но нехорошо, что японцы предаются торговле, и я не назову Осаку «великим торговым центром». Как гласит пословица: «Люди, живущие в бумажных домах, никогда не должны торговать товарами».

Из-за его многочисленных запросов в Осаке есть только один отель для англичанина, и называют его «Джутерс». Здесь сталкиваются взгляды двух цивилизаций, и результат ужасен. Здание целиком японское; дерево, черепица и раздвижные перегородки от верха до низа; но обстановка смешанная. В моей комнате, например, был токонома, сделанный из отполированного черного стебля пальмы и изящного дерева, обрамляющий свиток с изображением аистов. Но на полу поверх белых циновок лежал брюссельский ковер, от которого возмущенно покалывало пальцы ног. С задней веранды открывался вид на реку, которая текла прямо, как стрела, между двумя рядами домов. В Японии есть мебельщики, которые подгоняют реки под города. С моей веранды я видел три моста — один из них представлял собой отвратительную решетчатую конструкцию — и часть четвертого. Мы были на острове и имели выход к воде, если бы захотели взять лодку.

Кстати о воде, будьте любезны выслушать шокирующую историю. Во всех книгах написано, что японцы, хотя и чистоплотны, несколько небрежны в своих обычаях. Они часто моются вместе и без одежды. Эту мысль мой опыт пребывания в стране, накопленный в уединении восточного отеля в Кобе, заставил меня высмеять. Я потребовал ванну в «Джутерс». Крошечный человек повел меня по верандам и вверх по лестнице в прекрасную купальню, полную горячей и холодной воды, отделанную столярными изделиями, где-то в уединенной внешней галерее. Естественно, на двери не было задвижки, как не было бы ее и у столовой. Если бы я был укрыт стенами большой европейской ванны, я бы не беспокоился, но я уже собирался мыться, когда хорошенькая девушка открыла дверь и дала понять, что она тоже будет принимать ванну в глубокой утопленной японской ванне рядом со мной. Когда на тебе надето только твое целомудрие и пара очков, трудно захлопнуть дверь перед носом девушки. Она поняла, что я не в восторге, и удалилась, хихикая, в то время как я благодарил небеса, густо краснея, за то, что был воспитан в обществе, которое делает человека неспособным мыться à deux. Даже опыт посещения Паддингтонских плавательных бассейнов помог бы мне; но после Индии леди Годива была балетной танцовщицей по своим чувствам по сравнению с этим Актеоном.

Дождь лил по-муссонному, и профессор обнаружил замок, который он непременно хотел увидеть. — Это замок Осаки, — сказал он, — и за него сотни лет шли бои. Пойдем.

— Я видел замки в Индии. Райгарх, Джодхпур — всякие места. Давай лучше съедим еще вареного лосося. Он хорош на этой станции.

— Свинья, — сказал профессор.

Мы пробирались через четыре тысячи пятьдесят два канала и т. д., где маленькие дети играли с быстро бегущей водой, и ни одна мать не говорила «нельзя», пока наш рикша не остановился у крепостного рва глубиной тридцать футов, облицованного гигантскими гранитными плитами. На той стороне возвышались стены форта. Но какой форт! Пятьдесят футов была высота стены, и ни грамма раствора во всей кладке. И поверхность была не перпендикулярной, а изогнутой, как таран военного корабля. Они знают этот изгиб в Китае, и я видел, как французские художники вставляли его в книги, описывающие осажденный дьяволом город в Татарии. Возможно, все остальные тоже его знают, но это не мое дело; жизнь, как я уже сказал, для меня совершенно нова. Камень был гранитным, и люди древности использовали его как грязь. Тесаные блоки, составлявшие профиль углов, были от двадцати футов в длину, десяти или двенадцати футов в высоту и такой же толщины. Не было попыток связки, но не было и изъянов в стыках.

— И это построили маленькие японцы! — воскликнул я, пораженный карьерами, возвышавшимися вокруг меня.

— Циклопическая кладка, — проворчал профессор, постукивая палкой по монолиту кубом в семнадцать футов. — Они не только построили его, но и взяли. Посмотри на это. Огонь!

Камни местами были расколоты и обожжены, и это был след огня. Должно быть, тяжело пришлось армиям, штурмовавшим эти чудовищные стены. Замки в Индии я знаю, и форты великих императоров я видел, но ни Акбар на севере, ни Синдия на юге не строили таким образом — без украшений, без цвета, но с единственной целью — дикая мощь и предельная чистота линий. Возможно, форт выглядел бы менее устрашающе при солнечном свете. Серая, пропитанная дождем атмосфера, сквозь которую я его видел, соответствовала его духу. Казарма гарнизона, очень изящный дом коменданта, персиковый сад и два оленя были чужды этому месту. Им следовало бы населить его гигантами с гор, вместо... гуркхов! Японский пехотинец — не гуркх, хотя его можно принять за такового, пока он стоит неподвижно. Часовой у караульного помещения, полагаю, принадлежал к 4-му полку. Его униформа была черной или синей, с красными обшлагами и погонами, на которых сукном был вышит номер полка. Дождь требовал шинели, но зачем он таскал ранец, одеяло, сапоги и бинокль, я не мог постичь. Ранец был из воловьей кожи с шерстью, сапоги — на ременной подошве, с разрезами по бокам, а тяжелое армейское одеяло было свернуто U-образно поверх ранца, плотно прилегая к спине. На месте, обычно занимаемом котелком, был черный кожаный футляр, по форме напоминающий полевой бинокль. Должно быть, я ошибаюсь, но могу лишь записывать то, что вижу. Винтовка была с боковым затвором какого-то типа, а штык — необычайно хороший, сабельного типа, запирающийся на дуле, по-английски. Подсумки для боеприпасов, насколько я мог видеть под шинелью, располагались на поясе спереди и были пристегнуты двойными ремешками. Белые гетры — очень грязные — и фуражка с козырьком завершали наряд. Я с интересом осмотрел человека и провел бы более тщательный осмотр, если бы не страх перед большим штыком. Его оружие было в хорошем состоянии — отнюдь не безупречном, — но его униформа заставила бы английского полковника ругаться. Не было ни одной части его тела, кроме шеи, которой она была бы впору. Я заглянул в караульное помещение. Веера и изящные чайные сервизы не вяжутся с моими представлениями о казарме. Один пьяный нарушитель из далеких полков, которые я мог бы назвать, не только очистил бы это караульное помещение, но и вынес бы все его оборудование, кроме оружейных пирамид. И все же маленькие люди, которые всегда были вежливы и никогда не напивались, несли караул у груды камней, которая при синем огне на бастионах могла бы послужить воротами Ада.

Я поднялся на вершину форта и был вознагражден видом на тридцать миль страны, в основном бледно-желтой горчицы и сине-зеленой сосны, и видом на очень большой город Осака, растворяющийся в тумане. Гид больше всего радовался фабричным трубам. — Здесь выставка — выставка индустриальных достижений. Пойдемте посмотрим, — сказал он. Он увел нас с этого высокого места и показал нам славу земли в виде штопоров, жестяных кружек, венчиков для яиц, черпаков, шелка, пуговиц и всей той дребедени, которую можно пришить к карточке и продать за пять пенсов и три фартинга. Японцы, к сожалению, делают все эти вещи сами и гордятся этим. Им нечему учиться у Запада, что касается отделки, и они интуитивно знают, как со вкусом упаковать и представить товары. Выставка состояла из четырех больших сараев, окружавших центральное здание, в котором были только ширмы, керамика и столярные изделия, предоставленные для этого случая. Я был рад видеть, что простых людей не интересовали перочинные ножи, карандаши и поддельные украшения. Они обходили эти сараи стороной и обсуждали ширмы, предварительно снимая сабо, чтобы не повредить инкрустированный пол комнаты. Из всех изящных вещей, что я видел, в моей памяти остались только две — одна ширма в серых тонах, изображающая головы шести дьяволов, исполненных злобы и ненависти; другая — смелый монохромный набросок старого дровосека, борющегося с согнутой веткой дерева. Прошло двести лет с тех пор, как художник отложил карандаш, но вы почти можете услышать, как скрипит жесткое дерево под ударом топора, когда старик вкладывает всю силу в задачу и тяжело дышит от напряжения. Есть картина Легро, изображающая нищего, умирающего в канаве, которая могла быть навеяна той ширмой.

На следующее утро, после ночного дождя, из-за которого река мчалась под хрупкими балконами со скоростью восемь миль в час, солнце пробилось сквозь облака. Это мелочь для вас, кто может рассчитывать на него ежедневно? Я не видел его с марта и начал беспокоиться. Тогда страна персикового цвета расправила свои измятые крылья и возрадовалась. Все хорошенькие девушки надели свои самые прекрасные пояса из крепа — палевые, розовые, голубые, оранжевые и сиреневые, — все маленькие дети взяли по младенцу и отправились радоваться. В храмовом саду, полном цветов, я совершил чудо Девкалиона с помощью сладостей на два цента. Младенцы мгновенно облепили меня, пока, боясь разбудить всех матерей, я не перестал давать им еще. Они мило улыбались и кивали, и рысью бежали за мной, сорок человек, старшие помогали младшим, а младшие прыгали по лужам. Японский ребенок никогда не плачет, не дерется, не сражается и не делает грязевых пирожков, если только не живет на берегу канала. И все же, чтобы он не расправил бант своего пояса и не стал лысым ангелом раньше времени, Провидение постановило, что он никогда, никогда не должен вытирать свой маленький нос. Несмотря на этот недостаток, я люблю его.

В тот день в Осаке не было дел из-за солнечного света и распускающихся деревьев. Все отправились в чайный домик со своими друзьями. Я тоже пошел, но сначала пробежался по бульвару вдоль реки, притворяясь, что смотрю на Монетный двор. Это было всего лишь обычное место из цельного гранита, где штампуют доллары и тому подобную ерунду. Вдоль всего бульвара вишневые, персиковые и сливовые деревья, розовые, белые и красные, соприкасались ветвями и создавали пояс бархатисто-мягкого цвета, насколько хватало глаз. Плакучие ивы были обычным украшением берегов, и этот праздник цветения был лишь частью весеннего изобилия. Монетный двор может делать сто тысяч долларов в день, но все серебро в его хранилищах не вернет три недели персикового цвета, который, даже больше, чем хризантема, является короной и славой Японии. За какой-то акт выдающейся заслуги, совершенный в прошлой жизни, мне удалось попасть в эти три недели в самый разгар.

— Сейчас в Японии праздник цветения сакуры, — сказал гид. — Все люди будут праздновать. Они будут молиться и ходить в чайные сады.

Теперь, вы могли бы окружить англичанина цветущими вишнями с головы до пят, и после первого дня он начал бы жаловаться на запах. Как вы знаете, японцы устраивают довольно много своих праздников в честь цветов, и это, безусловно, похвально, ибо цветы — самые терпимые из богов.

Система чайных домиков японцев наполнила меня удовольствием, которое я не мог полностью осознать. Компании в Осаке выгодно построить на окраине города девятиэтажную пагоду из дерева и железа, разбить вокруг нее сложные сады и увешать все гирляндами кроваво-красных фонарей, потому что японцы придут туда, где есть хороший вид, чтобы посидеть на циновке и обсудить чай, сладости и саке. Эта Эйфелева башня, по правде говоря, совсем не красива, но окружающая обстановка искупает это. Хотя она была еще не совсем закончена, нижние этажи были полны чайных лавок и любителей чая. Мужчины и женщины явно любовались видом. Удивительно видеть восточного человека, так увлеченного; это как будто он что-то украл у сахиба.

Из Осаки — изрезанной каналами, грязной и очаровательной Осаки — профессор, мистер Ямагучи (гид) и я сели на поезд до Киото, что в часе езды от Осаки. По дороге я видел четырех буйволов на стольких же рисовых плугах — что было примечательно, а также расточительно. Буйвол в покое должен занимать половину японского поля; но, возможно, их держат на горных уступах и спускают вниз только тогда, когда они нужны. Профессор говорит, что то, что я называю буйволом, на самом деле бык. Худшее в путешествии с точным человеком — это его точность. Мы спорили о японцах в поезде, об их настоящем и будущем, и о том, как они примкнули к стороне более грубых наций земли.

— Сильно ли задело его чувства ношение нашей одежды? Не взбунтовался ли он, когда впервые надел брюки? Не станет ли он когда-нибудь разумным и не бросит ли иностранные привычки? — Вот некоторые из вопросов, которые я задавал пейзажу и профессору.

— Он был ребенком, — сказал последний, — большим ребенком. Думаю, в основе перемен лежало его чувство юмора, но он не знал, что нация, которая однажды надевает брюки, никогда их не снимает. Видишь ли, «просвещенной» Японии всего двадцать один год, а люди не очень мудры в двадцать один год. Прочитай «Японию» Рида и узнай, как произошли перемены. Был Микадо и Сёгун, который был сэром Фредериком Робертсом, но он пытался быть вице-королем и...

— К черту Сёгуна! Я видел что-то вроде класса бабу, и что-то вроде класса фермеров. Что я хочу увидеть, так это класс раджпутов — человека, который носил тысячи и тысячи мечей в антикварных лавках. Эти мечи были сделаны для использования так же, как раджпутанская сабля. Где люди, которые их использовали? Покажите мне самурая.

Профессор не ответил ни слова, но внимательно осматривал головы на придорожных платформах. — Я полагаю, что высокий сводчатый лоб, нос картошкой и близко посаженные глаза — испанский тип — происходят от раджпутской крови, в то время как японец с немецким лицом — это кхатри, низший класс.

Так мы говорили о натурах и характерах людей, о которых ничего не знали, пока не решили: (1) что болезненная вежливость японской нации возникла из привычки, оставленной всего двадцать лет назад, носить мечи, даже как раджпут является образцом вежливости, потому что его друг вооружен; (2) что эта вежливость исчезнет в следующем поколении или, по крайней мере, будет серьезно подорвана; (3) что культурный японец английского образца будет развращать и осквернять вкусы своих соседей, пока (4) Япония полностью не перестанет существовать как отдельная нация и не станет придатком Америки по производству крючков для пуговиц; (5) что, поскольку эти вещи так и произойдут через двести или триста лет, профессору и мне повезло попасть в Японию вовремя; и (6) что глупо строить теории о стране, пока мы не увидели ее хоть немного.

Так мы приехали в город Киото под царственным солнцем, смягченным ветерком, который гнал лепестки сакуры сугробами по улицам. Один японский город, по крайней мере в южных провинциях, очень похож на другой на вид — серо-черное море крыш, испещренное белыми стенами огнеупорных складов, где купцы и богачи хранят свои главные сокровища. Общий уровень нарушается крышами храмов, которые загнуты по краям и отдаленно напоминают множество шляп-тераи. Киото заполняет равнину, почти полностью окруженную лесистыми холмами, очень знакомыми по виду тем, кто видел Сивалики. Когда-то он был столицей Японии, а сегодня насчитывает двести пятьдесят тысяч человек. Он спланирован как американский город. Все улицы пересекаются под прямым углом. Это, кстати, именно то, что делаем профессор и я. Мы разрабатываем теорию о японском народе, и мы не можем прийти к согласию.

№ XV

КИОТО И КАК Я ВЛЮБИЛСЯ В МЕСТНУЮ КРАСАВИЦУ ПОСЛЕ ТОГО, КАК ПОСОВЕЩАЛСЯ С НЕКИМИ КИТАЙСКИМИ КУПЦАМИ, ТОРГУЮЩИМИ ЧАЕМ. ПОКАЗЫВАЕТ ДАЛЕЕ, КАК В ВЕЛИКОМ ХРАМЕ Я НАРУШИЛ ДЕСЯТУЮ ЗАПОВЕДЬ В ПЯТЬДЕСЯТ ТРЕХ МЕСТАХ И ПОКЛОНИЛСЯ КАНО И ПЛОТНИКУ. ВЕДЕТ МЕНЯ В АРАШИМУ.

"Could I but write the things I see,

My world would haste to gaze with me.

But since the traitor Pen hath failed

To paint earth's loveliness unveiled,

I can but pray my folk who read:—

'For lavish Will take starveling Deed.'"

Мы общаемся с шестьюдесятью сахибами в самом причудливом отеле, который вы когда-либо видели. Он стоит на склоне холма, возвышаясь над всем городом Киото, и его сад — настоящий японский. Фантастически подстриженные чайные деревья, можжевельник, карликовая сосна и вишня смешаны с прудами с золотыми рыбками, каменными фонарями, причудливыми скалами и бархатистым дерном, все под углом тридцать пять градусов. Позади нас сосны, красные и черные, покрывают холм и спускаются длинным отрогом к городу. Но каталог аукциониста не может описать прелести этого места или справедливо оценить чайный сад, полный вишневых деревьев, который лежит в ста ярдах под отелем. Нас торжественно уверяли, что в Киото почти никто не приезжает. Вот почему мы встречаем каждую душу с корабля, который привез нас в Нагасаки; и вот почему наши уши постоянно атакует шум людей, обсуждающих места, которые должны быть «покорены». Англичанин — очень ужасный человек, когда он на тропе войны; так же как американец, француз или немец.

Я наблюдал за послеполуденным солнечным светом на деревьях и городе, за сменой и игрой красок на людной улице сакуры, и напевал себе под нос, потому что небо было голубым, а я был жив под ним, имея пару глаз в голове.

Как только солнце зашло за холмы, воздух стал до боли холодным, но люди в поясах из крепа и шелковых халатах не прекращали своего сдержанного веселья. На следующий день в главном храме Киото должна была состояться великая служба в честь цветения сакуры, и они готовились к ней. Когда свет угас в багровом зареве, последнее, что я увидел, был фриз из трех маленьких японских младенцев с пушистыми хохолками и огромными поясами, пытающихся повиснуть вниз головой на бамбуковой перекладине. Им это удалось, и закрывающийся глаз дня торжественно смотрел на них, когда закрывался. Эффект в силуэте был грандиозным!

Компания китайских чайных купцов собралась в курительной после обеда и, как следствие, обсуждала свои «дела», что было интересно. Их язык — не наш язык, ибо они ничего не знают о чайных садах, о сушке, увядании и скручивании, о помощнике, который ломает ключицу в самый разгар сезона, или о болезни, которая поражает ряды кули примерно в то же время. Это счастливые люди, которые получают свой чай партиями по тысяче ящиков из глубины страны и играют им на лондонских рынках. Тем не менее, они питают очень здоровое уважение к индийскому чаю, который они сердечно ненавидят. Вот своего рода аргумент, который фучжоуский человек, сам очень крупный покупатель, бросил мне через стол.

— Вы можете говорить о своих индийских чаях — ассамском и кангра, или как вы их там называете, — но я говорю вам, что если они когда-нибудь прочно утвердятся в Англии, врачи набросятся на них, сэр. Они будут медицински запрещены. Посмотрите, не так ли. Они разбивают ваши нервы вдребезги. Непригодны для потребления человеком — вот что они такое. Хотя я не отрицаю, что они продаются на Родине. Но они не хранятся. Через три месяца сорта, которые я видел в Лондоне, превращаются в сено.

— Думаю, вы здесь неправы, — сказал ханькоуский человек. — Мой опыт показывает, что индийские чаи хранятся намного лучше наших. Но, — обращаясь ко мне, — если бы мы могли только заставить китайское правительство отменить пошлины, мы могли бы разбить индийский чай и всех, кто с ним связан. Мы могли бы поставлять чай на Минсинг-лейн по три пенса за фунт. Нет, мы не фальсифицируем наши чаи. Это один из ваших трюков в Индии. Мы получаем его таким же чистым, как ваш — каждый ящик в партии соответствует образцу.

— Значит, вы можете доверять своим местным покупателям? — перебил я.

— Доверять им? Конечно, можем, — отрезал фучжоуский купец. — В Китае нет чайных садов в вашем понимании. Крестьянство выращивает чай, а покупатели каждый сезон покупают у них за наличные. Вы можете дать китайцу сто тысяч долларов и сказать ему, чтобы он превратил их в чай вашего собственного сорта — по образцу. Конечно, человек может быть законченным мошенником во многих отношениях, но он знает, что не стоит дурачиться с английским домом. Возвращается ваш чай — тысяча полуящиков, скажем. Вы открываете, может быть, пять, а остальные отправляются домой непроверенными. Но все они равны образцу. Это бизнес, вот что. Китаец — прирожденный купец и полон хребта. Мне он нравится для деловых целей. Японец никуда не годится. Он недостаточно мужчина, чтобы справиться со ста тысячами долларов. Очень возможно, что он сбежит с ними — или попытается.

— У японца нет деловой хватки. Бог знает, я ненавижу китайцев, — сказал бас за табачным дымом, — но с ним можно вести дела. Японец — мелкий торгаш, который не видит дальше собственного носа.

Они заказывали напитки и рассказывали истории, эти купцы из Китая — истории о деньгах, тюках и ящиках, — но во всех их рассказах сквозила скрытая опора на местную помощь, что, даже с учетом особенностей Китая, было довольно поразительно. «Компрадор сделал то: Хо Ванг сделал это: синдикат пекинских банкиров сделал другое» — и так далее. Я задавался вопросом, имело ли какое-то отношение определенное высокомерное безразличие к деталям к эксцентричности в китайских чайных партиях и колебаниям качества, которые действительно случаются, несмотря на все, что говорили люди вопреки этому. Опять же, купцы говорили о Китае как о месте, где делаются состояния — земля, которая только ждет, чтобы ее открыли, чтобы платить сторицей. Они рассказывали мне о том, как правительство метрополии помогает частной торговле, мягко и ненавязчиво, чтобы получить более прочную хватку в контрактах Департамента общественных работ, которые сейчас разлетаются за границу. Это было приятно слышать. Но самое странное — это тон надежды и почти удовлетворения, который пронизывал их речь. Они были состоятельными людьми, делающими деньги, и им нравилась их жизнь. Вы знаете, как, когда двое или трое из Нас собираются вместе в нашей собственной бесплодной нищей стране, мы стонем хором и пребываем в унынии. Гражданский чиновник, военный и купец — они все одинаковы. Один переутомлен и сломлен обменом, второй — высокоорганизованный нищий, а третий — никто в частности, всегда в ссоре с тем, что он считает академическим правительством. Я знал в некотором роде, что мы — мрачное и жалкое сообщество в Индии, но я не знал меры Нашего падения, пока не услышал, как люди говорят о состояниях, успехе, деньгах и удовольствии, хорошей жизни и частых поездках в Англию, которые приносят деньги. Их друзья, казалось, не умирали с неестественной быстротой, и их богатство позволяло им спокойно переносить бедствие Обмена. Да, мы, жители Индии, — жалкий народ.

Очень рано на рассвете, прежде чем проснулись гнездящиеся воробьи, в воздухе раздался звук, который напугал меня, вырвав из моего добродетельного сна. Это было шепелявое бормотание — очень глубокое и совершенно странное. «Это землетрясение, и склон холма начинает сползать», — сказал я, принимая меры защиты. Звук повторялся снова и снова, пока я не решил, что если это предвестник землетрясения, то дело застряло на полпути. За завтраком люди говорили: «Это был большой колокол Киото прямо рядом с отелем, немного вверх по склону холма. Как колокол, понимаешь, это скорее провал, с английской точки зрения. Они не звонят в него должным образом, и объем звука сравнительно незначителен».

— Так я и подумал, когда впервые услышал его, — сказал я небрежно и вышел на холм под солнцем, которое наполняло сердце, и деревьями, которые наполняли глаз радостью. Вы знаете неподдельное удовольствие того первого ясного утра в горах, когда месяц сплошного безделья лежит перед бездельником, и аромат кедров смешивается с ароматом задумчивой сигары. Это была моя доля, когда я шагал через усеянную фиалками высокую траву на забытые маленькие японские кладбища — все разбитые колонны и покрытые лишайником таблички, — пока не нашел под вырезом в склоне холма большой колокол Киото — двадцать футов зеленой бронзы, подвешенной внутри причудливо крытого сарая из деревянных балок. Балка, кстати, в Японии — это балка; все, что меньше фута толщиной, — это палка. Эти балки были лучшими частями больших деревьев, скрепленными бронзой и железом. Костяшка пальца, слегка постучавшая по краю колокола — он был не более пяти футов от земли, — заставила великого монстра тяжело дышать, а удар палки вызвал сотню пронзительных эхо вокруг темноты его купола. С одной стороны, на полудюжине маленьких тросов, висел таран — двенадцатифутовый брус, обитый железом, его нос указывал прямо в хризантему в высоком рельефе на животе колокола. Затем, по особой милости Провидения, которое всегда присматривает за бездельниками, они начали отбивать шестьдесят ударов. Полдюжины мужчин раскачивали таран взад и вперед с криками и воплями, пока он не набрал достаточную скорость, и ослабленные веревки позволили ему броситься на хризантему. Гул пораженной бронзы был поглощен землей внизу и склоном холма позади, так что его объем не был пропорционален размеру колокола, в точности как говорили люди. Английский звонарь выжал бы из него втрое больше. Но тогда он потерял бы ползучую дрожь, которая пробежала по скале и сосне на двадцать ярдов вокруг, которая пробилась сквозь тело слушателя и замерла под его ногами, как удар далекого взрыва. Я выдержал двадцать ударов и удалился, ничуть не стыдясь того, что принял звук за землетрясение. Много раз с тех пор я слышал, как колокол говорит, когда я был далеко. Он говорит «Бр-р-р» очень глубоко в горле, но когда вы однажды уловили этот шум, вы никогда его не забудете. И это все о большом колоколе Киото.

От его дома лестница из тесаного камня ведет вас вниз к храму Чион-ин, куда я прибыл в пасхальное воскресенье как раз перед службой, и как раз вовремя, чтобы увидеть процессию цветения сакуры. У них была специальная служба в месте под названием Святого Петра в Риме примерно в то же время, но жрецы Будды превзошли жрецов Папы. Вот как это случилось. Главный фасад храма был триста футов в длину, сто футов в глубину и шестьдесят футов в высоту. Одна крыша покрывала все это, и, если не считать черепицы, в конструкции не было камня; ничего, кроме дерева трехсотлетней давности, твердого как железо. Столбы, поддерживающие крышу, были три, четыре и пять футов в диаметре и не знали никакой краски. Они показывали естественную текстуру дерева, пока не терялись в богатой коричневой темноте далеко наверху. Поперечные балки были из текстурированного дерева великого богатства; кедр, камфорное дерево и сердцевины гигантских сосен были востребованы для великой работы. Один плотник — его называют только плотником — спроектировал все это, и его имя помнят по сей день. Половина храма была отгорожена для прихожан двухфутовым перилом, через которое были переброшены шелка древнего узора. Внутри перил были все религиозные принадлежности, но их я описать не могу. Все, что я помню, — это ряд за рядом маленьких лакированных подставок, каждая из которых держала свернутый том священных писаний; алтарь высотой с соборный орган, где золото боролось с цветом, цвет с лаком, а лак с инкрустацией, и свечи, подобные тем, что Святая Мать Церковь использует только в свои величайшие дни, излучали желтый свет, который смягчал все. Бронзовые курильницы для благовоний в виде драконов и дьяволов дымились в тени шелковых знамен, за которыми деревянная резьба, такая же нежная, как иней на оконном стекле, поднималась к коньку крыши. Только в этом храме не было видимой крыши. Свет угасал под чудовищными балками, и мы могли бы быть в пещере в ста саженях под землей, если бы не солнечный свет и голубое небо у порталов, где маленькие дети ссорились и кричали.

Честное слово, я пытался трезво записать то, что передо мной, но глаз уставал, и карандаш сбивался на отрывочные восклицания. Но что бы вы сделали, если бы увидели то, что видел я, когда обошел веранду храма к тому, что мы должны назвать ризницей сзади? Это было большое здание, соединенное с главным деревянным мостом глубокого, изъеденного временем коричневого цвета. Вдоль моста шла полоса шафранового цвета циновки, и по циновке, очень медленно и торжественно, как подобает их высокому сану, проследовали пятьдесят три жреца, каждый из которых был облачен по меньшей мере в четыре одежды из парчи, крепа и шелка. Там были шелка, которые не видят света рынков, и парча, которую знают только храмовые гардеробы.

Там был морской зелени муаровый шелк с золотыми драконами; терракотовый креп с гроздьями цвета слоновой кости хризантем на нем; черный в полоску шелк, прошитый желтым пламенем; лазурный шелк и серебряные рыбки; авантюриновый шелк с вкраплениями серо-зеленого; парча поверх драконьей крови; и шафрановый и коричневый шелк, жесткий как доска от вышивки. Мы вернулись в храм, теперь наполненный великолепными одеждами. Маленькие лакированные подставки были книжными полками жрецов. Некоторые лежали среди них, в то время как другие очень мягко двигались вокруг золотых алтарей и курильниц; а верховный жрец расположился спиной к прихожанам в золотом кресле, через которое его мантия подмигивала, как осколки жука-скарабея.

В торжественном спокойствии книги были развернуты, и жрецы начали распевать тексты на пали в честь Апостола Беспристрастности, который писал, что они не должны носить золото или смешанные цвета, или прикасаться к драгоценным металлам. Если не считать нескольких неважных аксессуаров в виде полувидимых изображений великих людей — но их можно было назвать святыми, — сцена передо мной могла бы развернуться в римско-католическом соборе, скажем, в богатом в Арунделе. Та же мысль была и в других умах, ибо в паузе медленного пения голос позади меня прошептал:—

"To hear the blessed mutter of the mass

And see God made and eaten all day long."

Это был человек из Гонконга, очень злой, что ему тоже не разрешили сфотографировать интерьер. Он назвал все это великолепие ритуала и атрибутики просто «интерьером» и отомстил, плюнув в него Браунингом.

Пение ускорилось, когда служба подошла к концу, и свечи догорели.

Мы ушли в другие части храма, преследуемые хором верующих, пока не оказались вне пределов слышимости в раю ширм. Двести или триста лет назад жил художник по имени Кано. Его храм Чион-ин пригласил украсить стены комнат. Поскольку стена — это ширма, а ширма — это стена, у Кано, члена Королевской академии, была довольно большая работа. Но ему помогали ученики и подражатели, и в конце концов он оставил несколько сотен ширм, которые все являются законченными картинами. Как вы уже знаете, интерьер храма очень прост в своем устройстве. Жрецы живут на белых циновках, в маленьких комнатах с коричневыми потолками, которые по желанию могут быть объединены в одну большую комнату. Это также было устроено в Чион-ин, хотя комнаты были сравнительно большими и выходили на роскошные веранды и проходы. Поскольку император иногда посещал это место, для него была отведена комната необычайного великолепия. Витые шелковые кисточки сложного дизайна служили вместо защелок, чтобы оттягивать раздвижные ширмы, а дерево было лакированным. Это лишь слабые слова, но мне не под силу выразить всю безмятежность этого места или силу, которая знала, как добиться желаемого эффекта поворотом запястья. Великий Кано рисовал онемевших фазанов, сбившихся в кучу на покрытой снегом ветке сосны; или павлина в своей гордости, распускающего хвост, чтобы порадовать своих женщин; или буйство хризантем, вылитых из вазы; или фигуры изнуренных трудом сельских жителей, возвращающихся с рынка; или сцену охоты у подножия Фудзиямы. Столь же великий плотник, который построил храм, обрамил каждую картину с абсолютной точностью под потолком, который был чудом устройства, а Время, величайший художник из троих, коснулось золота так, что оно стало янтарным, и дерева так, что оно стало цвета темного меда, и блестящей поверхности лака так, что она стала глубокой, богатой и полупрозрачной. Как в одной комнате, так и во всех остальных. Иногда мы отодвигали ширмы и обнаруживали крошечного лысого послушника, молящегося над курильницей, а иногда худого жреца, поедающего свой рис; но обычно комнаты были пусты, выметены и украшены.

Второстепенные художники работали с Кано великолепным. Им было позволено накладывать кисть на деревянные панели на внешних верандах, и очень верно они трудились. Только когда гид обратил мое внимание на них, я обнаружил десятки монохромных набросков низко на дверях веранды. Ирис, сломанный падением ветки, оторванной угрюмой обезьяной; бамбуковая ветвь, склонившаяся перед ветром, который рябил озеро; воин прошлого, устраивающий засаду на врага в зарослях, рука на мече, а рот собран в складки предельной концентрации, были среди многих заметок, которые встретились моему глазу. Как долго, по-вашему, простоял бы рисунок сепией без повреждений посреди нашей цивилизации, если бы его поместили на нижнюю панель двери или на брус кухонного прохода? И все же в этой нежной стране человек может наклониться и написать свое имя в самой пыли, уверенный, что, если письмо сделано искусно, дети его детей благоговейно позволят ему остаться.

— Конечно, в наши дни таких храмов не строят, — сказал я, когда мы вернулись на солнце, и профессор пытался выяснить, как панельные картины и бумажные ширмы так хорошо сочетаются с темным достоинством массивного дерева.

— Они строят храм на другой стороне города, — сказал мистер Ямагучи. — Пойдемте и посмотрите на веревки из волос, которые там висят.

Мы летели в наших рикшах через Киото, пока не увидели, опутанный сотней паутин строительных лесов, храм, даже больший, чем великий Чион-ин.

— Тот был сожжен давным-давно — старый храм, который был здесь, вы знаете. Затем люди сделали копеечную подписку со всех частей Японии, а те, кто не мог прислать деньги, прислали свои волосы, чтобы сделать из них веревку. Они строят этот новый храм уже десять лет. Он весь из дерева, — сказал гид.

Место было полно людей, которые наносили последние штрихи на огромную черепичную крышу и укладывали полы. Деревянные столбы, такие же гигантские, резьба, такая же причудливо-искусная, карнизы, такие же сложные в своей лепке, и столярная работа, такая же безупречная, как и все, что я видел в храме Тион-ин, встречались мне на каждом шагу. Но свежесрубленное дерево было кремово-белым и лимонным там, где в старом здании оно стало твердым как железо и коричневым. Только необработанные торцы балок были покрыты белым лаком, чтобы предотвратить проникновение насекомых, а глубокая резьба была защищена от птиц мелкой проволочной сеткой. Все остальное было деревом — дерево вплоть до массивных скрепленных болтами балок фундамента, которые я разглядывал через щели в полу.

Япония — великий народ. Ее каменщики играют с камнем, ее плотники — с деревом, ее кузнецы — с железом, а ее художники — с жизнью, смертью и всем, что может охватить глаз. К счастью, ей отказано в той последней степени твердости характера, которая позволила бы ей играть со всем миром. Мы обладаем этим — мы, нация стеклянных абажуров, розовых шерстяных ковриков, красно-зеленых фарфоровых собачек и ядовитых брюссельских ковров. Это наша компенсация...

«Храмы!» — сказал человек из Калькутты несколько часов спустя, когда я восторгался тем, что увидел. — «Храмы! Меня тошнит от храмов. Если я видел один, значит, я видел пятьдесят тысяч — все совершенно одинаковые. Но я скажу вам, что действительно захватывающе. Спуститесь по порогам Арасимы, в восьми милях отсюда. Это куда интереснее, чем любой храм с толстощеким Буддой посередине».

Но я последовал совету друга. Удалось ли мне создать впечатление, что в апреле в Японии хорошая погода? Тогда прошу прощения. Обычно идут дожди, и они холодные; но солнце, когда оно появляется, стоит того. Мы кричали от радости жизни, когда наши огненные, необузданные рикши подпрыгивали на камнях скверно вымощенных пригородных улиц и привозили нас туда, что должно было быть огородами, а называлось полями. Поверхность равнин была во всех направлениях изрезана дамбами, и все дороги, казалось, проходили по их гребням.

«Никогда, — сказал профессор, вонзая свою трость в черную почву, — никогда я не представлял себе орошение настолько идеально контролируемым, как здесь. Посмотрите на раджбахары, облицованные камнем и оснащенные шлюзами; посмотрите на водяные колеса и... фу! но удобряют они свои поля уж слишком усердно».

Первый круг полей вокруг любого города всегда довольно густой, но это изобилие запахов продолжалось по всей стране. За исключением нескольких мест близ Дакки и Патны, земля была заселена плотнее, чем Бенгалия, и обрабатывалась в пять раз лучше. Не было ни одного клочка необработанной земли, и не было такой культуры, которая не использовала бы весь потенциал почвы. Лук, ячмень на маленьких грядках между рядами чая, бобы, рис и еще полдюжины других растений, названий которых мы не знали, теснились перед глазами, уже утомленными блеском золотистой горчицы. Удобрение — вещь хорошая, но ручной труд лучше. Мы видели и то, и другое в избытке. Когда японский райот сделал со своим полем все, что только мог придумать, он пропалывает ячмень стебель за стеблем пальцами. Это правда. Я видел, как человек это делал.

Мы направились через удивительную страну прямо через равнину, на которой стоит Киото, пока не достигли гряды холмов на дальней стороне и не оказались в самом центре полумильного лесного склада.

Культивация и каналы остались позади, и наши неутомимые рикши бежали вдоль широкой, мелкой реки, забитой бревнами всех размеров. Я готов поверить во что угодно относительно японцев, но я не понимаю, почему природа, которая, как говорят, является одной и той же безжалостной силой во всем мире, должна посылать им бревна, не раздробленные скалами, аккуратно очищенные от коры и с аккуратно вырезанным пазом на конце каждого шеста для крепления веревки. Я видел, как лес несется вниз по Рави во время паводка, и его вытаскивали обтрепанным, как зубная щетка. Этот же материал приходит чистым. Следовательно, паз — это еще одно чудо.

«Когда день хороший, — тихо сказал гид, — все жители Киото приходят в Арасиму на пикники».

«Но они постоянно устраивают пикники в садах вишневых деревьев. Они устраивают пикники в чайных домиках. Они... они...»

«Да, когда день хороший, они всегда куда-нибудь идут и устраивают пикник».

«Но зачем? Человек создан не для пикников».

«Но зачем? Потому что день хороший. Англичане говорят, что деньги японцев падают с небес, потому что они вечно ничего не делают — так вы думаете. Но посмотрите, какое красивое место».

Река с шумом устремилась вниз по изгибу поросших соснами холмов и серебром разбилась о бревна и остатки легкого моста, смытого несколько дней назад. На нашей стороне, так, чтобы открывался лучший вид на молодые клены, стоял ряд чайных домиков и лавок, построенных над потоком. Солнечный свет, который не мог смягчить сумрак сосен, нежно задерживался среди зелени кленов и касался плесов внизу, где вишневый цвет рассыпался розовой пеной на фоне черных крыш домов деревни на другом берегу.

Там я остановился.

№ XVI

КОМПАНИЯ В ГОСТИНОЙ, КОТОРАЯ ИГРАЛА В ИГРЫ. ПОЛНАЯ ИСТОРИЯ ВСЕГО СОВРЕМЕННОГО ЯПОНСКОГО ИСКУССТВА; ОБЗОР ПРОШЛОГО И ПРОРОЧЕСТВО О БУДУЩЕМ, СОСТАВЛЕННЫЕ И НАПИСАННЫЕ НА ФАБРИКАХ КИОТО.

"Oh, brave new world that has such creatures in it,

How beautiful mankind is!"

Как я попал в чайный домик, не могу сказать. Возможно, какая-то хорошенькая девушка помахала мне веткой вишневого цвета, и я последовал приглашению. Я знаю, что развалился на циновках, наблюдал за облаками, бегущими над холмами, и бревнами, летящими вниз по порогам, вдыхал запах свежего очищенного дерева, слушал ворчание лодочников, боровшихся с ним и с напором реки, и был в целом счастливее, чем человеку позволено быть.

Хозяйка чайного домика настояла на том, чтобы отгородить нас от других компаний, обедавших на той же веранде. Она принесла красивые синие ширмы с изображением аистов и вставила их в пазы. Я терпел, сколько мог. В соседнем отделении раздавались взрывы смеха, топот мягких ног, звон маленьких тарелок, а в щелях ширм поблескивали алмазные глаза. Целая семья приехала из Киото на дневной отдых. Мама присматривала за бабушкой, молодая тетя — за гитарой, а две девочки четырнадцати и пятнадцати лет — за веселым маленьким сорванцом восьми лет, который, когда вспоминал об этом, присматривал за младенцем, имевшим вид, будто он присматривает за всей компанией. Бабушка была одета в темно-синее, мама — в сине-серое, на девушках были роскошные платья из лилового, палевого и примулового крепа с шелковыми поясами цвета яблоневого цвета и мякоти свежеразрезанной дыни; сорванец был в старом золоте и рыжевато-коричневом; а младенец кувыркался своим пухлым тельцем по полу среди посуды в цветах японской радуги, в которой нет грубых оттенков. Все они были хорошенькие, кроме бабушки, которая была просто добродушной и очень лысой, и когда они закончили свой изысканный обед, а коричневые лаковые подставки, сине-белая посуда и нефритово-зеленые чашки для питья были убраны, тетя сыграла небольшую пьесу на сямисэне, а девочки играли в жмурки по всей крошечной комнате.

Плоть и кровь не могли оставаться по ту сторону ширм. Я тоже хотел играть, но был слишком большим и неуклюжим, поэтому мог только сидеть на веранде, наблюдая за этими изящными фарфоровыми фигурками в их игре. Они визжали, хихикали, болтали и садились на пол с невинной непосредственностью девичества, прерываясь, чтобы поцеловать младенца, когда он подавал признаки того, что его обделяют вниманием. Они играли в «кошку в углу», их ноги были связаны синими и белыми платками, потому что комната не позволяла полной свободы движений, а когда они уже не могли играть от смеха, они обмахивались веерами, лежа, прислонившись к синим ширмам, — каждая девушка была картиной, которую не смог бы воспроизвести ни один художник, — и я визжал вместе с ними, пока не скатился с веранды и чуть не упал на смеющуюся улицу. Был ли я дураком? Тогда я дурачился в хорошей компании, ибо суровый человек из Индии — особа, которая верит в скаковых лошадей и не верит ни во что, кроме Гражданского кодекса, — тоже был в тот день в Арасиме. Я встретил его раскрасневшимся и взволнованным.

«Отлично провел время», — запыхавшись, сказал он, а за ним бежала сотня детей. — «Здесь есть что-то вроде рулеточного стола, где можно выиграть пирожные. Я выкупил весь товар владельца за три доллара и устроил Монте-Карло для детишек — их там было около пяти тысяч. Никогда в жизни так не веселился. Это бьет симльские лотереи напрочь. Они вели себя совершенно пристойно, пока не очистили столы от всего, кроме большой сахарной черепахи. Тогда они бросились на банк, и я убежал».

И это был суровый человек, который много лет не играл ни с чем таким невинным, как сладости!

Когда мы все ослабли от смеха, а фотоаппарат профессора запутался в клубке смеющихся девушек к замешательству его снимков, мы тоже убежали из чайного домика и бродили по берегу реки, пока не нашли лодку из сшитых досок, которая перевезла нас через вздувшуюся реку и высадила на маленькую каменистую тропинку, нависающую над водой, где ирисы и фиалки буйно росли вместе, а ликующие водопады мчались сквозь подлесок из сосен и кленов. Мы были у подножия порогов Арасимы, и все хорошенькие девушки Киото были с нами, любуясь видом. Вверх по течению одинокая черная сосна выделялась среди всех своих собратьев, вглядываясь в излучину, где несущаяся вода бежала глубокими маслянистыми водоворотами. Вниз по течению река молотила по камням и тревожила поля свежих бревен на своей груди, в то время как люди в синем загоняли серебристо-белые лодки по планшир в пену ее напора и выуживали бревна. Под ногами богатая земля склона холма источала дыхание смены времен года к кленам, которые уже уловили послание от огненных ветров апреля. О! Как хорошо было жить, топтать стебли ирисов, срывать брызги вишневого цвета в умывании росой по лицу и собирать фиалки просто ради удовольствия бросать их в поток и тянуться за более красивыми цветами.

«Какая досада быть рабом фотоаппарата», — сказал профессор, на которого немые влияния сезона действовали, хотя он этого и не осознавал.

«Какая досада быть рабом пера», — ответил я, ибо весна пришла в этот край. Я семь лет ненавидел весну, потому что для меня она означала дискомфорт.

«Давайте поедем прямо домой и посмотрим, как распускаются цветы в парках».

«Давайте наслаждаться тем, что у нас под рукой, вы, филистер». И мы наслаждались, пока облако не потемнело, ветер не взъерошил речные плесы, и мы не вернулись к нашим рикшам, вздыхая от удовлетворения.

«Как вы думаете, сколько людей поддерживает земля на квадратную милю?» — спросил профессор на повороте дороги домой. Он читал статистику.

«Девятьсот, — наугад сказал я. — Здесь людей больше, чем в Саруне или Бихаре. Скажем, тысяча».

«Две тысячи двести пятьдесят с лишним. Вы можете в это поверить?»

«Глядя на пейзаж, могу, но не думаю, что Индия в это поверит. Может, напишу полторы тысячи?»

«Они скажут, что вы все равно преувеличиваете. Лучше придерживайтесь верной цифры. Две тысячи двести пятьдесят шесть на квадратную милю, и ни малейшего признака бедности в домах. Как они это делают?»

Я хотел бы знать ответ на этот вопрос. Япония в моем ограниченном представлении населена почти исключительно маленькими детьми, чей долг — не давать своим старшим становиться слишком легкомысленными. Младенцы иногда немного работают, но их родители мешают им, балуя их. В отеле Ями обслуживание находится в руках десятилеток, потому что все остальные ушли на пикник среди вишневых деревьев. Маленькие чертенята находят время, чтобы сделать мужскую работу и подраться на лестнице в перерывах. Мой личный слуга, прозванный «Епископом» из-за важности его вида, синего фартука и гетр, — самый живой из всех, но даже его энергия не может объяснить статистику населения профессора...

Я видел один вид работы среди японцев, но это был не тот вид, который дает урожай. Это было чистое искусство. Один район города Киото посвящен производству. Производитель в этой части света не вывешивает вывеску. Он может быть известен в Париже и Нью-Йорке: это забота двух городов. Англичанин, который хочет найти его заведение в Киото, должен охотиться за ним по трущобам с помощью гида. Я видел три мануфактуры. Первая была фарфоровой, вторая — перегородчатой эмали, а третья — лаковой, инкрустации и бронзы. Первая была за черным деревянным забором, и по внешнему виду могла бы быть лавкой по продаже потрохов. Внутри сидел управляющий напротив крошечного сада четыре на четыре фута, в котором бумажная пальма росла из грубого глиняного горшка и затеняла карликовую сосну. Остальная часть комнаты была заполнена керамикой, ожидающей упаковки — по большей части современная Сацума, то, что можно купить на аукционе.

«Это отправляют в Европу — Индию — Америку», — спокойно сказал управляющий. — «Вы пришли посмотреть?»

Он провел нас по веранде из полированного дерева к печам, к чанам с глиной и дворам, где крошечные «капсулы» ждали своего дополнения керамикой. Существует много технических различий между японской и берслемской керамикой в процессе изготовления, но они не имеют значения. В формовочном цехе, где делали корпуса ваз Сацума, колеса, все приводимые в движение вручную, вращались точно, как волос. Гончар сидел на чистой циновке с чайными принадлежностями рядом. Когда он вытачивал корпус вазы, он видел, что он хорош, одобрительно кивал сам себе и наливал чаю, прежде чем приступить к следующему. Гончары жили рядом с печами, и им не на что было смотреть красивое. Иначе было в живописных мастерских. Здесь, в домике, похожем на кабинет, сидели мужчины, женщины и мальчики, которые расписывали вазы после первого обжига. То, что все их приготовления были скрупулезно аккуратными, означает лишь то, что они были японцами; то, что их окружение было прекрасным и подобающим, означает лишь то, что они были художниками. Веточка вишневого цвета вызывающе выделялась на фоне черного садового забора; узловатая сосна прорезала синеву неба своими колючими ветвями, поднимаясь над забором, а в маленьком пруду ирисы и хвощ кивали ветру. Рабочим, когда они ошибались, нужно было только поднять глаза, и сама природа любезно предоставляла недостающее звено дизайна. Где-то в грязной Англии люди мечтают о мастерах, работающих в условиях, которые будут помогать, а не подавлять полусформированную мысль. Они даже создают гильдии и пишут полуритмичные молитвы Времени, Случаю и всем другим богам, которым они поклоняются, чтобы достичь желаемого конца. Если бы они хотели, чтобы их мечта осуществилась, пусть посмотрят, как делают керамику в Японии, где каждый человек сидит на белоснежной циновке с красотой линий и цвета на расстоянии вытянутой руки, в то время как с опущенными глазами он... шлепает обычный узор на вазе Сацума так быстро, как только может! Варвары хотят Сацуму, и они ее получат, даже если ее придется делать в Киото по одной штуке за двадцать минут. Вот и все о низших формах ремесла!

Владелец второго заведения жил в кабинете из черного дерева — было осквернением называть это домом — наедине с бронзой бесценной работы, гарнитуром мебели из черного дерева и всеми медалями, которые его работа завоевала для него в Англии, Франции, Германии и Америке. Он был очень тихим и похожим на кота человеком и говорил почти шепотом. Не будем ли мы любезны осмотреть мануфактуру? Он провел нас через сад — в его глазах это было ничто, но мы остановились, чтобы долго любоваться. Каменные фонари, зеленые от мха, выглядывали сквозь заросли бумажного бамбука, где бронзовые аисты притворялись, что кормятся. Карликовая сосна, листва которой была подстрижена в виде блюдцеобразных пластин, раскинула свои ветви далеко над сказочным прудом, где толстые, ленивые карпы копались и рылись, а пара чомг пронзительно кричала на нас из-под защиты водосточной бочки. Тишина этого места была настолько совершенной, что мы слышали, как вишневые цветы падают в воду, и лепет рыбы о камни. Мы были в самом сердце тарелки с «ивовым узором» и не хотели двигаться, боясь разбить ее. Японцы — прирожденные птицы-шалашники. Они собирают обточенные водой камни, причудливо сформированные скалы и прожилковую гальку для украшения своих домов. Когда они переезжают, они забирают сад с собой — вместе с соснами — и новый жилец получает свободу действий.

Полдюжины шагов привели нас по дорожке из мшистых камней к дому, где работала вся мануфактура. В одной комнате хранились эмалевые порошки, аккуратно расставленные в банках с безупречной чистотой, несколько пустых медных ваз, готовых к работе, невидимая птица, которая свистела и ухала в своей клетке, и ящик с ярко раскрашенными бабочками, готовыми для справки, когда требовались узоры. В следующей комнате сидела мануфактура — трое мужчин, пять женщин и двое мальчиков — все тихие, как сон. Одно дело читать о создании перегородчатой эмали, и совсем другое — наблюдать за тем, как ее делают. Я начал понимать стоимость изделия, когда увидел человека, прорабатывающего узор из веточек и бабочек на тарелке диаметром около десяти дюймов. С помощью тончайшей серебряной ленточной проволоки, поставленной на ребро, высотой менее шестнадцатой доли дюйма, он следовал изгибам рисунка рядом с собой, с бесконечным терпением защипывая проволоку в усики и зубчатые контуры листьев. Грубое прикосновение к необработанной медной пластине отправило бы узор в полет тысячами разъединенных нитей. Когда все было уложено на медь, пластину слегка нагревали, чтобы проволока прочно прилипла к меди, и узор проявлялся в рельефных линиях. Затем следовала раскраска, которую выполняли маленькие мальчики в очках. Крошечными стальными палочками они заполняли из чаш рядом с собой каждую ячейку узора соответствующим оттенком пасты. Не так много места остается для ошибки при заполнении пятен на крыле бабочки авантюриновой эмалью, когда эти крылья менее дюйма в поперечнике. Я наблюдал за тонкой игрой запястья и руки, пока не утомился, и управляющий показал мне свои узоры — ужасные драконы, сгруппированные хризантемы, бабочки и узоры, тонкие, как иней на оконном стекле, — все нарисовано безошибочной линией. «Это наши сюжеты. Я составляю их, а когда мне нужны новые цвета, я иду и смотрю на тех мертвых бабочек», — сказал он. После того как эмаль заполнена, горшок или тарелка отправляются на обжиг, эмаль пузырится по всей границе проволочных линий, и все выходит из печи, выглядя как изящная майолика. Может потребоваться месяц, чтобы нанести узор на тарелку в контурах, еще месяц, чтобы заполнить эмаль, но настоящий расход времени не начинается до полировки. Человек садится с грубым изделием, всеми своими чайными принадлежностями, бадьей с водой, фланелью и двумя-тремя блюдцами, полными отсортированной гальки из ручья. Он не берет колесо с триполи, наждаком или полировальным кругом. Он садится и трет. Он трет месяц, три месяца или год. Он трет с любовью, вкладывая душу в кончики пальцев, и мало-помалу эффлоресценция обожженной эмали уступает место, и он доходит до линий серебра, и узор во всей своей красе ждет его. Я видел человека, который потратил всего месяц на полировку одной маленькой вазы высотой пять дюймов. Он будет продолжать еще два месяца. Когда я буду в Америке, он все еще будет тереть, и рубиновый дракон, резвящийся на поле лазурита, где каждая крошечная чешуйка и усик — отдельная ячейка эмали, будет становиться все прекраснее.

«Есть также дешевая перегородчатая эмаль, которую можно купить», — сказал управляющий с улыбкой. — «Мы не можем сделать такую. Ваза будет стоить семьдесят долларов».

Я зауважал его за то, что он сказал «не можем» вместо «не делаем». Так говорил художник.

Наш последний визит был нанесен на крупнейшее предприятие в Киото, где мальчики делали золотую инкрустацию по железу, сидя на верандах из камфорного дерева с видом на сад, более прекрасный, чем все предыдущие. Их ловили молодыми, как это принято в Индии. Настоящий взрослый человек работал над ужасной историей в железе, золоте и серебре о двух священниках, которые разбудили дождевого дракона и вынуждены были бежать от него по всему краю большого щита; но самым живым работником в группе был маленький пухлый младенец, которому дали десятипенсовый гвоздь, молоток и кусок металла, чтобы он мог играть, чтобы он мог впитывать искусство, которым будет жить, через поры своей кожи. Он гулил и хихикал, когда стучал. В Англии не так много пятилеток, которые могли бы забивать что-либо, не превратив свои маленькие розовые пальчики в кашу. Младенец научился бить прямо. На стене комнаты висела японская картина «Апофеоз искусства». Она с точностью изображала все процессы гончарного дела от копания глины до последнего обжига. Но весь карандашный сарказм художника был прибережен для заключительной сцены, где англичанин, обняв жену за талию, осматривал магазин, полный диковин. Японцы не впечатлены изяществом нашей одежды или красотой наших лиц. Позже мы созерцали изготовление золотого лака, который наносится по крупицам с агатовой палитры, надетой на большой палец художника; и резьбу по слоновой кости, которая захватывает, пока не начинаешь понимать, что штихель никогда не соскальзывает.

«Многое из их искусства чисто механическое», — сказал профессор, когда мы были в безопасности в отеле.

«Многое из нашего тоже — особенно наши картины. Только мы не можем быть одухотворенно механическими», — ответил я. — «Представьте себе народ вроде японцев, торжественно принимающийся за конституцию. Заметьте! Единственные две нации с конституцией, стоящей того, — это англичане и американцы. Англичане могут быть художественными только местами и за счет искусства других наций — сицилийских гобеленов, персидских седельных сумок, хотанских ковров и того, что сметено из лавок ростовщиков. Американцы художественны до тех пор, пока немногие из них могут покупать свое искусство, чтобы идти в ногу со временем. Испания художественна, но она также периодически беспокойна; Франция художественна, но ей нужна революция каждые двадцать лет ради свежего материала; Россия художественна, но она иногда хочет убить своего царя и не имеет никакого правительства; Германия не художественна, потому что она пережила религию; а Италия художественна, потому что она делала все очень плохо. Индия...»

«Когда вы закончите свой вердикт миру, возможно, вы пойдете спать».

«Следовательно, — продолжал я с презрением, — я придерживаюсь мнения, что конституция — худшая вещь в мире для народа, наделенного душами выше среднего. Теперь первое требование художественного темперамента — это мирская неопределенность. Второе — это...»

«Сон», — сказал профессор и вышел из комнаты.

№ XVII

О ПРИРОДЕ ТОКАЙДО И ЯПОНСКОМ ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНОМ СТРОИТЕЛЬСТВЕ. ОДИН ПУТЕШЕСТВЕННИК ОБЪЯСНЯЕТ ЖИЗНЬ САХИБ-ЛОГ, А ДРУГОЙ — ПРОИСХОЖДЕНИЕ ИГРАЛЬНЫХ КОСТЕЙ. О МЛАДЕНЦАХ В ВАННОЙ И ЧЕЛОВЕКЕ С БЕЛОЙ ГОРЯЧКОЙ.

«Когда я попал в ад, я говорил с человеком на дороге».

— Старая поговорка.

Вы знаете историю о шахтере, который взял словарь и вернул его с замечанием, что истории, хотя и интересны в основном, слишком разнообразны. У меня та же жалоба на японские пейзажи — двенадцать часов пути на поезде от Нагои до Иокогамы. Около семисот лет назад король тех времен построил морскую дорогу, которую он назвал Токайдо (или, может быть, все морское побережье называлось Токайдо, но это не важно), которая существует и по сей день. Позже, когда появился английский инженер, он более или менее точно следовал Гранд-Транку, и результатом стала железная дорога, перед которой любая нация могла бы снять шляпу. Последний участок сквозной линии от Киото до Иокогамы был открыт всего за пять дней до того, как профессор и я удостоили его неофициальной инспекции.

Размещение всех видов устроено для блага японцев; и это огорчает иностранца, который ожидает в вагоне, отдаленно напоминающем подвижной состав E.I.R., удобств той бледно-зеленой и очень пыльной старой линии. Но японцам это подходит изумительно: они выскакивают на каждой второй станции — pro re nata — и иногда остаются позади. Два дня назад им удалось убить высокопоставленного государственного чиновника между подножкой и платформой, и сегодня японские газеты серьезно обсуждают преимущества уборных. Далеко от меня вмешиваться в устройство художественной империи; но для двенадцатичасовой поездки могли бы быть хотя бы какие-то удобства.

Мы оставили плотно заселенные поля у подножия холмов и ехали вдоль берегов большого озера, стально-синего от края до края, если не считать того, что оно было усеяно маленькими островами. Затем озеро превратилось в морской залив, и мы пересекли его по каменной дамбе, и расточительство сосен прекратилось, так как деревьям пришлось спуститься с одевающих сырые холмы склонов и сражаться с опущенными головами, распростертыми руками и твердо стоящими ногами против песков Тихого океана, чьи буруны били и шумели не в четверти мили от дамбы. Японцы знают все о лесном хозяйстве. Они закрепляют блуждающие песчаные потоки, которые до сих пор позволяют разрушать наши посевы в округе Хошиарпур, и они затыкают сдвигающуюся песчаную дюну плетеными дамбами и саженцами сосны так же искусно, как прибивали бы доску к доске. Были ли их лесничие обучены в Нанси, или они — местные продукты? Плетеная связка, используемая для удержания песка, французского образца, и диагональная посадка деревьев — тоже французская.

Через полминуты после того, как поезд покинул этот пустынный, едва контролируемый пляж, он промчался через четыре или пять миль пригородов Патны, но чистой и прославленной Патны, утопающей в бамбуковых плантациях. Затем он врезался в туннель и выплыл в секцию Лондонской, Брайтонской и Южно-Костской железной дороги, или какой бы то ни было линии, которая хочет построить туннель под Ла-Маншем. Во всяком случае, насыпь была на пляже, волны лизали ее подножие, а со стороны суши была стена из тесаного камня. Затем мы потревожили множество рыбацких деревень, чьи веранды выходили на пути, а сети лежали почти под нашими колесами. Железная дорога была еще в новинку в той части света, ибо матери поднимали своих младенцев, чтобы увидеть ее.

Любой может идти в ногу с индийским пейзажем, устроенным в отрезках по пятьсот миль. Это ослепительное чередование полей, гор, морского пляжа, леса, бамбуковой рощи и холмистой пустоши, покрытой цветами азалии, было слишком для меня, поэтому я искал общества человека, который прожил в Японии двадцать лет.

«Да, Япония — отличная страна в плане климата. Дожди начинаются в мае или конце апреля. Июнь, июль и август — жаркие месяцы. Я знал, что термометр поднимался до 86° ночью, но я бы бросил вызов миру, чтобы произвести что-то более совершенное, чем погода между сентябрем и маем. Когда кто-то чувствует себя неважно, он едет на горячие источники в горах Хаконе недалеко от Иокогамы. Есть куча мест, где можно подлечиться, но мы, англичане, — народ здоровый. Конечно, у нас нет и половины того веселья, что у вас в Индии. Мы — маленькое сообщество, и все наши развлечения организованы нами самими для нашей же пользы — концерты, скачки, любительские спектакли и тому подобное. У вас в Индии их полно, не так ли?»

«О, да! — сказал я. — Мы ужасно веселимся, особенно в это время года. Я прекрасно понимаю, однако, что маленькие сообщества, зависящие от самих себя в плане развлечений, склонны чувствовать себя немного медлительными и изолированными — почти скучающими, на самом деле. Но вы говорили... ?»

«Ну, жизнь не очень дорогая, а аренда жилья — да. Сто долларов в месяц дают вам приличный дом, а можно найти и за шестьдесят. Но недвижимость сейчас в Иокогаме упала. Сегодня и в понедельник в Иокогаме скачки. Вы идете? Нет? Вам стоит пойти и посмотреть, как все иностранцы развлекаются. Но я полагаю, вы видели вещи гораздо лучше в Индии, не так ли? У вас нет ничего лучше старого Фудзи — Фудзиямы. Вот он сейчас слева от линии. Что вы о нем думаете?»

Я повернулся и увидел Фудзияму через море уходящих вверх полей и лесов. Она около четырнадцати тысяч футов высотой — не так уж много, по нашим представлениям. Но четырнадцать тысяч футов над уровнем моря, когда стоишь посреди шестнадцатитысячефутовых пиков, — это совсем другое дело, чем та же высота на уровне моря в сравнительно плоской стране. Трудящийся глаз ползет вверх по каждому футу гладкого склона мертвого кратера и на вершине признается, что не видел ничего во всех Гималаях, что могло бы сравниться с этим монстром. Я был удовлетворен. Фудзияма была точно такой, какой я видел ее на веерах и лаковых шкатулках; я бы не променял свой вид на нее на вершину Канченджанги, залитую утренним светом. Фудзияма — это ключ к Японии. Когда понимаешь одно, ты в состоянии узнать что-то о другом. Я попытался получить информацию от своего попутчика.

«Да, японцы строят железные дороги по всему острову. Я хочу сказать, что компании основаны и финансируются японцами, и они заставляют их приносить прибыль. Я не могу точно сказать вам, откуда берутся деньги, но все они находятся в стране. Япония ни богатая, ни бедная, просто комфортная. Я сам торговец. Не могу сказать, что мне совсем нравится японский способ ведения бизнеса. Никогда нельзя быть уверенным, имеет ли в виду этот маленький попрошайка то, что говорит. Дайте мне китайца для сделок. Другие люди говорили вам это, да? Вы найдете это мнение в большинстве договорных портов. Но что я скажу, так это то, что японское правительство — одно из самых предприимчивых правительств, с которыми вы могли бы пожелать иметь дело, и с ним хорошо вести дела. Когда Япония закончит перестраивать себя на новых началах, она станет вполне респектабельной маленькой державой. Посмотрите, не так ли. Сейчас мы въезжаем в горы Хаконе. Следите за железной дорогой. Это довольно любопытно».

Мы въехали в горы Хаконе через ирландские пейзажи, шотландский форелевый ручей, девонширскую лощину и индийскую реку, бегущую без хозяина по полумиле гальки. Это было лишь прелюдией к набору геологических иллюстраций, включая террасы, образованные древними руслами рек, денудацию и полдюжины других процессов. Я был так занят, рассказывая человеку из Иокогамы небылицы о высоте Гималаев, что не следил за вещами внимательно, пока мы не добрались до Иокогамы в восемь вечера и не отправились в Гранд-отель, где все чистые и хорошо одетые люди, которые только собирались на ужин, смотрели на нас с презрением, а люди, которых мы встречали на пароходах ранее, ныряли в фотоальбомы и делали вид, что не видят нас. В человеке много человеческой природы — когда он при параде к ужину, когда женщина наблюдает за ним, а вы выглядите как каменщик — даже в Иокогаме.

Гранд — это на самом деле Семи или Коттедж Гранд, но вам лучше пойти туда, если друг не подскажет вам лучший. Долгая полоса удачи избавила меня даже от средних отелей. В Гранде слишком изысканно и масштабно, и они не всегда соответствуют своему величию; неограниченное количество электрических звонков, но некому на них отвечать; печатное меню, но первые пришедшие съедают все вкусное, и так далее. Тем не менее, у Гранда есть моменты, которые нельзя презирать. Он смоделирован по американскому образцу и является лишь открытой дверью, через которую можно поймать первый порыв с тихоокеанского склона. Официально в порту вдвое больше англичан, чем американцев. На самом деле, на улице вы не услышите никаких языков, кроме французского, немецкого или американского. Мой опыт печально ограничен, но американский, который я слышал до настоящего времени, — это язык, столь же отличный от английского, как патагонский.

Джентльмен из Бостона был достаточно любезен, чтобы рассказать мне кое-что об этом. Он защищал использование «I guess» как шекспировское выражение, которое можно найти в «Ричарде III». Я узнал достаточно, чтобы никогда не спорить с бостонцем.

«Хорошо, — сказал я, — я никогда не слышал, чтобы настоящий американец говорил «I guess»; но как насчет остальной части вашего необычного языка? Вы хотите сказать, что у него есть что-то общее с нашим, кроме вспомогательных глаголов, имени Творца и «Damn»? Послушайте людей за соседним столиком».

«Они западники, — сказал человек из Бостона, как будто говоря «посмотрите на этого казуара». — Они западники, и если вы хотите разозлить западника, скажите ему, что он не похож на англичанина. Они думают, что они похожи на англичан. Они ужасно обидчивы на Западе. В Бостоне все иначе. Мы не заботимся о том, что англичане думают о нас».

Мысль об англичанах, сидящих и думающих о Бостоне, в то время как Бостон на другой стороне воды демонстративно «не заботился», заставила меня хихикнуть. Человек рассказывал мне истории. Он принадлежал к Республике. Вот почему каждый человек из его знакомых принадлежал либо «к одной из первых семей Бостона», либо «был из хорошего салемского рода, и его отцы прибыли на «Мейфлауэре». Я чувствовал себя так, будто нахожусь внутри романа. Представьте, что нужно объяснять случайному незнакомцу кровь и породу героя каждой анекдоты. Интересно, много ли людей в Бостоне похожи на моего друга с салемскими семьями. Я собираюсь туда, чтобы увидеть.

«В Америке нет романтики — это все жесткие деловые факты», — сказал человек с тихоокеанского склона после того, как я высказал свое мнение о некоторых довольно любопытных делах об убийствах, которые можно было бы назвать судебными ошибками. Десять минут спустя я услышал, как он медленно сказал по поводу игры под названием «Вокруг Горна» (это плохая игра. Не играйте в нее с незнакомцем): «Ну, хорошо для этой игры, что Омаха появилась. Игральные кости были изобретены в Омахе, и человек, который их изобрел, сколотил колоссальное состояние».

Я ничего не сказал. Я начал чувствовать слабость. Человек, должно быть, заметил это. «Двадцать шесть лет назад Омаха появилась, — повторил он, глядя мне в глаза, — и количество игральных костей, которые были сделаны в Омахе с того времени, неисчислимо».

«В Америке нет романтики, — простонал я, как раненая горлица, на ухо профессору. — Ничего, кроме жестких деловых фактов, и первые семьи Бостона, штат Массачусетс, изобрели игральные кости в Омахе, когда она только появилась, двадцать шесть лет назад, и это чистая правда. Что мне делать с такими людьми?»

«Вы описываете Японию или Америку? Ради всего святого, придерживайтесь чего-то одного», — сказал профессор.

«Это не моя вина. В баре есть кусочек Америки, и, честное слово, это куда интереснее, чем Япония. Давайте переберемся в «Фриско и послушаем еще небылиц».

«Давайте пойдем посмотрим фотографии и воздержимся от смешивания наших стран или наших напитков».

Кстати, куда бы вы ни отправились на Дальнем Востоке, будьте смиренны перед белым торговцем. Помните, что вы всего лишь жалкий зверь-покупатель с несколькими грязными долларами в кармане, и вы не можете ожидать, что человек унизит себя, принимая их. И соблюдайте смирение не только в магазинах, но и в других местах. Я хотел знать, как мне пересечь Тихий океан до «Фриско, и очень глупо пошел в офис, где они, при определенных обстоятельствах, могли бы, как предполагалось, заниматься этими вещами. Но никакая тревога не беспокоила бойкую душу, которая случайно оказалась в офисном кресле. «Есть куча времени, чтобы выяснить это позже, — сказал он, — а в любом случае, я иду сегодня на скачки. Приходите позже». Я сунул голову в плевательницу и выполз под дверью.

Когда я останусь позади парохода, меня утешит знание того, что у того молодого человека было хорошее время, и он крупно выиграл. Все держат лошадей в Иокогаме, и лошади — это милые маленькие толстые бочонки циркового толка. Я не ходил на скачки, но человек из Калькутты ходил и вернулся, сказав, что «они бежали на 13-2 тележных лошадях, и даже время на милю было четыре минуты двадцать семь секунд». Возможно, он крупно проиграл, но я могу поручиться за езду немногих джентльменов, которых я видел на животных. Она очень беспристрастна и удивительно всесторонняя.

Как раз когда человек из Бостона начал рассказывать мне еще истории о первых семьях, профессор развил нечестивую тягу к горячим источникам и увез меня в место под названием Мияношита, чтобы помыться. «Мы вернемся и посмотрим на Иокогаму позже, но мы должны поехать сюда, потому что это так красиво».

«Я устаю от пейзажей. Все это красиво, и это невозможно описать, но эти люди здесь рассказывают вам истории об Америке. Вы когда-нибудь слышали, как жители Кармела линчевали Эдварда М. Петри за проповедь Евангелия без сбора пожертвований в конце службы? В Америке нет романтики — это все жесткие деловые факты. Эдвард М. Петри был...»

«Вы собираетесь смотреть Японию или нет?»

Я поехал смотреть. Сначала в поезде в течение часа в компании вагона, полного воющих глобтроттеров, затем в рикше в течение четырех. Вы не можете оценить пейзаж, если не сидите в рикше. Мы наткнулись после семи миль умеренно плоской местности — лести природы, которая заманивает вас в свое более суровое сердце — на горную реку, всю из черных омутов и кипящей пены. За ней мы последовали в холмы вдоль дороги, вырубленной в крошащейся вулканической породе и совершенно без покрытия. Она была твердой, как симльская тележная дорога, но те далекие холмы за Калкой не имеют таких сосен и кленов, ясеней и ив. Это была земля покрытых зеленью скал и серебряных водопадов, прекрасная вне осквернения пером. На каждом повороте дороги, откуда открывался вид, стоял маленький чайный домик, полный восхищенных японцев. Японец одевается в синее, потому что знает, что оно хорошо контрастирует с цветом сосен. Когда он умирает, он отправляется на свои собственные небеса, потому что расцветка наших слишком груба, чтобы подойти ему.

Мы придерживались долины прославленного потока, пока воды не скрылись из виду внизу по склону скалы, и мы могли только слышать, как они зовут друг друга сквозь сплетение деревьев. Там, где леса были прекраснее, ущелье глубже, а цвета молодого граба наиболее нежны, они прихлопнули две гнусные гостиницы из дерева и стекла и деревню, которая жила продажей точеных деревянных и стеклянных инкрустированных вещей туристам.

Австралийцы, англо-индийцы, жители Лондона и частей за Ла-Маншем бегали вверх и вниз по склонам отельного сада и своими странными нарядами делали все, что могли, чтобы обезобразить пейзаж. Профессор и я соскользнули вниз по скале сзади и снова оказались в Японии. Грубые ступени вели нас на пять или шесть сотен футов вниз через густые джунгли к руслу того потока, за которым мы следовали весь день. Воздух вибрировал от напора сотни потоков, и всякий раз, когда глаз мог пронзить подлесок, он видел стремительный поток, разбивающийся о валун. Наверху в отеле мы оставили серый холод ноябрьского дня и холод, который онемел пальцы; внизу в ущелье мы нашли климат Бенгалии с настоящим паром в придачу. Зеленые бамбуковые трубы вели горячую воду к двум десяткам купален, на верандах которых японцы в сине-белых халатах отдыхали и курили. Из невидимых зарослей доносились крики тех, кто купался, и — о стыд! — из-за угла прогуливалась почтенная старушка, целомудренно облаченная в белое банное полотенце, и не слишком много от него. Затем мы поднялись по ущелью, вытирая лбы и глядя в небо сквозь арки буйной листвы.

Японские служанки четырнадцати или пятнадцати лет не совсем неприятны для созерцания. Я видел не более двадцати или тридцати из них. Из них никто нисколько не смутился при виде незнакомца. В конце концов, это был просто пляж Брайтона без купальных костюмов. В верховьях ущелья жара стала сильнее, а горячая вода — обильнее. Стыки водопроводных труб на земле испускали струи пара; пар поднимался от валунов на русле реки, и удар палки в теплую, влажную почву сопровождался маленькой лужицей теплой воды. Существующего запаса было недостаточно для жителей. Они добывали больше в небрежной и бессвязной манере. Я попытался проползти вниз по шахте восемнадцать дюймов на два фута в склоне холма, но пар, который не оказывал никакого влияния на японскую кожу, выгнал меня. Что происходит, интересно, когда кирка ударяет в жидкость, и шахтеру приходится бежать или быть ошпаренным?

В сумерках, когда мы снова выбрались на поверхность и проходили по единственной улице Мияноситы, мы увидели двух маленьких толстых херувимов лет трех, которые принимали вечернюю ванну в бочке, врытой под навесом лавки. Они притворились, что очень напуганы, подглядывая за нами из-за растопыренных пальцев, пытались совершать тщетные нырки и старались спрятаться друг за друга в сотне поз, вызывающих желание их отшлепать, в то время как отец подбадривал их, чтобы они побрызгали на нас. Это была самая прелестная картинка за весь день, стоившая того, чтобы приехать ради нее даже в этот липкий, пахнущий краской отель.

Он был одет в черный сюртук, и поначалу я принял его за миссионера, когда он слонялся взад-вперед по пустому коридору.

«Я под запретом уже три дня, — прошептал он хриплым голосом, — не по своей вине — не по своей вине. Мне велели заступить на третью вахту, но не дали письменного уведомления, которое мне всегда требуется, а управляющий этого заведения говорит, что виски мне повредит. Не по моей вине, видит Бог, не по моей вине!»

Мне не нравится быть запертым в гулком деревянном отеле по соседству с джентльменом морского склада, который только что оправляется от белой горячки и разговаривает сам с собой все темные часы.

№ XVIII

О КРАНЕ С ГОРЯЧЕЙ ВОДОЙ И НЕКОТОРОЙ ОБЩЕЙ БЕСЕДЕ.

«Всегда разговаривай с незнакомцем. Если он не выстрелит, скорее всего, он тебе ответит».

— Западная пословица.

От Мияноситы до Мични и Мандалая — путь неблизкий. Вот почему мы встречали людей с обеих этих станций и весело проводили время, беседуя о дакоитах и экспедиции в Черные горы. Одно из преимуществ заграничных путешествий заключается в том, что начинаешь проявлять такой живой интерес к дому и так много о нем слышишь. Поистине, те, кто пересекает море, меняют поезда, но не ход своих мыслей.

«Это совершенно необыкновенное место, — сказал профессор, красный как вареный омар. — Сидишь в ванне, включаешь горячий или холодный источник, как пожелаешь, и температура просто феноменальная. Пойдем посмотрим, откуда все это берется, а потом уедем».

В пяти милях в горах есть место, называемое Горящей горой. Туда мы и отправились через нетронутую красоту бамбуковых зарослей, сосновых лесов, травянистых холмов и снова сосновых лесов, в то время как внизу ворчала река. В конце концов мы обнаружили обедненный и второсортный ад, упорядоченно расположившийся на склоне сырого и кровоточащего холма. Казалось, будто спичечную фабрику завалило оползнем. Вода, в которой варились тухлые яйца, стояла в пузырящихся лужах, и клубы тонкого белого дыма поднимались из работающих недр земли. Несмотря на запах и серные отложения на черных скалах, я был разочарован, пока не почувствовал жар земли, который был жаром обшивки котла. Они называют гору потухшей. Если несметные тонны энергии, заключенные в нескольких футах грязи, — это японское представление о потухании, то я рад, что меня не знакомили с живым вулканом. В самом деле, не чрезмерное представление о собственной важности, а нежное отношение к огненной корке под ногами и страх случайно запустить механизм заставили меня ступать так осторожно и настаивать на возвращении профессора.

«Ха! Это всего лишь котел для твоей утренней ванны. Все источники здесь», — сказал он.

«Мне все равно. Оставь их в покое. Ты никогда не слышал, как взрываются котлы? Не тыкай своей палкой так по-дилетантски. Ты откроешь кран».

Увидев горящую гору, начинаешь ценить японскую архитектуру. Она не капитальна. Каждый дом время от времени случайно сгорает. Дело не считается солидным, пока не пройдет крещение огнем. Но огонь не имеет значения. Единственное, что доставляет неудобство японцу, — это землетрясение. Следовательно, он устраивает свой дом так, чтобы тот падал ему на голову легко, как связка веников. Еще больше обезопасив себя, он не делает фундаментов, а угловые столбы опираются на верхушки круглых камней, врытых в землю. Угловые столбы принимают на себя волну толчка, и, хотя здание может прогнуться, как верша для угря, ничего серьезного не происходит. Так утверждают ценители землетрясений. Я жду собственных впечатлений, но не вблизи подозрительного района, такого как Горящая гора.

Только чтобы спастись от одного ужаса, перейдя к другому, я бежал из Мияноситы. Карлик в синих штанах запихнул меня в карликовую рикшу на паучьих колесах, и вниз по неровной дороге, на подъем по которой у нас ушло четыре часа, он домчал меня с шумом за полчаса. Снимите все парапеты с дороги на Симлу и оставьте ее в покое на десять лет. А потом спуститесь по самым крутым четырем милям любого участка — не круче, чем спуск к старому театру «Гейети», — позади одного человека!

«Мы бы не нашли шестерых горцев, чтобы везли нас в таком стиле», — крикнул профессор, проносясь мимо, его колеса дергались, как лапы утки, а вся конструкция была под углом тридцать градусов. Я горжусь тем, что даже шестьдесят горцев не стали бы так позорно резвиться с сахибом. И ни одна трамвайная компания на Настоящем Востоке не стала бы гонять свои вагоны, чтобы успеть на поезд, который ходил в прошлом году, а теперь — упокой Господь его душу — мертв, как королева Анна. Эту вещь проделал странный маленький семимильный трамвай с большим достоинством. У него был вагон первого класса и вагон второго класса — по две лошади на каждый, — и он пускал их с интервалом в сто ярдов: один почти пустой, а другой наполовину полный. Когда совсем маленький кучер не мог справиться со своими лошадьми, что случалось в среднем раз в две минуты, он не тратил время на то, чтобы натягивать вожжи. Он закручивал тормоз и смеялся — возможно, над компанией, которая заплатила за столь замысловатый вагон. И все же он был артистичным кучером. Он не носил филистерского медного значка. Между лопатками его синей куртки белым были вышиты три головки рельсов в круге, а на полах — столько же стилизованных трамвайных колес. Только японцы знают, как стилизовать трамвайное колесо или сделать узор из головок рельсов. Хотя у нас ушло двенадцать часов, чтобы преодолеть тридцать миль, отделявших нас от Иокогамы, мы признали это, ожидая нашего поезда в деревне у моря. Деревня любого размера имеет главную улицу длиной около трех миль. Деревни с населением более десяти тысяч душ приравниваются к городам.

«И все же, — сказал человек в Иокогаме в тот вечер, — вы не видели самой плотной населенности. Это далеко в западных кэнах — округах, как вы их называете. Там народ действительно живет тесно, но фактически бедности в стране не существует. Видите ли, сельскохозяйственный рабочий может содержать себя и свою семью, если говорить о рисе, на четыре цента в день, а цена на рыбу номинальна. Рис сейчас стоит сто фунтов за доллар. Сколько это будет по индийским меркам? От двадцати до двадцати пяти серов за рупию. Да, примерно так. Ну, он получает, может быть, три с половиной доллара в месяц. Люди тратят немало на развлечения. Они должны получать удовольствие. Не думаю, что они много откладывают. Как они вкладывают свои сбережения? В драгоценности? Нет, не совсем; хотя вы обнаружите, что женские шпильки, которые являются едва ли не единственными украшениями, которые они носят, стоят немало. Семь-восемь долларов платят за хорошую шпильку, а нефрит, конечно, может стоить сколько угодно. На что женщины действительно запирают свои деньги, так это в свои оби — то, что вы называете поясами. Оби имеет длину десять или двенадцать ярдов, и я знаю, что их продавали оптом по пятьдесят долларов за штуку. У каждой женщины не из бедных есть хотя бы одно хорошее платье из шелка и оби. Да, все их сбережения уходят на одежду, а красивое платье всегда стоит иметь. Западные кэны — самые богатые во всех отношениях. Квалифицированный механик там получает доллар или полтора в день, а как вы знаете, лакировщики и инкрустаторы — художники — получают два. В Японии достаточно денег на все текущие расходы. Они не будут занимать на железные дороги. Они сами их строят. Японцы — самый прогрессивный народ в отношении железных дорог. Они строят их очень дешево, гораздо дешевле, чем любые европейские линии. У меня есть некоторый опыт, и я считаю, что две тысячи фунтов за милю — это средняя стоимость строительства. Не на Токайдо, конечно — линии, по которой вы приехали. Это государственная линия, построенная государством, и очень дорогая. Я говорю о Японской железнодорожной компании с протяженностью в триста миль, и линии от Кобе на юг, и линии Кинсин на Южном острове. Есть много маленьких компаний с несколькими десятками миль путей, но все компании расширяются. Причина, по которой строительство такое дешевое, — это характер земли. Нет длинной перевозки рельсов, потому что почти всегда можно найти ручей, уходящий далеко вглубь страны, и выгрузить рельсы в нескольких милях от места, где они нужны. Затем, опять же, весь ваш лесоматериал под рукой, а ваш персонал — японцы. Есть несколько европейских инженеров, но они совсем на руководящих должностях, и я полагаю, если бы их завтра уволили, японцы продолжали бы строить свои линии. Они знают, как сделать их прибыльными. Одна линия начала работу с государственной гарантией в восемь процентов. Она еще не потребовала гарантии. Она приносит двенадцать процентов сама по себе. Там очень интенсивные грузоперевозки древесины и провизии для больших городов, и есть местные перевозки, о которых вы не можете иметь представления, если не наблюдали их. Люди, кажется, перемещаются в двадцатимильных кругах по делам или ради удовольствия — особенно ради удовольствия. О, я вам скажу, Япония скоро станет решеткой железных дорог. Через месяц-другой вы сможете проехать почти семьсот миль по одной только линии Токайдо от одного конца до другого центральных островов. Добраться с востока на запад — более трудная задача. Хребты страны просто жестоки, и пройдет некоторое время, прежде чем японцы проложат много линий поперек. Но они сделают это, конечно. Их страна должна идти вперед».

«Если вы хотите узнать что-нибудь об их политике, боюсь, я не смогу вам сильно помочь. Они, так сказать, пьяны западным спиртным и пьют его бочками. Через несколько лет они увидят, сколько того, что мы называем цивилизацией, им действительно нужно и сколько они могут отбросить. Не то чтобы им нужно было учиться искусствам жизни или тому, как сделать себя комфортными. Они знали все это давным-давно. Когда их железнодорожная система будет завершена и они начнут понимать свою новую Конституцию, они узнают столько, сколько мы можем их научить. Это мое мнение; но нужно время, чтобы понять эту страну. Я прожил в ней лет восемь или десять, и мои взгляды не стоят многого. Я познакомился с некоторыми старыми семьями, которые принадлежали к феодальной знати. Они держатся особняком и живут очень тихо. Не думаю, что вы найдете многих из них в официальных классах. Их единственный недостаток в том, что они принимают гостей не по средствам. Они не примут вас неформально и не пригласят в свои дома. Они нанимают танцовщиц или ведут вас в свой клуб и устраивают большой пир. Они не представляют вас своим женам, и они еще не отказались от правила заставлять жену есть после мужа. Как туземцы Индии, говорите? Ну, я очень люблю японцев; но полагаю, что он туземец, как ни посмотри. Вы бы не подумали, что он небрежен в своей работе и нечестен. Китаец, в среднем, гораздо больший мошенник, чем японец; но у него хватает ума понять, что честность — лучшая политика, и действовать в соответствии с этим. Японец будет нечестным просто чтобы избавить себя от хлопот. Он в этом смысле как ребенок».

Сколько раз мне приходилось записывать подобное мнение? Везде иностранец говорит одно и то же об этих аккуратных, вежливых маленьких людях, которые живут среди цветов и детей и курят табак, такой же мягкий, как их манеры. Мне жаль; но если подумать, раса без изъяна была бы совершенной. И тогда все остальные народы земли восстали бы и разнесли ее в клочья. И тогда не было бы никакой Японии.

«Я дам тебе день, чтобы обдумать все в целом, — сказал профессор. — После этого мы поедем в Никко и Токио. Кто не видел Никко, тот не знает, как произносится слово "прекрасно"».

Иокогама — не подходящее место для того, чтобы приводить в порядок впечатления. Тихий океан стучится в вашу дверь, прося, чтобы на него посмотрели; японские и американские военные корабли требуют серьезного внимания через телескоп; а если вы бродите по коридорам «Гранд-отеля», вы останавливаетесь, чтобы поиграть с испанскими генералами, сплошь в золотом шитье и шпорах, или вас захватывают зазывалы в лавки диковинок. Неприятно обнаружить сахиба в панамской шляпе, который вручает вам визитную карточку своей фирмы, совсем как делийский торговец шелком. Вы склонны жалеть этого человека, пока он не садится, не угощает вас сигарой и не рассказывает все о своих болезнях, своей прошлой карьере в Калифорнии, где он всегда зарабатывал деньги и всегда их терял, и своих надеждах на будущее. Вы видите тогда, что вступаете в новый мир. Разговаривайте со всеми, кого встречаете, если они проявляют хоть малейшую склонность разговаривать с вами, и вы соберете, как я, множество историй, которые пригодятся вам в будущем. К сожалению, не все они пригодны для публикации. Когда я оторвался от отвлекающих факторов внешнего мира и только собирался серьезно написать о будущем Японии, вошел обаятельный человек с кучей денег, который всю жизнь собирал индийские и японские диковинки и теперь приехал в эту страну, чтобы достать несколько старых книг, которых не хватало в его коллекции. Можете ли вы представить себе более приятную жизнь, чем его странствия по земле, имея за плечами несметные специальные знания, чтобы подкрепить каждую подпись в его чековой книжке?

За пять минут он увел меня далеко от шумных, суетливых людей вокруг, в тихий мир, где люди медитировали три недели над бронзой и прочесывали всю Японию в поисках гарды для меча, разработанной великим художником, и — были ужасно обмануты в конце.

«Кто сейчас лучший художник в Японии?» — спросил я.

«Он умер в Токио в прошлую пятницу, бедняга, и некому занять его место. Его звали К——, и, как правило, его невозможно было убедить работать, если он не был пьян. Свои лучшие картины он делал, когда был пьян».

«Ému. Художники никогда не бывают пьяны».

«Совершенно верно. Я покажу вам гарду для меча, которую он разработал. Все лучшие художники здесь много занимаются дизайном. К—— имел обыкновение тратить свое время на эскизы для старых друзей. Если бы он придерживался картин, он мог бы заработать вдвое больше. Но он никогда не делал халтуры. Когда поедете в Токио, сделайте своим делом достать две его маленькие книжки под названием "Пьяные наброски" — картины, которые он сделал, когда был... ému. В них достаточно напора и энергии, чтобы заполнить полдюжины студий. Один английский художник некоторое время учился у него. Но мазок К—— был непередаваем, хотя он мог бы научить своего ученика кое-чему в технике. Вы когда-нибудь встречали одну из ворон К——? Вы бы узнали ее где угодно. Он мог вложить все злые мысли, которые когда-либо приходили в голову вороне — а ворона двоюродная сестра дьявола, — на кусок бумаги размером шесть дюймов, кистью с индийской тушью и двумя поворотами запястья. Посмотрите на гарду, о которой я говорил. Как вам это по части чувства?»

На круглом куске железа диаметром четыре дюйма, пронзенном отверстием для хвостовика клинка, бедняга К——, умерший в прошлую пятницу, набросал фигуру кули, пытающегося сложить ткань, которая раздувалась на веселом ветру — не холодном, а игривом летнем порыве. Кули наслаждался представлением, как и сама ткань. Еще минута, и все будет сложено, и кули пойдет своей дорогой с ухмылкой.

Эту вещь К—— задумал, а верный мастер исполнил легчайшими касаниями резца, чтобы она могла лежать в коллекции лондонского собирателя.

«Ва! Ва!» — сказал я и почтительно вернул ее. — «Убило бы человека, способного на такое, жить после того, как его мазок ушел. Хорошо для него, что он умер, — но я хотел бы его видеть. Покажите мне еще что-нибудь».

«У меня есть картина Хокусая — великого художника, который жил в конце прошлого века и начале этого. Даже вы слышали о Хокусае, не так ли?»

«Немного. Я слышал, что невозможно достать подлинную картину с его подписью».

«Это правда; но я показывал эту картину японскому правительственному эксперту по живописи — человеку, с которым консультируется Микадо в сомнительных случаях, — первому европейскому авторитету по японскому искусству, и, конечно, у меня есть собственное мнение, чтобы подкрепить подписанную гарантию продавца. Смотрите!»

Он развернул шелковый свиток и показал мне фигуру девушки в бледно-голубом и сером крепе, несущей в руках узел одежды, который, как показывала ванна позади нее, только что был выстиран. Темно-синий платок был легко наброшен на левое предплечье, плечо и шею, готовый связать одежду, когда узел будет положен. Тело правой руки просвечивало сквозь тонкую драпировку рукава. Правая рука лишь поддерживала узел сверху; левая крепко сжимала его снизу. Сквозь жесткие сине-черные волосы проглядывал контур левого уха.

То, что в картине была огромная проработанность, от украшения шпилек до текстуры сабо, поразило меня не сразу, а после первых пяти минут, когда я в достаточной мере полюбовался уверенностью мазка.

«Помните, что при живописи на шелке нет места ошибке, — сказал гордый владелец. — Линия должна стоять при любых обстоятельствах. Все, что возможно перед живописью, — это небольшое точечное нанесение углем, которое стирается перьевой кистью. Знал ли он что-нибудь о драпировке, цвете или форме женщины? Есть ли кто-нибудь, кто мог бы научить его большему, если бы он был жив сегодня?»

Затем мы отправились в Никко.

№ XIX

ЛЕГЕНДА О БРОДЕ НИККО И ИСТОРИЯ ОБ ИЗБЕЖАНИИ НЕУДАЧ.

A rose-red city, half as old as Time.

Пять часов на поезде доставили нас к началу двадцатипятимильного путешествия на рикше. Гид откопал старую телегу японского образца и соблазнил нас обещаниями скорости и комфорта, превосходящих все, что могла предложить рикша. Никогда не ездите в Никко на телеге. Город отправления полон вьючных пони, которые к этому не привыкли, и каждое третье животное пытается лягнуть своих друзей в оглоблях. Это делает продвижение достаточно захватывающим, пока ухабистость дороги не подавляет все эмоции, кроме одной. В Никко попадают через одну аллею криптомерий — кипарисоподобных деревьев высотой восемьдесят футов, с красными или тускло-серебристыми стволами и листвой цвета темно-зеленого погребального плюмажа. Когда я говорю "одна аллея", я имею в виду одну непрерывную аллею длиной двадцать пять миль, деревья в которой стоят так близко друг к другу, что их корни переплетаются и образуют стену из дерева по обе стороны утопленной дороги. Там, где было необходимо сделать деревню вдоль линии марша — то есть раз в две или три мили, — несколько гигантов были вырваны, как зубы вырывают из полной челюсти, чтобы освободить место для домов. Затем деревья смыкались, как прежде, чтобы встать на стражу дороги. Берега, между которыми мы ехали, светились азалиями, камелиями и фиалками. «Славная! Изумительная! Великолепная!» — пели мы с профессором хором первые пять миль в промежутках между толчками. Аллея не обращала ни малейшего внимания на нашу похвалу, кроме как еще плотнее смыкая деревья. «Виды колоннадной тени» очень приятно читать, но в холодный день неблагодарное сердце человека могло бы с радостью обойтись без мили или двух такой тени, если бы это сократило путь. Мы были слепы к красоте вокруг; к вереницам вьючных пони с гривами, как у каминных щеток, и нравом Эблиса, лягающихся на пути; к паломникам с синими и белыми платками на головах, завидными серебристо-серыми гетрами на ногах и буддоподобными младенцами на спинах; к опрятным деревенским фургонам, запряженным миниатюрными ломовыми лошадьми, везущими медь из шахт и саке с холмов; к цвету и движению в деревнях, где все маленькие дети кричали «Охайо!», а все старики смеялись. Серые стволы деревьев торжественно вели нас по этой ужасной плохой дороге, которую чинили хворостом, и через пять часов мы получили Никко в виде длинной деревни у подножия холма, и капризная природа, чтобы вознаградить нас за наши ноющие кости, мгновенно рассмеялась потоками солнечного света. И на какую безумную сцену пал свет! Криптомерии возвышались перед нами стеной зеленой тьмы, рвущийся поток бежал темно-зеленым цветом по синим валунам, а между потоком и деревьями был перекинут кроваво-красный мост — священный мост из красного лака, на который не может ступить ничья нога, кроме ноги Микадо.

Очень хитрые художники — японцы. Давным-давно великодушный король пришел к реке Никко и посмотрел на деревья, вверх по течению на поток и холмы, откуда он пришел, и вниз по течению на более мягкие очертания посевов и отрогов лесистых гор. «Нужен лишь мазок цвета на переднем плане, чтобы собрать все это вместе», — сказал он и поместил маленького ребенка в сине-белом халате под грозные деревья, чтобы оценить эффект. Ободренный его нежностью, старый нищий осмелился попросить милостыню. Теперь древней привилегией великих было испытывать остроту своих клинков на нищих и подобном скоте. Механически король снес старику голову, ибо не хотел, чтобы его беспокоили. Кровь брызнула по гранитным плитам речного брода пластом чистейшего киновари. Король улыбнулся. Случай решил проблему за него. «Постройте здесь мост, — сказал он придворному плотнику, — точно такого же цвета, как та штука на камнях. Постройте также мост из серого камня поблизости, ибо я не хотел бы забывать о нуждах моего народа». Так он дал маленькому ребенку через поток тысячу золотых монет и пошел своей дорогой. Он сочинил пейзаж. Что касается крови, ее вытерли и больше о ней не говорили; и такова история моста Никко. Вы не найдете ее в путеводителях.

Я последовал за голосом реки через шаткую игрушечную деревню, через какую-то грубую низину, пока, перейдя мост, не оказался среди покрытых лишайником камней, кустарника и весенних цветов. Склон холма, крутой и лесистый, как склоны красных Аравали, поднимался слева от меня; справа глаз путешествовал от деревни к пашне, от посевов к возвышающемуся кипарису и отдыхал наконец на холодном синем цвете сурового холма, окруженного полосами еще не растаявшего снега. Отель Никко стоял у подножия этого холма; и время года было май. Затем прилетел воробей с травинкой в клюве, ибо она строила свое гнездо; и я понял, что весна пришла в Никко. Так легко забыть о переменах года там, у вас в Индии.

Сидя в торжественной линии на берегах реки, было пятьдесят или шестьдесят скрестивших ноги изображений, которые нетренированный глаз сразу принял за маленьких Будд. У всех них, даже когда лишайник покрыл их проказой, был спокойный вид и немигающий взгляд Владыки Мира. На самом деле это не Будды, а другие вещи — подарки от забытых великих людей мертвым и ушедшим институтам, или же памятники предкам. Путеводитель вам расскажет. Это была призрачная компания. Когда я рассмотрел их ближе, я увидел, что каждое отличается от другого. Многие из них держали в своих соединенных руках небольшой запас речной гальки, очевидно, положенный туда благочестивыми людьми. Когда я спросил о значении дара у проходящего мимо незнакомца, он сказал: «Те, кто так отмечен, — это изображения Бога, который играет с маленькими детьми на небесах. Он рассказывает им истории и строит им домики из гальки. Камни кладут ему в руки либо для того, чтобы он не забыл развлечь младенцев, либо чтобы его запас не иссяк».

У меня нет средств сказать, говорил ли незнакомец правду, но я предпочитаю верить этой истории как евангельской истине. Только японцы могли придумать Бога, который играет с маленькими детьми. После этого изображения приобрели новый вид в моих глазах и стали уже не «греко-буддийскими скульптурами», а личными друзьями. Я добавил большую кучу гальки к запасу самого веселого из них. Его грудь была украшена маленькими печатными листками молитв, что придавало ему вид непутевого старого священника с беспорядочными полосками. Чуть выше по берегу реки была грубая одиночная скала, высеченная в том, что люди называли синтоистским святилищем. Я знал лучше: вещь была индуистской, и я искал на гладких камнях со всех сторон знакомое пятно красной краски. На плоской скале, нависающей над водой, были вырезаны определенные знаки на санскрите, отдаленно напоминающие те, что на тибетском молитвенном барабане. Не понимая этих дел и будучи благодарен, что не взял с собой путеводитель, я вскарабкался вниз к кромке реки — теперь сжатой в яростный поток. Вы знаете Стрид возле Болтона — то место, где вся сила реки зажата в двух ярдах ширины? Никко Стрид — это улучшение йоркширского. Синие скалы выдолблены, как мыльный камень, напором воды. Они поднимаются выше уровня головы и весной усыпаны цветами азалии. Незнакомец божков подошел сзади, когда я грелся на валуне. Он указал вверх на маленькое ущелье скал: «Вот если бы я нарисовал это так, как оно есть, каждый критик в газетах сказал бы, что я лжец».

Безумный поток спускался прямо с синего холма, покрытого розовыми пятнами, через небесно-голубое ущелье, также покрытое розовыми пятнами. Очевидно невозможная сосна стояла на страже над водой. Я бы многое отдал, чтобы увидеть точное изображение этого вида. Незнакомец ушел, ворча о каком-то скрытом горе — возможно, связанном с Академией.

Подгоняемый профессором, гид искал меня у берегов реки и велел «прийти и посмотреть храмы». Тогда я честно и прямо проклял все храмы, растянувшись в свое удовольствие на теплом песке в углублении скалы, и был невежественен, как скот в соломенных сандалиях, который топал по дальнему берегу. «Очень хорошие храмы, — сказал гид, — вы приходите и смотрите. Скоро храм закроют, потому что священники делают время на полчаса больше». Время Никко на полчаса опережает стандартное, потому что священники храмов обнаружили, что путешественники, прибывающие в три часа дня, пытаются осмотреть все храмы до четырех — официального часа закрытия. Это обкрадывает церковь ее сборов, поэтому ее слуги переводят часы вперед, а Никко, не зная цены времени, вполне доволен.

Когда я проклинал храмы, я совершил глупость, за которую это бедное перо никогда не сможет принести достойного возмещения. Мы поднялись на холм по лестнице из серых каменных плит. Криптомерии дороги Никко были как дети по сравнению с гигантами, затенявшими нас здесь. Между их железно-серыми стволами вспыхивал красный цвет — кроваво-красный цвет моста Микадо. Тот великий король, который убил нищего у брода, был вполне доволен успехом своего эксперимента. Пройдя под могучей каменной аркой, мы попали на площадь великолепия, оживленную звуком молотков. Тридцать или сорок человек постукивали по столбам и ступеням сердоликового святилища, тяжелого от золота. «Это, — сказал гид бесстрастно, — годоун. Они обновляют лак. Сначала они его извлекают».

Вы когда-нибудь «извлекали» лак из дерева? Я с силой ударил по основанию столба и после полудюжины ударов отколол один маленький фрагмент материала, по текстуре похожий на красный рог. Не выдав удивления, я потребовал название еще более великолепного святилища через двор. Оно было покрыто красным лаком, как и другие, но над его главной дверью были вырезаны в сквозной работе три обезьяны — одна закрывала уши руками, другая прикрывала рот, а третья ослепляла глаза.

«Это место, — сказал гид, — раньше было конюшней, когда даймё держал там своих лошадей. Обезьяны — это те трое, которые не слышат зла, не говорят зла и не видят зла».

«Конечно, — сказал я. — Какое великолепное устройство для конюшни, где конюхи воруют зерно!» Я был зол, потому что пресмыкался перед годоуном и конюшней, хотя круглый мир не может вместить их равных.

Мы вошли в храм, или гробницу, не знаю, через ворота из резных столбов. Одиннадцать из них несли бегущий узор из трилистника — вершиной вниз, — у двенадцатого узор был перевернут.

«Сделать их все одинаковыми — нехорошо, — сказал гид с ударением. — Что-то обязательно пойдет не так со временем. Сделать один другим — все в порядке. Спасти его так. Ничего тогда не случится».

Если я не ошибаюсь, это добровольное нарушение комплекта было единственной жертвой, которую дизайнер принес великим Богам наверху, столь ревнивым к мастерству людей. В остальном он делал, что хотел, — как мог бы сделать бог, — с деревом в его блестящей лаковой оболочке, с эмалью, инкрустацией, резьбой и бронзой, чеканкой и работой вдохновенного резца. Когда он отправился на суд, он спас себя от ревности своих судей, указывая на столбы с трилистником как на доказательство того, что он был лишь слабым смертным и ни в коем случае не их ровней. Люди говорят, что никто никогда не давал полных чертежей, деталей или описаний храмов Никко. Только немец попытался бы, и он потерпел бы неудачу в духе. Только француз мог бы преуспеть в духе, но он был бы неточен. У меня осталось воспоминание о прохождении через дверь с перегородчатыми петлями, с золотой перемычкой и косяками из красного лака, с панелями из лака черепахового панциря и зажимами из бронзового узора. Она открывалась в полуосвещенный зал, на синем потолке которого резвились и плевались огнем сотни золотых драконов. Священник двигался в полумраке бесшумными шагами и показал мне пузатый фонарь высотой четыре фута, который голландские торговцы старых времен прислали в подарок храму. Были столбы из красного лака, присыпанные золотом, чтобы поддерживать крышу. На одном столбе лежало ребро из лака толщиной шесть дюймов, которое было вырезано или пробито в высоком рельефе и застыло тверже кристалла.

Ступени храма были из черного лака, а рамы раздвижных экранов — красные. То, что деньги, лакхи и лакхи денег, были расточены на это чудо, впечатлило меня мало. Я хотел знать, кто были те люди, которые, когда криптомерии были саженцами, садились и проводили свои жизни над нишей или углом храма, и, умирая, передавали долг украшения своим сыновьям, хотя ни отец, ни ребенок не надеялись увидеть работу завершенной. Этот вопрос я задал гиду, который погрузил меня в путаницу даймё и сёгунов, явно извлеченную из путеводителя.

Через некоторое время идея строителя вошла в мою душу.

Он сказал: «Давайте построим кроваво-красные часовни в соборе». Так они посадили собор триста лет назад, зная, что стволы деревьев станут столбами, а небо — крышей.

Вокруг каждого храма стояла небольшая армия бесценных бронзовых или каменных фонарей, отмеченных, как и все остальное, тремя листьями, составляющими герб даймё. Фонари были темно-зелеными или покрытыми лишайником серыми и ничуть не облегчали мрачность красного. Внизу, у священного моста, я верил, что красный — это радостный цвет. На склоне холма под деревьями и тенью храмовых карнизов я увидел, что это оттенок печали. Когда великий король убил нищего у брода, он не смеялся, как я сказал. Он был очень опечален и сказал: «Искусство есть Искусство и стоит любой жертвы. Уберите этот труп и молитесь за нагую душу». Однажды, в одном из храмовых дворов, природа осмелилась восстать против схемы склона холма. Какое-то лесное дерево, совершенно не впечатленное криптомериями, бросило поток нежнейших розовых цветов вниз по лицу серой подпорной стены, охранявшей выемку. Это было так, как если бы ребенок громко рассмеялся над каким-то величием, которого не мог понять.

«Видите ту кошку? — сказал гид, указывая на пузатую киску, нарисованную над дверью. — Это Спящая кошка. Художник нарисовал ее левой рукой. Мы гордимся этой кошкой».

«И позволили ли ему остаться левшой после того, как он нарисовал эту вещь?»

«О да. Видите ли, он всегда был левшой».

Бесконечная нежность японцев к своим детям распространяется, по-видимому, даже на художников. Каждый гид поведет вас посмотреть на Спящую кошку. Не ходите. Это плохо. Спускаясь с холма, я узнал, что весь Никко зимой находится под снегом на два фута, и пока я пытался представить, как яростно красный, белый и черно-зеленый будут выглядеть под светом зимнего солнца, я встретил профессора, бормочущего ругательства восхищения.

«Что ты сделал? Что ты видел?» — сказал он.

«Ничего. Я накопил кучу впечатлений, бесполезных для кого-либо, кроме владельца».

«Что означает, что ты собираешься расплескаться на пользу людям в Индии», — сказал профессор.

И эта мысль так отвратила меня, что я покинул Никко в тот же день, а гид шумел, что я не видел и половины его славы. «Там есть озеро, — сказал он, — там есть горы. Вы должны поехать посмотреть!»

«Я вернусь в Токио и изучу современную сторону Японии. Это место раздражает меня, потому что я его не понимаю».

«И все же я хороший гид из Иокогамы», — сказал гид.

№ XX

ПОКАЗЫВАЕТ, КАК Я ГРУБО ОКЛЕВЕТАЛ ЯПОНСКУЮ АРМИЮ И РЕДАКТИРОВАЛ ГРАЖДАНСКУЮ И ВОЕННУЮ ГАЗЕТУ, КОТОРАЯ НИ В КОЕЙ МЕРЕ НЕ ЗАСЛУЖИВАЕТ ДОВЕРИЯ.

«И герцог сказал: "Да будет кавалерия", и была кавалерия. И он сказал: "Пусть они будут медленными", и они были медленными, чертовски медленными; и Японской Императорской Конницей назвал он их».

Я был неправ. Я знаю это. Я должен был шуметь у дверей миссии за пропуском, чтобы увидеть Императорский дворец. Я должен был исследовать Токио и нанести визит некоторым политическим лидерам Либеральной и Радикальной партий. Есть сотня вещей, которые я должен был сделать, но так или иначе горны начали трубить сквозь утренний холод, и я услышал топот вооруженных людей под своим окном. Плац был в двух шагах от отеля в Токио; императорские войска выходили на парад. Стали бы вы забивать себе голову политикой или храмами? Я побежал за ними.

Довольно трудно получить точную информацию о японской армии. Кажется, она находится в постоянных муках реорганизации. В настоящее время, насколько можно судить, она насчитывает около ста семидесяти тысяч человек. Каждый должен служить три года, но выплата ста долларов сократит срок службы как минимум на один год. Это то, что сказал мне человек, который прошел через это. Он подытожил свою информацию таким вердиктом: «Английская армия никуда не годится. Только флот хорош. Видел двести человек английской армии. Никуда не годятся».

На плацу у них была рота пехоты и крыло того, что для краткости я назову кавалерией на обучении. Первые проходили простые эволюции в сомкнутом строю; вторые были заняты по-разному и своеобразно. Перед первыми я снял шляпу уважения; на вторых, стыдно сказать, я указал пальцем насмешки. Но позвольте мне попытаться описать то, что я видел. Сходство японского пехотинца с гуркхом возрастает, когда видишь его в массе. Благодаря их системе всеобщей воинской повинности качество призывников варьируется чрезвычайно. Я видел десятки людей в очках, которых было бы низкой лестью назвать солдатами, и которые, надеюсь, были в медицинском или продовольственном ведомствах. Опять же, я видел десятки бычешеих, широкогрудых, плоскоспинных, тонкобедрых маленьких людей, которые были так хороши, как только мог желать полковник. Был один человек из 2-го пехотного полка, которого я встретил на железнодорожной станции в глубинке. Он нес ровно столько наглого щегольства, сколько должен иметь солдат, отказался отвечать на любые мои вопросы и без церемоний раздвинул толпу вокруг себя. Гуркх из полка принца Уэльского не мог бы быть опрятнее. В давке при проверке билетов — мы оба вышли вместе — мне удалось провести рукой по предплечью и груди этого маленького человека. У них должна быть очень полная система гимнастики в японской армии, и я бы многое отдал, чтобы раздеть моего друга и посмотреть, как он выглядит. Если 2-й пехотный полк соответствует образцу, они хороши.

Люди на параде в Токио принадлежали либо к 4-му, либо к 9-му полку и вышли с пристегнутыми, но, думаю, не упакованными воловьими ранцами. При полной выкладке, которую я видел на часовом в замке Осака, они должны быть слишком тяжело нагружены. Их офицеры были самой жалкой группой людей, которую могла предоставить Япония, — в очках, низкорослые даже для Японии, с впалыми спинами и сутулыми плечами. Они пищали свои команды и должны были рысить рядом со своими людьми, чтобы поспевать за ними. Японский солдат имеет длинный шаг гуркха, и он бежит легкой рысью рикши. В течение трех часов, что я наблюдал за ними, они ни разу не изменили построение, кроме одного раза, когда они бежали парами через равнину, держа винтовки на плече. Их шаг и интервалы были так же хороши, как у наших туземных полков, но они поворачивали довольно беспорядочно, и офицеры их за это не поправляли. Насколько позволяет мой ограниченный опыт, их построение было не Нашим, а континентальным. Команды были так же прекрасно непонятны, как и все, что производят наши плацы; и между ними офицеры каждой полуроты яростно распекали своих людей и трясли перед ними мечами в явно невоенном стиле. Точность их движений была выше всяких похвал. Они наслаждались тремя часами устойчивой муштры, и в редкие интервалы, когда они стояли вольно, чтобы перевести дух, я искал расслабленность во всех рядах, поскольку «стоять вольно» — это решающий тест для людей после того, как первая утренняя бодрость прошла. Они стояли «вольно», ни больше ни меньше, но ни одна рука не потянулась к ботинку, чулку или пуговице, пока они так стояли. Когда они опустились на колени, все еще в этой странной колонне роты, я понял тайну длинного меча-штыка, которая меня сильно озадачивала. Я ожидал увидеть, как маленьких парней подбросит в воздух, когда ножны штыка коснутся земли; но этого не произошло. Они отпихивали его в сторону, когда опускались. Все равно власти привязывают людей к штыкам, а не штыки к людям. Когда они бежали, не было хватания за подсумок одной рукой или придерживания штыка другой, как можно видеть в любой день при беге со стрельбой на индийских полигонах. Они бежали чисто — как бегут наши гуркхи.

Это была нехристианская мысль, но я бы многое отдал, чтобы увидеть, как эта рота проходит боевое крещение против равного количества Нашей туземной пехоты — просто чтобы узнать, как они будут работать. Если у них есть мужество, а в их прошлом послужном списке нет ничего, что показывало бы, что его нет, они должны быть первоклассными врагами. Под британскими офицерами вместо маленьких анатомических препаратов, предоставленных в настоящее время, и с лучшей винтовкой они должны быть так же хороши, как любые войска, набранные к востоку от Суэца. Я говорю здесь только о тех ловких маленьких людях, которых я видел. Худшее в призыве — это то, что он сметает такую массу граждан четвертого и пятого сорта, которые, хотя и могут носить ружье, вероятно, по своей собственной извинительной неспособности, нанесут вред моральному духу и выправке полка. Во время своих прогулок солдаты никогда не мечтают держать шаг. Они привязывают вещи к своему оружию, носят узлы, сутулятся и пачкают свои мундиры.

На этом пока всё о дилетантском мнении о японской пехоте. Кавалерия в это время устраивала пикник на другой стороне плаца — кружила направо и налево по отделениям, пытаясь что-то сделать с эскадроном, и так далее. Мне хотелось бы верить, что джентльмены, которых я видел, были новобранцами. Но они были в полном вооружении, а их офицеры — такие же умельцы, как и они сами. Половина из них была в белой рабочей форме и плоских фуражках, в коричневых кожаных полусапогах с короткими охотничьими шпорами и черными ремешками; без цепочек. Они были вооружены карабинами и саблями — сабля крепилась к человеку, а карабин висел за спиной. Никаких мартингалов, зато нагрудники и подхвостники, огромное тяжелое седло с одной кожаной подпругой поверх двух намд — вот и все снаряжение, от которого пытался избавиться пони ростом в тринадцать ладоней, состоящий из одной гривы да хвоста. Когда всовываешь двухфунтовое удило с трензелем в рот маленькому пони, ты ранишь его чувства. Когда всадники носят, как мои друзья, белые шерстяные перчатки, они не могут как следует держать поводья. Когда они едут, держа поводья обеими руками, сидя высоко на шее у лошади, с костяшками пальцев на уровне ее ушей и максимально укороченными путлищами, шансы пони избавиться от всадника явно возрастают. Никогда еще я не видел такого дикого сна наяву в искусстве верховой езды, как на токийском плацу. Помните картинку в «Алисе в Стране чудес», как раз перед тем, как Алиса встретила Льва и Единорога, когда она столкнулась с вооруженными людьми, идущими через лес? Я подумал об этом, а еще о Белом Рыцаре из той же классики, и рассмеялся в голос. Здесь была группа весьма неплохих пони, уверенно ступающих, как козы, по большей части жеребцов, полных энергии. При японском весе они могли бы стать вполне приличной конной пехотой. А здесь эта слепо подражающая нация пыталась превратить их в тяжелую кавалерию. Пока зверушки степенно рысили по кругу, они не возражали против работы. Но когда дело доходило до рубки чучела турка, они решительно протестовали. Я примкнул к отделению, которое, вооружившись длинными деревянными мечами, упражнялось в рубке «головы турка». Пони начинал движение самым нежным галопом, в то время как всадник сгребал все поводья в одну руку и держал меч, как копье. Затем пони слегка пугался, тряс лохматой головой и начинал пассажем кружить вокруг чучела. Никакого давления коленями или поводьями, чтобы дать понять, что от него требуется. Человек сверху начинал колотить шпорами от плеча до крупа, сотрясая железки во рту бедного животного. Пони не мог ни встать на дыбы, ни лягнуть, ни взбрыкнуть; но он просто стряхивал с себя инкуба, который соскальзывал вниз. Я видел это трижды. Катастрофа не дотягивала до достоинства падения. Это был нелепый крах некомпетентности, помноженный на шерстяные перчатки, езду двумя руками и стог сена в качестве снаряжения. Очень часто пони шел на столб, а всадник наносил обратный удар по голове турка, который чуть не вышибал его из слишком просторного седла. Снова и снова повторялось это торжественное представление. Могу честно сказать, что пони очень охотно выходят из строя и бросают своих товарищей, чего не делает английская строевая лошадь; но я полагаю, что это скорее связано с неотложными личными делами пони, чем с каким-либо мастерством дрессировки. Эскадроны один или два раза пронеслись в пугающем галопе. Когда люди хотели остановиться, они откидывались назад и тянули, а пони опускал голову к земле и упирался изо всех сил. Они атаковали меня, но я был милосерден и воздержался от того, чтобы опустошить половину седел, что я, безусловно, мог бы сделать, вскинув руки и закричав «Эй!». Самым печальным во всем этом цирке была болезненная добросовестность, проявленная всеми участниками. Им нужно было превратить этих крыс в кавалерийских лошадей. Они ничего не смыслили в верховой езде, а то, что знали, было неправильно; но крысы должны были стать строевыми лошадьми. Почему схема не работала? На лицах людей было такое терпеливое, жалкое недоумение, что мне хотелось взять одного из них на руки и попытаться объяснить ему все — например, про уздечки и бесполезность держаться за счет шпор. Как раз когда парад закончился и эскадроны неспешно удалялись, Провидение послало по диагонали через плац, галопом, крупного, жилистого мужчину на поджарой рыжей американской лошади. Зверь раздувал ноздри, размахивал своим флагом и промчался через поле, в то время как всадник опустил одну руку и сидел неподвижно, слегка покачиваясь в бедрах. Эти двое послужили мерилом для всего окружающего. Кто-нибудь действительно должен сказать Микадо, что пони никогда не предназначались для драгун.

Если превратности военной службы когда-нибудь столкнут вас с японскими войсками, будьте снисходительны к их кавалерии. Они не причинят вреда. Положите несколько петард, чтобы лошади на них наступили, и пошлите похоронную команду собрать остатки. Но если вы встретите японскую пехоту под командованием офицера с континента, начинайте стрелять рано, часто и на самых дальних дистанциях, на которых только можно до них дотянуться. Это опасные маленькие люди, которые знают слишком много.

Полностью разобравшись с военной стороной нации точно так же, как мой японский друг в начале этого письма разобрался с Нами — на основании двухсот человек, пойманных наугад, — я посвятил себя изучению Токио. Я устал от храмов. Их монотонное великолепие вызывает у меня головную боль. Вы тоже устанете от храмов, если только вы не художник, а тогда вы возненавидите самого себя. Некоторые говорят, что Токио занимает площадь, равную Лондону. Другие говорят, что он не более десяти миль в длину и восьми в ширину. Есть много способов решить этот вопрос. Я нашел чайный сад, расположенный на зеленом плато высоко над лестницей, с хорошенькими девушками, улыбающимися на каждой ступеньке. С этой высоты я оглядел город, и он простирался от моря, насколько хватало глаз, — серая гладь плотно прижатых друг к другу крыш, перспектива которой была отмечена бесчисленными фабричными трубами. Затем я отъехал на несколько миль и нашел парк, еще одну возвышенность и еще несколько чайных девушек, еще красивее предыдущих; и, посмотрев снова, я увидел, что город простирается в новом направлении, насколько хватало глаз. Принимая дальность обзора в ясный день за восемнадцать миль, я определяю размеры Токио ровно в тридцать шесть миль в длину и тридцать шесть в ширину; и, возможно, есть еще что-то, что я упустил. Город ревел жизнью во всех своих кварталах. Двойные линии трамваев тянулись по главным улицам на многие мили, ряды омнибусов стояли у главного железнодорожного вокзала, а «Compagnie General des Omnibus de Tokio» разъезжала по улицам на золотых и киноварных экипажах. Все трамваи были полны, все частные и общественные омнибусы были полны, а улицы были полны рикш. От морского берега до тенистого зеленого парка, от парка до туманной дали земля кишела людьми.

Здесь вы видели, как западная цивилизация разъела их. Каждый десятый был одет в европейскую одежду от шляпы до ботинок. Это странная раса. Она может спародировать любой тип человека, которого можно встретить в большом английском городе. Сытый и процветающий купец с бакенбардами; профессор естествознания с мягким взглядом и длинными волосами, в мешковатой одежде; школьник в пиджаке фасона «Итон» и суконных брюках; молодой клерк, член легкоатлетического клуба Клэпхэма в теннисной фланели; ремесленники в сильно поношенном твиде; адвокат в цилиндре, с чисто выбритой верхней губой и черной кожаной сумкой; безработный моряк и приказчик — всех их и многих, многих других вы найдете на улицах Токио за полчаса прогулки. Но когда вы заговорите с этой имитацией, окажется, что она знает только японский. Вы прикасаетесь к ней, и она не та, о которой вы думали. Я бродил по улицам, обращаясь к самым английским на вид людям, которых видел. Они были вежливы с такой любезностью, которая никак не вязалась с их одеждой, но они не знали ни слова на моем языке. Один мальчик в форме военно-морского училища вдруг сказал: «Я говорю по-английски», — и сник. Остальные люди в нашей одежде обрушили на мою голову свою родную речь. И все же вывески магазинов были на английском, трамвайные пути под моими ногами были английской колеи, продаваемые товары были английскими, а объявления на улицах были на английском. Это было как прогулка во сне. Я размышлял. Далеко от Токио и вдали от железнодорожной линии я встречал людей, похожих на этих людей на улицах. Совершенно одетые по-английски на внешний взгляд, но немые. Страна должна быть полна их подобий.

«Боже мой! Вот Япония собирается строить свою собственную цивилизацию, не выучив языка, на котором можно удовлетворительно сказать "черт возьми". Надо бы разузнать об этом».

Случай привел меня к редакции газеты, и я вбежал внутрь, требуя редактора. Он пришел — редактор «Tokio Public Opinion», молодой человек в черном сюртуке. Немногие редакторы в других частях света предложат вам чай и сигарету, прежде чем начать разговор. Мой друг знал английский лишь немного. Его газета, хотя название было напечатано по-английски, была японской. Но свое дело он знал. Едва я успел объяснить цель своего визита, которая заключалась в сборе всякого рода информации, как он начал: «Вы англичанин. Что вы теперь думаете об Американском пересмотренном договоре?» Достал блокнот, и меня бросило в холодный пот. В сделку не входило, чтобы он брал у меня интервью.

«Тут многое можно сказать, — ответил я, вспоминая сэра Роджера блаженной памяти, — многое можно сказать с обеих сторон. Американский пересмотренный договор... хм... требует огромного количества зрелого обдумывания и может быть безопасно передан...»

«Но мы в Японии теперь цивилизованны».

Япония заявляет, что теперь она цивилизованна. В этом, насколько я понимаю, и заключается суть всего дела. «Покончим с идиотской системой договорных портов и паспортов для иностранцев, которые выходят за их пределы», — по сути, говорит Япония. «Дайте нам место среди цивилизованных наций земли, приходите к нам, торгуйте с нами, владейте землей среди нас. Только будьте под нашей юрисдикцией и подчиняйтесь нашим... тарифам». Теперь, когда одна или две иностранные нации добились особых тарифов на свои товары обычным путем, они не слишком стремятся стать просто обычными людьми. Эффект от принятия взглядов Японии был бы отличным для индивидуума, который хотел бы поехать вглубь страны и заработать денег, но плохим для нации. В частности, для Нашей нации.

Тем не менее я не был готов к тому, чтобы мое невежество в жгучем вопросе было записано в какой-либо блокнот, кроме моего собственного. Я «гладстонил» по этому поводу, используя самые длинные слова, какие только мог. Мой друг записывал их, очень напоминая графа Сморлторка. Затем я атаковал его на тему цивилизации — говоря очень медленно, потому что у него была привычка сливать два моих слова вместе и превращать их в нечто новое.

«Вы правы, — сказал он. — Мы становимся цивилизованными. Но не слишком быстро, потому что это плохо. Сейчас в государстве две партии — либеральная и радикальная: один граф возглавляет одну, другой граф — другую. Радикалы говорят, что мы должны быстро стать совсем английскими. Либерал говорит: не так быстро, потому что та нация, которая слишком быстро перенимает чужие обычаи, приходит в упадок. Этот вопрос о цивилизации и Американском пересмотренном договоре занимает наше главное внимание. Сейчас мы не так рвемся стать цивилизованными, как были два-три года назад. Не так быстро — вот наш девиз. Да».

Если зрелое обдумывание — это оптовое принятие плохо понятых соглашений, то я бы очень хотел увидеть Японию в спешке. Мы недолго обсуждали сравнительные цивилизации, и я слабо протестовал против осквернения улиц Токио рядами домов, построенных по кричащим европейским образцам. Конечно, нет нужды отказываться от собственной архитектуры, сказал я.

«Ха, — фыркнул глава «Public Opinion». — Вы называете это живописным. Я тоже так называю. Подождите, пока он загорится — воспламенится. Японский дом тогда — это просто коробка для огня. Вот почему мы считаем правильным строить на европейский манер. Я говорю вам, и вы должны верить, что мы не принимаем никаких изменений, не обдумав их. Правда, это не потому, что мы любопытные дети, желающие новых вещей, как некоторые говорили. Мы покончили с тем временем, когда подбирали вещи и снова бросали их. Понимаете?»

«Где же вы тогда подобрали свою Конституцию?»

Я не знал, к чему приведет этот вопрос, хотя должен был быть умнее. Первый вопрос, который японец в поезде задает англичанину: «У вас есть английский перевод нашей Конституции?» Все книжные киоски продают ее на английском и японском, и все газеты обсуждают ее. Ребенку еще нет и трех месяцев.

«Наша Конституция? — Это было обещано нам — обещано двадцать лет назад. Четырнадцать лет назад провинциям разрешили выбирать своих главных людей — своих глав. Три года назад им разрешили иметь собрания, и таким образом Гражданская Свобода была обеспечена».

Я был сбит с толку на некоторое время. В конце концов, я подумал, что понял, что муниципалитетам был дан определенный контроль над полицейскими фондами и назначением районных чиновников. Возможно, я был совершенно неправ, но редактор нес меня на потоке слов, его тело раскачивалось, а руки размахивали в двойной агонии попытки приспособить чужой язык к своим нуждам и объяснить серьезность Японии. Хлоп — маленькая рука по маленькому столу, и маленькие чайные чашки снова подпрыгнули.

«Поистине, эта наша Конституция пришла не слишком рано. Она продвигалась шаг за шагом. Вы понимаете это? Теперь ваша Конституция, Конституции иностранных наций, все кровавые — кровавые Конституции. Наша пришла шаг за шагом. Мы не сражались, как бароны сражались с королем Иоанном в Раннимеде».

Это была цитата из речи, произнесенной в Оцу несколькими днями ранее членом правительства. Я усмехнулся братству редакторов во всем мире. Рука снова взметнулась вверх.

«Мы будем счастливы с этой Конституцией и народом, цивилизованным среди цивилизаций».

«Конечно. Но что вы будете с ней делать? Конституция — довольно монотонная вещь для работы после того, как прошла забава посылать членов в парламент. У вас есть парламент, не так ли?»

«О да, с партиями — либеральной и радикальной».

«Тогда они оба будут лгать вам и друг другу. Затем они будут принимать законопроекты и тратить время на борьбу друг с другом. Тогда все иностранные правительства обнаружат, что у вас нет твердой политики».

«А, да. Но Конституция». Маленькие руки были скрещены на коленях. Сигарета безвольно свисала изо рта.

«Никакой твердой политики. Тогда, когда вы достаточно отвратите от себя иностранные державы, они подождут, пока либералы и радикалы будут очень сильно драться, а затем они сдуют вас с лица земли».

«Вы не шутите? Я не совсем понимаю, — сказал он. — Ваши Конституции все такие кровавые».

«Да. Именно такие они и есть. Вы очень серьезно относитесь к своей, не так ли?»

«О да, мы все теперь говорим о политике».

«И пишем о политике, конечно. Кстати, на каких... хм... условиях с правительством издается японская газета? Я имею в виду, должны ли вы платить что-то перед открытием прессы?»

«Литературные, научные и религиозные газеты — нет. Совершенно бесплатно. Все чисто политические газеты платят пятьсот иен — отдают правительству на хранение, или же какой-нибудь человек говорит, что он заплатит».

«Вы имеете в виду, что должны предоставить залог?»

«Я не знаю, но иногда правительство может оставить деньги себе. Мы чисто политические».

Затем он задавал вопросы об Индии и, казалось, был удивлен, обнаружив, что туземцы там обладают значительной политической властью и контролируют районы.

«Но есть ли у вас Конституция в Индии?»

«Боюсь, что нет».

«А!»

Он раздавил меня этим, и я ушел очень смиренно, но подбодренный обещанием, что «Tokio Public Opinion» будет содержать отчет о моих словах. К счастью, этот почтенный журнал печатается на японском, так что мешанина не будет подана к большому столу. Я бы многое отдал, чтобы узнать, какой смысл он придал моему прогнозу о конституционном правлении в Японии.

«Мы все теперь говорим о политике». Это была фраза, которая осталась у меня в памяти. Это был правдивый разговор. Люди из Департамента образования в Токио говорили мне, что студенты будут «говорить о политике» часами, если им позволить. В настоящее время они говорили абстрактно о своей новой игрушке, Конституции, с ее Верхней палатой и Нижней палатой, ее комитетами, ее вопросами снабжения, ее правилами процедуры и всеми другими кеглями, с которыми мы играли шестьсот лет.

Япония — вторая восточная страна, которая сделала невозможным для сильного человека править в одиночку. Это она сделала по своей собственной воле. Индия, с другой стороны, была насильственно изнасилована государственным секретарем и английскими членами парламента.

Японии повезло больше, чем Индии.

№ XXI

ПОКАЗЫВАЕТ СХОДСТВО МЕЖДУ БАБУ И ЯПОНЦЕМ. СОДЕРЖИТ СЕРДЕЧНЫЙ КРИК НЕВЕРУЮЩЕГО. ОБЪЯСНЕНИЕ МИСТЕРА СМИТА ИЗ КАЛИФОРНИИ И ДРУГИХ МЕСТ. ПРИВОДИТ МЕНЯ НА БОРТ КОРАБЛЯ ПОСЛЕ ДОЛЖНОГО ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ ТЕМ, КТО СЛЕДУЕТ ЗА МНОЙ.

Very sadly did we leave it, but we gave our hearts in pledge

To the pine above the city, to the blossoms by the hedge,

To the cherry and the maple and the plum tree and the peach,

And the babies—Oh, the babies!—romping fatly under each.

Eastward ho! Across the water see the black bow drives and swings

From the land of Little Children, where the Babies are the Kings.

Профессор обнаружил меня в раздумьях среди чайных девушек в глубине парка Уэно в самом сердце Токио. Мой рикша сидел рядом со мной, попивая чай из изящнейшего фарфора и поедая миндальное печенье. Я подумал об осле Стерна и тупо улыбнулся в синеву над деревьями. Чайные девушки хихикали. Одна из них схватила мои очки, водрузила их на свой курносый нос и побежала среди своих кудахтающих подруг.

«И распусти свои пальцы в локонах кипарисово-стройного служителя вина», — процитировал Профессор, внезапно обойдя киоск. — «Почему ты не на садовом празднике у Микадо?»

«Потому что он не пригласил меня, и, в любом случае, он носит европейскую одежду — как и Императрица, как и все придворные. Давай сядем и обдумаем все. Этот народ озадачивает меня».

И я рассказал свою историю об интервью с редактором «Tokio Public Opinion». Профессор проводил расследование в Департаменте образования. «И далее, — сказал он в конце рассказа, — амбиция образованного студента — получить место на государственной службе. Поэтому он приезжает в Токио: примет любую должность в Токио, чтобы быть ближе к своему шансу».

«Чей сын этот студент?»

«Сын крестьянина, фермера-йомена и лавочника, райята, техсилдара и баннии. Пока он ждет, он впитывает республиканские наклонности из-за близости Японии к Америке. Он говорит, пишет и спорит, и убежден, что может управлять Империей лучше, чем Микадо».

«Он уходит и основывает газеты, чтобы доказать это?»

«Может; но это кажется нездоровой работой. Газета может быть приостановлена без объяснения причин по нынешним законам; и мне сказали, что один предприимчивый редактор только что получил три года тюремного заключения за карикатуру на Микадо».

«Тогда у Японии еще есть надежда. Я не совсем понимаю, как народ со вкусом к борьбе и быстрыми художественными восприятиями может заботиться о вещах, которые радуют наших друзей в Бенгалии».

«Ты совершаешь ошибку, глядя на бенгальца как на уникальное явление. Так он и есть в своем собственном стиле; но я полагаю, что опьянение западным вином влияет на всех восточных людей примерно одинаково. Что вводит тебя в заблуждение, так это само сходство. Следишь? Потому что японец борется с проблемами, которые ему не под силу, используя ту же фразеологию, что и студент Калькуттского университета, и обсуждает Администрацию с большой буквы А, ты сваливаешь японца и Чаттерджи в одну кучу».

«Нет, не сваливаю. Чаттерджи не вкладывает свои деньги в железнодорожные компании, не садится и не заботится о надлежащей санитарии своего собственного города, или по своей собственной воле не культивирует изящество жизни, как это делает японец. Он похож на «Tokio Public Opinion» — «чисто политический». У него нет никакого искусства, у него нет оружия, и в нем нет способности к ручному труду. И все же он похож на японца в пафосе своей политики. Ты когда-нибудь изучал Патетическую Политику? Почему он похож на японца?»

«Оба пьяны, я полагаю, — сказал Профессор. — Заставь ту девушку вернуть твои очки, и ты сможешь яснее видеть душу Дальнего Востока».

«У «Дальнего Востока» нет души. Она обменяла ее на Конституцию одиннадцатого февраля прошлого года. Может ли какая-либо Конституция компенсировать ношение европейской одежды? Я только что видел японскую даму в полном дневном наряде. Она выглядела ужасно. Ты видел позднее японское искусство — картинки на веерах и в витринах магазинов? Это верные репродукции изменившейся жизни — телеграфные столбы вдоль улиц, условные трамвайные линии, цилиндры и саквояжи в руках мужчин. Художники могут сделать эти вещи почти сносными, но когда дело доходит до стилизации европейской одежды, эффект ужасен».

«Япония желает занять свое место среди цивилизованных наций», — сказал Профессор.

«Вот где кроется пафос. До слез жалко смотреть на это неверно направленное усилие — это валяние в некрасивости ради признания со стороны людей, которые красят свои потолки в белый цвет, решетки в черный, каминные полки в серо-французский, а кареты в желтый и красный. Микадо носит синее, золотое и красное, его гвардейцы носят оранжевые бриджи с серо-голубой полосой; американский миссионер учит японскую девушку носить челку — «стриженую челку» — на лбу, заплетать волосы в косу и завязывать ее пурпурными и кобальтовыми лентами. Немец продает им оскорбительные хромолитографии своей собственной страны и этикетки от своего пива. Аллен и Гинтер опустошают Токио своими кроваво-красными и травянисто-зелеными банками из-под табака. И перед лицом всего этого страна желает прогрессировать к цивилизации! Я прочитал всю Конституцию Японии, и она дорого куплена ценой одного из калейдоскопических омнибусов, курсирующих там по улице».

«Ты собираешься навязать всю эту чепуху им дома?» — сказал Профессор.

«Собираюсь. По этой причине. В грядущие годы, когда Япония продаст свое первородство за привилегию быть обманутой на равных условиях своими соседями; когда она так сильно залезет в долги из-за своих железных дорог и общественных работ, что финансовая помощь Англии и аннексия станут ее единственным спасением; когда даймё из-за бедности продадут сокровища своих домов антикварам, а дилер продаст их английскому коллекционеру; когда все люди будут носить мешковатые брюки и готовые юбки, а американцы построят мыловаренные заводы на реках и пансион на вершине Фудзиямы, кто-нибудь откроет подшивки «Pioneer» и скажет: «Это было предсказано». Тогда они будут жалеть, что начали вмешиваться в великую колбасную машину цивилизации. То, что положено в приемник, должно выйти из носика; но оно должно выйти фаршем. Dixi! А теперь пойдем к могиле Сорока семи ронинов».

«Это было сказано некоторое время назад, и гораздо лучше, чем ты можешь сказать это», — сказал Профессор, не к месту, как мне показалось.

Расстояния в Токио рассчитываются по часам. Сорок минут на рикше, бегущем на полной скорости, привезут вас недалеко в город; два часа от парка Уэно привезут вас к могиле знаменитых Сорока семи, проходя по пути очень великолепные храмы Сиба, которые все подробно описаны в путеводителях. Лак, бронза с золотой инкрустацией и кристаллы, вырезанные со словами «Ом» и «Шри», — прекрасные вещи для созерцания, но они не допускают очень разнообразной трактовки в печати. В одной гробнице одного из храмов была комната с лаковыми панелями, покрытыми сусальным золотом. Животное по имени В. Гэй посчитало нужным нацарапать свое совершенно неинтересное имя на золоте. Потомство примет к сведению, что В. Гэй никогда не стриг ногти и ему не следовало доверять ничего более красивого, чем свиное корыто.

«Это надпись на стене», — сказал я.

«Вскоре не будет ни золота, ни лака — ничего, кроме отпечатков пальцев иностранцев. Давайте все же помолимся за душу В. Гэя. Возможно, он был миссионером».

Японские газеты иногда содержат, зажатые между заметками о железнодорожных, горнодобывающих и трамвайных концессиях, объявления вроде следующих: «Доктор —— совершил харакири прошлой ночью в своей частной резиденции на такой-то улице. Семейные осложнения названы причиной акта». И харакири не означает просто самоубийство любым способом. Харакири есть харакири, и частное исполнение даже более ужасно, чем официальное. Любопытно думать, что любой из щеголеватых маленьких людей в цилиндрах и с ридикюлями, у которых есть своя Конституция, может в момент душевного стресса раздеться до пояса, потрясти волосами над бровями и, помолившись, вспороть себе живот. Когда приедете в Японию, посмотрите на фотографии харакири Фарсари и его фото последнего распятия (двадцать лет назад) в Японии. Затем у Дикина спросите модель головы джентльмена, который был недавно казнен в Токио. В последнем произведении искусства есть мрачная верность, которая заставит вас чувствовать себя некомфортно. Японцы, как и остальной Восток, имеют в своем составе долю кровожадности. Сейчас она очень тщательно скрыта, но некоторые картины Хокусая показывают ее и показывают, что еще недавно люди упивались ее внешним проявлением. И все же они нежны ко всем детям сверх нежности Запада, вежливы друг к другу сверх вежливости англичан и вежливы к иностранцу как в больших городах, так и в провинции. Какими они будут после того, как их Конституция проработает три поколения, знает только Провидение, которое сделало их такими, какие они есть!

Весь мир, кажется, готов предложить им совет. Полковник Олкотт сейчас бродит по стране, рассказывая им, что буддийская религия нуждается в реформации, предлагая реформировать ее и с показным видом поедая рисовую кашу, которую ему подают в чашках восхищенные служанки. Странник из Киото говорит мне, что в Тион-ин, самом прекрасном из всех храмов, он видел всего три дня назад полковника, смешавшегося с процессией буддийских священников, точно такой же процессией, как та, которую я тщетно пытался описать, и «топающего так, будто все это шоу принадлежало ему». Вы не можете оценить торжественность этого, пока не увидите полковника и храм Тион-ин. Они построены на совершенно разных принципах и, кажется, не гармонируют. Теперь не хватает только мадам Блаватской с сигаретой во рту под криптомериями Никко и возвращения мистера Кейна, члена парламента, чтобы проповедовать грех употребления саке, и зверинец был бы полон.

Что-то должно быть сделано с Америкой. В Японии много американских миссионеров, и некоторые из них строят каркасные церкви и часовни, чье уродство не может компенсировать никакое вероучение. Они далее внушают японскому уму порочные идеи «Прогресса» и учат, что хорошо опережать своего соседа, улучшать свое положение и вообще изматывать себя в битве за существование. Они не хотят делать этого; но их собственная беспокойная энергия подкрепляет урок. Американец неприятен. И все же — это написано из Иокогамы — как приятен во всех отношениях милый американец, чей язык очищен от «прямо там», «все время», «ноос», «реву», «раунд» и падающей каденции. Я встретил такого даже сейчас — калифорниец, созревший в Испании, возмужавший в Англии, отполированный в Париже, и все же всегда калифорниец. Его голос и манеры были одинаково мягкими, умеренными были его суждения и умеренно выраженными, широким был его диапазон опыта, подлинным его юмор, и свежими из монетного двора его ума были его размышления. Только в конце разговора он немного поразил меня.

«Я понимаю, что вы собираетесь пробыть некоторое время в Калифорнии. Вы не возражаете, если я дам вам небольшой совет? Я говорю сейчас о городах, которые все еще довольно грубы в своих манерах. Когда человек предлагает вам выпить, соглашайтесь сразу, а затем угощайте всех. Я не говорю, что вторая часть программы так же необходима, как первая, но она ставит вас в совершенно безопасное положение. Прежде всего, помните, что там, куда вы направляетесь, вы никогда не должны ничего носить. Люди, среди которых вы будете двигаться, сделают это за вас. Они к этому привыкли. В некоторых местах, к несчастью, это вопрос жизни и смерти, а также ежедневная практика — выстрелить первым. Я знал случаи, когда происходили действительно прискорбные несчастные случаи из-за того, что человек носил револьвер, не зная, что с ним делать. Вы что-нибудь понимаете в револьверах?»

«Н-нет, — заикнулся я, — конечно, нет».

«Вы думаете о том, чтобы носить его?»

«Конечно, нет. Я не хочу убивать себя».

«Тогда вы в безопасности. Но помните, вы будете двигаться среди людей, которые ходят вооруженными, и вы услышите много разговоров об этой вещи и много небылиц. Вы можете слушать байки, но вы не должны следовать обычаю, как бы сильно вы ни чувствовали искушение. Вы навлекаете на себя смерть, если кладете руку на оружие, которое не понимаете. Никто не размахивает револьвером в плохом месте. Он достается для одной конкретной цели и достается до того, как вы успеете моргнуть».

«Но ведь если вы выстрелите первым, у вас есть преимущество перед другим человеком», — сказал я доблестно.

«Вы так думаете? Позвольте мне показать вам. У меня нет нужды в каком-либо оружии, но я полагаю, что оно у меня где-то есть. Унция демонстрации стоит тонны теории. Ваш футляр для трубки на столе. Мои руки тоже на столе. Используйте этот футляр для трубки как револьвер и так быстро, как только можете».

Я использовал его в одобренном стиле дешевых романов — направил его с вытянутой рукой на голову моего друга. Прежде чем я понял, как это произошло, футляр для трубки покинул мою руку, которая была схвачена близко к локтю и ужасно заныла. Я услышал четыре убедительных щелчка под столом почти прежде, чем понял, что моя рука бесполезна. Джентльмен из Калифорнии выхватил свой пистолет из кармана и нажал на курок четыре раза, его рука покоилась на бедре, пока я поднимал правую руку.

«Теперь вы верите? — сказал он. — Только англичанин или восточный человек стреляет с плеча в этой мелодраматической манере. Я держал вас в безопасности до того, как ваша рука вытянулась, просто потому, что я случайно знал трюк; и там, снаружи, есть люди, которые в беде могли бы держать меня так же безопасно, как я держал вас. Они не тянутся за своим револьвером, как говорят романисты. Он здесь, спереди, близко ко второй правой пуговице подтяжек, и стреляют из него, без прицеливания, в живот другого человека. Теперь вы поймете, почему в случае спора вы должны очень ясно показать, что вы не вооружены. Вам не нужно демонстративно поднимать руки; держите их подальше от карманов или где-нибудь, где ваш друг может их видеть. Тогда никто вас не тронет. Или если тронет, то почти наверняка будет застрелен общим чувством комнаты».

«Это должно быть исключительным утешением для трупа», — сказал я.

«Я вижу, я ввел вас в заблуждение. Не думайте, что какая-либо часть Америки так свободна и легка, как показывает моя лекция. Только в нескольких действительно суровых городах вам требуется не иметь револьвера. В остальном вы в порядке. Большинство американцев, которых я знаю, привыкли носить что-то; но это только привычка. Они никогда не мечтают использовать это, если только их не прижмут к стенке. Человек, который выхватывает оружие, чтобы подкрепить предложение о консервировании персиков, выращивании апельсинов, городских участках или правах на воду, — вот кто является неприятностью».

«Спасибо, — сказал я слабо. — Я намерен исследовать эти вещи позже. Я очень обязан вам за ваш совет».

Когда он ушел, мне пришло в голову, что, на языке Востока, «он мог меня разыгрывать». Но не осталось никаких сомнений относительно его мастерства с оружием, которое он так нежно оправдывал.

Я изложил дело Профессору. «Мы поедем в Америку, прежде чем ты осудишь ее окончательно», — сказал он. — «В Америку на американском корабле мы поедем и попрощаемся с Японией». В ту ночь мы подсчитывали выгоду нашего пребывания в Стране Маленьких Детей более внимательно, чем многие люди считают свое серебро. Нагасаки с серыми храмами, зелеными холмами и всем чудом впервые увиденного берега; Внутреннее море, тридцатичасовая панорама проплывающих островков, нарисованных серым, палевым и серебряным для нашего удовольствия; Кобе, где мы хорошо поели и сходили в театр; Осака каналов и персикового цвета; Киото — счастливый, ленивый, роскошный Киото, и голубые пороги и невинные радости Арашимы; Оцу на безбрежном, дождливом озере; Мияношита на холмах; Камакура у бушующего Тихого океана, где великий бог Будда сидит и спокойно слышит, как века и моря ропщут в его ушах; Никко, прекраснейшее из всех мест под солнцем; Токио, наполовину цивилизованный и совершенно прогрессивный муравейник человечества; и композитный франко-американский Иокогама; мы обновили их все, сортируя и откладывая наши особые сокровища памяти. Если бы мы остались дольше, мы могли бы разочароваться, и все же — конечно, это было бы невозможно.

«Какое умственное впечатление ты уносишь?» — сказал Профессор.

«Чайная девушка в палевом крепе под цветущей вишней. Позади нее зеленые сосны, двое детей и горбатый мостик, перекинутый через бутылочно-зеленую реку, бегущую по синим валунам. На переднем плане маленький полицейский в плохо сидящей европейской одежде, пьющий чай из сине-белого фарфора на черной лакированной подставке. Пушистые белые облака наверху и холодный ветер по улице», — сказал я, суммируя наспех.

«Мое немного другое. Японский мальчик в плосковерхой немецкой фуражке и мешковатом пиджаке фасона «Итон»; Король, взятый из магазина игрушек, железная дорога, взятая из магазина игрушек, сотни маленьких деревьев из Ноева ковчега и поля, сделанные из выкрашенного в зеленый цвет дерева. Все аккуратно упаковано в коробку из камфорного дерева с пояснительной книгой под названием Конституция — цена двадцать центов».

«Ты смотрел на темную сторону вещей. Но какой смысл писать впечатления? Каждый человек должен получить свои из первых рук. Предположим, я дам маршрут того, что мы видели?»

«Ты не смог бы этого сделать, — сказал Профессор мягко. — Кроме того, к тому времени, как следующий англо-индиец приедет сюда, будет еще сто миль железной дороги и все местные договоренности изменятся. Напиши, что человек должен приехать в Японию без всяких планов. Путеводители скажут ему немного, а люди, которых он встретит, скажут ему в десять раз больше. Пусть он сначала найдет хорошего гида в Кобе, и остальное придет достаточно легко. Маршрут — это лишь новое проявление того необузданного эгоизма, который...»

«Я напишу, что человек может хорошо провести время от Калькутты до Иокогамы, останавливаясь в Рангуне, Моулмейне, Пенанге, Сингапуре, Гонконге, Кантоне и проводя месяц в Японии, примерно за шестьдесят фунтов — скорее меньше, чем больше. Но если он начинает покупать антиквариат, этот человек пропал. Пятьсот рупий покрывают его месяц в Японии и позволяют ему любую роскошь. Прежде всего, он должен привезти с собой тысячи сигар — достаточно, чтобы хватило ему, пока он не достигнет «Фриско». Сингапур — последнее место на линии, где можно купить бирманские. За пределами этой точки злые люди продают манильские сигары с модными названиями за десять, а гаванские за тридцать пять центов. Никто не проверяет ваши ящики, пока вы не достигнете «Фриско». Привезите, поэтому, по крайней мере одну тысячу сигар».

«Ты знаешь, мне кажется, у тебя очень странное чувство пропорции?»

И это было последнее слово, которое Профессор произнес на японской земле.

№ XXII

ПОКАЗЫВАЕТ, КАК Я ПРИБЫЛ В АМЕРИКУ РАНЬШЕ СРОКА И БЫЛ СИЛЬНО ПОТРЯСЕН ТЕЛОМ И ДУШОЙ.

"Then spoke der Captain Stossenheim

Who had theories of God,

'Oh, Breitmann, this is judgment on

Der ways dot you have trod.

You only lifs to enjoy yourself

While you yourself agree

Dot self-development requires

Der religious Idee.'"

— Ч. Г. Лиланд.

Это Америка. Они называют ее «City of Peking», и она принадлежит Pacific Mail Company, но для всех практических целей это Соединенные Штаты. Мы разделены между миссионерами и генералами — генералами, которые были при Виксберге и Шайло, и немцами по рождению, но более американскими, чем сами американцы, которые по секрету говорят вам, что они вовсе не генералы, а только бревет-майоры ополчения. Миссионеры, пожалуй, самая странная часть груза. Вы когда-нибудь слышали, чтобы английский священник читал лекцию полчаса о поступлениях от грузовых перевозок и общей работе, скажем, Мидленда? Профессор сидел у ног остроглазого, с густой бородой, смуглого человека, который объяснял ему подобные тайны с беглостью и точностью, которым мог бы позавидовать городской передовик. «Кто ваш финансовый друг с цифрами на кончиках пальцев?» — спросил я. «Миссионер — пресвитерианская миссия к японцам», — сказал Профессор. Я положил руку на рот и онемел.

В качестве противовеса миссионерам мы везем людей из Манилы — худых шотландцев, которые играют раз в месяц в государственную лотерею Манилы и иногда срывают куш. Один, по крайней мере, выиграл десятитысячный приз в декабре прошлого года и уехал веселиться в Новый Свет. Все сотрудники американского парохода на этой стороне континента, кажется, постоянно играют в эту лотерею, и разговоры в курительной комнате почти полностью вращаются вокруг призов, выигранных случайно или потерянных из-за минутной задержки. Билеты продаются более или менее открыто в Иокогаме и Гонконге, и розыгрыши — проигравшие и победители здесь согласны — выше всяких упреков.

Мы смирились с бесконечной монотонностью двадцатидневного плавания. Pacific Mail рекламирует ложно. Только при самых благоприятных обстоятельствах ветра и пара их суда с недостаточной мощностью двигателей могут покрыть расстояние за пятнадцать дней. Наш «City of Peking», например, трусил со скоростью десять узлов в час, темп совершенно несоразмерный ее объему. «Когда мы поймаем ветер, — говорит капитан, — мы сделаем лучше». Она четырехмачтовая и может нести любое количество парусов. Небезопасно пускать пароходы через эту пустоту под полюсами атлантических лайнеров. Монотонность моря парализует. Мы прошли мимо обломков маленькой шхуны для охоты на тюленей, лежащей вверх дном и покрытой чайками. Она колыхалась в холодном рассвете, неприглядная, как труп человека, и дикие птицы тонко пищали на нас, когда они направляли ее через волны. Пульс Тихого океана — не мелочь даже в более спокойные настроения моря. Он заставил наши носы качаться, тыкаться и нырять еще до того, как мы были день вдали от Иокогамы, и все же не было видно ни зыби, ни гребнистой волны. «Мы идем очень высоко, — сказал капитан, — и она сухая лодка. У нее есть привычка как-то переползать через вещи; но нам не нужно будет подвергать ее испытанию в этом путешествии».

Капитан ошибался. Четыре дня мы терпели угрюмое недовольство Северной части Тихого океана, закончившееся ночью дискомфорта. Началось все с серого моря, летящих облаков и встречного ветра, который отнял пятьдесят узлов от дневного пробега. Затем с юго-востока поднялось боковое море, не оправданное никаким ветром, который был в водах в нашей окрестности, и мы валялись в его ложбине шестнадцать смертных часов. В тишине гавани, когда газетчик обедает в ее салоне, а паровой катер ползает вокруг ее бортов, корабль гордости — это «величественный лайнер». В открытом море, с одним суровым плечом волны между вами и горизонтом, она становится «старой посудиной», «живой лодкой» и другими вещами малого значения, ибо это необходимо, чтобы умилостивить Океан. «Там шторм к юго-востоку от нас, — объяснил капитан. — Вот что поднимает это море».

«City of Peking» не опровергла свою репутацию. Она переползала через моря самым живым образом, никогда не зачерпнув ни ведра, пока... ее не заставили. Тогда она приняла зеленую волну через нос к огромному назиданию, по крайней мере, одного пассажира, который никогда раньше не видел полных шпигатов.

Позже в тот же день началось веселье. «О, она просто прелесть в качке», — пробормотал главный стюард, брошенный морской звездой на стол среди своей стеклянной посуды. «Она качается», — сказал черный призрак, только что поднявшийся из кочегарки. «Она собирается качаться еще?» — потребовали дамы, сгруппировавшиеся в том, что должно было быть дамским салоном, но, согласно американскому обычаю, было помечено «Социальный зал».

В сумерках мимо прошел старший помощник — его лицо, мокрое от брызг, было в бороде. «Прикажете убрать щиты?» — спросил он и, пошатываясь, направился на корму, вслед за ним пронеслась волна. «К ночи она зачерпнет бортами», — заметил человек из Луизианы, где речные пароходы и понятия не имеют, что такое фальшборт. Мы ужинали под аккомпанемент грохота посуды, прыгающих по палубе пивных бутылок, которые вели себя куда оживленнее собственных пробок, и звона сорвавшегося с креплений судового гонга, который теперь сам по себе созывал к трапезе.

После ужина началась настоящая качка. Судно действительно «зачерпнуло бортами», как и предсказывал луизианец. С интервалом ровно в тридцать минут налетала огромная волна, электрические лампы гасли почти до полной темноты, гребной винт неистово вращался в воздухе, а от ударов воды палуба содрогалась. В такие моменты мы слетали со своих стульев — совсем не деликатно, а весьма бесцеремонно. В остальное время мы просто держались обеими руками.

Именно тогда я изучал Страх — Ужас, закованный в черный шелк и отчаянно с ним борющийся. По причинам, которые будут вполне понятны, среди пассажиров возникло стремление сбиваться в кучу и приставать с расспросами к каждому офицеру, который случайно проходил, пошатываясь, через салон. Никто ни капли не испугался — ну что вы, конечно, нет! — но все были крайне озабочены получением информации. Эта тревога удваивалась после каждого особенно сильного крена. Ужас был воплощен в крупной, красивой и образованной даме, которая знала точную цену человеческой жизни, глубинный смысл «Роберта Элсмира», новейшую поэзию — словом, все, что должна знать умная женщина. Когда качка достигла почти предела, она начала быстро говорить. Я ни на секунду не поверю, что она понимала, о чем говорит. Качка усилилась. Она с удвоенной силой принялась поддерживать беседу. По вздымающейся груди, беспокойным движениям пальцев на скатерти и неконтролируемому взгляду, который постоянно обращался к лестнице, ведущей на верхнюю палубу, я мог судить о степени ее страха. И все же слова ее были достаточно легкомысленными и банальными; они лились непрерывно, перемежаясь короткими смешками и хихиканьем, как и подобает женской речи. Вскоре кто-то из ее компании предложил пойти спать. Нет, она хотела сидеть; она хотела продолжать говорить, и пока находился хоть один человек, готовый составить ей компанию, она добивалась своего. Когда же из-за полного отсутствия слушателей она была вынуждена отправиться в свою каюту, она уходила неохотно, оглядываясь на ярко освещенный салон. Контраст между льющейся банальностью ее речи и напряженным выражением глаз и рук был причудливым зрелищем. Теперь я знаю, как нужно рисовать Страх.

Той ночью никто не спал крепко. Обе руки были нужны, чтобы держаться за койку, в то время как сундуки внизу скручивали коврики в узлы и колотили по переборкам кают. Однажды мне показалось, что вся эта скрипучая конструкция, в которой мы хранили свои никчемные пожитки, встала на дыбы и в этой нелепой позе совершила мощный прыжок. Дважды, я знаю, я вылетал из койки, чтобы присоединиться к авантюрным сундукам на полу. Сотни раз за грохотом волны, ударявшей в борт, следовал рев воды, которая заливала палубы и неистовала вокруг надстроек. В затишье я слышал топот ног, чей-то крик и далекий хор потерянных душ, распевающих чей-то реквием.

24 мая (День рождения Королевы). — Если когда-нибудь встретите американца, будьте с ним добры. В этот день судно было украшено флагами от носа до кормы, и самым главным среди них был «Юнион Джек». Англичан об этом заранее не предупредили, и они были приятно удивлены. За обедом поднялся бывший комиссар округа Лакхнау (честное слово, англо-индийский мир простирается до краев земли!) и предложил тост за здоровье Ее Величества и Президента. А вот потом начались неприятности. Один невысокий американец загнал полдюжины англичан в угол и принялся их отчитывать за... отсутствие патриотизма!

«Что это за День рождения Королевы, по-вашему? — гремел он. — Зачем вы пили за здоровье нашего Президента? Что для вас Президент в этот день, из всех дней? Ну, допустим, вы в меньшинстве, тем более нужно держаться за свою страну. Не надо мне тут рассказывать. Вы, британцы, все испортили — устроили жуткую неразбериху. Я американец до мозга костей; но если никто не может предложить тост за здоровье Ее Величества иначе, как просто бросив его вам в лицо, то я попробую сам».

Тут же он произнес удивительно складную маленькую речь — меткую, хорошо скомпонованную и четко изложенную. Так вышло, что лучше всех здоровье Королевы почтил американец. Мы, англичане, были ошарашены. Интересно, сколько англичан, не обученных выступать перед публикой, смогли бы говорить хотя бы вполовину так бегло, как этот джентльмен из Сан-Франциско.

«Ну, понимаете, — слабо отозвался один из нас, — она все-таки наша Королева, и... и... она наша уже пятьдесят лет, а никто из нас здесь не был в Англии семь лет, и мы не можем проявлять бурный восторг по этому поводу. Дожили, нас отчитывает за отсутствие патриотизма американец! В следующий раз будем осторожнее».

И разговор естественным образом перешел к вопросу об управлении людьми — англичане, японцы (у нас на борту было несколько путешествующих японцев) и американцы перебрасывались мнениями. Мы помнили золотое правило: «Никогда не соглашайся с человеком, который ругает свою собственную страну», и ладили вполне неплохо.

«Япония, — сказал маленький джентльмен, богатый человек из тех краев, — Япония разделена на две административные стороны. С одной — остатки очень строгого и совершенно восточного деспотизма; с другой — масса... как вы это называете?.. бюрократии, которую не понимают даже те чиновники, что ею занимаются. Мы копируем эту бюрократию, и когда она скопирована, мы верим, что управляем. Это порок всех восточных наций. Мы — восточные люди».

«О нет, скажите, что вы самые западные из всех западных», — успокаивающе промурлыкал американец.

Маленький человек был доволен. «Спасибо. Это то, во что мы надеемся верить, но до сих пор это не так. Посмотрите сами. Фермер в моей стране владеет склоном холма, нарезанным на маленькие террасы. Каждый год он должен представлять правительству отчет о размере и полученном доходе не со всего склона, а с каждой террасы. Полный отчет составляет стопку высотой в три дюйма, и от него нет никакой пользы, кроме того, что тысячи чиновников заняты проверкой этих данных. Это управление? Боже мой! Мы называем это так, но мы умножаем число чиновников в двадцать раз, и они — не управление. Какая еще страна такая дура? Посмотрите на наши правительственные учреждения, съеденные клерками! Однажды, говорю вам, случится крах».

Это было для меня в новинку, но я мог бы догадаться. В каждой стране, где мечи и мундиры сопутствуют гражданской службе, существует естественная склонность к необдуманному раздуванию чиновничьего аппарата.

«Может быть, вы когда-нибудь посетите Индию, — сказал я. — Полагаю, вы обнаружите, что наша страна разделяет вашу беду».

Тут же японский джентльмен из Департамента образования начал допрашивать меня о делах его ведомства в Индии, и за четверть часа вытянул из меня те крохи знаний, что у меня были о начальных школах, высшем образовании и ценности степени магистра. Он точно знал, о чем хочет спросить, и отстал от меня лишь тогда, когда жало Желания дочиста обглодало кость Невежества.

Затем слово взял американец, заиграв на струне, которая уже слишком часто звучала в моих ушах: «Что будет в самой Америке?»

«Вся система прогнила сверху донизу, — сказал он. — Прогнила донельзя».

«Это точно», — подтвердил луизианец, выпустив облако дыма.

«Нас называют Республикой. Может, так оно и есть. Я так не думаю. У вас, британцев, единственная республика, достойная этого названия. Вы предпочитаете управлять своим кораблем государства с позолоченной носовой фигурой; но я знаю, как и любой человек, который об этом задумывался, что ваша Королева не стоит вам и половины того, во что нам обходится наша система чистой демократии. Политика в Америке? Ее нет. Весь вопрос дня — это добыча. Вот и все. Мы вырываем друг другу души из-за контрактов на трамваи, газ, дороги и любую чертовщину, которая принесет нечестный доллар, и называем это политикой. Никто, кроме последнего мерзавца, не пойдет в Конгресс или Сенат — Сенат самого свободного народа на земле — это рабы какой-нибудь проклятой монополии. Если бы у меня было достаточно денег, я мог бы купить Сенат Соединенных Штатов, Орла и Звездно-полосатый флаг в придачу».

«И ирландские голоса в придачу?» — спросил кто-то, кажется, британец.

«Разумеется, если бы я захотел бегать по улице, вопя вслед за британским львом. Любая грязь купит ирландский голос. Вот почему наша политика грязная. Когда-нибудь вы, британцы, предоставите самоуправление паразитам в наших одеялах. Тогда настоящие американцы предложат ирландцам встать и убираться туда, откуда они приехали. Хотелось бы, чтобы это время настало поскорее, пока у нас не начались новые неприятности. Мы связаны по рукам и ногам ирландским голосом; или, по крайней мере, это оправдание для любой необычной кражи, которую мы совершаем. Говорю вам, от ирландца нет никакой пользы, кроме как в драке. Он не понимает, что такое работа. У него природный дар болтать, и он может перепить кого угодно. Эти три качества делают его первоклассным политиком».

Американцы, присутствовавшие при этом, дружно принялись ругать Ирландию и ее народ, с которыми им довелось столкнуться, и каждый предварял свою поминальную службу словами: «Я американец по рождению — американец до мозга костей».

Должно быть, ужасно жить в стране, где приходится объяснять, что ты действительно к ней принадлежишь. Шум нарастал, а настроения становились все резче.

«Если бы мы не были среди американцев, я бы сказал, что мы общаемся с русскими», — шепнул мне соотечественник.

«Они не могут иметь в виду то, что говорят, — прошептал я. — Послушайте этого парня».

Он говорил: «И я знаю, поскольку трижды объехал вокруг света и жил в большинстве стран на Континенте, что еще не было народа, который мог бы управлять собой сам».

«Аллах! И это от американца!»

«А кто должен знать лучше, чем американец? — последовал ответ. — Для невежд — то есть для большинства — есть только один аргумент: страх; страх Смерти. В нашем случае мы даем любому проходимцу, который переплыл океан, все те же привилегии, что мы создали для себя. В этом наша ошибка. Они благодарят нас, валяя дурака. Тогда мы их расстреливаем. Вы не можете убедить чернь любой страны стать порядочными гражданами. Если они ведут себя плохо — стреляйте в них. Я видел бомбы, брошенные в Чикаго, когда нашу полицию разнесло на куски. Я видел знамена в процессии, которая бросала бомбы. Все лозунги на них были на немецком. Эти люди были чужаками среди нас, и их перестреляли как собак. Я был на рабочих бунтах и видел, как ополчение проходит сквозь толпу, как палец сквозь папиросную бумагу».

«Я был на бунтах в Новом Орлеане, — сказал луизианец. — Мы развернули Гатлинг на другую сторону, и им стало дурно».

«Ого! Интересно, что бы случилось, если бы Гатлинг применили во время бунтов в Вест-Энде? — сказал англичанин. — Если бы в английском городе полиция убила хотя бы одного бунтовщика, скорее всего, полицейскому пришлось бы предстать перед судом за убийство, а правительство того дня ушло бы в отставку».

«Тогда все ваши беды еще впереди. Чем больше власти вы даете народу, тем больше неприятностей он вам доставит. У нас высшие классы коррумпированы, а низшие — беззаконны. Есть миллионы полезных, законопослушных граждан, и их тошнит от этого. Мы вершим правосудие на улицах. Суды бесполезны. Возьмите дело чикагских анархистов. Нам стоило огромных усилий добиться их повешения, тогда как мертвецы на улицах были наказаны без суда и следствия. Мы были уверены в них. Думаю, поэтому мы так быстро открываем огонь по толпе. Но это все равно несправедливо. Мы принимаем весь этот скот — анархистов, социалистов и негодяев всех мастей — а потом расстреливаем их. Штаты — республиканские, насколько это вообще возможно. Нам не нужен человек, который хочет ставить новые эксперименты над Конституцией. Мы — самый великий народ на земле Божьей. Весь мир это знает. Мы кричали, что мы также самый великий народ. Никто не решается нам противоречить, кроме нас самих; и теперь мы задаемся вопросом, являемся ли мы тем, за кого себя выдаем. Неважно; вам, британцам, предстоит пройти через то же самое. Вы уже начинаете гнить. Ваши советы графств сделают вас еще более гнилыми, потому что вы передаете власть необученным людям. Когда вы достигнете нашего уровня — каждый человек с правом голоса и правом продать его; правом выдвигать парней своего пошиба, чтобы вытеснить лучших людей, — вы станете такими же, как мы сейчас — гнилыми, гнилыми, гнилыми!»

Голос умолк, и никто не поднялся, чтобы возразить.

«Мы как-нибудь справимся, — сказал луизианец. — Что принесло бы нам огромную пользу сейчас, так это большая европейская война. Мы становимся вялыми и расхлябанными. Война за нашими границами заставила бы нас всех сплотиться. Но это роскошь, которой нам не видать».

«А не можете ли вы развязать ее внутри своих границ?» — сказал я легкомысленно, чтобы избавиться от мысли о великой слепой нации, которая в своем беспокойстве тянется к Мечу. Мое замечание было крайне неудачным.

«Надеюсь, что нет, — очень серьезно сказал американец. — Мы уже заплатили немалую цену за то, чтобы оставаться вместе, и вряд ли мы разделимся без протеста. И все же некоторые говорят, что мы слишком велики, а другие — что Вашингтон и Восточные штаты заправляют всей страной. Если мы когда-нибудь разделимся — Боже помоги нам, когда это случится, — на этот раз это будет Восток и Запад».

«Мы построили старую посудину слишком длинной. Мы поместили машинное отделение на корме. Сломаем ей хребет, — сказал американец, который до этого молчал. — Интересно, знали ли наши предки, как она будет расти».

«Очень большая страна». Говорящий вздохнул, словно тяжесть ее от Нью-Йорка до Сан-Франциско лежала на его плечах. «Если мы когда-нибудь разделимся, это значит, что с нами покончено. В Штатах нет места для четырех первоклассных империй. Один раскол приведет к другому, если первый будет успешным. Какой смысл говорить?»

А какой был смысл? Вот наш разговор, как он шел в ночь рождения Королевы. Что вы думаете?

№ XXIII

КАК Я ДОБРАЛСЯ ДО САН-ФРАНЦИСКО И ПИЛ ЧАЙ С МЕСТНЫМИ ЖИТЕЛЯМИ.

"Serene, indifferent to fate,

Thou sittest at the western gate,

Thou seest the white seas fold their tents,

Oh warder of two Continents.

Thou drawest all things small and great

To thee beside the Western Gate."

Вот что Брет Гарт написал о великом городе Сан-Франциско, и последние две недели я ломаю голову, что заставило его это сделать. В этих краях не найти ни безмятежности, ни равнодушия; и горе было бы Континенту, чья опека была бы доверена столь безрассудному стражу. Представьте меня, выброшенного с корабля после двадцати дней в открытом море в водоворот Калифорнии, лишенного всякого руководства и предоставленного самому себе в выводах. Защитите меня от гнева возмущенного общества, если эти письма когда-нибудь прочтут американские глаза. Сан-Франциско — безумный город, населенный по большей части совершенно сумасшедшими людьми, чьи женщины обладают поразительной красотой. Когда «Сити оф Пекин» прошел через Золотые Ворота, я с большой радостью увидел, что блокгауз, охраняющий вход в «лучшую гавань в мире, сэр», может быть подавлен двумя канонерками из Гонконга с безопасностью, комфортом и быстротой.

Затем на борт прыгнул репортер и, прежде чем я успел ахнуть, взял меня в оборот. Он допрашивал меня с пристрастием, пока я сходил на берег, требуя, из всего на свете, новостей об индийской журналистике. Ужасно вступать в новую землю с новой ложью на устах. Я сказал правду злобному таможеннику, который перевернул мои самые священные наряды на полу, состоящем из конского навоза и сосновых щепок; но репортер ошеломил меня не столько своей пронзительной дерзостью, сколько своим прекрасным невежеством. Теперь я жалею, что не наговорил ему побольше лжи, пока входил в город трехсот тысяч белых людей. Подумайте только! Триста тысяч белых мужчин и женщин, собранных в одном месте, идущих по настоящим тротуарам перед магазинами с настоящими зеркальными витринами и говорящих на чем-то, что не очень отличалось от английского. Только когда я запутался в безнадежном лабиринте маленьких деревянных домов, пыли, уличного мусора и детей, играющих с пустыми керосиновыми банками, я обнаружил разницу в речи.

«Вы хотите попасть в отель „Палас“? — сказал приветливый юноша на повозке. — Какого черта вы тогда здесь делаете? Это, пожалуй, самое дрянное место в городе. Пройдите шесть кварталов на север до угла Гири и Маркет; затем идите вокруг, пока не наткнетесь на угол Гаттер и Шестнадцатой, и это приведет вас туда».

Я не ручаюсь за буквальную точность этих указаний, цитируя лишь по расстроенной памяти.

«Аминь, — сказал я. — Но кто я такой, чтобы натыкаться на углы тех, кого вы называете? Возможно, они люди с репутацией и могут дать сдачи. Объясните попроще, сынок».

Я думал, он меня ударит, но он не стал. Он объяснил, что никто никогда не использует слово «улица» и что каждый должен знать, как идут улицы; потому что иногда названия были на фонарях, а иногда нет. Вооруженный этими указаниями, я двинулся дальше, пока не нашел мощную улицу, полную роскошных зданий в четыре или пять этажей, но вымощенную грубым булыжником в стиле года эдак первого. Кабельный трамвай без видимых средств поддержки бесшумно проскользнул позади меня и чуть не ударил меня в спину. В ста ярдах дальше на улице было небольшое волнение — собрание трех или четырех человек — и что-то, что блеснуло, когда очень быстро двигалось. Тяжеловесный ирландский джентльмен со шнурками священника на шляпе и маленьким никелированным значком на толстой груди вышел из узла, поддерживая китайца, который был ранен ножом в глаз и истекал кровью, как свинья. Прохожие пошли своей дорогой, а китаец, при поддержке полицейского, своей. Конечно, это было не мое дело, но мне очень хотелось знать, что случилось с джентльменом, который нанес удар. Многое говорило в пользу превосходства муниципальных порядков города, что бурлящая толпа не заблокировала сразу улицу, чтобы посмотреть, что происходит. Я был шестым и последним человеком, который присутствовал при этом представлении, и мое любопытство было в шесть раз больше. Действительно, мне было стыдно его показывать.

Больше инцидентов не было, пока я не добрался до отеля «Палас», семиэтажного муравейника с тысячей комнат. Все путеводители расскажут вам об отельных порядках в этой стране. Их нужно увидеть, чтобы оценить. Поймите ясно — и это письмо написано после тысячи миль впечатлений — что деньги не купят вам обслуживания на Западе.

Когда портье — человек, который дает вам номер и который должен предоставлять информацию — когда этот блистательный индивид снисходит до ваших нужд, он делает это насвистывая, напевая, ковыряя в зубах или прерываясь, чтобы поболтать с кем-то знакомым. Эти действия, как я понимаю, призваны внушить вам, что он свободный человек и ваш ровня. По его общему виду и размеру его бриллиантов он должен быть вашим начальником. Нет никакой необходимости в этом развязном самосознании свободы. Бизнес есть бизнес, и человек, которому платят за обслуживание, мог бы разумно посвятить все свое внимание работе.

В огромном зале, вымощенном мрамором, под ярким светом электрических ламп сидело сорок или пятьдесят человек; и для их использования и развлечения были предоставлены плевательницы бесконечной вместимости и щедрого зева. Большинство мужчин были в сюртуках и цилиндрах — вещах, которые мы в Индии надеваем на свадебный завтрак, если они у нас есть, — но все они плевали. Они плевали из принципа. Плевательницы были на лестницах, в каждой спальне — да, и в комнатах еще более священных, чем эти. Они преследовали вас даже в уединении, но расцветали во всем своем великолепии вокруг Бара, и все они использовались, каждая вонючая из них. Как раз перед тем, как я начал чувствовать смертельную тошноту, меня схватил другой репортер. Он хотел знать точную площадь Индии в квадратных милях. Я отослал его к Уиттакеру. Он никогда не слышал об Уиттакере. Он хотел услышать это из моих уст, а я не хотел ему говорить. Затем он свернул, как и тот человек, к деталям журналистики в нашей стране. Я рискнул предположить, что внутренняя экономика газеты больше всего касается людей, которые в ней работают. «Это именно то, что нас интересует, — сказал он. — Есть ли у вас репортеры, похожие на наших репортеров в индийских газетах?» «Нет, — сказал я, и подавил «слава Богу», рвавшееся с моих губ. — Почему нет?» — сказал он. «Потому что они бы умерли», — сказал я. Это было в точности как разговор с ребенком — очень грубым маленьким ребенком. Он начинал почти каждое предложение со слов: «А теперь расскажите мне что-нибудь об Индии», и бесцельно перескакивал с одного вопроса на другой без малейшей последовательности. Я не злился, но был крайне заинтересован. Этот человек был для меня откровением. На его вопросы я давал ответы лживые и уклончивые. В конце концов, на самом деле не имело значения, что я говорил. Он не мог понять. Я могу только надеяться и молиться, чтобы никто из читателей «Пионер» никогда не увидел это чудовищное интервью. Этот человек выставил меня идиотом в несколько раз более слабоумным, чем предназначала моя судьба, а грубость его невежества умудрилась исказить те немногие бедные факты, которыми я его снабдил, в большие и сложные лживые истории. Тогда я подумал: «Вопрос американской журналистики будет изучен позже. А пока я буду наслаждаться».

Никто не поднялся, чтобы рассказать мне, что здесь достойно внимания. Никто не предложил никакого транспорта. Я был совершенно один в этом большом городе белых людей. По инстинкту я искал подкрепления и наткнулся на бар, полный плохих салонных картин, в котором мужчины в шляпах, сдвинутых на затылок, пожирали еду со стойки. Это был институт «Бесплатного обеда», на который я наткнулся. Вы платили за напиток и получали столько еды, сколько хотели. Меньше чем за рупию в день человек может роскошно питаться в Сан-Франциско, даже если он банкрот. Помните это, если когда-нибудь застрянете в этих краях.

Позже я начал обширное, но бессистемное исследование улиц. Я не спрашивал имен. Было достаточно того, что тротуары были полны белых мужчин и женщин, улицы звенели от движения, и успокаивающий рев большого города звенел в моих ушах. Кабельные трамваи скользили во все стороны света. Я садился в них один за другим, пока не мог ехать дальше. Сан-Франциско был брошен на песчаные дюны пустыни Биканер. Около четверти его — это земля, отвоеванная у моря — любой старожил расскажет вам об этом. Остальное — рваные, неблагодатные песчаные холмы, пришпиленные домами.

С английской точки зрения, не было сделано ни малейшей попытки выровнять эти холмы, и, по правде говоря, вы могли бы так же хорошо попытаться выровнять холмики Синда. Кабельные трамваи, по сути, сделали Сан-Франциско совершенно ровным. Они не считаются с подъемами и спусками, а плавно скользят по своим назначенным курсам из одного конца шестимильной улицы в другой. Они поворачивают почти под прямым углом; пересекают другие линии и, насколько я знаю, могут взбираться по стенам домов. Нет видимого агентства их полета; но время от времени вы будете проходить мимо пятиэтажного здания, гудящего от механизмов, которые наматывают вечный стальной кабель, и посвященные скажут вам, что здесь находится механизм. Я перестал задавать вопросы. Если Провидению угодно, чтобы трамвай ездил вверх и вниз по щели в земле много миль, и если за два с половиной пенса я могу проехать в этом трамвае, зачем мне искать причины чуда? Лучше позвольте мне смотреть в окна, пока магазины не уступят место тысячам и тысячам маленьких деревянных домиков — каждый дом как раз для человека и его семьи. Позвольте мне наблюдать за людьми в трамваях и попытаться выяснить, чем они отличаются от нас, своих предков. Они обманывают себя верой в то, что говорят по-английски — на английском — и меня уже жалели за то, что я говорю «с английским акцентом». Человек, который жалел меня, говорил, насколько я мог судить, на языке воров. И все они так делают. Где мы ставим ударение вперед, они отбрасывают его назад, и наоборот; где мы используем длинное «а», они используют короткое; и слова настолько простые, что их невозможно перепутать, они произносят где-то в куполе своих голов. Как это происходит? Оливер Уэнделл Холмс говорит, что янки-учительницы, сидр и соленая треска Восточных штатов ответственны за то, что он называет носовым акцентом. Индус — это индус, и брат человеку, который знает его наречие; а француз — француз, потому что говорит на своем языке; но у американца нет языка. Он — диалект, сленг, провинциализм, акцент и так далее. Теперь, когда я услышал их голоса, вся красота Брета Гарта рушится для меня, потому что я ловлю сквозь ритм его прозы каденцию его своеобразной родины. Попросите американскую леди прочитать вам «Как Санта-Клаус пришел в бар Симпсона», и посмотрите, сколько останется под ее языком от красоты оригинала.

Но мне жаль Брета Гарта. Это случилось так. Репортер спросил меня, что я думаю о городе, и я ответил мягко, что это святая земля для меня из-за Брета Гарта. Это было правдой: «Ну, — сказал репортер, — Брет Гарет претендует на Калифорнию, но Калифорния не претендует на Брета Гарта. Он так долго был в Англии, что стал совсем английским. Вы видели наши фабрики крекеров и новые офисы „Экзаминер“?» Он не мог понять, что для внешнего мира город стоил гораздо меньше, чем человек.

Ночь опустилась над Тихим океаном, и белый морской туман пронесся по улицам, приглушая великолепие электрических огней. В обычае этого города, его мужчин и женщин, прогуливаться между восьмью и десятью часами по определенной улице, называемой Кирни-стрит, где расположены лучшие магазины. Здесь стук каблуков по тротуару самый громкий, здесь огни самые яркие, и здесь гром движения самый ошеломляющий. Я наблюдал за Молодой Калифорнией и увидел, что она по крайней мере дорого одета, весела в манерах и самоуверенна в разговоре. Также женщины очень красивы. Девушки были крупного телосложения, большие, ухоженные и одетые в наряды, которые даже для моих неопытных глаз должны были стоить дорого. Кирни-стрит в девять часов уравнивает все различия в рангах так же беспристрастно, как могила. Снова и снова я слонялся по пятам пары блистательных существ, только чтобы услышать, когда ожидал ровного голоса культуры, стаккато «Сказал он», «Сказала я», что является признаком белой служанки во всем мире.

Это было удручающе, потому что, вопреки всему, что говорится в обратном, красивые перья должны делать красивых птиц. В улицах было богатство — неограниченное богатство — но не акцент, который не был бы дорог за пятьдесят центов. Поэтому, размышляя в уме, что эти люди — варвары, я был вскоре просвещен и осознал, что они также наследники всех веков и все-таки цивилизованны. Передо мной появился приветливый незнакомец приятной наружности, с голубыми и невинными глазами. Обратившись ко мне по имени, он заявил, что встречал меня в Нью-Йорке в «Виндзоре», и на это заявление я дал сдержанное согласие. Я не помнил этого факта, но раз он был так уверен в нем, почему бы и нет — я ждал развития событий. «И что вы думали об Индиане, когда проезжали?» — был следующий вопрос. Он раскрыл тайну предыдущего знакомства и еще одну или две вещи. С предосудительной небрежностью мой друг с светло-голубыми глазами посмотрел имя своей жертвы в журнале отеля и прочитал «Индия» вместо Индианы. Он не мог представить англичанина, проезжающего через Штаты с Запада на Восток, а не по обычно предписанному маршруту. Мой страх был в том, что в своем восторге от того, что я так отзывчив, он сделает замечания о Нью-Йорке и «Виндзоре», которых я не мог понять. И действительно, он рискнул в этом направлении один или два раза, спрашивая меня, что я думаю о таких-то улицах, которые, по его тону, я понял, были чем угодно, но не респектабельными. Трудно говорить о неизвестном Нью-Йорке в почти неизвестном Сан-Франциско. Но мой друг был милосерден. Он протестовал, что я один из тех, кто ему по душе, и настаивал на том, чтобы я выпил редкие и любопытные напитки в более чем одном баре. Эти напитки я принял с благодарностью, как и сигары, которыми были набиты его карманы. Он хотел показать мне Жизнь города. Не имея желания снова смотреть утомленную старую пьесу, я уклонился от предложения и получил вместо дьявольского наставления много грубой лести. Любопытно устроена душа человека. Зная, как и где этот человек лгал, лениво ожидая финала, я отчетливо осознавал, когда он пускал комплименты мне в уши, мягкие трепеты удовлетворенной гордости. Я был мудр, сказал он, любой мог видеть это с полувзгляда; проницателен; сведущ в делах мира; знакомство, которое стоит желать; тот, кто вкусил чашу Жизни с осторожностью. Все это радовало меня и в некоторой мере притупляло подозрение, которое было полностью пробуждено. В конце концов, голубоглазый обнаружил, даже настаивал, что у меня есть вкус к картам (это было неуклюже проработано, но это была моя вина, в том, что я пошел ему навстречу и не дал ему шанса на хорошую игру). Тут я склонил голову набок и симулировал нечестивую мудрость, цитируя обрывки покерного жаргона, все нелепо примененные. Мой друг сохранял лицо восхитительно; и хорошо он мог, ибо пять минут спустя мы прибыли, всегда по чистейшей случайности, в место, где мы могли играть в карты, а также развлекаться с билетами лотереи штата Луизиана. Буду ли я играть? «Нет, — сказал я, — ибо для меня карты не имеют ни смысла, ни последовательности; но давайте предположим, что я собираюсь играть. Как бы вы и ваши друзья взялись за дело? Вы бы играли честную игру, или напоили бы меня, или... ну, дело в том, что я газетчик, и я был бы очень обязан, если бы вы дали мне знать что-нибудь о мошенничестве». Мой голубоглазый друг проклял меня своими богами — Правым и Левым Бауэром; он даже проклял очень хорошие сигары, которые дал мне. Но, когда буря улеглась, он успокоился и объяснил. Я извинился за то, что заставил его потратить вечер, и мы провели очень приятное время вместе. Неточность, провинциализм и слишком поспешное принятие решений были камнями, о которые он разбился; но он отомстил, когда сказал: «Как бы я играл с вами? Из всей той чепухи, которую вы несли о покере, я бы сыграл честную игру и обобрал вас. Я бы не стал утруждать себя тем, чтобы напоить вас. Вы никогда ничего не знали об игре; но то, как я ошибся в вас, заставляет меня чувствовать себя больным». Он смотрел на меня так, будто я причинил ему вред. Сегодня я знаю, как это происходит, что год за годом, неделя за неделей, мошенник, который является мастером обмана и карточным шулером других климатов, обеспечивает свою добычу. Он слюнявит их лестью, как змея слюнявит кролика. Инцидент удручил меня, потому что он показал, что я оставил невинный Восток далеко позади и пришел в страну, где человек должен заботиться о себе. Сам отель был утыкан уведомлениями о том, чтобы держать дверь запертой и сдавать ценности в сейф. Белый человек в массе плох. Плача тихо по О-Тойо (мало я знал тогда, что мое сердце будет разорвано заново из моей груди!), я уснул в звенящем отеле.

На следующее утро я вступил в Отложенное Наследство. В Америке нет принцев — по крайней мере, с коронами на головах — но великодушный член какой-то королевской семьи получил мое рекомендательное письмо. Прежде чем день закончился, я был членом двух клубов и записан на многие приглашения на обед и вечеринку. Теперь этот принц, чьи финансовые операции постоянно растут, не имел причин, как и другие, его друзья, утруждать себя ради одного британца больше или меньше; но он не отдыхал, пока не выполнил все в мою пользу, что мать могла бы придумать для своей дебютантки-дочери. Вы знаете Богемский клуб Сан-Франциско? Говорят, его слава простирается по всему миру. Он был создан в некотором роде по линиям «Сэвиджа» людьми, которые писали или рисовали вещи, и он расцвел в самую нереспубликанскую роскошь. Правитель места — сова — сова, стоящая на черепе и скрещенных костях, мрачно показывающая мудрость человека письма и конец его надежд на бессмертие. Сова стоит на лестнице, статуя высотой четыре фута, вырезана в дереве, порхает на расписных потолках, проштампована на бумаге для писем и висит на стенах. Он — Древняя и Почетная Птица. Под его крылом мне выпала честь встретиться с белыми людьми, чьи жизни не были прикованы к рутине труда, которые писали журнальные статьи вместо того, чтобы читать их второпях в перерывах офисной работы, которые рисовали картины вместо того, чтобы довольствоваться дешевыми гравюрами, подобранными на чужой распродаже имущества. Моими были все права социального общения, из которых Индия, каменносердечная мачеха Коллекторов, нас обманула. Ступая по мягким коврам и вдыхая аромат превосходных сигар, я бродил из комнаты в комнату, изучая картины, на которых члены клуба карикатурно изобразили себя, своих соратников и свои цели. В мастерстве этих людей труда, расслабляющихся, была ловкая французская дерзость, которая шла прямо к сердцу зрителя. И все же это было не совсем по-французски. Сухая мрачность обработки, почти голландская, отмечала разницу. Люди рисовали так, как говорили — с уверенностью. Клуб предается веселью, которое называет «джинкс» — высоким и низким — с интервалами, и каждое из этих собраний верно изображено в масле руками, которые знают свое дело. В этом клубе не было любителей, портящих холст, потому что они воображали, что могут обращаться с маслом без знания теней или анатомии — ни одного джентльмена досуга, портящего характер издателей и уже испорченный рынок попытками писать, «потому что все пишут что-то в эти дни». Мои хозяева работали или работали на свой хлеб пером или краской, и их разговор по большей части был о деле — то есть, восхитительный. Они протянули большую руку приветствия и были как братья, и я отдал дань Сове и слушал их разговор. Индийский клуб около Рождества даст, если правильно работать, обильный урожай странных историй; но на собрании американцев с самых дальних концов их собственного континента истории больше, толще, колючее и даже более лазурные, чем любой индийский сорт. Истории о Войне я слышал, рассказанные бывшим офицером Юга за вечерним напитком полковнику армии Севера; мой представитель, который служил рядовым в Северной Коннице, время от времени вставлял поправки.

Другие голоса последовали с не менее чудесными историями о метании лассо в Мексике или Аризоне, об азартных играх на армейских постах в Техасе, о газетных войнах, ведущихся в безбожном Чикаго, о смертях внезапных и насильственных в Монтане и Дакоте, о любви полукровок-девушек на Юге и фантастических охотах за золотом в таинственной Аляске. Прежде всего, они рассказывали историю строительства старого Сан-Франциско, когда «лучшая коллекция человечества на земле Божьей, сэр, основала этот город, и вода доходила до подножия Маркет-стрит». Очень ужасными были некоторые истории, мрачно юмористическими другие, и люди в сукне и тонком белье, которые их рассказывали, сыграли в них свои роли.

«И время от времени, когда дела становились слишком плохими, они звонили в городской колокол, и Комитет Бдительности выходил и вешал подозрительных персонажей. Человек не начинал подозреваться в те дни, пока не совершил по крайней мере одно неспровоцированное убийство», — сказал спокойный, дородный старый джентльмен. Я посмотрел на картины вокруг меня, бесшумного, опрятно одетого официанта позади меня, дубовый потолок наверху, бархатный ковер внизу. Трудно было осознать, что даже двадцать лет назад вы могли видеть человека, повешенного с большой помпой. Позже я нашел причину изменить свое мнение. Истории вызвали у меня головную боль и заставили задуматься. Как в мире было возможно вобрать в себя даже одну тысячную этого огромного, ревущего, многогранного континента? В тишине роскошной библиотеки лежала книга профессора Брайса об Американской Республике. «Это знамение, — сказал я. — Он сделал все вещи со всей серьезностью, и его можно купить за полгинеи. Те, кто желает информации самого несомненного, должны обратиться к его страницам. Для меня — ежедневный раунд бродяжничества, запись инцидентов часа и разговор с попутчиком дня. Я не буду „делать“ эту страну вообще».

И я забыл все об Индии на десять дней, пока ходил на обеды и наблюдал социальные обычаи людей, которые совершенно отличаются от наших обычаев, и был представлен людям многих миллионов. Эти лица безвредны на своих ранних стадиях; то есть, человек, стоящий три или четыре миллиона долларов, может быть хорошим собеседником, умным, забавным и знающим мир; человека с вдвое большей суммой следует избегать; а двадцатимиллионный человек — это просто двадцать миллионов. Возьмите пример. Я говорил с газетчиком о встрече с владельцем его журнала. Мой друг фыркнул возмущенно: «Видеть его! Великий Скотт! Нет! Если он случайно появляется в офисе, я должен общаться с ним; но, слава Богу, вне этого я двигаюсь в кругах, куда он не может прийти».

И все же первое, во что меня учили верить, это то, что деньги были всем в Америке!

№ XXIV

ПОКАЗЫВАЕТ, КАК ИЗ-ЗА ГЛУПОСТИ Я ПОМОГАЛ ПРИ УБИЙСТВЕ И БЫЛ НАПУГАН. ПРАВИЛО ДЕМОКРАТИИ И ДЕСПОТИЗМ ЧУЖАКА.

"Poor men—God made, and all for that!"

Это было плохое дело во всем, и единственное утешение в том, что это была моя вина. Человек взял меня вокруг китайского квартала Сан-Франциско, который является районом города Кантон, помещенным в самый подходящий деловой квартал места. Китаец с его обычным мастерством завладел хорошими кирпичными огнеупорными зданиями и, следуя инстинкту, набил каждый дом сотнями душ, все живущие в грязи и нищете, не оценимые иначе, как вами в Индии. Этого беглого расследования должно было хватить; но я хотел знать, как глубоко в землю пустил корни Косичка. Поэтому я исследовал китайский квартал второй раз и один, что было глупостью. Никто в грязных улицах (если бы не благословенные морские бризы, Сан-Франциско наслаждался бы холерой каждый сезон) не вмешивался в мои движения, хотя многие просили кумша. Я наткнулся на дом около четырех этажей, полный небесных мерзостей, и начал зарываться вниз; услышав, что эти дома построены по линиям айсбергов — две трети ниже уровня видимости. Вниз по лестнице я прополз мимо китайцев в койках, опиумокурильщиков, борделей и игорных притонов, пока не достиг второго подвала — был, фактически, в лабиринтах муравейника. Велика мудрость китайца. В трудное время этот дом мог быть стерт с лица земли толпой, и все же скрыть всех своих обитателей в кирпичных и деревянных подземных галереях, укрепленных железными дверями и воротами. На втором подземном этаже человек попросил кумша и повел меня вниз еще в один подвал, где воздух был густым, как масло, и лампы жгли в нем маленькие дыры не более дюйма в квадрате. В этом месте собрался покерный клуб и был в полном разгаре. Китаец любит «покер» и играет в него с большим мастерством, ругаясь как кошка, когда проигрывает. Большинство мужчин вокруг стола были в полуевропейской одежде, их косички закручены под котелками. Один из компании выглядел как евразиец, откуда я сделал вывод, что он мексиканец — предположение, которое более поздние запросы подтвердили. Они были живописным набором дьяволов и вежливыми, будучи слишком поглощенными своей игрой, чтобы смотреть на незнакомца. Мы все были глубоко под землей, и кроме шороха рукава синего халата и призрачного шепота карт, когда их тасовали и разыгрывали, не было звука. Жара была почти невыносимой. Был какой-то спор между мексиканцем и человеком слева от него. Последний сменил свое место, чтобы поставить стол между собой и своим противником, и протянул худую желтую руку к выигрышу мексиканца.

Заметьте, как чисто человек является существом инстинкта. Редко знакомый с пистолетом, я увидел, как мексиканец наполовину поднялся со своего стула и в тот же миг обнаружил себя во весь рост на полу. Никто не говорил мне, что это лучшая поза, когда пули в ходу. Я был там ничком, прежде чем успел подумать — падая, когда комната наполнилась невыносимым шумом, как выстрел пушки. В этих тесных помещениях у выстрела пистолета не было места распространяться больше, чем у дыма — тогда едкого в моих ноздрях. Второго выстрела не было, но великая тишина, в которой я медленно поднялся на колени. Китаец сжимал стол обеими руками и смотрел перед собой на пустой стул. Мексиканец ушел, и маленький вихрь дыма плавал около крыши. Все еще сжимая стол, китаец сказал: «А!» в тоне, который человек использовал бы, когда, глядя вверх от своей работы внезапно, он видит хорошо известного друга в дверях. Затем он кашлянул и упал на свой правый бок, и я увидел, что он был ранен в живот.

Я понял, что, не считая двух мужчин, склонившихся над поверженным, комната пуста; и все потоки острого страха, до сих пор сдерживаемые еще более острым любопытством, захлестнули мою душу. Я страстно желал оказаться на свежем воздухе. Было возможно, что китайцы примут меня за мексиканца — в тот момент все ужасное казалось возможным, — и было более чем вероятно, что лестницы будут перекрыты, пока они охотятся за убийцей. Человек на полу издал тошнотворный кашель. Я услышал его, уже убегая, и один из его спутников погасил лампу. Эти лестницы казались бесконечными, и, к моему ужасу, в доме не было слышно никакого шума. Никто не мешал мне, никто даже не посмотрел в мою сторону. Мексиканца и след простыл. Я нашел дверной проем и, с дрожащими ногами, достиг защиты ясной прохладной ночи, тумана и дождя. Я не смел бежать, но и идти, хоть убей, не мог. Должно быть, я нашел компромисс, потому что помню, как свет уличного фонаря выхватил тень человека, который наполовину подпрыгивал, наполовину гарцевал по тротуару в экстазе подавленного счастья. Но это был страх — смертельный страх. Страх, порожденный прошлым знанием о восточных людях — единственный белый человек, доступный свидетель, три этажа под землей — и кашель китайца, теперь уже в сорока футах под моими стучащими каблуками. Было приятно снова увидеть витрины магазинов и электрические огни. Я бы ни за что не сообщил в полицию, потому что твердо верил, что с мексиканцем расправились где-то там, на третьем этаже, задолго до того, как я выбрался на воздух; к тому же, оказавшись вне этого места, я бы ни за что не смог сказать, где оно находится. Мое необдуманное бегство привело меня куда-то в миле от отеля; и лязг лифта, который доставил меня в постель на шесть этажей выше уровня земли, был музыкой для моих ушей. Поэтому я хочу внушить вам, кто пойдет следом: не слоняйтесь по китайским кварталам ночью в одиночку. Вы можете наткнуться на живописный кусочек человеческой натуры, который выведет вас из равновесия на полдня.

И это естественным образом подводит меня к великому вопросу о выпивке. Как вы, конечно, знаете, американец не пьет во время еды, как подобает разумному человеку. По правде говоря, у него вообще нет приемов пищи. Он набивает желудок в течение десяти минут трижды в день. К тому же у него нет приличных представлений о том, когда солнце перевалило за зенит или опустилось за горизонт. Он вливает в себя свое тщеславие в нечестивые часы, и, по правде говоря, он едва ли может этому помочь. Вы не имеете представления о том, что означает «угощать» на Западном побережье. Это больше, чем институт; это религия, хотя люди говорят мне, что это ничто по сравнению с тем, что было раньше. Возьмем самый обычный пример. В 10:30 утра человека охватывает желание выпить. Он в компании двух друзей. Все трое направляются в ближайший бар — редко дальше двадцати ярдов — и выпивают по три порции виски подряд. Они разговаривают две минуты. Затем второй и третий по очереди угощают; и так каждый выходит на улицу: двое из них беднее на три порции виски за поясом, а один — с двумя лишними порциями, которых он не хотел. Отказаться от угощения здесь пока не принято. Результат своеобразный. Признаюсь, я еще ни разу не видел пьяного человека на улицах, но я слышал о пьянстве среди белых людей больше, и видел больше приличных людей, которые теряли над собой контроль из-за выпивки, чем мне хотелось бы думать. И этот порок проникает во все круги и общества. Я был крайне удивлен, когда на одном приятном званом обеде услышал, как красивые губы небрежно произнесли о друге-джентльмене, который обсуждался в тот момент: «Он был пьян». Факт был просто констатирован без эмоций. Вот что меня поразило. Но климат Калифорнии милостив к излишествам и коварно скрывает их следы. Человек в этом сухом воздухе не раздувается и не сохнет. Он продолжает ходить с ложным румянцем здоровья на щеках, спокойным взглядом, твердым ртом и твердой рукой, пока не наступает день расплаты, и вдруг, рассыпаясь в области головы, он умирает, и друзья пишут ему соответствующую эпитафию. Почему люди, которые в большинстве случаев не могут держать себя в руках, играют с выпивкой так безрассудно, я оставляю решать другим. Это печальное положение дел, однако, принесло один хороший результат, о котором я вам доверюсь. В самом сердце делового квартала, где банки и банкиры встречаются чаще всего, а телеграфных проводов больше всего, стоит полуподвальный бар, где работает немец с длинными светлыми локонами и кристально чистыми глазами. Идите туда тихо, ступая на цыпочках, и попросите у него «Панч с пуговицей» (Button Punch). На его приготовление уйдет десять минут, но результат — высший и благороднейший продукт эпохи. Никто, кроме одного человека, не знает, что в нем содержится. У меня есть теория, что он состоит из обрезков крыльев херувимов, славы тропического рассвета, красных облаков заката и фрагментов утраченных эпопей мертвых мастеров. Но попробуйте сами и остановитесь на мгновение, чтобы благословить меня, кто всегда помнит об истинных интересах своих братьев.

Но довольно о застоявшихся объедках баров. Обратимся теперь к величественному зрелищу правительства народа, народом и для народа, как его понимают в городе Сан-Франциско. Книга профессора Брайса скажет вам, что каждый американский гражданин старше двадцати одного года обладает правом голоса. Он может не знать, как вести свои дела, контролировать жену или внушать почтение своим детям, может быть нищим, полубезумным от пьянства, банкротом, распутником или просто прирожденным дураком; но у него есть голос. Если захочет, он может голосовать большую часть своего времени — голосовать за губернатора штата, муниципальных чиновников, местное самоуправление, контракты на канализацию или что-либо еще, о чем он не имеет специальных знаний.

Раз в четыре года он голосует за нового президента. В свободные минуты он голосует за своих судей — людей, которые должны вершить его правосудие. Они зависят от народной благосклонности для переизбрания, поскольку выбираются лишь на срок в несколько лет — два или три, кажется. Такая позиция, очевидно, лучше всего подходит для создания независимого и непредвзятого администратора. Теперь эта масса голосующих лиц разделена на две партии — республиканцев и демократов. Они оба согласны в том, что другая партия ведет творение (то есть Америку) в красное пламя. Также демократ как партия пьет больше, чем республиканец, и в пьяном виде его можно услышать рассуждающим о вещи под названием Тариф, которую он не понимает, но которую считает оплотом страны или, наоборот, вернейшей силой для ее разрушения. Иногда он говорит одно, иногда другое, чтобы противоречить республиканцу, который всегда противоречит сам себе. И это правдивый и ясный отчет о передней части американской политики. Задняя часть выглядит иначе.

Поскольку каждый человек имеет голос и может голосовать по любому мыслимому вопросу, из этого следует, что существуют некие мудрые люди, которые понимают искусство скупки голосов в розницу и перепродажи их оптом тем, кому они нужны наиболее срочно. Теперь американец, занятый обустройством своего дома, не имеет времени голосовать за водопроводчиков, окружных прокуроров и тому подобный скот, но у безработных много времени, потому что они всегда где-то под рукой на улицах. Их называют «парнями», и они образуют особый класс. Парни — это молодые люди; неискушенные в войне, неквалифицированные в труде; которые не убивали человека, не угоняли скот и не рыли колодцев. Проще говоря, это просто люди на улицах, на которых всегда можно положиться, чтобы сплотиться вокруг любого дела, у которого стакан спиртного является видимым сердцем. Они ждут — они под рукой —; и в том, чтобы быть под рукой, заключается венец и слава американской политики. Мудрый человек — это тот, кто, держа питейное заведение и рассудительно раздавая выпивку, знает, как удержать на расстоянии вытянутой руки группу людей, которые проголосуют за или против чего угодно под небесным сводом. Не каждый владелец бара может это сделать. Это требует тщательного изучения городской политики, такта, способности к примирению и бесконечных ресурсов анекдотов, чтобы развлекать и удерживать толпу вместе ночь за ночью, пока бар не превратится в салон. Прежде всего, алкогольная сторона схемы не должна работать ради немедленной прибыли. Парни, которые пьют так свободно, в конечном итоге оплатят своему хозяину сторицей. Ирландец, и ирландец в первую очередь, знает, как управлять таким барным парламентом. Понаблюдайте на мгновение за планом операций. Рядовых угощают выпивкой и небольшими деньгами — и они голосуют. Тот, кто контролирует десять голосов, получает соразмерное вознаграждение; раздатчик тысячи голосов достоин почтения, и так цепь тянется до тех пор, пока мы не дойдем до самого успешного работника общественных баров — человека, наиболее искусного в удержании своих элементов вместе и использовании их при необходимости. Такой человек управляет городом так же абсолютно, как король. И вы хотите знать, в чем выгода? Все государственные должности города (за исключением очень немногих, где требуются специальные технические навыки) — это краткосрочные должности, распределяемые в соответствии с «политическими» симпатиями. Чего бы вы хотели? Большой город требует много чиновников. Каждая должность несет зарплату и влияние, стоящее вдвое больше оплаты. Должности предназначены для представителей людей, которые держатся вместе и всегда под рукой, чтобы проголосовать. Комиссар по канализации, скажем, это джентльмен, который был избран на свою должность республиканским голосованием. Он мало знает и еще меньше заботится о канализации, но у него хватает ума укомплектовать насосные станции и машины для подметания улиц джентльменами, которые его избрали. Комиссару полиции очень помогло в получении должности влияние парней из такого-то бара. Он может быть стражем городской морали, но он не позволит своим подчиненным обеспечивать раннее закрытие или воздержание от азартных игр в этом баре. Большинство должностей ограничены четырьмя годами, следовательно, он дурак, кто не заставляет свою должность платить ему, пока он на ней находится.

Единственные люди, которые страдают от этого счастливого устройства, — это, по сути, люди, которые придумали эту прекрасную систему. И они страдают, потому что они американцы. Позвольте объяснить. Как вы знаете, каждый большой город здесь содержит по крайней мере один большой иностранный электорат — обычно ирландский, часто немецкий. В Сан-Франциско, месте сбора рас, есть отдельный итальянский голос, который нужно учитывать, но ирландский голос важнее. По этой причине ирландец не убивает себя переутомлением. Он создан для веселого разлива спиртных напитков, для вечной лести и обладает удивительно острым пониманием слабостей низшей человеческой натуры. Также у него нет никакой совести и только одно сильное убеждение — глубоко укоренившаяся ненависть к Англии. Он держится улиц, он под рукой, он голосует радостно, тратя дни расточительно, — а время — самый дорогой товар американца. Взгляните на славный результат. Сегодня город Сан-Франциско управляется ирландским голосом и ирландским влиянием под властью джентльмена, чье зрение ослаблено и которому требуется человек, чтобы водить его по улицам. Его официально называют «Босс Бакли», а неофициально — «Слепой белый дьявол». У меня сейчас перед глазами запись его любезной карьеры черным по белому. Она занимает четыре колонки мелкого шрифта, и, возможно, вы сочтете ее позорной. Вкратце она такова: Босс Бакли, благодаря такту и глубокому знанию изнанки города, завоевал себе последователей среди избирателей. Он сам не искал должности, или редко: но по мере того, как его последователи увеличивались, он продавал их услуги тому, кто предложит самую высокую цену, сам взимая дань с доходов каждой должности. Он контролировал Демократическую партию в городе Сан-Франциско. Люди назначают своих собственных судей. Люди Босса Бакли назначали судей. Эти судьи, естественно, были собственностью Босса Бакли. Я был на званых обедах и слышал, как образованные люди, не связанные с политикой, рассказывали друг другу истории о том, как «правосудие», как гражданское, так и уголовное, покупалось за цену из рук этих судей. Такие истории они рассказывали без горячности, как люди, записывающие факты. Контракты на ремонт дорог, общественные здания и тому подобное находятся под контролем Босса Бакли, потому что люди, которых последователи Бакли послали в городской совет, выносят решения по этим контрактам; и с каждого из этих контрактов Босс Бакли взимает свой процент для себя и своих союзников.

У Республиканской партии в Сан-Франциско тоже есть свой босс. Он не такой великий гений, как Босс Бакли, но я отказываюсь верить, что он хоть на йоту добродетельнее. У него в распоряжении меньшее количество голосов.

От моря до моря

Путевые письма

Редьярд Киплинг

НЬЮ-ЙОРК

DOUBLEDAY, PAGE & COMPANY

1913

Авторское право, 1899, 1907,

РЕДЬЯРД КИПЛИНГ.

СОДЕРЖАНИЕ ЧАСТИ II

ОТ МОРЯ ДО МОРЯ

PAGE
XXV
Tells how I dropped into Politics and the Tenderer Sentiments.
 Contains a Moral Treatise on American Maidens
 and an Ethnological One on the Negro. Ends with a
 Banquet and a Type-writer 3
XXVI
Takes me through Bret Harte's Country and to Portland with
 "Old Man California." Explains how Two Vagabonds
 became Homesick through looking at Other People's
 Houses 18
XXVII
Shows how I caught Salmon in the Clackamas 33
XXVIII
Takes me from Vancouver to the Yellowstone National Park 50
XXIX
Shows how Yankee Jim introduced me to Diana of the Crossways
 on the Banks of the Yellowstone and how a German
 Jew said I was no True Citizen. Ends with the Celebration
 of the 4th of July and a Few Lessons therefrom 62
XXX
Shows how I entered Mazanderan of the Persians and saw
 Devils of Every Colour, and Some Troopers. Hell and
 the Old Lady from Chicago. The Captain and the
 Lieutenant 73
XXXI
Ends with the Cañon of the Yellowstone. The Maiden from
 New Hampshire—Larry—"Wrap-up-his-Tail"—Tom—The
 Old Lady from Chicago—and a Few Natural
 Phenomena—including One Briton 88
XXXII
Of the American Army and the City of the Saints. The
 Temple, the Book of Mormon, and the Girl from Dorset.
 An Oriental Consideration of Polygamy 106
XXXIII
How I met Certain People of Importance between Salt Lake
 and Omaha 120
XXXIV
Across the Great Divide; and how the Man Gring showed me
 the Garments of the Ellewomen 130
XXXV
How I struck Chicago, and how Chicago struck me. Of
 Religion, Politics, and Pig-sticking, and the Incarnation
 of the City among Shambles 139
XXXVI
How I found Peace at Musquash on the Monongahela 154
XXXVII
An Interview with Mark Twain 167

ГОРОД УЖАСНОЙ НОЧИ

I
A Real Live City 185
II
The Reflections of a Savage 191
III
The Council of the Gods 199
IV
On the Banks of the Hugli 208
V
With the Calcutta Police 217
VI
The City of Dreadful Night 223
VII
Deeper and Deeper Still 233
VIII
Concerning Lucia 240

СРЕДИ ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНИКОВ

I
A Railway Settlement 249
II
The Shops 257
III
Vulcan's Forge 266

УГОЛЬНЫЕ МЕСТОРОЖДЕНИЯ ГИРИДИХ

I
On the Surface 275
II
In the Depths 284
III
The Perils of the Pits 291

ЧАСТЬ II ОТ МОРЯ ДО МОРЯ

№ XXV

РАССКАЗЫВАЕТ, КАК Я ПОГРУЗИЛСЯ В ПОЛИТИКУ И НЕЖНЫЕ ЧУВСТВА. СОДЕРЖИТ МОРАЛЬНЫЙ ТРАКТАТ ОБ АМЕРИКАНСКИХ ДЕВУШКАХ И ЭТНОЛОГИЧЕСКИЙ О НЕГРАХ. ЗАКАНЧИВАЕТСЯ БАНКЕТОМ И МАШИНИСТКОЙ.

Я наблюдал за машинами в покое после чтения о машинах в действии. Один превосходный джентльмен, носящий имя, почитаемое в журналах, пишет, подобно тому как вещал Дизраэли, о «возвышенных инстинктах древнего народа», уверенности, с которой им можно доверить управление собственными делами по-своему, и скорости, с которой они движутся ко всем видам желаемых целей. Это он назвал заявлением или обзором американской политики. Почти сразу после этого я отправился в бар, где ежевечерне собираются джентльмены, интересующиеся районной политикой. Это были не самые приятные люди. Некоторые из них были одутловатыми, и все они весело ругались, пока тяжелые золотые цепочки часов на их толстых животах поднимались и опускались; но они разговаривали за выпивкой как люди, обладающие властью и беспрепятственным доступом к местам доверия и прибыли. Журнальный писатель обсуждал теории управления; эти люди — практику. Они там были. Они знали все об этом. Они колотили кулаками по столу и говорили о политических «связях», продаже голосов и так далее. Это был не разговор деревенских болтунов, перекраивающих дела нации, а сильных, грубых, похотливых мужчин, сражающихся за добычу и досконально понимающих лучшие методы ее достижения. Я долго и внимательно слушал речь, которую не мог понять, или понимал лишь местами. Однако это была речь бизнеса. У меня хватило ума понять это и посмеяться уже за дверью. Затем я начал понимать, почему мои приятные и хорошо образованные хозяева в Сан-Франциско с горьким презрением говорили о таких обязанностях гражданства, как голосование и интерес к распределению должностей. Десятки людей говорили мне без ложной гордости, что они предпочли бы заниматься общественными делами города или штата, чем разгребать навоз. Почитайте о политике так, как ее рассматривает культурный журнальный писатель, а затем, и только тогда, отдайте должное джентльменам, которые управляют грязной реальностью.

Мне тошно брать интервью у ночных редакторов, которые в ответ на мою просьбу о досье на видного гражданина отвечают: «Ну, видите ли, он начал с того, что держал бар» и т. д. Я предпочитаю верить, что мои информаторы относятся ко мне так же, как в старые грешные дни в Индии я привык относиться к нашим странствующим глобтроттерам. Они заявляют, что говорят правду, и новости о собачьей политике, недавно дарованные мне в кабаках, склоняют меня поверить — но я не буду. Люди слишком милы, чтобы клеветать так безрассудно, как это делал я. К тому же я безнадежно влюблен примерно в восемь американских девушек — все они совершенно восхитительны, пока в комнату не входит следующая. О-Тойо была милашкой, но ей не хватало нескольких вещей; например, разговора. Нельзя жить на одном хихиканье. Она останется невозмутимой в Нагасаки, пока я буду жарить избитое сердце перед алтарем большой блондинки из Кентукки, у которой в детстве была няня-негритянка «мамушка». Вследствие этого она соединила в себе калифорнийскую красоту, парижские платья, восточную культуру, поездки по Европе и дикую западную оригинальность с причудливыми мечтательными суевериями негритянских кварталов, и результат ошеломляет. И она лишь одна из многих звезд. Пункт: девушка, которая верит в образование и обладает им, с несколькими сотнями тысяч долларов в придачу и вкусом к трущобам. Пункт: лидер своего рода неформального салона, где девушки собираются, читают доклады и дерзко обсуждают метафизические проблемы и конфеты — смуглоглазая, черноволосая, властная дева. Пункт: очень маленькая дева, абсолютно лишенная почтения, которая может одной быстрой фразой растоптать и оставить задыхаться полдюжины молодых людей. Пункт: миллионерша, обремененная своими деньгами, одинокая, язвительная, с языком острым, как меч, жаждущая сферы деятельности, но прикованная к скале своих огромных владений. Пункт: девушка-машинистка, зарабатывающая на хлеб в этом большом городе, потому что не считает, что девушка должна быть обузой для родителей. Она цитирует Теофиля Готье и движется по миру мужественно, пользуясь большим уважением, несмотря на свои двадцать неопытных лет. Пункт: женщина из Страны Облаков, у которой нет истории в прошлом, но которая благоразумно принадлежит настоящему и стремится к доверию мужского человечества на почве «симпатии». (Это не совсем новый тип.) Пункт: девушка в «притоне», благословленная греческой головой и глазами, которые, кажется, говорят обо всем самом лучшем и сладком в мире. Но горе мне! — у нее нет идей в этом мире или в следующем, кроме потребления пива (комиссионные с каждой бутылки), и она протестует, что поет песни, отведенные ей на ночь, с не более чем самым смутным представлением об их значении.

Сладкие и миловидные девушки Девоншира; нежные и грациозные те, кто живет в приятных местах Лондона; очаровательны, несмотря на свою скромность, девицы Франции, тесно прижимающиеся к своим матерям и с большими глазами удивляющиеся злому миру; превосходна на своем месте и для тех, кто ее понимает, англо-индийская «старая дева» во второй сезон; но девушки Америки выше и лучше их всех. Они умны; они умеют разговаривать. Да, говорят, что они думают. Конечно, у них есть вид, что они это делают. Они оригинальны и смотрят вам между бровей немигающими глазами, как сестра могла бы смотреть на брата. Они проинструктированы в глупости и тщеславии мужского ума, ибо с младенчества общались с «парнями» и могут проницательно потакать обоим порокам или приятно осадить обладателя. Более того, у них есть жизнь среди себя, независимая от мужских ассоциаций. У них есть общества, клубы и безлимитные чаепития, где все гости — девушки. Они уверены в себе, не теряя при этом нежности, которая является их правом пола; они понимают; они могут позаботиться о себе; они превосходно независимы. Когда вы спрашиваете их, что делает их такими очаровательными, они говорят: «Это потому, что мы лучше образованы, чем ваши девушки, и — и мы более разумны в отношении мужчин. Мы хорошо проводим время во всех отношениях, но нас не учат рассматривать каждого мужчину как возможного мужа. И от него не ожидают, что он женится на первой девушке, к которой заходит регулярно». Да, они хорошо проводят время, их свобода велика, и они не злоупотребляют ею. Они могут ездить с молодыми людьми и принимать визиты молодых людей в такой степени, что английская мать подмигнула бы от ужаса; и ни водитель, ни пассажирка не имеют ни одной мысли, кроме наслаждения хорошим временем. Как также говорили некоторые из их собственных поэтов:—

"Man is fire and woman is tow,

And the Devil he comes and begins to blow."

В Америке пакля пропитана раствором, который делает ее огнеупорной, в абсолютной свободе и больших знаниях; следовательно, несчастные случаи не превышают обычный процент, установленный Дьяволом для каждого класса и климата под небесами. Но свобода молодой девушки имеет свои недостатки. Она — говорю это со всей неохотой — непочтительна, от своего сорокадолларового чепчика до пряжек на своих восемнадцатидолларовых туфлях. Она говорит легкомысленно со своими родителями и мужчинами, достаточно старыми, чтобы быть ее дедушкой. Она имеет преимущественное право на общество Человека, который Прибыл. Родители признают это. Это иногда смущает, особенно когда вы заходите к мужчине и его жене ради информации; один из них — торговец с разнообразными знаниями, другая — светская женщина. Через пять минут ваш хозяин исчез. Еще через пять его жена последовала за ним, и вы остались с очень очаровательной девой, несомненно, но, конечно, не с тем человеком, которого вы пришли увидеть. Она болтает, а вы ухмыляетесь; но вы уходите с очень сильным впечатлением зря потраченного утра. Это был мой опыт один или два раза. Я даже сказал так прямо, как осмелился, мужчине: «Я пришел увидеть вас». «Тогда вам лучше увидеть меня в моем офисе. Дом принадлежит моим женщинам — моей дочери, то есть». Он говорил правду. Американец богатства принадлежит своей семье. Они эксплуатируют его ради слитков, и иногда мне кажется, что его участь одинока. Женщины получают полпенни; пинки — все его собственные. Ничто не слишком хорошо для дочери американца (я говорю здесь о денежных классах). Девушки принимают каждый подарок как должное. Тем не менее, они сильно развиваются, когда наступает катастрофа и человек многих миллионов поднимается или опускается, и его дочери берутся за стенографию или машинопись. Я слышал много историй героизма из уст девушек, которые считали главных героев своими друзьями. Крах наступил; Мэми, Хэтти или Сэди отказались от своей горничной, своих экипажей и конфет и с «Ремингтоном» № 2 и твердым сердцем принялись зарабатывать свой хлеб насущный.

«И вычеркнула ли я ее из списка своих друзей? Нет, сэр», — сказала алогубая видение в белом кружеве. «Это может случиться со мной в любой день».

Может быть, это чувство возможной катастрофы в воздухе заставляет общество Сан-Франциско двигаться с таким захватывающим порывом и вихрем. Безрассудство в воздухе. Я не могу объяснить, откуда оно берется, но оно есть. Ревущие ветры с Тихого океана пьянят вас для начала. Агрессивная роскошь со всех сторон помогает опьянению, и вы вращаетесь вечно «вниз по звенящим рощам перемен» (кстати, к западу от Скалистых гор нет мелких денег), пока есть деньги. Они зарабатывают много и тратят расточительно; не только богатые, но и ремесленники, которые платят почти пять фунтов за костюм и за другие предметы роскоши пропорционально. Молодые люди радуются дням своей юности. Они играют в азартные игры, ходят на яхтах, участвуют в гонках, наслаждаются боями на ринге и петушиными боями — одни открыто, другие тайно — они создают роскошные клубы; они ломают себя из-за лошадей и — других вещей; и они мгновенны в ссоре. В двадцать лет они опытны в бизнесе; пускаются в огромные предприятия, берут партнеров, столь же опытных, как они сами, и идут ко дну с таким же блеском, как и их соседи. Помните, что люди, которые заселили Калифорнию в пятидесятых годах, были физически, и что касается определенных жестких добродетелей, сливками земли. Неспособные и слабые умирали в пути или погибали во времена строительства. К этому ядру были добавлены все расы континента — французы, итальянцы, немцы и, конечно, евреи. Результат вы увидите в ширококостных, глубокогрудых, тонкоруких женщинах и длинных, гибких, хорошо сложенных парнях. Не нужно никакого маленького золотого значка, качающегося на его цепочке для часов, чтобы отметить Прирожденного Сына Золотого Запада — деревенского жителя Калифорнии. Его я люблю, потому что он лишен страха, держится как мужчина и имеет сердце размером с его сапоги. Мне кажется, тоже, он знает, как наслаждаться благословениями жизни, которые его мир так обильно дарует ему. По крайней мере, я слышал, как маленькое существо с плечами как бутылка из-под хока объясняло, что человек из Чикаго может вырвать глазные зубы у калифорнийца в бизнесе. Ну, если бы я жил в Стране Фей, где вишни были размером со сливы, сливы размером с яблоки, а клубника не в счет; где процессия фруктов сезонов была как представление в пантомиме Друри-Лейн и где сухой воздух был вином, я бы позволил бизнесу скользить время от времени и лягался бы со своими товарищами. Сказка о ресурсах Калифорнии — растительных и минеральных — это сказка. Вы можете прочитать ее в книгах. Вы бы никогда не поверили мне. Все виды питательной еды от морской рыбы до говядины можно купить по самым низким ценам; и люди хорошо развиты и с высоким желудком. Они требуют десять шиллингов за починку заклинившего замка сундука; они получают шестнадцать шиллингов в день за работу плотниками; они тратят много шестипенсовиков на очень плохие сигары, и они сходят с ума из-за боя на ринге. Когда они не согласны, они делают это фатально, с огнестрельным оружием в руках, и на общественных улицах. Я только что выбрался с Мишн-стрит, когда начались неприятности между двумя джентльменами, один из которых продырявил другого. Когда полицейский, чьего имени я не помню, «фатально застрелил Эда Кирни» за попытку избежать ареста, я был на следующей улице. За эти вещи я благодарен. Достаточно путешествовать с полицейским в трамвае, и пока он поправляет полы своего пальто, когда садится, увидеть заряженный револьвер. Достаточно знать, что пятьдесят процентов мужчин в общественных барах носят с собой пистолеты. Китаец подстерегает своего противника и методично рубит его на куски своим топором. Затем пресса ревет о жестокой свирепости язычника. Итальянец реконструирует своего друга длинным ножом. Пресса жалуется на своенравие пришельца. Ирландец и уроженец Калифорнии в свои часы недовольства используют револьвер, не один раз, а шесть раз. Пресса записывает факт и спрашивает в следующей колонке, может ли мир сравниться с прогрессом Сан-Франциско. Американец, который любит эту страну, скажет вам, что такого рода вещи ограничены низшими классами. Прямо сейчас бывший судья, который был отправлен в тюрьму другим судьей (честное слово, я не могу сказать, значат ли что-нибудь эти титулы), дышит раскаленной местью против своего врага. Газеты взяли интервью у обеих сторон и уверенно ожидают фатального исхода.

Теперь позвольте мне перевести дух и проклясть негритянского официанта и через него негра на службе вообще. Он был сделан гражданином с правом голоса; следовательно, обе политические партии играют с ним. Но это ни к чему. Он совершит за один прием пищи каждую глупость, на которую способен кухонный мужик, только что от сохи, и будет продолжать повторять эти ошибки. Он такой же законченный, тяжеловесный, непонимающий, неуклюжий дурак, какого когда-либо брала в свое заведение любая мемсахиб на Востоке. Но он по закону свободный и независимый гражданин — следовательно, выше упреков или критики. Он, и только он, в этом безумном городе будет прислуживать за столом (китаец не в счет). Он необучен, неспособен, но он займет место и получит плату. Теперь Бог и Кисмет его отца сделали его интеллектуально ниже восточного человека. Он настаивает на притворстве, что прислуживает за столами случайно — как своего рода развлечение. Он хочет, чтобы вы поняли этот маленький факт. Вы хотите есть свои блюда и, если возможно, чтобы они были должным образом поданы. Он — большой, черный, тщеславный ребенок и мужчина в одном лице. Цветной джентльмен, который настаивал на том, чтобы принести мне пирог, когда я хотел чего-то другого, потребовал информацию об Индии. Я дал ему несколько фактов о зарплатах. «О черт», — сказал он весело, — «этого бы мне не хватило на сигары и на месяц». Затем он заискивал передо мной ради десятицентовой монеты. Позже он взял на себя смелость пожалеть туземцев Индии — «язычниками» он называл их, этот Шерстистый, чья раса была мишенью каждой комедии на азиатской сцене с самого начала. И я обернулся и увидел по голове на его плечах, что он был человеком йоруба, если есть хоть какая-то правда в этнологических кастах. Он думал на английском, но он был негром йоруба, и расовый тип оставался тем же на протяжении его поколений. И комната была полна других рас — некоторые выглядели точно как галла (но торговля никогда не вербовалась с той стороны Африки), некоторые дубликаты голов Камеруна, и некоторые крумены, если когда-либо крумены носили вечерний костюм. Американец не учитывает мелкие вопросы происхождения, хотя к этому времени он должен был бы знать все о «проклятой наследственности». Как общее правило, он держится очень далеко от негра и говорит некрасивые вещи о нем. В Штатах более или менее шесть миллионов негров, и их число растет. Американцы, однажды сделав их гражданами, не могут сделать их обратно. Он говорит в своих газетах, что их нужно возвысить образованием. Он пытается это сделать: но это будет долгая работа, потому что черная кровь гораздо более клейкая, чем белая, и дает откат с раздражающей настойчивостью. Когда негр получает религию, он возвращается, прямо как роящаяся пчела, к первым инстинктам своего народа. Прямо сейчас волна религии охватывает некоторые южные штаты. К настоящему времени появились два Мессии и один Даниил; и несколько человеческих жертвоприношений были предложены этим воплощениям. Даниил сумел заставить трех молодых людей, которые, как он настаивал, были Седрах, Мисах и Авденаго, войти в доменную печь; гарантируя несгораемость. Они не вернулись. Я не видел ничего подобного, но я посещал негритянскую церковь. Прихожане были тронуты духом до стонов и слез, и один из них танцевал по проходу к скамье скорбящих. Мотив мог быть подлинным. Движения потрясенного тела были движениями танца с палками Занзибара, такими, какие вы видите в Адене на угольных лодках; и даже когда я наблюдал за людьми, звенья, которые связывали их с белым человеком, лопались одно за другим, и я видел перед собой — хубши (Шерстистого), молящегося Богу, которого он не понимал. Те аккуратно одетые люди на скамьях, седовласый старейшина у окна, были дикарями — ни больше, ни меньше. Что сделает американец с негром? Юг не будет общаться с ним. В некоторых штатах смешение рас является уголовным преступлением. Север с каждым годом все меньше и меньше нуждается в его услугах. И он не исчезнет. Он останется проблемой. Его друзья будут настаивать, что он так же хорош, как белый человек. Его враги... нехорошо быть негром в стране свободных и доме храбрых.

Но это не имеет ничего общего с Сан-Франциско и ее веселыми девушками, ее сильными, хвастливыми мужчинами и ее богатством золота и гордости. Они понесли меня на банкет в честь храброго лейтенанта — Карлина из «Вандалии», — который остался со своим кораблем во время великого циклона в Апиа и вел себя так, как подобает офицеру. По этому случаю — это было в Богемском клубе — я услышал ораторское искусство с самыми круглыми О; и поглотил обед, память о котором сойдет со мной в голодную могилу. Было произнесено около сорока речей; и ни одна из них не была средней или обычной. Это было мое первое знакомство с американским орлом, кричащим изо всех сил. Героизм лейтенанта послужил колышком, с которого эти серебряноязыкие сорвались и лягались. Они обыскали облака заката, громы Небес, глубины Ада и великолепие Воскресения ради тропов и метафор и обрушили результат на голову гостя вечера. Никогда с тех пор, как утренние звезды пели вместе от радости, узнал я, изумленное творение не было свидетелем такой сверхчеловеческой храбрости, как та, что была проявлена американским флотом в циклоне на Самоа. Пока земля не сгнила в фосфоресцирующей слизи звезд и полос разложившейся вселенной, эта богоподобная галантность не будет забыта. Я скорблю, что не могу дать точные слова. Моя попытка воспроизвести их дух бледна и неадекватна. Я сидел ошеломленный на сверкающей Ниагаре — болтовни. Это было великолепно — это было ошеломляюще; и я осознавал порочное желание спрятать лицо в салфетку и ухмыльнуться. Затем, согласно правилу, они представили своих мертвецов и через снежные скатерти протащили труп каждого человека, убитого в Гражданской войне, и бросили вызов «нашему естественному врагу» (Англии, если вам угодно!) «с ее цепью крепостей по всему миру». После этого они прославили свою нацию заново, с самого начала, на случай, если какая-то деталь была упущена, и это заставило меня чувствовать себя неловко ради них. Как в мире может белый человек, Сахиб нашей крови, встать и мазать похвалой свою собственную страну? Он может думать так высоко, как ему нравится, но его открытая веерная обожания поразила меня почти как нетактичность. Мои хозяева говорили чуть больше трех часов и в конце казались готовыми еще на три часа. Но когда лейтенант — такой большой, храбрый, нежный гигант! — поднялся на ноги, он произнес то, что показалось мне речью вечера. Я помню почти всю ее, и она звучала примерно так: «Джентльмены — это очень хорошо с вашей стороны дать мне этот обед и сказать мне все эти милые вещи, но что я хочу, чтобы вы поняли — факт в том — что нам нужно и что мы должны получить немедленно — это флот — больше кораблей — много их —» Затем мы выли так, что крыша слетела, и я, по крайней мере, влюбился в Карлина на месте. Валла! Он был мужчиной.

Принц среди купцов велел мне не обращать внимания на воинственные настроения некоторых старых генералов. «Ракеты запускаются для эффекта», — сказал он, — «и всякий раз, когда мы встаем на дыбы, мы всегда выражаем желание сожрать Англию. Это своего рода семейное дело».

И действительно, если подумать, нет другой страны, которую американский оратор мог бы растоптать.

У Франции есть Германия; у нас есть Россия; для Италии предусмотрена Австрия; и самый скромный патан обладает наследственным врагом. Только Америка стоит вне шума; и поэтому, чтобы быть в моде, делает из матери-страны мешок с песком и бьет ее, когда того требует случай. Человек «цепи крепостей», увлекательный собеседник, объяснил мне после этого дела, что он был вынужден выпустить пар. Все этого ожидали. Когда мы пропели «Звездно-полосатый флаг» не более восьми раз, мы разошлись. Америка — очень великая страна, но это еще не Небеса с электрическими огнями и плюшевой отделкой, как утверждали ораторы. Мой слушающий ум вернулся к политикам в баре, которые не тратили время на разговоры о свободе, а тихо договаривались о том, чтобы навязать свою волю гражданам. «Судья — великий человек, но давай свои подарки клерку», — как гласит пословица.

И что еще осталось рассказать? Я не могу писать связно, потому что я влюблен во всех тех девушек, упомянутых выше, и некоторых других, которые не фигурируют в счете. Девушка-машинистка — это институт, на котором комические газеты делают большой капитал, но она чрезвычайно удобна. Она и компаньонка снимают комнату в деловом квартале и копируют рукописи по ставке шесть анн за страницу. Только женщина может управлять пишущей машинкой, потому что она прошла обучение на швейной машине. Она может зарабатывать до ста долларов в месяц и заявляет, что считает эту форму зарабатывания на хлеб своей естественной судьбой. Но о, как она ненавидит это в глубине души! Когда я преодолел удивление от ведения дел и попыток отдавать приказы молодой женщине холодно-клерского вида, окопавшейся за золотыми очками, я сделал запросы относительно удовольствий этой независимости. Им это нравилось — действительно, нравилось. Это была естественная судьба почти всех девушек — признанный обычай в Америке — и я был варваром, что не видел этого в таком свете.

«Ну, а потом?» — сказал я. «Что происходит?»

«Мы работаем на свой хлеб».

«И чего же вы тогда ожидаете?»

«Тогда мы будем работать на свой хлеб».

«Пока не умрете?»

«Да-а — если только —»

«Если только что? Человек работает, пока не умрет».

«Так будем и мы». Это без энтузиазма — «Я полагаю».

Сказал партнер в фирме дерзко: «Иногда мы выходим замуж за своих работодателей — по крайней мере, так говорят газеты». Рука ударила по полудюжине клавиш машины одновременно. «Да, мне все равно. Я ненавижу это — я ненавижу это — я ненавижу это, и тебе не нужно так смотреть!»

Старший партнер смотрел на бунтарку с серьезным укором.

«Я так и думал», — сказал я. «Не думаю, что американские девушки сильно отличаются от английских по инстинктам».

«Разве не Теофиль Готье говорит, что единственные различия между страной и страной заключаются в сленге и форме полиции?»

Теперь именем всех Богов сразу, что сказать молодой леди (которая в Англии была бы Особой), которая зарабатывает свой хлеб, и очень естественно ненавидит эту работу, и бросает в вашу голову редкие цитаты? То, что влюбляешься в нее, само собой разумеется; но этого недостаточно.

Следует основать миссию.

№ XXVI

ПРОВОДИТ МЕНЯ ЧЕРЕЗ СТРАНУ БРЕТА ГАРТА И В ПОРТЛЕНД К «СТАРИКУ КАЛИФОРНИИ». ОБЪЯСНЯЕТ, КАК ДВА БРОДЯГИ ЗАСКУЧАЛИ ПО ДОМУ, ГЛЯДЯ НА ДОМА ДРУГИХ ЛЮДЕЙ.

"I walked in the lonesome even,

And who so sad as I,

As I saw the young men and maidens

Merrily passing by?"

У Сан-Франциско есть только один недостаток. Трудно уехать. Когда, подобно благочестивому Гансу Брайтману, я «покинул этот город у моря», это было с сожалением о приятных местах, оставленных позади, о мужчинах, которые были так умны, и женщинах, которые были так остроумны, о «притонах», пивных залах, букмекерских конторах и игорных домах, где человечество шло к Дьяволу с криками, смехом, песнями и грохотом игральных костей. Я бы с радостью остался, но боялся, что плохой конец ждет меня, когда все мои деньги будут потрачены и я спущусь на уличный угол. Голос внутри меня сказал: «Убирайся отсюда. Иди на север. Направляйся в Викторию и Ванкувер. Погрейся день под тенью старого флага». Итак, я отправился из Сан-Франциско в Портленд в Орегоне, и это была железнодорожная поездка на тридцать шесть часов.

Оклендский железнодорожный терминал, откуда отправляются все основные линии, не имеет ничего похожего на платформу. Двор с дюжиной или более путей грубо заасфальтирован, и путешественник, нагруженный сумками, весело перепрыгивает через рельсы в поисках своего поезда. Колокола полудюжины маневровых паровозов многозначительно звонят в его ушах. Если его собьют, тем хуже для него. «Когда звонит колокол, берегись локомотива». Долгое использование сделало нацию знакомой и даже презрительной по отношению к поездам в степени, которую Бог никогда не предполагал. Женщины, которые в Англии подобрали бы свои юбки и боязливо перебежали бы через железнодорожный переезд в деревне, здесь говорят о платьях и детях прямо под носом у снегоочистителя, а маленькие дети играют с движущимся вагоном ужасным для наблюдения образом. Мы выехали с совершенно незначительной скоростью двадцать пять миль в час через улицы пригорода с населением пятьдесят тысяч человек и в нашем продвижении среди телег, детей и витрин магазинов никого не убили; чем я был немало разочарован.

Когда негритянский носильщик уложил меня на ночь и я решил проблему раздевания лежа, — я был очень ободрен мыслью, что если что-то случится, мне придется оставаться там, где я есть, и ждать, пока керосиновые лампы подожгут перевернутый вагон и сожгут меня заживо. Легче выбраться из полного театра, чем в спешке покинуть «Пулман».

К тому времени, как я обнаружил, что обилие никелировки, плюша и дамаста не компенсирует духоту и пыль, поезд выехал на дневной свет на берегах реки Сакраменто. Несколько окон были осторожно открыты после того, как койки были переоборудованы в сиденья, но этот длинный вагон-гроб ни в коем случае не проветривался, и мы были липкой, грязной командой, которая сидела там. В шесть утра жара была отчетливо неприятной, но, видя плотскими глазами, что я в стране самого Брета Гарта, я радовался. Там были сосны и покрытые мадроньей холмы, среди которых жили и сражались его шахтеры; там была нагретая красная земля, которая показывала, откуда было вымыто золото; сухой овраг, красная, пыльная дорога, где Хэмблин привык останавливать дилижанс в перерывах между своим элегантным досугом и превосходной карточной игрой; там была древесина, срубленная и потеющая смолой на солнце; и, прежде всего, там была дрожащая едкая жара, которую Брет Гарт вбивает в ваш тупой мозг магией своего пера. Когда мы остановились у коллекции упаковочных ящиков, удостоенных названия города, мое счастье было полным. Название места было чем-то оскорбительным — Эмбервиль или Джексонбург, — но оно владело чугунным фонтаном, достойным города в тридцать тысяч человек. Рядом с фонтаном был «отель», по крайней мере семнадцать футов высотой, включая дымоход, а рядом с отелем был лес — сосна, дуб и беспрепятственный подлесок склона холма. Медвежонок-коричневый — Бэби Сильвестр в самом меху — был привязан к пню дерева напротив фонтана; вьючный мул дремал в пыльной дымке, шахтер в красной рубашке в шляпе с опущенными полями поддерживал отель, шахтер в синей рубашке повернул за угол, и оба вошли внутрь выпить. Девушка вышла из единственного другого дома, кроме одного, и, затеняя глаза коричневой рукой, уставилась на пыхтящий поезд. Она не узнала меня, но я знал ее — знал ее годами. Это была М'лисс. Она так и не вышла замуж за школьного учителя, в конце концов, но осталась, всегда молодой и всегда прекрасной, среди сосен. Я знал и Красную Рубашку. Он был одним из бородатых мужчин, которые отступили, когда Теннесси потребовал своего партнера из рук Закона. Река Сакраменто, в нескольких ярдах, кричала, что все эти вещи были правдой. Поезд поехал дальше, пока Бэби Сильвестр стоял на своей пушистой голове, а М'лисс качала свой чепчик за завязки.

«Что вы думаете?» — сказал юрист, который ехал со мной. «Это новый мир для вас; не так ли?»

«Нет. Это вполне знакомо. Я никогда не был вне Англии; как будто я видел все это».

Быстро, как свет, пришел ответ: «Да, они жили однажды так в Венеции, когда шахтеры были королями».

Я полюбил этого юриста на месте. Мы выпили за Брета Гарта, который, помните, «претендовал на Калифорнию, но Калифорния никогда не претендовала на него. Он стал англичанином».

Лежа в состоянии, я ждал, пока летящие мили перевернут страницы книги, которую я знал. Они принесли мне все, что я желал — от Человека без счета, сидящего на пне и играющего с собакой, до «того самого саркастичного человека, тихого мистера Брауна». Он сел в поезд из леса, и на его языке были яд и сера. Он только что проиграл судебный процесс. Только Юба Билл не появился. Поезд отнял у него работу. Безымянный хулиган загнал меня в угол и начал рассказывать мне о ресурсах страны и о том, чем она в конечном итоге станет. Все, что я помню из его лекции, это то, что можно поймать форель в реке Сакраменто — потоке, которому мы следовали так верно.

Затем поднялся крепкий, жилистый старик с седыми волосами и начал расспрашивать о форели. К нему присоединился секретарь страховой компании. Полагаю, он путешествовал, чтобы собирать «урожай» мертвецов, которых погубил поезд. Но он тоже оказался рыбаком, и они вдвоем переключились на меня. Откровенность западного человека восхитительна. Мне говорят, что в восточных штатах я встречу другой тип людей, более сдержанных. Калифорниец всегда отзывается о жителе штатов Новой Англии как о представителе другой породы. Это наш Пенджаб и Мадрас во всей красе, только еще сильнее. Старик был в отпуске в поисках рыбы. Обнаружив собрата-бездельника, он предложил объединить удочки. «Я не задержусь в Портленде, — заявил страховой агент, — но познакомлю вас там с человеком, который расскажет вам о рыбалке». Они рассказывали странные истории, пока мы скользили сквозь леса и видели вдалеке снежную вершину великой горы. Там были виноградники, фруктовые сады и пшеничные поля, где местность открывалась, а каждые десять миль или около того — двадцать или тридцать деревянных домов и как минимум три церкви. Крупный город мог похвастаться населением в две тысячи человек и бесконечной верой в собственные возможности. Иногда вдоль линии мелькала яркая реклама, призывающая людей осесть, занять землю и построить там свой дом. В большом городе можно было купить местную газету, узкую, как лезвие зубила, и вдвое острее — журнал, наполненный ценами на акции, заметками об усовершенствованных жнейках и сноповязалках, передвижениях выдающихся граждан, «чья слава за пределами их обители простирается — на мили вдоль дороги Гарлем». В этих газетах было мало изящества, но все они дышали одной и той же потребностью в хороших, надежных людях, которые будут пахать, возделывать землю, строить школы для своих детей и создавать поселок на холмах. Лишь однажды я наткнулся на резкую смену тона, причем весьма жалостливую. Думаю, это была молодая душа в беде, которая писала стихи. Редактор втиснул эти строки между крикливой рекламой агента по недвижимости — человека, который продает вам землю и врет о ней, — и рекламой портного-еврея, сбывающего «шикарные» костюмы по «грабительским ценам». Вот два четверостишия; думаю, они говорят сами за себя:

"God made the pine with its root in the earth,

Its top in the sky;

They have burned the pine to increase the worth

Of the wheat and the silver rye.

"Go weigh the cost of the soul of the pine

Cut off from the sky;

And the price of the wheat that grows so fine

And the worth of the silver rye!"

Тонкогубые, зоркие люди, садившиеся в поезд, не стали бы читать эти стихи, а если бы и прочли, то не поняли бы. Да хранят небеса ту бедную сосну в пустыне и пусть «ее верхушка остается в небе»!

Когда поезд взял дополнительный паровоз и начал тяжело дышать, кто-то сказал, что мы поднимаемся на горы Сискию. Мы неуклонно поднимались от Сан-Франциско и наконец достигли высоты более четырех тысяч футов над уровнем моря, все время проходя через лес. Затем, вполне естественно, мы пошли вниз, но сбросили две тысячи двести футов примерно за тринадцать миль. Не столько скрежет тормозов вдоль состава, или вид трех изгибов пути, казалось, в милях под нами, или даже вид товарного поезда, казалось, прямо под нашими колесами, или даже туннели заставили меня задуматься; это были эстакады, по которым мы ползли, — эстакады высотой чуть более ста футов, похожие на груду спичек.

«Полагаю, наш лес — это в такой же мере проклятие, как и благословение, — сказал старик из Южной Калифорнии. — Эти эстакады отлично стоят пять-шесть лет; потом они приходят в негодность, и поезд проваливается сквозь них, или же их уничтожает лесной пожар».

Это было сказано посреди стонущей, дрожащей эстакады. Случайный путевой рабочий бросал на нас взгляд, пока мы спускались, но эта железная дорога не тратила людей на инспекционные обязанности. Очень часто на путях был скот, против которого паровоз использовал дьявольскую форму свиста. Старик в молодости был машинистом и развлекал нас по пути веселыми анекдотами о том, чего можно ожидать, если мы зацепим молодого теленка.

«Видите ли, они попадают ногами под скотоотбойник, и это может сбросить паровоз с рельсов. Помню, как свинья пустила под откос экскурсионный поезд и убила шестьдесят человек. Впрочем, думаю, машинист будет смотреть в оба».

В этой огромной нации слишком много «полагают». Как выразился один из них довольно резко: «Мы полагаем, что эстакада простоит вечно, и мы полагаем, что можем залатать размыв на путях, и мы полагаем, что дорога свободна, а иногда мы полагаем себя на станцию, а иногда мы полагаем себя в ад».

Спуск привел нас далеко в Орегон, в край лесов и пшеницы. Мы ехали через чередующиеся участки пшеницы и сосен, но в основном сосен, пока не достигли Портленда, города с населением в пятьдесят тысяч человек, обладающего, конечно, электрическим освещением, столь же, конечно, лишенного мостовых, и порта, находящегося примерно в ста милях от моря, где могут грузиться большие пароходы. Это плохой город, который не может сказать, что ему нет равных на тихоокеанском побережье. Портленд кричит об этом соснам, которые спускаются с тысячефутового хребта прямо к городу. Вы можете сидеть в роскошном баре, оборудованном телефоном и телеграфным аппаратом, и через полчаса оказаться в лесу.

Портленд производит пиломатериалы и детали для домов, выпиленные лобзиком, а также пиво, экипажи, кирпичи и печенье; и, на случай, если вы упустите этот факт, в общественных местах развешаны прославляющие виды города с указанием стоимости продукции в долларах. Все это превосходно и в точности подходит для освоения новой страны; но когда человек говорит вам, что это цивилизация, вы возражаете. Первое, чему учится цивилизованный человек, — это держать доллары на заднем плане, потому что они лишь масло в машине, которая заставляет жизнь идти гладко.

Портленд настолько занят, что не может позаботиться о собственной канализации или мощении, и четырехэтажные кирпичные кварталы выходят фасадами на булыжники, дощатые тротуары и вещи куда похуже. Я видел, как рыли фундамент. Канализационные стоки, возможно, двадцатилетней давности, насквозь пропитали почву, и в компосте, который вылетал с каждой лопатой, было что-то знакомое и восточное. И все же местные газеты, как и подобает, клялись, что нет места лучше Портленда, штат Орегон, США, описывали подвиги орегонцев, «присваивали» себе видных граждан из других мест как орегонцев и зубами и когтями боролись за проекты доков, железных дорог и причалов. И можно было найти людей, которые связали свою жизнь с городом, которые были с ним неразрывно связаны и работали до изнеможения ради того, что они считали его материальным процветанием. Жаль записывать, что в этом напряженном, работящем городе неделю назад произошла стрельба. Один известный человек застрелил другого на улице и теперь ссылался на самооборону, потому что у другого человека был, или убийца думал, что был, при себе пистолет. Не довольствуясь тем, что застрелил его насмерть, он разрядил свой револьвер в него, когда тот лежал. Я читал показания, и они вызвали у меня тошноту. Насколько я мог судить, если бы у тела убитого нашли пистолет, стрелявший вышел бы сухим из воды. Помимо самого убийства, достаточно трусливого по своей сути, в этом оправдании была утонченная трусость. Здесь, в этом цивилизованном городе, выживший зверь боялся, что его застрелят — вообразил, что видел, как другой человек сделал движение к карману брюк, и так далее. В конечном итоге присяжные не пришли к единому мнению. И унизительно было то, что об этом процессе писали люди, которые явно все понимали в пистолетах, судили его присяжные, сведущие в этике карманного ношения, и обсуждали его на улицах люди, столь же посвященные.

Но вернемся к более веселым вещам. Страховой агент представил нас как друзей агенту по недвижимости, который тут же велел нам отправиться на день вверх по реке Колумбия, пока он будет наводить справки о рыбалке. Не было никакой чрезмерной формальности. Старика называли «Калифорния», я безразлично откликался на «Англию» или «Джонни Булля», а агент по недвижимости был «Портлендом». Это была возвышенная и просторная форма обращения.

Итак, Калифорния и я сели на пароход и роскошным сине-золотым утром направились вверх по реке Уилламетт, на которой стоит Портленд, в великую Колумбию — реку, которая приносит лосося, попадающего в консервную банку, которую опустошают в тарелку, когда в Индии появляется нежданный гость. Калифорния познакомил меня с лодкой и пейзажем, показал мне «техас», разницу между «топляком» и «корягой» и точную природу «протоки». Все, что я помню, — это восхитительное чувство, что «Гекльберри Финн» и «Лоцман с Миссисипи» Марка Твена — чистая правда, и что я почти узнавал те самые изгибы, по которым дрейфовали Гек и Джим. Мы были на границе между штатом Орегон и территорией Вашингтон, но это не имело значения. Колумбия была Миссисипи, насколько это касалось меня. Мы шли вдоль берегов лесистых островов, чьи берега обрушивались с постоянным грохотом, и мы перескакивали с одной стороны на другую мильной ширины потока в поисках канала, точно как пароход на Миссисипи, и когда нам нужно было подобрать или высадить пассажира, мы выбирали мягкое и безопасное место на берегу и утыкались в него нашим тупым носом. Калифорния заговаривал с каждым новым пассажиром, когда тот поднимался на борт, и называл мне место рождения этого человека. Длинноволосый пастух вырвался из подлеска, помахал шляпой и был немедленно взят на борт. «Южная Каролина», — сказал Калифорния, почти не глядя на него. — «Когда он заговорит, вы услышите более мягкий диалект, чем мой». И вышло, как он сказал: чему я изумился, а Калифорния усмехнулся. Каждый остров на реке нес поля богатой пшеницы, сады и белый деревянный дом; или же, если сосны росли очень густо, лесопилку, дрожащий вой пил которой мерцал над водой, как гудение усталой пчелы. Из замечаний, которые он ронял, я понял, что Калифорния владел лесовозными судами и торговал лесом, имел также ранчо, партнера и все, что к этому прилагается; в дополнение к пестрой карьере лет тридцати пяти. Но он выглядел почти таким же сомнительным бездельником, как и я.

«Слушай, парень, сейчас мы увидим пейзаж. Кричи и пой», — сказал Калифорния, когда мягкие лесистые острова уступили место более смелым очертаниям, и пароход загнал себя в осиное гнездо черных, как клыки, скал не в футе под кипящей разбитой водой. Мы пытались подняться по протоке, или заднему каналу, коротким путем, и кормовое колесо никогда не вращалось дважды в одном направлении. Затем мы ударились о плавающее бревно с толчком, который прошел через всю нашу систему, а затем, белобрюхий, с открытыми жабрами, мимо проплыл мертвый лосось — величественный двадцатифунтовый лосось чавыча, который погиб в своей гордости. «Скоро увидите лососевые колеса», — сказал человек, который жил «далеко на Уошугле» и чья шляпа была усыпана форелевыми мушками. — «Эти лососи чавыча никогда не берут на мушку. Консервные заводы берут их колесом». На следующем повороте мы увидели колесо — адское устройство из проволочных отсеков, приводимое в действие течением и выдвинутое с баржи у берега, чтобы зачерпывать лосося, когда он мчится вверх по реке. Калифорния долго и бегло ругался при виде этого, и тем беглее, когда ему рассказали о весе хорошего ночного улова — несколько тысяч фунтов. Подумайте о черном и кровавом убийстве этого! Но вы там, вдали, настаиваете на покупке консервированного лосося, а консервные заводы не могут жить, забрасывая лески.

Примерно в это время на Калифорнию нашло безумие. Я обнаружил его танцующим на передней палубе и кричащим: «Разве она не прелесть? Разве она не милашка?» Он нашел водопад — дунутую нить белого пара, которая срывалась с гребня холма, — водопад высотой восемьсот пятьдесят футов, чей голос был даже громче голоса реки. «Вуаль невесты», — отрывисто бросил казначей. «К черту этого казначея и людей, которые ее окрестили! Почему они не назвали ее водопадом Мехеленского кружева по пятьдесят долларов за ярд, пока были при деле?» — сказал Калифорния. И я согласился с ним. В этой стране много водопадов «Вуаль невесты», но мало, говорят люди, более прекрасных, чем те, что спускаются к реке Колумбия. Затем начался пейзаж — излитый с безрассудной щедростью Природы, которая, когда хочет быть любезной, преуспевает лишь в том, чтобы быть гнетуще великолепной. Река была зажата между гигантскими каменными стенами, увенчанными разрушенными бастионами восточных дворцов. Полоса зеленой воды расширялась и охранялась покрытыми соснами холмами высотой в три тысячи футов. Злой дьявольский ноготь скалы взметнулся на сто футов посреди потока. Песчаная коса из ослепительно белого песка давала обещание равнинной местности, которое следующий поворот опроверг; ибо, о чудо! мы бежали под тройным ярусом укреплений, покрытых лавой, заросших соснами и ужасных. Позади них белый купол горы Худ уходил на четырнадцать тысяч футов в синеву, а у их подножия река молотила среди пояса тополей. Там я сел и посмотрел на Калифорнию, наполовину высунувшегося из лодки в своем стремлении увидеть оба берега реки сразу. Он увидел мой блокнот, и это оскорбило его. «Парень, отпусти ее — и закрой рот. Это не ты и никто вроде тебя не может это записать. Блэк, романист, он мог. Он может описать ловлю лосося, может». И он уставился на меня так, будто ожидал, что я пойду и сделаю то же самое.

«Я не могу. Я знаю это», — смиренно сказал я.

«Тогда благодари Бога, что ты пришел этим путем».

Мы достигли небольшой железной дороги на острове, которая должна была доставить нас ко второму пароходу, потому что, как объяснил казначей, река была «немного разбита». У нас был шестимильный пробег, сидя на солнце на вагонетке, проносящейся прямо по краю речных обрывов. Иногда мы ныряли в ароматные сосновые леса, пылающие цветами; но в основном мы наблюдали за рекой, теперь сузившейся в бурный мельничный поток. Как раз там, где вся масса воды разбивалась в буйстве о серию каскадов, правительство Соединенных Штатов решило построить шлюз для пароходов, и поток был одной кипящей, брызжущей толпой воды. Бревно пронеслось вниз по потоку, ударилось о скалу, раскололось от конца до конца и перевернулось в белой пене. Я вздрогнул, потому что мои пальцы ног были не более чем в шестидесяти футах над бревном, и я боялся, что случайная щепка могла найти меня. Но поезд въехал в реку по своего рода плавучей эстакаде, и я оказался на другом пароходе, прежде чем полностью понял, почему. Каскады были не в двухстах ярдах под нами, и когда мы отчалили, чтобы идти вверх по течению, напор реки, прежде чем колесо ударило по воде, потащил нас, как будто нас буксировали. Затем местность открылась; и Калифорния оплакивал свои потерянные обрывы и скалы, пока мы не наткнулись на каменную стену высотой четыреста футов, увенчанную гигантской фигурой человека, наблюдающего за нами. На скалистом острове мы увидели белую гробницу старого поселенца, который заработал свои деньги в Сан-Франциско, но решил быть похороненным на индейском кладбище. Разрушенный деревянный «викиап», где лежат кости индейских мертвецов, почти касался гробницы. Река впадала в канал из базальтовой скалы, раскрашенный в желтый, киноварный и зеленый цвета индейцами и, низшими зверями, украшенный рекламой «таблеток от желчи». Мы достигли Те-Даллс — центра большого овцеводческого и шерстяного района и начала судоходства.

Когда американец прибывает в новый город, его святая обязанность — «осмотреть его». Калифорния закинул пальто на плечо с жестом человека, привыкшего к долгим прогулкам, и вместе, в восемь вечера, мы исследовали Те-Даллс. Солнце еще не село, и будет светло еще по крайней мере час. Казалось, все жители владеют маленькой виллой и одной церковью на каждого. Молодые люди гуляли с молодыми девушками, старики сидели на крыльце — не на том, что вело в религиозно закрытую парадную гостиную, а на боковом крыльце, — а мужья и жены подвязывали грушевые деревья или собирали вишню. До меня донесся запах сена, и в тишине мы могли слышать коровьи колокольчики, когда коровы возвращались домой через усыпанные лавой поля. Калифорния шагал по деревянным тротуарам, вслух критикуя мальвы домохозяек и более совершенные способы прививки груш, и, когда проходили молодые люди и девушки, рассказывал причудливые истории своей юности. Я чувствовал, что знал всех этих людей раньше, я был так заинтересован ими и их жизнью. Женщина висела на воротах, разговаривая с другой женщиной, и, проходя мимо, я услышал, как она сказала: «юбки», и снова: «юбки», и «я пришлю тебе выкройку»; и я знал, что они говорят о платье. Мы наткнулись на молодую пару, прощавшуюся в сумерках, и «Когда я увижу тебя снова?» — сказал он; и я понял, что для сомневающегося сердца крошечный городок, по которому мы гуляли двадцать минут, может быть таким же большим, как весь Лондон, и таким же непроходимым, как вооруженный лагерь. Я дал им обоим свое благословение, потому что «Когда я увижу тебя снова?» — это вопрос, который очень близок сердцам всего мира. Последняя садовая калитка захлопнулась с щелчком, который разнесся далеко по улице, и огни уютных семей начали светить в доверчиво незашторенных окнах.

«Скажи, Джонни Булль, разве все это не заставляет тебя чувствовать себя одиноким? — сказал Калифорния. — У тебя есть кто-нибудь дома? У меня есть — жена и пятеро детей — а я только в отпуске».

«А я только в отпуске», — сказал я, и мы вернулись в отель «Плевательница». Увы! за мир и чистоту маленького городка, о котором я болтал. В задней части магазина, за скромными занавесками, была комната, где молодые люди, которые разговаривали с молодыми девушками, могли играть в покер, пить и ругаться, а в магазине были бульварные романы о кровопролитии, чтобы развратить ум маленького мальчика, и похотливые рассказы о служанках, чтобы отравить ум девушки. Калифорния только мрачно рассмеялся. Он сказал, что все эти маленькие одноэтажные городки почти одинаковы по всем Штатам.

Той ночью мне приснилось, что я снова в Индии, и мне негде спать; я хожу взад-вперед по аллее станции и спрашиваю всех: «Когда я увижу тебя снова?»

№ XXVII

ПОКАЗЫВАЕТ, КАК Я ЛОВИЛ ЛОСОСЯ В КЛАКАМАСЕ.

«Не проворным достается успешный бег, не храбрым — победа... но время и случай для всех их».

Я жил! Американский континент может теперь погрузиться под воду, ибо я взял лучшее, что он дает, и лучшее было не доллары, не любовь и не недвижимость. Слушайте теперь, джентльмены из Пенджабского рыболовного клуба, которые хлещут плесами Тави, и вы, кто мучительно завозит форель в Утакамунд, и я расскажу вам, как «старик Калифорния» и я ходили на рыбалку, и вы будете завидовать. Мы вернулись из Те-Даллс в Портленд тем же путем, что и пришли, пароход останавливался по пути, чтобы забрать ночной улов одного из лососевых колес на реке и доставить его на консервный завод вниз по течению. Когда владелец колеса объявил, что его улов составил две тысячи двести тридцать фунтов рыбы, «и не такой уж большой улов, к тому же», я подумал, что он лжет. Но он отправил ящики на борт, и я пересчитал лососей сотнями — огромные пятидесятифунтовые, едва мертвые, десятки двадцати- и тридцатифунтовых и множество рыбы поменьше.

Пароход остановился у грубого деревянного склада, построенного на сваях в уединенном плесе реки, и сдал рыбу. Я последовал за ними вверх по усыпанному чешуей, рыбному склону, который вел к консервному заводу. Безумное здание дрожало от механизмов на своих этажах, а блестящий банк жестяных обрезков высотой двадцать футов показывал, куда выбрасывались отходы после того, как банки были пробиты. На работе были заняты только китайцы, и они выглядели как окровавленные желтые дьяволы, когда пересекали полосы солнечного света, лежавшие на полу. Когда наш груз прибыл, грубые деревянные ящики ломались сами собой, когда их сбрасывали под струю воды, и лосось вырывался потоком ртути. Китаец дернул двадцатифунтовую рыбину, обезглавил и отрезал хвост двумя быстрыми ударами ножа, выкинул внутренности третьим и бросил ее в окрашенный кровью бак. Безголовые рыбы прыгали из-под его рук, как будто они сталкивались с порогом. Другие китайцы вытаскивали их из чана и совали под штуку, похожую на соломорезку, которая, опускаясь, рубила их на неприглядные красные куски, пригодные для консервирования. Больше китайцев с желтыми, кривыми пальцами запихивали это в банки, которые тут же соскальзывали вниз по какой-то чудесной машине, запаивая свои крышки по мере прохождения. Каждая банка была поспешно проверена на наличие дефектов, а затем погружена вместе с сотней собратьев в чан с кипящей водой, чтобы там наполовину приготовиться за несколько минут. Банки слегка раздувались после операции, и поэтому их сдвигали тележками к людям с иглами и паяльниками, которые вентилировали их и запаивали отверстие. За исключением этикетки, «лучший лосось Колумбии» был готов к рынку. Я был впечатлен не столько скоростью производства, сколько характером фабрики. Внутри, на этаже девяносто на сорок, самая цивилизованная и убийственная техника. Снаружи, в трех шагах, густо растущие сосны и необъятное одиночество холмов. Наш пароход пробыл на этом месте всего двадцать минут, но я насчитал двести сорок готовых банок, сделанных из улова предыдущей ночи, прежде чем покинул скользкие, окровавленные, усыпанные чешуей, маслянистые полы и измазанных отходами китайцев.

Мы достигли Портленда, Калифорния и я, крича о лососе, и агент по недвижимости, которому нас доверил «Портленд», страховой агент, встретил нас на улице, сказав, что в пятнадцати милях отсюда, через всю страну, мы наткнемся на место под названием Клакамас, где, возможно, найдем то, что желаем. И Калифорния, его полы пальто развевались на ветру, побежал к конюшне и тут же нанял фургон и упряжку. Я мог толкать фургон одной рукой, настолько легкой была его конструкция. Упряжка была чисто американской — то есть почти человеческой по своему интеллекту и послушанию. Кто-то сказал, что дороги на пути к Клакамасу не очень хорошие, и предупредил нас, чтобы мы не сломали рессоры. «Портленд», который наблюдал за приготовлениями, наконец решил, что «он тоже поедет», и под небесными небесами мы, трое спутников на один день, отправились в путь; Калифорния осторожно привязывал наши удочки к экипажу, а прохожие засыпали нас указаниями относительно лесопилок, мимо которых мы должны проехать, паромов, которые мы должны пересечь, и дорожных указателей, знаки с которых мы должны искать. В полумиле от этого города пятидесяти тысяч душ мы наткнулись (и это нужно воспринимать буквально) на дощатую дорогу, которая была бы позором для ирландской деревни.

Затем шесть миль мощеной дороги показали нам, что упряжка может двигаться. Железная дорога проходила между нами и берегами Уилламетта, а другая над нами через горы. Вся земля была усеяна маленькими городками, а дороги были полны фермеров в своих городских фургонах, кучки белобрысых, пучеглазых мальчишек сидели в сене позади. Мужчины в основном выглядели как бездельники, но их женщины были хорошо одеты. Коричневая гусарская тесьма на сшитом на заказ жакете, однако, не сочетается с возами сена. Затем мы свернули в лес вдоль того, что Калифорния называл «camina reale» — хорошая дорога, — а Портленд — «сносный путь». Она вилась среди почерневших от огня пней, под соснами, вдоль углов бревенчатых заборов, через лощины, которые должны быть безнадежным болотом зимой, и вверх по нелепым уклонам. Но нигде на всем ее протяжении я не видел никаких признаков дорожного строительства. Был путь — вы не могли легко с него сойти, — и это было все, что вы могли сделать, чтобы остаться на нем. Пыль лежала толщиной в фут в слепых колеях, и под пылью мы находили куски досок и связки хвороста, которые заставляли фургон подпрыгивать в воздух. Иногда мы прорывались сквозь папоротник; вскоре, там, где ежевика росла гуще всего, мы находили одинокое маленькое кладбище, деревянные перила все перекошены, а жалкие пеньковые надгробия пьяно кивали мягким зеленым коровякам. Затем с ругательствами и звуком рвущегося подлеска пара могучих быков спускалась по «волоку» — дороге, волоча сорокафутовое бревно по грубо сделанному желобу. Долина, полная пшеницы и вишневых деревьев, сменила ее, и, остановившись у дома, мы купили десять фунтов сочной черной вишни за что-то меньше рупии и получили напиток ледяной воды бесплатно, пока упряжка без присмотра мудро паслась у обочины. Однажды мы нашли придорожный лагерь торговцев лошадьми, отдыхающих у пруда, готовых к продаже или обмену, и однажды два загорелых юноши пронеслись вниз с холма на индейских пони, их полные корзины гремели от седел с высокими луками. Они рыбачили и поэтому были нашими братьями. Мы громко кричали хором, чтобы напугать дикую кошку; мы спорили о причинах, которые заставили змею пересечь дорогу; мы бросали куски коры в предприимчивого бурундука, который на самом деле был маленькой серой белкой из Индии и пришел навестить меня; мы сбились с пути и так красиво застряли на фургоне на крутой дороге, что нам пришлось привязать два задних колеса, чтобы спустить его. Прежде всего, Калифорния рассказывал истории о Неваде и Аризоне, об одиноких ночах, проведенных в поисках полезных ископаемых, об убийстве оленей и охоте на людей; о женщине, прекрасной женщине, которая является поджигателем в западном городе и ведет к стрельбе из пистолетов, и о внезапных переменах и шансах Фортуны, которая любит делать шахтера или лесоруба четырехкратным миллионером и «разорять» железнодорожного короля. Это был день, который стоило запомнить, и он только начался, когда мы натянули поводья у крошечной фермы на берегу Клакамаса и искали корм для лошадей и ночлег, прежде чем поспешить к реке, которая разбивалась о плотину не в четверти мили отсюда.

Представьте себе поток шириной семьдесят ярдов, разделенный галечным островом, бегущий по соблазнительным перекатам и закручивающийся в глубокие, тихие омуты, куда хороший лосось идет покурить трубку после еды. Поместите такой поток среди полей с урожаем по грудь, окруженных холмами сосен, добавьте, где хотите, тихую воду, огороженные бревнами луга и стофутовый обрыв, просто чтобы пейзаж не стал слишком монотонным, и вы получите слабое представление о Клакамасе.

У Портленда не было удочки. Он держал багор и виски. Калифорния принюхался вверх и вниз по течению через бурлящую воду, выбрал место и позволил яркой блесне упасть в хвост переката. Я собирал свою удочку, когда услышал радостный визг катушки и крики Калифорнии, и три фута живого серебра прыгнули в воздух далеко через воду. Силы вступили в бой. Лосось рванулся вверх по течению, напряженная леска разрезала воду, как приливное течение позади него, и легкий бамбук согнулся до предела. Что произошло потом, я не могу сказать. Калифорния ругался и молился, Портленд выкрикивал советы, а я делал все три вещи в течение того, что казалось полдня, но на самом деле было чуть больше четверти часа, и угрюмо наша рыба вернулась домой с всплесками темперамента, бросками в лоб и сарабандами в воздухе; но домой к берегу пришел он, и безжалостная катушка дюйм за дюймом собирала нить его жизни. Мы вытащили его в маленькую бухту, и пружинные весы показали одиннадцать с половиной фунтов. Одиннадцать с половиной фунтов сражающегося лосося! Мы станцевали военный танец на гальке, и Калифорния обхватил меня за талию в объятии, которое чуть не сломало мне ребра, крича: «Партнер! Партнер! Это слава! Теперь ты лови свою рыбу! Двадцать четыре года я ждал этого!»

Я вошел в эту ледяную реку и сделал заброс прямо над плотиной, и чуть не зацепил сине-черную водяную змею с коралловым ртом, которая свернулась на камне и шипела проклятиями. Следующий заброс — ах, гордость этого, царственное великолепие этого! трепет, который пробежал от кончика пальца до пальца ноги! Вода закипела. Он бросился за блесной и взял ее! Во мне осталось достаточно здравого смысла, чтобы дать ему все, что он хотел, когда он прыгнул не один, а двадцать раз перед полетом вверх по течению, который вытянул мою леску до последних полдюжины витков, и я увидел, как никелированная планка катушки блестит под редеющими зелеными кольцами. Мой большой палец был глубоко обожжен, когда я пытался остановить леску, но я не почувствовал этого до позже, ибо моя душа была в танцующей воде, молясь, чтобы он повернул, прежде чем он заберет мою снасть. Молитва была услышана. Когда я отклонился назад, комель удочки на моей левой тазовой кости, а верхнее колено наклонилось, как плакучая ива, он повернул, и я принял каждый дюйм слабины, который мог каким-либо образом получить, как милость свыше. В этом мире есть несколько видов успеха, которые приятны в момент наслаждения, но я сомневаюсь, не слаще ли скрытая кража лески у здорового лосося, который точно знает, что вы делаете и почему вы это делаете, чем любая другая победа в пределах человеческих возможностей. Как и рыба Калифорнии, он бросился на меня в лоб и прыгнул на леску, но Господь дал мне двести пятьдесят пар пальцев в тот час. Берега и сосны головокружительно танцевали вокруг меня, но я только крутил — крутил, как за жизнь — крутил часами, и в конце кручения продолжал давать ему комель, пока он дулся в омуте. Калифорния был дальше вверх по плесу, и краем глаза я видел, как он делает длинные забросы с большим мастерством. Затем он подсек, и моя рыба в тот же миг бросилась к плотине, и мы пошли вниз по плесу, Калифорния и я; катушка отвечала катушке, точно так же, как утренние звезды пели вместе.

Первый дикий энтузиазм захвата угас. Мы оба работали теперь со смертельной серьезностью, чтобы предотвратить запутывание лесок, чтобы остановить рывок вниз по течению к глубокой воде прямо над плотиной и в то же время завести рыбу в мелкую бухту вниз по течению, которая давала наилучшую возможность для высадки. Портленд велел нам обоим быть мужественными и вызвался забрать удочку из моих рук. Я бы предпочел умереть среди гальки, чем отказаться от своего права играть и вытащить своего первого лосося, весом неизвестным, на восьмиунцовую удочку. Я слышал, как Калифорния, казалось, у меня на ухе, задыхался: «Он боец из Бойцоввилля, точно!» — когда его рыба сделала новый рывок через поток. Я видел, как Портленд упал с бревенчатого забора, сломал нависающий берег и с грохотом свалился на гальку, весь в песке и с подсачеком, а я упал на бревно, чтобы отдохнуть на мгновение. Когда я перевел дух, усталые руки ослабили хватку, и я забыл дать ему комель. Дикая суета в воде, рывок и бросок к верховьям Клакамаса были моей наградой, и горячий труд наматывания с одним глазом под водой, а другим на верхнем колене удочки возобновился. Хуже всего было то, что я блокировал путь Калифорнии к вышеупомянутой маленькой бухте для высадки, и ему пришлось остановиться и утомить свой приз там, где он был. «Отец всех лососей!» — кричал он. — «Ради любви к Небу, вытащи свою форель на берег, Джонни Булль». Но я больше не мог. Даже оскорбление не смогло сдвинуть меня. Остальная часть игры была за лососем. Он позволил себе быть вытянутым, прыгая с притворным восторгом от того, что попал в гавань, куда я так хотел его завести. И все же, как только он почувствовал мелководье под своим тяжелым брюхом, он дал задний ход, как торпедный катер, и рычание катушки сказало мне, что мой труд был напрасен. Дюжину раз, по крайней мере, это случалось, прежде чем леска намекнула, что он проиграл ту битву и будет отбуксирован. Его отбуксировали. Подсачек был бесполезен для такого размера, и я не позволил бы его багрить. Я шагнул на мелководье и вытащил его почтительной рукой под жабры, за что он побил меня по ногам своим хвостом, и я почувствовал его силу и был горд. Калифорния занял мое место на мелководье, его рыба была крепко удержана. Я был на берегу, растянувшись во весь рост на ароматной траве, и задыхался в компании своего первого лосося, пойманного, сыгранного и вытащенного на восьмиунцовую удочку. Мои руки были порезаны и кровоточили. Я был мокрый от пота, усыпанный, как арлекин, чешуей, мокрый от пояса вниз, с облезшим от солнца носом, но совершенно, высшей степени и безупречно счастливый. Он, красавец, милашка, прелесть, мой Лосось Бахадур, весил двенадцать фунтов, и я потратил тридцать семь минут, вытаскивая его на берег! Он был легко зацеплен за угол правой челюсти, и крючок не утомил его. В тот час я сидел среди принцев и коронованных особ — выше их всех. Под берегом мы слышали, как Калифорния возится со своим лососем и ругается испанскими ругательствами. Портленд и я помогали при захвате, и рыба вырвала пружинные весы с корнем. Они были рассчитаны только на вес до пятнадцати фунтов. Мы растянули трех рыб на траве — одиннадцати с половиной, двенадцати и пятнадцатифунтовую — и мы поклялись, что все, кто придет после, будут просто взвешены и отпущены обратно.

Как мне рассказать о славе того дня, чтобы вы заинтересовались? Снова и снова Калифорния и я гарцевали вниз по тому плесу к маленькой бухте, каждый с лососем на буксире, и вытаскивали его на мелководье. Затем Портленд взял мою удочку и поймал несколько десятифунтовых, а мою блесну унес неизвестный левиафан. Каждая рыба, ради достоинств трех, которые так храбро погибли, была поспешно зацеплена на весы и брошена обратно, Портленд записывал вес в блокнот, ибо он был агентом по недвижимости. Каждая рыба сражалась изо всех сил, и никто не свирепее, чем самая маленькая — бойкая маленькая шестифунтовая. В конце шести часов мы сложили список. Итого: 16 рыб, общий вес 142 фунта. Счет в деталях выглядит примерно так — это интересно только тем, кого это касается: 15, 11-1/2, 12, 10, 9-3/4, 8 и так далее; как я уже сказал, ничего меньше шести фунтов и три десятифунтовых.

Очень торжественно и с благодарностью мы убрали наши удочки — это была слава на все времена — и вернулись, плача в объятиях друг друга — плача слезами чистой радости — к той простой босоногой семье в доме-ящике у воды. Старый фермер вспоминал дни и ночи ожесточенной войны с индейцами — «далеко в пятидесятых», когда каждая рябь реки Колумбия и ее притоков скрывала скрытую опасность. Бог наделил его странным кривым даром выражения и яростной тревогой за благополучие своих двух маленьких сыновей — загорелых и сдержанных детей, которые ежедневно посещали школу и говорили на хорошем английском на странном языке. Его жена была суровой женщиной, которая когда-то была доброй и, возможно, красивой. Многие годы тяжелого труда лишили ее шага и голоса упругости. Она не ждала ничего лучшего, чем вечная работа — изматывающие детали домашнего хозяйства, а затем могила где-нибудь на холме среди ежевики и сосен. Но в своей мрачной манере она сочувствовала своей старшей дочери, маленькой и молчаливой деве восемнадцати лет, у которой были мысли очень далекие от еды, которую она подавала, или кастрюль, которые она чистила. Мы наткнулись на семью в момент кризиса; и в этом было много самой настоящей человечности. Плохая, злая портниха обещала деве платье к завтрашней поездке на поезде, и, хотя босоногий Джорджи, который испытывал очень здоровый трепет перед своей сестрой, прочесал леса на пони в поисках, это платье так и не прибыло. Поэтому с печалью в сердце и сотней взглядов сестры Анны на дорогу она прислуживала незнакомцам и, я не сомневаюсь, проклинала их за потребности, которые стояли между ней и ее нуждой в слезах. Это была подлинная маленькая трагедия. Мать тяжелым, бесстрастным голосом упрекнула ее в нетерпении, но сидела, склонившись над грудой шитья для блага дочери. Эти вещи я созерцал в долгих, пахнущих бархатцами сумерках и шепчущей ночи, бездельничая вокруг маленького домика с Калифорнией, который раскрывался, как лотос, навстречу луне; или в маленькой дощатой койке, которая была нашей спальней, обмениваясь историями с Портлендом и стариком. Большинство историй начинались так: «Рыжий Ларри был погонщиком быков за округом Лоун, Монтана», или «Был человек, ехавший по тропе, встретил зайца, сидящего в кактусе», или «Ко времени бума земли в Сан-Диего, женщина из Монтерея» и т. д. Вы можете попытаться сами сложить, что это были за истории.

А на следующий день Калифорния взял меня под свое крыло и сказал, что мы собираемся увидеть город, пораженный бумом, и ловить форель. Поэтому мы сели на поезд и убили корову — она не хотела уходить с дороги, и паровоз «рискнул» ею и убил — и, переправившись на территорию Вашингтон, достигли города Такома, который стоит в начале залива Пьюджет-Саунд на дороге в Аляску и Ванкувер.

Калифорния был прав. Такома буквально шаталась под бумом из всех бумов. Я не совсем помню, какими должны были быть ее природные ресурсы, хотя каждый второй человек кричал мне на ухо свой выбор. Они включали уголь и железо, морковь, картофель, пиломатериалы, судоходство и урожай тонких газет, все из которых говорили Портленду, что его дни сочтены. Калифорния и я наткнулись на это место в сумерках. Грубые дощатые тротуары главных улиц грохотали под каблуками сотен разъяренных людей, активно занятых охотой за выпивкой и подходящими угловыми участками. Сначала они искали выпивку. Сама улица чередовала пятиэтажные деловые кварталы более поздних и более отвратительных форм архитектуры с дощатыми лачугами. Над головой пьяные телеграфные, телефонные и электрические провода путались на шатающихся столбах, чьи основания были наполовину выструганы ножом бездельника. Вниз по грязной, засаленной, немощеной дороге шла линия конки — рельсы на три дюйма выше уровня дороги. За этой улицей возвышалось много холмов, и город был разбросан, как разбитый набор домино, по всему этому. Паровой трамвай — он сошел с рельсов в единственный раз, когда я им пользовался, — тыкался вокруг холмов, но самыми заметными чертами ландшафта были фундаменты из кирпича и камня гигантского оперного театра и почерневшие пни сосен. Калифорния оценил город одним всеобъемлющим взглядом. «Большой бум», — сказал он; и через несколько мгновений: «Пора сходить, я думаю», имея в виду, что бум достиг своего предела, и было бы целесообразно не вмешиваться в него. Мы проходили по невыровненным улицам, которые внезапно заканчивались пятнадцатифутовым обрывом и гнездом ежевики; вдоль тротуаров, которые, начавшись с сосновой доски, заканчивались живым деревом; мимо отелей с турецкой мечетью на их бесстыдных вершинах и сосновыми пнями прямо у их дверей; мимо женской семинарии, высокой, изможденной и красной, которой уроженец города велел нам изумляться, и мы изумлялись; мимо домов, построенных в подражание тем, что на Ноб-Хилл, Сан-Франциско, — на голландский манер; мимо других домов, обильно испачканных работой лобзика, и других, пылающих крепостной, зубчатой чепухой школы деревянной готики.

«Вы можете сказать примерно, когда эти парни построили свои дома, — сказал Калифорния. — Тот, что вон там, хотел быть итальянским, и его архитектор построил ему то, что он хотел. Новые дома с низкими раскидистыми крышами, окнами, расположенными боком, и стенами из красного кирпича — голландские. Это последняя идея. Я могу прочитать историю города». У меня не было случая так читать. Местные жители были только рады и горды рассказать мне. Стены отеля несли пылающую панораму Такомы, в которой глазом веры я видел слабое сходство с реальным городом. Реклама отеля гласила, что Такома несет на своем лице все преимущества высочайшей цивилизации, и газеты пели ту же песню более громким тоном. Агенты по недвижимости продавали участки на немощеных улицах за мили отсюда за тысячи долларов. На улицах — грубых, сырых улицах, где незатененный электрический свет боролся с нежными северными сумерками — люди болтали о деньгах, городских участках и снова о деньгах — как Альф или Эд сделал то-то и то-то, что принесло ему столько денег; и за углом в скрипучем дощатом зале краснорубашечные Армии Спасения призывали человечество отречься от всего и следовать за их шумным Богом. Люди заходили по двое и по трое, слушали молча некоторое время и так же молча уходили своей дорогой, кимвалы звенели вслед за ними напрасно. Думаю, это был сырой, новый запах свежих опилок, повсюду пропитывающий воздух, который навел на меня опустошающую тоску по дому. Это вернуло в одно мгновение все воспоминания о той ужасной первой ночи в школе, когда заведение было только что побелено, и мягкий запах выходящего газа смешивается с запахом сундуков и мокрых пальто. Я был маленьким мальчиком, и школа была очень новой. Бродяга среди безворотничковых бродяг, я слонялся по улице, заглядывая в витрины маленьких магазинчиков, где продавали дешевые рубашки по причудливым ценам, которые я позже видел описанными в газетах как «великие». Калифорния ушел расследовать на свой счет и вскоре вернулся, беззвучно смеясь. «Они все здесь сумасшедшие, — сказал он, — все сумасшедшие. Человек чуть не вытащил на меня пистолет, потому что я не согласился с ним, что Такома собирается побить Сан-Франциско за счет моркови и картофеля. Я попросил его сказать мне, что производит город, и я не мог ничего от него добиться, кроме этих двух чертовых овощей. Скажи, что ты думаешь».

Я твердо ответил: «Я собираюсь на британскую территорию на некоторое время — перевести дух».

«Я тоже собираюсь вверх по заливу на некоторое время, — сказал он, — но я вернусь — вернусь к нашему лососю на Клакамасе. Человек настаивал, чтобы я купил здесь недвижимость. Парень, не покупай здесь недвижимость».

Калифорния исчез с добрым взмахом своего пальто в миры, отличные от моих, — удачи ему, ибо он был истинным спортсменом! — а я сел на пароход вверх по Пьюджет-Саунд до Ванкувера, который является конечной станцией Канадской тихоокеанской железной дороги. Это было странное путешествие. Вода, запертая среди тысячи островов, лежала неподвижно, как масло, под нашими носами, и кильватерный след винта разбивал недрожащие отражения сосен и скал в миле отсюда. Было так, будто мы топтались по стеклу. Никто, даже правительство, не знает количества островов в заливе. Даже сейчас вы можете получить один почти по первому требованию; можете построить дом, разводить овец, ловить лосося и стать королем в малом масштабе — ваши подданные индейцы резервации, которые скользят среди островков в своих каноэ и чешут свои шкуры по-обезьяньи у пляжа. Индеец залива непривлекателен и лишь случайно живописен. Его жена управляет каноэ, но он сам настолько опытный моряк, что может вскочить в свое суденышко и ударить жену по голове веслом, не опрокинув всю конструкцию в воду. Это я видел, как он делал без всякой причины. Полагаю, это должно было быть, чтобы покрасоваться перед белыми.

Рассказывал ли я вам о Сиэтле — городе, который сгорел несколько недель назад, когда страховые агенты в Сан-Франциско восприняли свои убытки с усмешкой? В призрачных сумерках, как раз когда лесные пожары начали отсвечивать на бесплодных островах, мы наткнулись на него — наткнулись основательно, ибо все пристани сгорели, и мы пришвартовались там, где смогли, врезавшись в гнилые фундаменты эллинга, словно свинья, роющаяся в высокой траве. Город, как и Такома, был построен на холме. В самом центре делового квартала зияло ужасное черное пятно, словно чья-то рука опустилась сверху и стерла это место. Теперь я знаю, что значит быть стертым с лица земли. Пятно казалось около мили в длину, и его черноту оживляли палатки, в которых люди вели дела с остатками товаров, которые им удалось спасти. С парохода доносились крики и ответные выкрики в сторону временной пристани, заваленной кровельной дранкой, стульями, сундуками, ящиками с провизией и всеми теми деревянными и веревочными конструкциями, из которых строится западный город. Вот как звучали эти выкрики:

— О, Джордж! Как дела?

— Никак. Вытащил старый сейф. Он обгорел дотла. Все книги пропали.

— Удалось что-нибудь спасти?

— Бочонок крекеров да шляпку жены. Но собираюсь открыть на них лавку.

— Молодец. Где этот «Эмпориум»? Загляну.

— На углу, где раньше были Четвертая и Мэйн — маленькая коричневая палатка рядом с караулом ополченцев. Послушай! У нас военное положение, и все салуны закрыты.

— И правильно, Джордж. Некоторые люди сходят с ума от пожара, а спиртное делает их еще безумнее.

— Ты что, думаешь, любой проклятый сукин сын, потерявший все свое добро в пожаре, собирается прикладывать лед к голове и баллотироваться в Конгресс? Как, по-твоему, мы должны себя вести?

Утешитель Иова на пароходе замкнулся в себе.

«О, Джордж» нырнул в бар выпить.

P. S. Среди множества диковинок я обнаружил одну. Это было Лицо на пароходе — лицо над заостренной соломенного цвета бородой, лицо с тонкими губами и красноречивыми глазами. Мы разговорились, и вскоре я понял идеи этого Лица. Хотя он девять месяцев в году жил в диких краях Аляски и Британской Колумбии, он был авторитетом в каноническом праве Церкви Англии — ревностным и ярым защитником верховенства вышеупомянутой Церкви. В мои изумленные уши, пока пароход пробирался сквозь отражения звезд, он изливал боевой клич Воинствующей Церкви здесь, на земле, и выдвигал как вопиющую несправедливость то, что в тюрьмах Британской Колумбии протестантский капеллан не всегда принадлежал к этой Церкви. Лицо не имело официальной связи с этим августейшим органом и в силу своего образа жизни очень редко посещало службу.

— Но, — сказал он с гордостью, — я счел бы прямым неповиновением приказам моей Церкви, если бы посещал какие-либо другие места поклонения, кроме предписанных. Однажды я был три месяца в месте, где была только часовня Уэслианской методистской церкви, и я ни разу не ступил туда, сэр. Ни разу. Это было бы ересью. Чистейшей ересью.

И когда я перегнулся через перила, мне показалось, что все маленькие звезды в воде дрожат от сурового веселья! Но, в конце концов, это могла быть просто рябь от парохода.

№ XXVIII

ВЕЗЕТ МЕНЯ ИЗ ВАНКУВЕРА В НАЦИОНАЛЬНЫЙ ПАРК ЙЕЛЛОУСТОН.

"But who shall chronicle the ways

Of common folk, the nights and days

Spent with rough goatherds on the snows,

And travellers come whence no man knows?"

Сегодня я знаю, что чувствует дезертир. Здесь, в Виктории, в ста сорока милях от Америки, почта приносит мне новости из нашего Дома — страны сожалений. Я наслаждался жизнью у форелевого ручья и чувствую желание извиниться за каждый радостный вдох, который я сделал в кристально чистом воздухе. Болезнь, говорят, свирепствует у вас; от Ревари до самого юга умирают хорошие люди. Почта принесла известия о смерти двух сильных людей — людей, с которыми я обедал и шутил совсем недавно, и кажется несправедливым, что я здесь, отрезанный от каторжных работ и изнурительной жизни. В конце концов, нет жизни лучше той, что мы ведем там. Американцы есть американцы, и их миллионы; англичане есть англичане; но мы, выходцы из Индии, — это Мы по всему миру, знающие тайны жизни друг друга и скорбящие о смерти брата. Как я могу сесть и написать вам о простой радости бытия? Новости убили для меня удовольствие этого дня, и мне стыдно за себя. В корзине лежат семьдесят ручьевых форелей, только что выловленных в Харрисон-Хот-Спрингс, и они не утешают меня. Они как украденные яблоки, которые подтверждают факт прогула плохого мальчишки. Я бы продал их все, вместе с моим наследием в лесах и воздухе и радостью встречи с новыми и странными людьми, только чтобы вернуться обратно в старую изнурительную упряжь, жару и пыль, вечерние посиделки у затопленных теннисных кортов, ужасно скучные обеды в Клубе, когда последняя женщина отправлена в горы, а четверо или пятеро выживших мужчин спрашивают доктора о симптомах инкубационного периода оспы. Я был бы измучен телом, но спокоен душой. О, моя превосходная и изнуренная трудом публика — люди братства, новички, только что прибывшие из февральских эскадронов, и джентльмены, ожидающие своих расчетов — берегите себя и будьте здоровы! Так больно, когда кто-то умирает. Нас так мало, и мы знаем друг друга слишком близко.

Ванкувер три года назад был стерт с лица земли пожаром за шестнадцать минут, и уцелел только один дом. Сегодня его население составляет четырнадцать тысяч человек, и он строит свои дома из кирпича с фасадами из тесаного гранита. Но на Ванкувере лежит большая сонливость по сравнению с американским городом: люди не носятся по улицам, рассказывая небылицы, а плевательницы в восхитительно комфортабельном отеле не используются; ванны бесплатны, а их двери не заперты. Вам не нужно разыскивать портье отеля, когда вы хотите принять ванну, что показывает неполноценность Ванкувера. Один американец попросил меня заметить отсутствие суеты и был встревожен, когда я громким и отчетливым голосом поблагодарил за это Бога. «Дайте мне гранит — тесаный гранит и покой, — сказал я, — а свои дощатые стены и суету оставьте себе».

Терминал Канадской тихоокеанской железной дороги пока не очень роскошное место, но вас могут доставить прямо из окна поезда на лайнер, который за четырнадцать дней доставит вас из Ванкувера в Иокогаму. «Партия» водоизмещением около пяти тысяч тонн была у причала, когда я приехал, и вид бывшего судна «Кунард» на том, что казалось маленьким озером, был любопытен. За исключением некоторых течений, о которых не часто упоминают, но которые делают вход довольно неприятным для парусных судов, Ванкувер обладает почти идеальной гаванью. Город построен вокруг гавани, и, несмотря на свою молодость, его улицы лучше, чем в западной Америке. Более того, старый флаг развевается над некоторыми зданиями, и это радует душу. Место полно англичан, которые говорят на английском языке правильно и четко, избегая лишних богохульств и тратя приличное количество времени на то, чтобы допить свои напитки. Эти преимущества и другие, о которых я слышал, такие как строительство сложных мастерских и тому подобного Канадской тихоокеанской дорогой в ближайшем будущем, побудили меня инвестировать в недвижимость. Тот, кто продал ее мне, был восхитительный английский парень, который, попытавшись поступить на военную службу и потерпев неудачу, каким-то образом попал в офис по недвижимости, где у него все шло хорошо. Я не смог бы купить ее у американца. Он бы преувеличил достоинства и доказал бы, что я владелец первозданного Эдема. Все, что сказал парень, было: «Даю вам слово, что это не на скале и не под водой, и вскоре город должен расшириться в ту сторону. Я бы посоветовал вам взять». И я взял это так же легко, как человек покупает табак. Me voici, владелец около четырехсот хорошо развитых сосен, нескольких тысяч тонн гранита, разбросанного глыбами у корней сосен, и небольшого количества земли. Вот что такое городской участок в Ванкувере. Вы или ваш агент держите его, пока недвижимость не вырастет в цене, затем продаете и покупаете больше земли дальше от города, и повторяете процесс. Я не совсем понимаю, как это помогает росту города, но английский парень говорит, что это «суть спекуляции», так что, должно быть, все в порядке. Но я хотел бы, чтобы на моем участке было меньше сосен и поменьше гранита. Движимый любопытством и жаждой форели, я проехал семьдесят миль по Канадской тихоокеанской дороге в одном из трансконтинентальных вагонов, которые чище и менее душные, чем «Пулман». Человек, который едет через всю Канаду, рискует разочароваться — не в пейзажах, а в прогрессе страны. Так мне сказала группа странствующих политиков из Англии. Они даже зашли так далеко, что сказали, что Восточная Канада — это провал и убыточное предприятие. Место не развивается, жаловались они, и целые графства — они называли их провинциями — находятся под властью римско-католических священников, которые заботятся о том, чтобы люди не были обременены благами этого мира в ущерб своим душам. Мой интерес был к линии — настоящей и завершенной железной дороге, которая однажды, когда наше владение Суэцким каналом будет временно ослаблено, должна будет перебросить настоящие боевые части на Восток.

Все, что нужно Ванкуверу, — это мощный земляной форт на холме (холмов для выбора предостаточно), набор больших пушек, пара пехотных полков, а позже и большой арсенал. Сырое самосознание Америки наверняка заставило бы ее думать, что эти приготовления сделаны для ее блага, но ее можно было бы просветить. Неприлично оставлять без защиты головную часть большой железной дороги; ибо, хотя Виктория и Эскуаймолт, наши военно-морские базы на острове Ванкувер, очень близко, так же близко и место под названием Владивосток, и хотя пролив Ванкувер-Нарроус узок, он оставляет достаточно места для военного корабля. Люди — я говорил не более чем с двумя сотнями из них — не знают о России или военных приготовлениях. Они пытаются наладить торговлю лесом с Японией и выращивают фрукты, пшеницу, а иногда и добывают полезные ископаемые. Все они согласны с тем, что мы еще не знаем ресурсов Британской Колумбии, и все радостно просили меня отметить климат, который был отчетливо теплым. «У нас здесь никогда не бывает убийственных холодов. Это самый совершенный климат в мире». Тогда получается три совершенных климата, ибо я испытал их — Калифорния, территория Вашингтон и Британская Колумбия. Я не могу сказать, какой из них самый прекрасный.

Когда я уехал на пароходе и пересек пролив до нашей военно-морской базы в Виктории, на острове Ванкувер, я обнаружил в этом совершенно английском городе с красивыми улицами целую колонию стариков, которые ничего не делали, кроме как разговаривали, рыбачили и бездельничали в Клубе. Это означает, что отставники едут в Викторию. С пенсией в тысячу в год человек был бы миллионером в этих краях, а на четыреста мог бы жить хорошо. Именно в Виктории мне рассказали историю о пожаре в Ванкувере. Как жители Нью-Вестминстера, в двенадцати милях от Ванкувера, видели зарево в небе в шесть вечера, но подумали, что это лесной пожар; как позже клочки обгоревшей бумаги летали по их улицам, и они догадались, что случилось зло; как час спустя человек въехал в город, крича, что Ванкувера больше нет. Все было стерто пламенем за шестнадцать минут. Как два часа спустя, когда мэр Нью-Вестминстера проголосовал за выделение девяти тысяч долларов из муниципальных фондов, фургоны с продовольствием и одеялами устремились туда, где стоял Ванкувер. Как предполагалось, что в пожаре погибло четырнадцать человек, но как даже сейчас, когда они закладывали новые фундаменты, рабочие выкапывали обугленные скелеты, гораздо больше, чем четырнадцать. «В ту ночь, — сказал рассказчик, — весь Ванкувер остался без крова. Деревянный город исчез в одно мгновение. На следующий день они начали строить из кирпича, и вы видели, чего они достигли».

Вид вдалеке трех британских военных кораблей и миноносца утешил меня, когда я возвращался из Виктории в Такому и обнаружил по пути, что пресытился пейзажами. Есть много правды в замечании недовольного путешественника: «Когда вы видели прекрасный лес, утес, реку и озеро, вы видели все пейзажи западной Америки. Иногда сосна высотой триста футов, иногда скала, а иногда озеро длиной сто миль. Но все это одно и то же, понимаете? Меня уже тошнит от этого». Я не смею сказать «тошнит». Я просто устал. Если бы Провидение могло распределить всю эту красоту по кусочкам там, где люди больше всего в ней нуждались — среди вас в Индии — было бы хорошо. Но она здесь en masse, подавляющая, и смотреть на нее некому, кроме жующего табак капитана речного парохода. Люди говорили, что если я поеду на Аляску, то увижу острова еще более лесистые, снежные вершины выше и реки прекраснее, чем те, что вокруг меня. Это решило для меня не ехать на Аляску. Я поехал на восток — на восток в Монтану, после еще одной ужасной ночи в Такоме среди людей, которые плевались. Почему западный человек плюется? Это не может его развлекать, и это не интересует его соседа.

Но я начинаю сомневаться. Все хорошее, как и все плохое, должно приходить с Востока. Произошла ли перестрелка между видными гражданами? О, вы не найдете ничего подобного на Востоке. Произошел ли более чем обычно отвратительный суд Линча? Они не делают этого на Востоке. Я узнаю, когда доберусь туда, реально ли это неестественное совершенство.

На восток, в Монтану, я направился в Национальный парк Йеллоустон, называемый в путеводителях «Страной чудес». Но настоящая Страна чудес началась в поезде. Мы были веселой компанией. Один джентльмен объявил о своем намерении не платить за проезд и схватился с кондуктором, который ловко перебросил его через бедро в двойное зеркальное стекло. Его голова была рассечена в четырех или пяти местах. Врач в поезде поспешно зашил самую большую рану, и его высадили на придорожной станции, брызжущего кровью при каждом движении — алое и жуткое зрелище. Кондуктор предположил, что он умрет, и высказал мнение, что нет никакой выгоды связываться с Северо-Тихоокеанской железной дорогой.

Наступала ночь, когда мы выбрались из лесов и выплыли в пустыню из полыни. Запустение Монтгомери, пустыня Синда, усеянная холмами пустыня Биканера — радостны и уютны по сравнению с обедневшей нищетой полыни. Она синяя, она низкорослая, она пыльная. Она окутывает холмистую местность, как заплесневелый саван окутывает тело давно умершего человека. Она заставляет вас плакать от чистого одиночества, и от нее никуда не деться. Когда Чайльд-Роланд пришел к темной Башне, он пересек полынь.

И все же есть одна вещь хуже, чем чистая полынь, — это город на прерии. Мы остановились на станции Паско-Джанкшен, и человек сказал мне, что это Королевский город Прерии. Хотел бы я, чтобы американцы не говорили таких бесполезных небылиц. Я насчитал четырнадцать или пятнадцать каркасных домов и часть дороги, которая выглядела как синяк на нетронутой поверхности синей полыни, убегающей все дальше и дальше к заходящему солнцу. Моряк спит, имея полдюйма доски между собой и смертью. Он чувствует себя как дома рядом с горсткой людей, которые сворачиваются калачиком по ночам, имея лишь тонкую рейку, почти такую же тонкую, как одеяло, чтобы отгородиться от неизмеримого одиночества полыни.

Когда поезд останавливался в пути, как это случалось пару раз, твердая тишина полыни вставала и кричала на нас. Это было похоже на кошмар, и его ничуть не улучшала необходимость спать в вагоне для эмигрантов; обычные спальные вагоны были полны. Под утро в нашем вагоне произошла ссора: один человек умудрился напиться до сварливости за ночь. Встал корнуоллец с рыжей головой, полной стратегии, и связал буяна, широко улыбаясь при этом, а хрупкая маленькая женщина на дальней полке наблюдала за дракой и назвала пьяного «чертовой свиньей», чем он, безусловно, и был, хотя ей не обязательно было выражаться так грубо. Вагоны для эмигрантов чистые, но условия такие же жесткие, как дощатая кровать.

Позже мы отправились пересекать Скалистые горы. Американский поезд может взобраться на бок дома, если нужно, но сидеть в нем неприятно. Мы лезли вверх, пока не наткнулись на сильный холод и индейскую резервацию, и благородный дикарь пришел посмотреть на нас. Он был плосколобым и непривлекательным. Большинство американцев очаровательно откровенны по поводу индейцев. «Давайте избавимся от него как можно скорее», — говорят они. «Нам нет от него пользы». У некоторых людей, которых я встречаю, есть представление, что мы в Индии истребляем туземцев таким же образом, и меня просили назначить дату окончательного истребления арийцев. Я отвечаю, что это будет долгое дело. Очень многие американцы имеют оскорбительную привычку называть туземцев «язычниками». Магометане и индуисты в их глазах одинаковые язычники, и они варьируют эпитет словами «поганец» и «идолопоклонник». Но это в сторону от дела, которым является туннель Стемпид — наша фактическая точка пересечения Скалистых гор. Слава небесам, мне больше никогда не нужно будет пользоваться этим туннелем! Он около двух миль в длину и по сути является не чем иным, как шахтной галереей, укрепленной бревнами и освещенной электрическими лампами. Полная темнота была бы предпочтительнее, ибо лампы лишь обнажают грубую вырубку скал, а она действительно очень грубая. Поезд ползет, тормозит, и вы слышите, как вода и маленькие кусочки камня падают на крышу вагона. Тогда вы молитесь, молитесь горячо, а воздух становится все тише и тише, и вы не смеете отвести свои невольные глаза от бревенчатой крепи, чтобы опора не упала из-за отсутствия вашей моральной поддержки. До того, как туннель был построен, вы пересекали его под открытым небом по зигзагообразной линии. Сторож проходит через туннель после каждого поезда, но это не защита. Он просто предполагает, что другой поезд проедет, и машинист предполагает то же самое. Однажды между ними произойдет обвал в туннеле. Тогда предприимчивый репортер будет рассказывать о криках и стонах погребенных и героических усилиях прессы в получении первой информации, и — это будет все. Человеческая жизнь здесь мало что значит.

Я слушал байки в курительном купе «Пулмана» всю дорогу до Хелены, и за очень редким исключением каждая из них имела своей целью жестокое, зверское и разбойничье убийство — убийство путем мошенничества и хитрости дикаря — убийство, не отомщенное законом, или, в лучшем случае, вспышкой нового беззакония. В конце каждой истории меня уверяли, что старые времена прошли и что это анекдоты пятилетней давности. Один человек, в частности, отличился тем, что превозносил подвиги некоторых знакомых ему ковбоев и их мастерство в обращении с револьвером. Каждая история ужасов заканчивалась словами «и вот таким человеком он был», как будто говоря: «Иди и делай так же». Помните, что стрельба, поножовщина и удары ножом не были результатом какого-либо вида законной войны; героям не приходилось бороться за свою жизнь. Далеко от этого. Ссоры были порождены спиртным, в котором они участвовали — в салунах и игорных притонах они имели обыкновение «вытаскивать пушки» на человека, и в подавляющем большинстве случаев без провокации. Истории вызывали у меня тошноту, но научили одному. Человека, который носит пистолет, можно считать трусом — человеком, которого нужно исключить из любой приличной компании, клуба и собрания цивилизованных людей. В этом оружии нет ни рыцарства, ни романтики, несмотря на то, что американские авторы сочли нужным написать. Я хотел бы, чтобы вы поняли всю меру презрения, с которой определенные аспекты западной жизни вдохновили меня. Давайте попробуем сравнение. Иногда случается, что молодой, очень молодой человек, чей первый фрак еще блестит, слегка краснеет на званом обеде среди своих старших. После того как дамы уходят, он начинает говорить. Он говорит, вы помните, как «человек мира» и человек с разнообразным опытом, авторитет во всех вещах человеческих и божественных. Седые головы старших кивают в знак согласия с его самым диким утверждением; кто-то пытается перевести разговор, когда то, что юноша считает остроумием, оскорбило чью-то чувствительность; а другой ловко отодвигает графины подальше от него, когда они кружат по столу. Вы знаете это чувство дискомфорта — жалость, смешанная с отвращением — к мальчику, который выставляет себя напоказ. То же самое чувство вернулось ко мне, когда старик, который должен был знать лучше, время от времени взывал к восхищению своими жалкими чувствами. В его сознании было правильно оскорблять, калечить и убивать; правильно уклоняться от закона там, где он силен, и попирать его там, где он слаб; правильно мошенничать в политике, лгать в государственных делах и совершать лжесвидетельство в вопросах муниципального управления. Вагон был полон маленьких детей, совершенно не обращающих внимания на своих родителей, капризных, раздражительных, избалованных больше, чем что-либо, что я когда-либо видел в англо-индийском обществе. Они со временем вырастут в таких же людей, как те, что сидели в курилке, и не будут уважать закон; людей, которые будут вести газеты, поддерживающие неповиновение любому и всякому закону. Но это не имеет значения, как говорит мистер Тутс.

Во время спуска со Скалистых гор мы некоторое время ехали по эстакаде высотой всего двести восемьдесят шесть футов. Она была сделана из железа, но до двух лет назад деревянная конструкция выдерживала поезд и использовалась долго после того, как была признана негодной инженерами-строителями. Однажды железная рухнет, точно так же, как и туннель Стемпид, и результаты будут еще более поразительными.

Поздно ночью мы переехали скунса — переехали его в темноте. Все, что было сказано о скунсе, — правда. Это Ужасная Вонь.

№ XXIX

ПОКАЗЫВАЕТ, КАК ЯНКИ ДЖИМ ПОЗНАКОМИЛ МЕНЯ С ДИАНОЙ С ПЕРЕКРЕСТКОВ НА БЕРЕГАХ ЙЕЛЛОУСТОНА И КАК НЕМЕЦКИЙ ЕВРЕЙ СКАЗАЛ, ЧТО Я НЕ НАСТОЯЩИЙ ГРАЖДАНИН. ЗАКАНЧИВАЕТСЯ ПРАЗДНОВАНИЕМ 4 ИЮЛЯ И НЕСКОЛЬКИМИ УРОКАМИ ИЗ ЭТОГО.

Ливингстон — город с населением в две тысячи человек и узел для маленькой боковой линии, которая ведет вас в Национальный парк Йеллоустон. Он лежит в складке прерии, а за ним — река Йеллоустон и ворота гор, через которые течет река. В городе есть одна улица, где ковбойский пони и маленький жеребенок племенной кобылы в багги мирно отдыхают в ослепительном солнечном свете, пока ковбой бреется в единственной другой парикмахерской и обменивается небылицами в баре. Я осмотрел город, включая салуны, за десять минут и выбрался на холмистые травянистые луга, где бросился отдыхать. Прямо под холмом, на котором я находился, пронеслось стадо лошадей под присмотром двух конных людей. Это была картина, которую я не скоро забуду. Легкая дымка пыли поднялась от утоптанной копытами зелени, едва скрывая необузданные выходки трех сотен лошадей, которые очень хотели остановиться и пощипать траву. «Йоу! Йоу! Йоу!» — лаяли конные люди хором, как койоты. Колонна двинулась вперед рысью, разделилась, когда встретила холмик, и рассыпалась веером по всем окраинам Ливингстона. Я услышал «щелчок» кнута, полдюжины «Йоу, йоу», и толпа снова собралась вместе, и, с ржанием, фырканьем, визгом и большим количеством лягания со стороны молодняка, покатилась, как волна коричневой воды, к возвышенностям.

Я был в двадцати футах от вожака, серого жеребца — повелителя многих племенных кобыл, глубоко обеспокоенных благополучием своих пушистых жеребят. Кремовый зверь — я сразу узнал в нем плохого персонажа стада — отбился назад, увлекая за собой некоторых легкомысленных кобылок. Я услышал щелчок кнутов где-то в пыли, и кобылки вернулись галопом, очень шокированные и возмущенные. По пятам за последней ехали оба скотовода — живописные негодяи, которые хотели знать, «какого черта» я там делаю, помахали шляпами и помчались вниз по склону вслед за своими подопечными. Когда шум стада стих, на всей прерии воцарилась чудесная тишина — та тишина, говорят, которая проникает в сердце старого охотника и траппера и выделяет его из остальной части его расы. Город исчез в темноте, и очень молодая луна показалась над голой, припорошенной снегом вершиной. Затем Йеллоустон, скрытый водными ивами, поднял свой голос и спел маленькую песенку горам, а старая лошадь, которая подкралась в сумерках, вопросительно дыхнула мне в затылок. Когда я добрался до отеля, я обнаружил всевозможные приготовления к 4 июля и пьяного человека с винтовкой Винчестера на плече, патрулирующего тротуар. Не думаю, что он хотел кого-то. Он носил ружье, как другие люди носят трости. Тем не менее, я избегал прямой линии огня и слушал богохульства шахтеров и скотоводов до глубокой ночи. В каждом баре лежал экземпляр местной газеты, и каждый экземпляр внушал жителям Ливингстона, что они — лучший, самый прекрасный, самый храбрый, самый богатый и самый прогрессивный город самой прогрессивной нации под небесами; точно так же, как газеты Такомы и Портленда восхваляли своих читателей. И все же все, что могли видеть мои близорукие глаза, — это грязная маленькая деревушка, полная людей без чистых воротничков и совершенно неспособных закончить ни одного предложения, не украсив его тремя ругательствами. Они разводят лошадей и добывают полезные ископаемые вокруг Ливингстона, но ведут себя так, будто выращивают херувимов с бриллиантами в крыльях.

Из Ливингстона поезд Национального парка следует вдоль реки Йеллоустон через ворота гор и по засушливой вулканической местности. Незнакомец в вагоне увидел, как я смотрю на идеальный форелевый ручей под окнами, и тихо пробормотал: «Выходи у Янки Джима, если хочешь хорошей рыбалки». Они остановили поезд в начале узкой долины, и я буквально прыгнул в объятия Янки Джима, единственного владельца бревенчатой хижины, неопределенного количества сенокосных угодий и строителя двадцати семи миль фургонной дороги, за которую он взимал плату. Там была хижина — река в пятидесяти ярдах и отполированная линия рельсов, которая исчезала за утесом. Это было все. Железная дорога добавила последний штрих к уже полному одиночеству этого места. Янки Джим был живописным стариком с талантом к байкам, которому мог бы позавидовать Анания. Мне, самонадеянному в своем невежестве, казалось, что я мог бы потягаться со старожилом, если бы благоразумно приукрасил несколько небылиц, собранных во время моих странствий. Янки Джим видел каждую из моих историй и тут же добавлял пятьдесят сверху. Он имел дело с медведями и индейцами — никогда не меньше двадцати каждого; знал Йеллоустонскую страну годами и носил на своем теле следы индейских стрел; а его глаза видели, как скво (женщину) индейцев Кроу сожгли заживо на костре. Он сказал, что она изрядно кричала. В одном пункте он сказал правду — что касается достоинств этого конкретного участка Йеллоустона. Он сказал, что он кишит форелью. Так и было. Я ловил рыбу с полудня до сумерек, и рыба клевала на коричневый крючок так, будто ни одна жирная форелевая муха никогда не падала на воду. От галечных отмелей, дрожащих в тепловом мареве, где нога цеплялась за пни, срезанные под прямым углом зубами бобра; мимо бахромы водных ив, заполненных размножающейся форелевой мухой и кишащих жабами и водяными змеями; через дрейфующий лес к благодарной тени больших деревьев, которые затемняли ямы, где лежала самая жирная рыба, я работал семь часов. Горные склоны по обе стороны долины отдавали тепло, как пустыня, а сухой песок у железнодорожного пути, где я нашел гремучую змею, был горячим, как железо, на ощупь. Но форели не заботились о жаре. Они бросались через бурлящую реку на мою муху, и они ее получали. Я просто не смею показать свой улов. На сороковой форели я перестал считать, а я выловил сороковую менее чем за два часа. Это были маленькие рыбки — ни одна не превышала двух фунтов, — но они сражались как маленькие тигры, и я потерял три мухи, прежде чем смог понять их методы побега. О боги! Это была рыбалка, хотя она содрала кожу с моего носа полосками.

В сумерках Янки Джим утащил меня, протестующего, на ужин в хижину. Рыба подготовила меня к любому сюрпризу, поэтому, когда Янки Джим представил меня молодой женщине двадцати пяти лет, с глазами, как глубоко окаймленные глаза газели, и «на шее маленькая головка, плавная, как колокольчик в своем ложе», я ничего не сказал. Это было в порядке вещей. Она была воспитана в Калифорнии, жена человека, который владел фермой «вверх по реке немного», и, вместе с мужем, арендатор лачуги Янки Джима. Я знаю, что она носила тапочки и не носила корсета; но я знаю также, что она была красива по любому стандарту красоты и что форель, которую она приготовила, была достойна королевского ужина. А после ужина странные люди слонялись в тусклых восхитительных сумерках с маленькими новостями дня — как телка «заблудилась» у Николсона; как вдова у Грантс-Форк ни за что не хотела расставаться с небольшим сенокосом, хотя «она и ее большие братья не могут справиться даже с половиной своей земли сейчас. Она такая чертовски гордая». Диана с Перекрестков принимала их по-королевски, а ее муж и Янки Джим велели им садиться и чувствовать себя как дома. Тогда Янки Джим развернул свои самые отборные небылицы об индейских войнах прежних времен; тогда фляжка с виски ходила по кругу маленькой толпы; тогда муж Дианы признался, что он довольно ловко обращается с лассо, но видел людей, которые ловили быка за любую ногу или рог, на который укажут; тогда Диана высказалась о своих соседях. Ближайший дом был в трех милях, «но женщины там не милые, соседские люди. Они так много говорят. У них, кажется, нет другого дела. Если женщина идет на танцы и хорошо проводит время, они говорят, а если она надевает шелковое платье, они хотят знать, как просто ранчеры — люди на ранчо — обзаводятся такими вещами; и они сеют раздор по всем землям здесь от Гардинер-Сити обратно до Ливингстона. Они в основном воспитаны в Монтане, и они нигде не были. Ах, как они говорят!» «Были ли вещи такими, — спросила Диана, — в большом мире снаружи, откуда я приехал?» «Да, — сказал я, — вещи были очень похожи во всем мире», и я подумал о далекой станции в Индии, где новые платья и хорошо проведенное время на танцах вызывали кудахтанье, может быть, более грамматичное, но не менее ядовитое, чем сплетни «воспитаных в Монтане» людей на ранчо Йеллоустона.

На следующее утро я снова рыбачил и слушал, как Диана рассказывает историю своей жизни. Я забыл, что она мне рассказала, но я отчетливо помню, что у нее были королевские глаза и рот, которому могла бы позавидовать дочь сотни графов — такой маленький и так изящно очерченный. «И вы вернитесь и увидите нас снова», — сказали простодушные люди. «Приезжайте снова, и мы покажем вам, как поймать шестифунтовую форель в верховьях каньона».

Сегодня я в Йеллоустонском парке, и я хотел бы быть мертвым. Поезд остановился на станции Циннабар, и нас высадили, целую орущую толпу, в дилижансы, запряженные по-разному, для восьмимильной поездки к первому зрелищу Парка — месту под названием Мамонтовы горячие источники. «Что означает эта жадная, тревожная толпа?» — спросил я кучера. «Вы наткнулись на одну из экскурсионных групп Рэймента — вот и все — толпа проклятых дураков в основном. Вы разве не один из них?» «Нет, — сказал я. — Можно мне посидеть здесь с вами, великий вождь и человек с золотым языком? Я не знаю мистера Рэймента. Я принадлежу к Т. Куку и сыну». Другой человек, судя по качеству материала, с которым он имеет дело, должен быть сыном кока. Он собирает массы «даунистеров» из штатов Новой Англии и других мест и швыряет их через весь континент в Йеллоустонский парк на экскурсию. Вагон туристов Кука, путешествующих по Парижу (я их видел), — ангелы света по сравнению с туристами Рэймента. Меня отвращает не столько жуткая вульгарность, сочащаяся, безудержная самоуверенность и невежество мужчин, сколько проявление этих же качеств у женщин. Я увидел новый тип в экипаже, и все мои мечты о лучшем и более совершенном Востоке умерли. «Являются ли эти... э-э... особы здесь какими-то особами в своих собственных местах?» — спросил я пастуха, который, казалось, пас их.

«Ну, конечно. Они включают очень многих видных и представительных граждан из семи штатов Союза, и большинство из них богаты. Да, сэр. Представительные и видные».

Мы ехали по голым холмам по немощеной дороге под палящим солнцем под залп игривых острот от видных граждан внутри. Это было 4 июля. У лошадей были американские флаги в уздечках, некоторые женщины носили флаги и цветные платки на поясах, а молодой немец на козлах рядом со мной оплакивал потерю коробки крекеров. Он сказал, что его отправили на континент получать образование, и поэтому он потерял свой американский акцент; но никакое континентальное образование не пишет «немецкий еврей» на всем лице и носу человека. Он был ярым американским гражданином — одним из тех, с кем очень трудно иметь дело. Как правило, хвалите безмерно и без разбора. Это заставляет большинство людей молчать: но некоторые, если вы не поддерживаете непрерывный поток похвалы, начинают поносить Старую Страну — немцы и ирландцы, которые являются большими американцами, чем сами американцы, — главные виновники. Этот молодой американец начал нападать на английскую армию. Он видел часть ее на параде и жалел людей в медвежьих шапках как «рабов». Гражданин, кстати, питает презрение к своей собственной армии, которое превосходит все, что вы встречаете среди самых нелиберальных классов в Англии. Я признал, что наша армия очень плохая, ничего не сделала и нигде не была. Это разозлило его, ибо он ожидал спора, и он топтал британского льва в целом. Не сумев сдвинуть меня с места, он поклялся, что у меня нет такого патриотизма, как у него. Я сказал, что нет, и далее рискнул предположить, что очень немногие англичане имеют его; что, если задуматься, совершенно верно. К тому времени, как он убедительно доказал, что до того, как принц Уэльский взойдет на престол, мы станем болтливой республикой, мы наткнулись на дорогу, которая нависала над рекой, и мой интерес к «политике» потерялся в восхищении мастерством кучера, когда он гнал своих четырех больших лошадей по этой извилистой дороге. Там не было места для какого-либо несчастного случая — испуг или рывок сбросили бы нас на шестьдесят футов в ревущую реку Гардинер. Некоторые из людей в экипаже заметили, что пейзаж «элегантный». Поэтому, даже рискуя собственной жизнью, я настоятельно желал несчастного случая и расправы над некоторыми из наиболее видных граждан. Какая «элегантность» заключается в тысячефутовой груде медово-желтой скалы, расколотой на пики и зубцы, самый высокий пик которой вызывающе увенчан орлиным гнездом, орленок заглядывает в бездну и кричит, требуя еды, я не мог понять ни за что на свете. Но они говорят на странном языке.

En route мы проезжали другие экипажи, полные туристов, которые закончили свои назначенные пять дней в Парке и по-братски тявкали на нас, исчезая в облаках красной пыли. Когда мы добрались до отеля «Мамонтовы горячие источники» — огромного желтого сарая — вывеска сообщила нам, что высота составляет шесть тысяч двести футов. Парк — это просто воющая пустыня площадью три тысячи квадратных миль, полная всех мыслимых причуд огненной природы. Гостиничная компания, при содействии государственного секретаря внутренних дел, по-видимому, контролирует его; есть отели во всех точках интереса, путеводители, киоски по продаже минералов и так далее, по модели швейцарских летних мест.

Туристы — пусть их хозяин умрет злой смертью от руки сумасшедшего локомотива! — ворвались в это место с радостным воплем и, едва смыв с себя пыль, начали праздновать 4 июля. Они назвали это «патриотическими упражнениями»; избрали священника своей веры президентом и, сидя на лестничной площадке второго этажа, начали произносить речи и читать Декларацию независимости. Священник встал и сказал им, что они — величайшие, свободнейшие, возвышеннейшие, благороднейшие и богатейшие люди на лице земли, и все они сказали «Аминь». Другой священник утверждал словами Декларации, что все люди созданы равными и в равной степени имеют право на Жизнь, Свободу и стремление к Счастью. Я хотел бы знать, признает ли дикий и шерстистый Запад это первое право так же свободно, как предполагали составители. Затем священник попросил мир заметить, что туристы включают представителей семи штатов Новой Англии; при этом я почувствовал глубокую жалость к штатам Новой Англии в их последние дни. Он высказал мнение, что это беганье туда-сюда по земле под эгидой превосходного Рэймента сплотит Америку, особенно когда западные жители вспомнят опасности, которые они, жители Востока, преодолели по железной дороге и реке. В установленные интервалы собрание пело «Моя страна, это о тебе» на мотив «Боже, храни королеву» (здесь они не вставали) и «Звездно-полосатый флаг» (здесь вставали), заканчивая упражнение каким-то собачьим стишком собственного сочинения на мотив «Тело Джона Брауна», трогательно излагающим опасности, о которых упоминалось ранее. Затем они удалились на веранды и несколько часов наблюдали за самыми слабыми петардами, взрывающимися одна за другой.

Что поразило меня, так это спокойствие, с которым эти люди собирались вместе и начинали восхвалять своих благородных самих себя, свою страну, свои «институты» и все остальное, что было их. Язык был, для этих ошеломленных ушей, дикой рекламой, газом, бахвальством, чем угодно, выходящим за рамки здравого смысла. Архангел, продающий городские участки на Стеклянном море, покраснел бы до кончиков крыльев, описывая свою собственность в подобных выражениях. Затем они собрались вокруг пастора и сказали ему, что его маленькая проповедь была «совершенно великолепной», действительно грандиозной, возвышенной и так далее, и он надулся по-церковному. В конце совершенно неизвестный человек напал на меня и спросил, что я думаю об американском патриотизме. Я сказал, что в Старой Стране нет ничего подобного. Кстати, всегда говорите это американцу. Это успокаивает его.

Затем он сказал: «Вы собираетесь получить свои бумаги — свои бумаги о натурализации?»

— Почему? — спросил я.

— Я полагаю, вы ведете дела в этой стране и зарабатываете на ней деньги — и мне кажется, что это было бы вашим долгом.

— Сэр, — сказал я мило, — за морями есть забытый маленький остров под названием Англия. Он не намного больше Йеллоустонского парка. На этом острове человек из вашей страны мог бы работать, жениться, составить свое состояние или двадцать состояний и умереть. На протяжении всей его карьеры ни одна душа не спросила бы его, является ли он британским подданным или ребенком Дьявола. Вы понимаете?

Думаю, он понял, потому что сказал что-то о «британцах», что не было комплиментом.

№ XXX

ПОКАЗЫВАЕТ, КАК Я ВОШЕЛ В МАЗАНДЕРАН ПЕРСОВ И УВИДЕЛ ДЬЯВОЛОВ ВСЕХ ЦВЕТОВ И НЕСКОЛЬКИХ КАВАЛЕРИСТОВ. АД И СТАРАЯ ЛЕДИ ИЗ ЧИКАГО. КАПИТАН И ЛЕЙТЕНАНТ.

"That desolate land and lone

Where the Big Horn and Yellowstone

Roar down their mountain path."

Дважды я писал это письмо от начала до конца. Дважды я разрывал его, боясь, что те, кто за водой, скажут, что я внезапно сошел с ума. Теперь мы начнем в третий раз совершенно торжественно и трезво. Я проехал через Национальный парк Йеллоустон в багги в компании предприимчивой старой леди из Чикаго и ее мужа, которые не одобряли пейзажи как «нечестивые». Мне кажется, это их напугало.

Мы начали, как вы знаете, с Мамонтовых горячих источников. Это лишь гигантское издание тех розовых и белых террас, которые недавно были разрушены землетрясением в Новой Зеландии. На одном конце маленькой долины, в которой стоит отель, известняковые источники, пробивающиеся с покрытых соснами склонов холмов, образовали замерзший водопад белого, лимонного и бледно-розового образования, через и над которым вода теплейшего пузырится, капает и сочится из бледно-зеленой лагуны в изысканно украшенный бассейн. Земля звучит пусто, как керосиновая банка, и однажды Мамонтов отель, гости и все остальное провалятся в пещеры внизу и превратятся в сталактит. Когда я ступил на первую из террас, истоптанную туристами рампу из паршивого серого материала, я встретил поток железно-красной горячей воды, который нырнул в нору, как кролик. Последовал нежный смешок, а затем глубокий, измученный вздох из ниоткуда. В пятидесяти футах над моей головой струя пара поднялась и умерла в синеве. Это было хуже, чем кипящая гора в Мияносита. Грязные белые отложения уступили место известняку белее снега; и я нашел бассейн, который какой-то ученый отельер окрестил кувшином Клеопатры, или виски-кувшином Марка Антония, или чем-то столь же поэтичным. Он был сделан из матового серебра; он был наполнен водой, прозрачной, как небо. Я не знаю глубины этого чуда. Глаз смотрел вниз, мимо гротов и пещер берилла, в бездну, которая сообщалась напрямую с центральными огнями земли. И бассейн был в боли, так что он не мог удержаться от того, чтобы не говорить об этом; бормоча, болтая и стоная. С краев известняковых уступов, в сорока футах под водой, струи серебряных пузырьков вылетали и нарушали покой кристалла наверху. Тогда весь бассейн дрожал и тускнел, и слышались шумы. Я удалился, только чтобы найти другие бассейны, все одинаково несчастные, разломы в земле, полные бегущей, раскаленной воды, скользкие листы отложений, покрытые зеленовато-серой горячей водой, и здесь и там ямы, сухие, как разграбленная гробница в Индии, пыльные и безводные. В другом месте адские воды сначала выварили до смерти, а затем забальзамировали сосны и подлесок, или лесные деревья набрались смелости и задушили слепое образование зеленью, так что только соскребая землю, можно было сказать, какие пожары бушевали внизу. И все же сосны выиграют битву в грядущие годы, потому что Природа, которая сначала выковывает всю свою работу в своих великих кузницах, почти закончила эту работу и готова закалить ее в мягкой коричневой земле. Огни затухают; отель построен там, где террасы перелились в плоские пустоши отложений; сосны завладели возвышенностью, откуда террасы впервые начались. Только фактический изгиб водопада остается чистым, и он охраняется солдатами, которые патрулируют его с заряженными шестизарядными револьверами, чтобы турист не принес заборы и не утопил их в бассейне, или не отколол украшенную резьбу образований геологическим молотком, или, гуляя там, где корка слишком тонкая, глупо не сварил себя.

Я пробрался мимо этих солдат. Они были кавалеристами в весьма небрежной форме: темно-синие блузы, светло-синие брюки без штрипок, обрезанные лодочкой поверх сапог; патронташ, револьвер, фуражка с козырьком и шерстяные перчатки — и черные пуговицы! Милостью Аллаха я завел разговор с шотландцем в очках. Он служил Королеве в морской пехоте и линейном полку, а потом, когда в крови заиграла «охота к перемене мест», подался в Америку, чтобы служить дяде Сэму. Мы сидели на краю маленького пересохшего озерца, которое при более счастливых обстоятельствах могло бы стать гейзером, и начали обсуждать дела вообще. К нам подошел еще один солдат. Не было нужды спрашивать его национальность или слушать, что отряд называл его «Англичанином». Это был кокни, повидавший кое-что из военного дела в Египте и получивший увольнительную из фузилерного полка, который вам небезызвестен.

— И как идут дела?

— Да как вам угодно, — ответили они. — Дисциплины здесь и наполовину нет по сравнению со службой у Королевы — ни наполовину, — да и работы тоже, но уж если есть, то работа грубая. Вот, скажем, сержант сейчас с фингалом под глазом, который ему поставил один из наших. Об этом, конечно, никто и слова не скажет. Наши наказания? В основном штрафы, а если уж совсем распоясаешься, отправляешься в «холодильник» — это у нас кутузка. Да, сэр. Лошади? О, это черти, эти монтанские лошади. В основном бронко. Мы их не вычищаем к параду — не особо. А сколько выездки нужно вложить в одну английскую кавалерийскую лошадь, хватило бы на целый эскадрон этих тварей. Вы встретите больше кавалеристов дальше в Парке. Пойдите посмотрите на их лошадей и снаряжение. Думаю, это вас поразит. Я ношу готовый галстук и булавку под блузой? Конечно, ношу! Я могу носить все, что мне черт возьми угодно. Мы здесь не привередливы. Я бы не посмел выйти на парад — да что там, даже в наряд — в таком виде в Старом Свете; но здесь это не имеет значения. Но не забывайте, сэр, что это научило меня полагаться на себя и на мои «стрелялки». Мне не нужно пятьдесят приказов, чтобы двинуться через Парк и поймать браконьера. Да, здесь браконьерствуют. Люди приезжают с фургоном и пони, провозят контрабандой ружье-другое и стреляют бизонов. Если вмешаешься, они стреляют в тебя. Тогда ты конфискуешь все их снаряжение и пони. У нас сейчас в загоне полно таких. Вон там наш капитан. Поговорите с ним, если хотите узнать что-то особенное. Эта служба и в подметки не годится службе в Старом Свете; но посмотрите, если ее подтянуть, это была бы просто адская служба. Но эти штатские презирают нас и заставляют чинить дороги и все в таком духе. Достаточно, чтобы погубить любую армию.

После того как мои друзья ушли, я обратился к капитану. Они говорили мне, что многие американские офицеры берут пример с французской армии. Капитана, безусловно, можно было принять за французского офицера легкой кавалерии, и учтивости у него было больше, чем у француза. Да, он много читал о наших пограничных войнах в Индии и был весьма поражен сходством с войнами против краснокожих индейцев. Мне следовало, добравшись до следующего кавалерийского поста, разбросанного между двумя большими гейзерными бассейнами, представиться капитану и лейтенанту. Они могли бы мне кое-что показать. Сам он посвящал все свое время сохранению террас и тайком направлял горячую воду в пересохшие бассейны, чтобы могли образоваться новые озерца. «Меня очень интересует такого рода вещи. Это не входит в обязанности, но именно для этого меня сюда и поставили». А потом он начал говорить о своем отряде так, как я слышал, говорят его собратья в Индии. Такой отряд! Тщательно собранный и с любовью оберегаемый; «нет ни одного человека, которого я хотел бы заменить, и, более того, я верю, что нет ни одного, кто хотел бы уйти по собственному желанию. Мы отличаемся, я полагаю, от англичан. Ваши офицеры ценят лошадей; мы дорожим людьми. Мы тренируем их больше, чем лошадей».

Об американском кавалеристе я расскажу вам позже. Это не тот джентльмен, с которым можно шутить.

На следующее утро, сев в хрупкий экипаж вместе со стариками из Чикаго, я отправился в свой опасный путь. Мы неслись прямо вверх по горе, пока не смогли увидеть в шестидесяти милях от нас белые дома Кук-Сити на другой горе и похожую на бич тропу, ведущую туда. Живой воздух пьянил меня. Если бы Том, наш кучер, предложил пустить кобыл напрямик к городу, я бы согласился, как и старушка, которая жевала жвачку и рассказывала о своих недомоганиях. Тупоносый луговой песик, который есть не что иное, как переведенный на другой язык луговой собачонок, перебежал дорогу под ногами наших лошадей, кролик и бурундук танцевали от страха; мы слышали рев реки, и дорога пошла за поворот. С одной стороны — нагромождение скал и сланца, требующее тишины из-за угрозы общего обвала; с другой — отвесный обрыв, а внизу — дура-река, шумящая на все лады. Затем, прямо посреди дороги, словно чтобы никому не показалось, что ехать слишком легко, — скальный выступ. Ничего, кроме склона утеса. И тут мой желудок ушел в пятки, как это бывает на качелях, потому что мы съехали с грунта, который был хоть какой-то гарантией безопасности, и выплыли на изгиб, вверх по крутому подъему, по дощатой дороге, построенной прямо на утесе. Доски были прибиты по внешнему краю и не особо сдвигались или скрипели — но достаточно, вполне достаточно. Это были Золотые Ворота. Мой желудок вернулся на место, когда мы выехали рысью на обширное нагорье, украшенное озером и холмами. Вы когда-нибудь видели нетронутую землю — лик девственной Природы? Это довольно любопытное зрелище, потому что холмы забиты лесом, который никогда не знал топора, и буря проложила путь сквозь этот лес, так что сотни тысяч деревьев лежат, переплетясь в полосах; и, поскольку каждое дерево лежит там, где упало, вы можете видеть, как ствол и ветви возвращаются в землю, из которой вышли — точно так же, как тело человека возвращается в прах, — каждая конечность выкапывает себе свою маленькую могилу, трава взбирается поверх коры, пока, наконец, не остается лишь очертание дерева на густом подлеске.

Затем мы проехали под утесом из обсидиана, то есть черного стекла, высотой футов в двести; и дорога у его подножия была сделана из черного стекла, которое хрустело. Это было не так уж важно, потому что за полчаса до этого Том остановился в лесу, чтобы мы могли вдоволь полюбоваться горой, которая стояла в одиночестве, содрогаясь от смеха или ярости.

Стеклянный утес возвышается над озером, где бобры построили плотину длиной около полутора миль зигзагообразной линией, как того требовали их нужды. Потом пришло Правительство и взяло их под строгую охрану, и, как вы узнаете позже, это чертовски наглые твари. Старушка едва успела объяснить естественную историю бобров, как мы взобрались на холмы — в том климате это было неважно, мы могли бы взобраться и на звезды — и (это было уже очень важно) скатились вниз по отчаянному пыльному склону, тормоза визжали на колесах, кобылы цокали по невидимым камням, пыль стояла густая, как туман, а по обе стороны — стена деревьев. «Как тяжелые четырехлошадные дилижансы справляются с этим, Том?» — спросил я, вспомнив, что полчаса назад этим путем проехали двадцать три души. «Пролетают на полном ходу!» — сказал Том, выплевывая пыль. Конечно, там был крутой поворот и мост внизу, но, к счастью, нам никто не встретился, и мы добрались до деревянной лачуги, называемой отелем, как раз к безумному ленчу, который подавали очень роскошные служанки с очень розовыми щеками. Когда здоровье подводит в других, более захватывающих занятиях, сезон в качестве «помощницы» в одном из отелей Йеллоустона восстановит самый хрупкий организм.

Затем, после ленча, мы группами пошли, болтая, к нагорью Ада. На Земле это называют бассейном гейзеров Норрис. Казалось, будто прилив запустения отступил, но вскоре вернется, через бесчисленные акры ослепительно белых гейзерных отложений. Здесь не было террас, но были все остальные ужасы. Не в десяти ярдах от дороги каждые несколько секунд с ревом вырывался столб пара, грязевой вулкан плевал нечистотами в небеса, потоки горячей воды грохотали под ногами, низвергались сквозь мертвые сосны дымящимися водопадами и умирали на пустоши белого цвета, где зелено-серые, черно-желтые и розовые озерца ревели, кричали, пузырились или шипели, как подсказывала их злая фантазия. На вид место должно было быть сковано льдом. На ощупь — было тепло. Я рискнул выйти среди озерцов, осторожно следуя по следам, но одна неосторожная нога начала погружаться, последовал фонтанчик воды, и, не имея желания быстро спуститься в Тофет, я вернулся на берег, где лежали грязь, сера и безымянная жирная слизистая растительность Леты. Но сама дорога звенела, словно была построена над бездной; к тому же, как я мог знать, когда неистовый поток пара найдет свой выход недостаточным и взорвет все это дело в Нирвану? Повсюду стоял сильный запах тухлых яиц, кристаллы серы крошились под ногами, а блики солнца на белой поверхности слепили глаза. Сидя под берегом, ко мне подошел молодой кавалерист — бывший служащий конной полиции Мыса, этот человек: настоящий американец, кажется, возражает против своей армии — верхом на лошади, полубезумной от шума, пара и запаха. Он был вооружен только шестизарядным револьвером и патронташем. На службе карабин Спрингфилда (который неуклюж) и патронташ, перекинутый через плечо, составляют полное снаряжение. Сабля в пограничной войне не имеет никакого практического применения и, за исключением парадов, никогда не носится. Седло — типа Макклеллана на четырехслойном вальтрапе. За потники нужно платить самому. И прелесть этого седла в том, что оно требует, во-первых, очень тщательной подпруги и глубокого знания хитростей с вальтрапом, чтобы соответствовать меняющимся условиям лошади — бронко может раздуться за ночь, если доберется до кормушки, — а во-вторых, еще более осторожной езды, чтобы не натереть спину. Подхвостник и нагрудник, кажется, не используются — но они небрежны в своем снаряжении, — а удила — это одиночный, ломающий челюсть мундштук, который показывают нам американские военные картины. Тот молодой человек был очень красив, и серая служебная шляпа — очень похожая на нижнюю часть поношенного тераи — восхитительно оттеняла его сильное лицо, пока его лошадь пятилась, дрожала, пятилась боком и металась по всей дороге, а он читал лекцию из седла, выставив одну ногу из тяжелого стремени с крылом, а одну руку держа на потной шее. «Он не привык к Парку, этот зверь, и он закоренелый паникер на параде; но мы понимаем друг друга». Вуш! — пронесся поток пара по дороге с сухим ревом. Кавалерийская лошадь развернулась, готовая сорваться в галоп, и, когда ее инерция была внезапно остановлена, встала на дыбы так, что я подумал, что она упадет на всадника. «О нет; мы уладили это маленькое дельце, когда я его объезжал, — сказал Кентавр. — Он пытался падать на меня. Разве он не черт? Думаю, вы бы посмеялись, увидев, как укомплектованы наши полки. Иногда большой монтанский зверь, как мой, имеет в соседях тринадцати-двухдюймового пони-бронко, и это раздражает, если вы привыкли к лучшему. И о, как вы должны управлять своей лошадью! Это необходимо; но я могу сказать вам, что в конце долгого дневного перехода, когда вы отдали бы все на свете, чтобы ехать как мешок, не очень приятно получать дополнительные упражнения за сутулость. Когда нас вызывают, нас вызывают для всего — не на пятнадцатимильную рысь, а для пользы и нужды всех Северных Штатов. Я был в Аризоне. Кавалерист там, который был в Индии, сказал мне, что Аризона похожа на Афганистан. Там нет ничего под небесами, кроме рогатых жаб и гремучих змей — и индейцев. Наша беда в том, что мы имеем дело только с индейцами, а они нас мало чему учат, и, конечно, штатские смотрят на нас свысока и все такое. На самом деле, я полагаю, мы всего лишь конная пехота, но помните, мы лучшая конная пехота в мире». И лошадь станцевала фанданго в доказательство.

— Вера моя! — сказал я, глядя на пыльную блузу, серую шляпу, испачканное кожаное снаряжение и китовую осанку всадника. — Если они все такие, как вы, то вы — да.

— Спасибо, кем бы вы ни были. Конечно, если бы нас выставили на теннисный корт и велели сопротивляться, скажем, вашей тяжелой кавалерии, нас бы стерли с лица земли, если бы мы не смогли удрать. У нас нет ни веса, ни выучки для атаки. Моя лошадь, например, по английским меркам, полуобъезжена, и, как все остальные, она срывается в галоп, когда мы в строю. Но кавалерийская атака на кавалерийскую атаку случается нечасто, а если бы и случилась, ну что ж — все наши люди знают, что на расстоянии до ста ярдов они в полной безопасности за этой штукой». Он похлопал по кобуре револьвера. — «В полной безопасности от любой вашей стрельбы. Какой человек, по-вашему, осмелился бы использовать пистолет даже на тридцати ярдах, если бы от этого зависела его жизнь? Ни один из ваших людей. Они не умеют стрелять. Мы умеем. Вы услышите об этом в Парке — дальше».

Затем он вежливо добавил: «Сейчас кажется, что англичане поставляют всех людей в американскую армию. Может, поэтому они такие хорошие». И с взаимными выражениями доброй воли мы расстались — он к дальнему патрулю в пятнадцати милях отсюда, я к своему экипажу и старушке, которая, глядя на ужасы огненных ям, могла только говорить: «Господи помилуй!» с тридцатисекундными интервалами. Ее муж говорил о «страшной трате энергии пара», и мы продолжали путь в ясный, свежий день, размышляя о формировании гейзеров.

— Что я говорю, — взвизгнула старушка по поводу теологических материй, — и что я скажу еще, после того как увидела все это, так это то, что Господь уготовил Ад для тех, кто не верит в его милостивые деяния.

Nota bene. — Том богохульно проклинал ближнюю кобылу за то, что она споткнулась. Он смотрел прямо перед собой и не произнес ни слова, но левый уголок его левого глаза дернулся в мою сторону.

— И если, — продолжала старушка, — если мы находим вещь столь страшную, как весь этот пар и сера, допущенную на лице земли, разве мы не должны верить, что есть нечто в десять тысяч раз более ужасное внизу, приготовленное для нашего уничтожения?

Некоторые люди обладают удивительным даром извлекать утешение из вещей. Мне стыдно признаться, что я демонстративно согласился со старушкой. Она развила личный взгляд на этот вопрос.

— Теперь я смогу сказать кое-что Анне Финчер о ее образе жизни. Правда, Блейк? — Это она сказала мужу.

— Да, — сказал он, медленно говоря после плотного ленча. — Но девушка она хорошая; — и они принялись спорить о том, действительно ли несчастная Анна Финчер нуждается в нотациях, приправленных адским пламенем (она, кажется, ходила на танцы), в то время как я вышел и пошел по пыли рядом с Томом.

— Я вожу чертовски странных людей через это место, — сказал он. — Чертовски странных. Кажется жаль, что они проделали такой путь только для того, чтобы сравнить бассейн Норрис с Адом. Думаю, Чикаго послужил бы им, по сравнению, ничуть не хуже.

Мы обогнули холм и вошли в еловый лес, тропа извивалась между стволами деревьев, колеса бесшумно катились по вековой плесени. В лесу не было ничего живого, кроме нас. Только река сердито разговаривала где-то справа. Мы ехали много миль, пока Том не велел нам выйти и посмотреть на определенные водопады. Поэтому мы вышли из этого леса и чуть не упали с утеса, который охранял бурлящую реку, и вернулись, требуя новых чудес. Если бы вода текла в гору, мы, возможно, обратили бы на нее больше внимания; но это был всего лишь водопад, и я действительно забыл, была ли вода теплой или холодной. Здесь есть поток под названием Файрхоул-Ривер. Он питается переливом из различных гейзеров и бассейнов — теплая и смертоносная река, в которой не размножается рыба. Думаю, мы пересекали ее несколько дюжин раз в течение дня.

Затем солнце начало садиться, появился привкус мороза, и мы быстро выехали из леса на открытое пространство, промчались через приток Файрхоул-Ривер и нашли деревянную лачугу, даже более грубую, чем предыдущая, в которой после сорока миль пути мы должны были обедать и спать. В полумиле от этого места на берегах Файрхоул-Ривер стояла «бобровая хатка», и ходили слухи о медведях и других веселых монстрах в лесах на холме позади здания.

В прохладной, свежей тишине вечера я искал эту реку и нашел кучу свежеобглоданных палок и веток. Бобр работает как зубилом, и нескольких чистых ударов достаточно, чтобы свалить четырехдюймовый ствол. Через воду на дальнем берегу мерцала, с жутким белым цветом очищенной мертвой древесины, бобровая хатка — масса растрепанных веток. Жители запрудили поток ниже по течению и превратили его в славное маленькое озерцо. Вопрос был в том, выйдут ли они на прогулку, прежде чем станет слишком темно, чтобы видеть. Они вышли — благословение их тупым мордам, они вышли — как выходят тени, дрейфуя вниз по течению, не шевеля ни ногой, ни хвостом. Их было трое. Один спустился, чтобы исследовать состояние плотины; двое других начали искать ужин. Есть только одна вещь, более поразительная, чем бесшумность тигра в джунглях, и это бесшумность бобра в воде. Напряженный слух не мог уловить никакого звука, пока они не начали есть густую зеленую речную тину, которую они называют бобровой травой. Я, согнувшись среди бревен, затаил дыхание и смотрел во все глаза. Они были не в десяти ярдах от меня, и они ели бы свой обед в мире, пока я оставался бы абсолютно неподвижным. Это были дорогие и желанные звери, и я только готовился подползти на шаг ближе, как та злая старушка из Чикаго с грохотом спустилась с берега, с зонтиком в руке, визжа: «Бобры, бобры! Молодой человек, где эти бобры? Господи помилуй! Что это было сейчас?»

Одинокий наблюдатель мог бы услышать, как в воздухе прозвучал выстрел из пистолета. Я хотел бы, чтобы он убил старушку, но это был всего лишь бобр, предупреждающий об опасности шлепком хвоста по воде. Это было в точности как «финк» пистолета, выстрелившего влажным порохом. Затем бобров не стало — ни усика. Хатка, однако, осталась, и зверь, стоящий ниже любого бобра, начал бросать в нее камни, потому что старушка из Чикаго сказала: «Может, если вы их расшевелите, они выйдут. Я так хочу увидеть бобра».

И все же меня радует мысль, что я видел бобра в его диких условиях. Никогда я не пойду в зоопарк. В тот вечер, после ужина — было бы лестью назвать это обедом — в отеле появились капитан и младший офицер кавалерийского поста. Это были те самые офицеры, о которых говорил капитан из Мамонт-Спрингс. Лейтенант прочитал все, что мог достать об индийской армии, особенно о наших кавалерийских порядках, и был полон планов по набору верховых краснокожих индейцев — не каждый благородный дикарь станет кавалеристом — в пограничные отряды — своего рода Хайберскую стражу. «Только, — сказал он с сожалением, — в наши дни нет границы, и все наши индейские войны почти закончены. Эти прекрасные звери вымрут, и никто никогда не узнает, какую великолепную кавалерию они могут составить».

Капитан рассказывал истории о пограничных войнах — о засадах, стрельбе по арьергарду, жаре, которая раскалывала череп лучше любого томагавка, холоде, который морщил саму печень, ночных панических бегствах вьючных мулов, набегах на скот и безнадежных погонях в негостеприимные холмы, когда кавалерия знала, что их не только обгоняют, но и выслеживают. Затем он рассказал об одной славной атаке, когда племя дало бой в открытом поле, и кавалеристы скакали без сабель, стреляя направо и налево из своих револьверов, и — это было чрезвычайно неуютно для того племени. А я рассказал о том, что люди говорили мне об охотах в Бирме, о восхождениях на холмы в деле в Черных горах и так далее.

— Точно! — сказал капитан. — Никто не знает и никому нет дела. Какое дело жителю Новой Англии до того, кем был «Заверни-свой-хвост»?

— А что знает или заботит толстого британца о Бо Хла-Оо? — сказал я. Затем вместе: — Поверьте, мой дорогой сэр, армия в обеих англосаксонских странах — это прискорбно недооцененный институт, и приятно встретить человека, который, и т.д., и т.д. И мы закивали треугольно во всей доброй воле и поклялись в вечной дружбе. Лейтенант сделал заявление, которое меня довольно поразило. Он сказал, что из-за нехватки дел многих американских офицеров можно найти получающими практическую инструкцию в маленьких неприятностях среди южноамериканских республик. Когда возникнет нужда, они вернутся. «Нам так мало что делать, а у Республики есть привычка заставлять нас копать и рыть за наше жалованье. Немного дорожных работ на службе — это неплохо, но непрерывное чернорабочее дело способно выбить дух из любой армии».

Я согласился, и мы просидели до двух часов ночи, обмениваясь байками Востока и Запада. Как тот славный вождь «Боящийся-розовых-крыс» однажды сказал агенту в резервации: «Американский офицер хороший человек. Очень хороший человек. Пей меня. Пей он. Пей меня. Пей он. Пей он. Я слепой. Очень хороший человек!»

№ XXXI

ЗАКАНЧИВАЕТСЯ КАНЬОНОМ ЙЕЛЛОУСТОНА. ДЕВУШКА ИЗ НЬЮ-ГЭМПШИРА — ЛАРРИ — «ЗАВЕРНИ-СВОЙ-ХВОСТ» — ТОМ — СТАРУШКА ИЗ ЧИКАГО — И НЕСКОЛЬКО ПРИРОДНЫХ ЯВЛЕНИЙ — ВКЛЮЧАЯ ОДНОГО БРИТАНЦА.

"What man would read and read the selfsame faces

And like the marbles which the windmill grinds,

Rub smooth forever with the same smooth minds,

This year retracing last year's every year's dull traces,

When there are woods and unmanstifled places?"

—Lowell.

Однажды жил-был возчик, который привел свою упряжку и друга в Йеллоустонский парк без долгих раздумий. Вскоре они наткнулись на несколько природных красот этого места, и тот возчик повернул свою упряжку в упряжку друга, вопя: «Убирайся отсюда, Джим. Весь Ад горит у нас под носом». И с тех пор они называют это место «Пол-акра Ада». Мы тоже, старушка из Чикаго, ее муж, Том и добрые маленькие кобылы пришли к «Полу-акру Ада», который составляет около шестидесяти акров, и когда Том сказал: «Хотите проехать по нему?», мы сказали: «Конечно нет, и если вы это сделаете, мы доложим на вас властям». Там была равнина, покрытая волдырями, облезлая и отвратительная, и она была отдана на откуп играм и извержениям дьяволов, которые бросали грязь, пар и нечистоты друг в друга с улюлюканьем, криками и ревущими проклятиями. Место пахло отбросами Преисподней, и этот запах смешивался с чистым, здоровым ароматом сосен в наших ноздрях в течение всего дня. Да будет известно, что Парк разбит, как у Оллендорфа, на упражнения возрастающей сложности. «Пол-акра Ада» были прелюдией к десяти или двенадцати милям гейзерных образований. Мы проходили мимо горячих потоков, кипящих в лесу; видели струи пара за ними, и еще другие струи, пробивающиеся сквозь туманные зеленые холмы в далекой дали; мы топтали серу и нюхали вещи гораздо худшие, чем любая сера, известная верхнему миру; и так вышли на парковое место, где Том предложил нам выйти и поиграть с гейзерами.

Представьте могучие зеленые поля, забрызганные известковыми отложениями: все летние цветы растут до самого края извести. Это был первый взгляд на гейзерные бассейны. Экипаж остановился близко к грубому, сломанному, покрытому волдырями конусу из материала высотой от десяти до двадцати футов. В этом месте была беда — стоны, всплески, бульканье и лязг механизмов. Струя кипящей воды подпрыгнула в воздух, и последовал поток воды. Я быстро удалился. Старушка из Чикаго взвизгнула. «Какая злая трата!» — сказал ее муж. Думаю, они называют это гейзер Риверсайд. Его жерло было разорвано и изрезано, как дуло пушки, когда в нем разорвался снаряд. Он безумно ворчал минуту или две, а затем затих. Я прокрался по дымящейся извести — это был горящий мергель, на котором лежал Сатана — и со страхом заглянул в его пасть. Никогда не следует смотреть дареному гейзеру в пасть. Я увидел ужасную скользкую слизистую воронку, в которой вода поднималась и опускалась на десять футов за раз. Затем вода поднялась до уровня края с порывом, и адское бульканье потревожило эту «Вифезду Дьявола», прежде чем угрюмый подъем гребня волны перехлестнул через край и заставил меня бежать. Отметьте природу человеческой души! Я начал с благоговения, если не сказать ужаса. Я отступил от боков гейзера Риверсайд, говоря: «Фу! Это все, что он может сделать?» И все же, насколько я знал, все это могло взорваться в любую минуту; она, он или оно будучи устройством с переменчивым характером.

Мы дрейфовали вверх по этой чудесной долине. По обе стороны от нас были холмы от тысячи до пятнадцатисот футов высотой, покрытые лесом от подножия до вершины. Насколько хватало глаз вперед, были столбы пара в воздухе, бесформенные куски извести, больше всего похожие на доадамовых монстров, тихие озерца бирюзового цвета, полосы синих васильков, река, которая извивалась сама в себе двадцать раз, валуны странных цветов и хребты ослепительно, пристально белого цвета.

Старушка из Чикаго тыкала своим зонтиком в озерца, как будто они были живыми. На одну особенно невинно выглядящую маленькую лужицу она на мгновение повернулась спиной, и за ней поднялся двадцатифутовый столб воды и пара. Затем она взвизгнула и запротестовала, что «она никогда не думала, что он это сделает», а старик методично жевал табак и скорбел о потраченной энергии пара. Я обнял побелевший пень сосны среднего размера, которая выросла слишком близко к краю горячего озерца, и все это перевернулось под моей рукой, как дерево в кошмаре. Справа и слева доносились трубные звуки играющих слонов. Я ступил в озерцо старой засохшей крови, окаймленное кивающими васильками; кровь превратилась в чернила, как только я наступил; и чернила, и кровь были смыты струей кипящей сернистой воды, выплюнутой из-за берега цветов. Это звучит безумно, не так ли?

Луноликий кавалерист немецкого происхождения — никогда Парк не патрулировался так тщательно — подошел, чтобы сообщить нам, что мы еще не видели ни одного из настоящих гейзеров, что они все находятся в миле или около того вверх по долине, со вкусом разбросанные вокруг отеля, в котором мы будем отдыхать ночью. Америка — свободная страна, но штатские смотрят на солдата свысока. Мне пришлось развлекать этого кавалериста. Старушка из Чикаго не хотела иметь с ним ничего общего; поэтому мы слонялись вместе, то через полусгнившие сосновые бревна, утонувшие в болотистой почве, то по звенящим гейзерным образованиям, то по колено через высокую траву.

— А почему вы завербовались? — спросил я.

Лицо луноликого начало дергаться. Я подумал, что у него будет припадок, но вместо этого он рассказал мне историю — такую милую сказку о непослушной маленькой девочке, которая писала любовные письма двум мужчинам одновременно. Она была простой деревенской женой, но злая графиня из «Семейного романа» не смогла бы достичь своих целей лучше. Она довела одного мужчину почти до безумия своим милым маленьким предательством; а другой мужчина бросил ее и уехал на Запад, чтобы забыть. Луноликий был тем человеком.

Мы обогнули низкий отрог холма и вышли на поле болезненно-белой извести, свернутой в листы, скрученной в узлы, расколотой трещинами, алмазами и звездами, простирающееся более чем на полмили во всех направлениях. В этом месте отчаяния лежало большинство больших гейзеров, которые знают, когда есть беда на Кракатау, которые говорят соснам, когда есть циклон на Атлантическом побережье, и которые — выставляются посетителям под красивыми и причудливыми именами. Первый курган, с которым я столкнулся, принадлежал гоблину, плещущемуся в своей ванне. Я слышал, как он брыкается, тянет душ на свои плечи, ахает, хрустит суставами и растирается полотенцем; затем он выпустил воду из ванны, как должен сделать вдумчивый человек, и все это ушло из виду, пока не прибыл другой гоблин. И все же они назвали это место «Львица и детеныши». Оно лежит недалеко от Льва, который является угрюмым, ревущим зверем, и говорят, что когда он очень активен, другие гейзеры вскоре следуют его примеру. После извержения Кракатау все гейзеры сошли с ума вместе, извергаясь, брызгая и ревя, пока люди не испугались, что они разорвут все поле. Между ними существуют таинственные симпатии, и когда говорит Гигантша (о ней позже), они все хранят молчание.

Я наблюдал за одиноким источником, когда далеко через поля поднялся шлейф из пряденого стекла, переливчатый и превосходный, на фоне неба. «Это, — сказал кавалерист, — Старый Верный. Он срабатывает каждые шестьдесят пять минут минута в минуту, играет пять минут и посылает столб воды высотой сто пятьдесят футов. К тому времени, как вы посмотрите на все другие гейзеры, он будет готов играть».

Поэтому мы смотрели и удивлялись Улью, чье жерло построено в точности как улей; Тюрбану (который ничуть не похож на тюрбан); и многим, многим другим гейзерам, горячим дырам и источникам. Некоторые из них ворчали, некоторые шипели, некоторые срабатывали спазматически, а другие лежали неподвижно в пластах сапфира и берилла.

Поверите ли вы, что даже этих ужасных существ приходится охранять кавалеристам, чтобы предотвратить то, что непочтительный американец отбивает конусы на куски, или, что еще хуже, заставляет гейзеры болеть? Если вы возьмете небольшую бочку мягкого мыла и бросите ее в жерло гейзера, этот гейзер вскоре будет вынужден выложить все перед вами и в течение нескольких дней после этого будет иметь раздраженный и непоследовательный желудок. Когда они рассказали мне эту историю, я был полон сочувствия. Теперь я жалею, что не украл мыло и не попробовал эксперимент на каком-нибудь одиноком маленьком зверьке-гейзере в лесу. Это звучит так правдоподобно — и так по-человечески.

И все же смелым был бы человек, который дал бы рвотное Гигантше. Она плоскогубая, не имея рта, она выглядит как озерцо, пятьдесят футов в длину и тридцать в ширину, и в ней нет никакого украшения. Через нерегулярные интервалы она говорит и посылает столб воды высотой более двухсот футов для начала; затем она сердится полтора дня — иногда два дня. Из-за ее особенности сходить с ума ночью не многие люди видели Гигантшу в ее лучшем виде; но шум ее беспокойства, говорят люди, сотрясает деревянный отель и эхом отдается, как гром, среди холмов. Когда я видел ее, назревала беда. Озерцо серьезно пузырилось и с пятиминутными интервалами опускалось на фут или два, затем поднималось, перехлестывало через край, и огромные пузыри пара лопались на вершине. Прямо перед извержением вода полностью исчезает из виду. Всякий раз, когда вы видите, как вода затихает в жерле гейзера, убирайтесь как можно быстрее. Я видел, как крошечный маленький гейзер втянул в себя дыхание таким образом, и инстинкт заставил меня отступить, пока он ухал мне вслед.

Оставив Гигантшу ругаться, плеваться и метаться, мы подошли к Старому Верному, у которого из-за его верности есть скамейки рядом с ним, откуда вы можете с комфортом наблюдать. В назначенное время мы услышали, как вода летает вверх и вниз по жерлу с рыданиями волн в пещере. Затем последовали предварительные выбросы, затем рев и порыв, и этот сверкающий столб алмазов поднялся, задрожал, замер на минуту. Затем он сломался, и остальное было запутанным рычанием воды высотой не более тридцати футов. Все молодые леди — не более двадцати — в туристической группе заметили, что это «элегантно», и принялись писать свои имена на дне мелких озерцов. Природа фиксирует оскорбление неизгладимо, и будущие годы узнают, что «Хэтти», «Сэди», «Мэми», «Софи» и так далее вытащили свои шпильки и нацарапали на лице Старого Верного.

Собрание вернулось в отель, чтобы записать свои впечатления в дневники и записные книжки, которые они демонстративно заполняли на верандах. Это был знойный жаркий день, хотя мы стояли несколько выше вершины Якко, и я покинул этот сырой, скрипящий сосновый караван-сарай ради прохладной тени группы сосен, между стволами которых мерцали палатки. Группа кавалеристов спустилась по дороге и бросилась через страну в свои грубые ряды. Поистине, американский кавалерист умеет ездить верхом, хотя он держит свое снаряжение по-свински, а лошадь — по-коровьи.

Я был свободен в этом лагере через пять минут — свободен играть с тяжелыми комковатыми карабинами, снимать седла и знающе тыкать лошадей в ребра. Один из людей был в бою с «Заверни-свой-хвост», о котором упоминалось ранее, и он рассказал мне, как тот великий вождь, чей лошадиный хвост был перевязан красным ситцем, щеголял перед кавалерией Соединенных Штатов, вызывая всех на поединок. Но он был убит, а вместе с ним и несколько человек из его племени. «От индейца все равно нет толку», — заключил мой друг.

Пара ковбоев — настоящих ковбоев, не статьи Баффало Билла — прозвенели через лагерь среди ливня мягких шуток. Они направлялись в Кук-Сити, я полагаю, и я знаю, что они никогда не мылись. Но они были живописными негодяями с длинными шпорами, стременами с крыльями, широкополыми шляпами, меховыми накидками от непогоды на коленях и рукоятками пистолетов, легко доступными для руки.

— Ковбой скоро уйдет в прошлое, — сказал мой друг. — Как только страна будет заселена, ему придется уйти. Но сейчас он очень полезен. Что бы мы делали без ковбоя?

— В каком смысле? — сказал я, и лагерь рассмеялся.

— У него есть деньги. У нас есть ноу-хау. Он приходит зимой играть в покер на военные посты. Мы играем в покер — немногие. Когда он проигрывает свои деньги, мы спаиваем его и отпускаем. Иногда мы берем не того человека. — И он рассказал историю о невинном ковбое, который появился, обобранный до нитки, на посту и играл в покер тридцать шесть часов. Но это пост был обобран, когда тот длинноволосый кавказец Ах Син удалился, отягощенный жалованьем каждого и отказываясь от предложенного спиртного. — «Ну, — сказал историк, — я не играю ни с каким ковбоем, если он сначала не немного пьян».

Прежде чем я уехал, я понял от не одного человека тот значительный факт, что на расстоянии до ста ярдов он чувствовал себя в полной безопасности за своим револьвером.

— В Англии, я понимаю, — сказал гибкий юноша с Юга, — в Англии человеку не разрешают играть ни с каким огнестрельным оружием. Его должны научить всему этому, когда он завербуется. Мне не нужно было много учиться стрелять прямо, прежде чем я служил дяде Сэму. И именно в этом дело. Но вы говорили о ваших конных гвардейцах сейчас?

Я кратко объяснил некоторые особенности снаряжения, связанные с нашей самой элитной кавалерией. Я скорблю, говоря, что лагерь взревел.

— Возьмите их на болотистую местность. Дайте им немного побегать и выбить из них дурь, а потом, Всемогущий, если бы мы не пристрелили их в покое, я бы съел их лошадей!

— Но предположим, они вступили в бой на открытом месте? — сказал я.

— Вступили в Аид. Не если бы в двадцати милях был ствол дерева, они не могли бы вступить в бой на открытом месте!

Джентльмены, офицеры, вы когда-нибудь серьезно задумывались о существовании на земле кавалерии, которая по предпочтению сражалась бы в лесу? Очевидная искренность предложения заставила меня крепко задуматься, когда я перешел к отелю и присоединился к исследовательской группе, которая, нырнув в лес, обнаружила ямное озерцо самой горячей воды, окаймленное угольно-черным песком — вся земля поблизости была чисто белой. Но чудеса приедаются, когда они прибывают со скоростью двадцать в день. Пылающая стрекоза пролетела над озерцом, покачнулась и упала на воду, умирая без трепета своих великолепных крыльев, и озерцо не сказало ничего, но послало свои тонкие струи пара вверх к горящему небу. Я предпочитаю озерца, которые разговаривают.

Там была девушка — очень опрятная девушка, — которая только что вышла из одного из романов мистера Джеймса. У нее была восхитительная мать и такой же восхитительный отец, тяжелоглазый, медленно говорящий человек финансов. Родители думали, что их дочери нужны перемены. Она жила в Нью-Гэмпшире. Соответственно, она потащила их на Аляску, в долину Йосемити и теперь возвращалась неспешно через Йеллоустон как раз к концу летнего сезона в Саратоге. Мы встречались раз или два раньше в Парке, и я был поражен и позабавлен ее критической похвалой чудесам, которые она видела. Из этого очень решительного маленького рта я получил лекцию об американской литературе, природе и внутренней сущности вашингтонского общества, точной ценности работ Кейбла по сравнению с «Дядюшкой Римусом» Харриса и нескольких других вещах, которые не имели никакого отношения к гейзерам, но были совершенно восхитительны. Теперь английская девушка, которая наткнулась на покрытого пылью, известкой, выжженного солнцем, безворотникового бродягу, пришедшего из и идущего бог знает куда, — ее мать подстрекала бы ее, а отец размахивал бы зонтиком, — сочла бы его распутным авантюристом. Не так те восхитительные люди из Нью-Гэмпшира. Они были достаточно добры, чтобы относиться ко мне — это звучит почти невероятно — как к человеческому существу, возможно, респектабельному, вероятно, не нуждающемуся в немедленной финансовой помощи. Папа говорил приятно и по существу. Маленькая девушка доблестно боролась с акцентом своего рождения и акцентом своего чтения, а мама благосклонно улыбалась на заднем плане.

Сравните это с историей молодого английского идиота, которого я встретил, стучащегося внутри своих высоких воротников, в сопровождении камердинера. Он снизошел сказать мне, что «вы не можете быть слишком осторожны, с кем разговариваете в этих краях», и прошагал дальше, опасаясь, я полагаю, каждую минуту за свою социальную чистоту. Теперь этот человек был варваром (я воспользовался случаем сказать ему об этом), ибо он вел себя на манер охотников за головами из Ассама, которые находятся в постоянной вражде друг с другом.

Вы поймете, что эти глупые сказки введены для того, чтобы скрыть тот факт, что это перо не может описать славу бассейна Верхнего гейзера. Вечер я провел под защитой гейзера Касл, сидя на бревне с несколькими кавалеристами и наблюдая за баронской крепостью высотой сорок футов, извергающей горячую воду. Если Касл срабатывал первым, они говорили, что Гигантша будет тихой, и наоборот; и затем они рассказывали сказки, пока не взошла луна и группа отдыхающих в лесу не дала нам всем что-нибудь поесть.

На следующее утро Том повез нас дальше, обещая новые чудеса. Он остановился через несколько миль у группы кустарника, где тонула армия. Я слышал болезненные вздохи и удары людей, уходящих под воду, но когда я прорвался сквозь кустарник, воинства бежали, и остались только озерца розовой, черной и белой извести, густые, как мутный мед. Они выстреливали шлепок грязи каждую минуту или две, задыхаясь в усилиях. Это было жуткое зрелище. Удивляетесь ли вы, что в старые времена индейцы были осторожны, чтобы избегать Йеллоустона? Гейзеры допустимы, но грязь ужасает. Старушка из Чикаго взяла кусочек ее, и через полчаса он умер в известковую пыль и улетел между ее пальцами. Все майя — иллюзия — видите! Затем мы зазвенели по сере в кристаллах; был водопад кипящей воды; и дорога через ровный парк, горячо оспариваемая бобрами. Каждую зиму они строят свою плотину и затапливают низменную землю; каждое лето эта плотина разрывается Правительством, и на полмили вы должны пахать по ось в воде, ивы расчесываются в экипаж, и маленькие водные пути разветвляются направо и налево. Дорога — это главный поток — точно как линия Болан в половодье. Если вы свернете на проселок, от вас больше ничего не останется, и бобры переработают ваш экипаж в плотину следующего года.

Затем пришел мягкий, дернистый лес, который заглушал колеса, и два кавалериста — на отрядной службе — бесшумно подошли сзади нас. Один был человеком «Заверни-свой-хвост», и мы весело разговаривали, пока полуобъезженные лошади брыкались среди деревьев, пока мы не вышли к могучему холму, усеянному моховыми агатами, и всем пришлось выйти и дышать в этом разреженном воздухе. Но как это было опьяняюще! Старушка из Чикаго кудахтала, как освобожденная курица, когда она суетилась по дороге, запихивая куски скалы в свою сумочку. Она послала меня на пятьдесят ярдов вниз по холму, чтобы подобрать кусок разбитой бутылки, который она настаивала, был моховым агатом! «У меня есть немного такого дома, и они сияют. Иди возьми его, молодой человек».

Когда мы поднимались по длинной тропе, дорога становилась все хуже и хуже, пока не стала без маскировки руслом потока; и как раз когда вещи были в самом скалистом состоянии, мы вышли к маленькому сапфировому озеру — но никогда сапфир не был таким синим — называемому озером Мэри; и это между восемью и девятью тысячами футов над морем. Затем пришли травяные холмы, все на яростном склоне, так что экипаж, следующий по новой дороге, ехал на двух внешних колесах в основном, пока мы не нырнули головой вперед в брод, взобрались на утес, помчались вдоль холма, снова нырнули и остановились растрепанные у «Ларри» на обед и час отдыха. Только «Ларри» мог справиться с этой палаткой школьного праздника на одиноком склоне холма. Нужно ли говорить, что он был ирландцем? Его запасы были на самом низком уровне, но Ларри окутал нас всех золотым очарованием своей речи, прежде чем мы спустились, и палатка с грубым столом на козлах стала дворцом, грубая пища — деликатесами Дельмонико, а мы — смущенными получателями имперской щедрости Ларри. Только позже я обнаружил, что заплатил восемь шиллингов за консервированную говядину, печенье и пиво, но с другой стороны Ларри сказал: «Пойти мне убить бизона?» И я почувствовал, что для меня и только для меня он бы это сделал. Все остальные чувствовали себя так же. Удачи Ларри!

«А теперь ступайте и постирайте свои носовые платки в том чудесном горячем источнике за углом, — сказал он. — Там есть мыло и стиральная доска, а горячая вода на халяву не каждый день достается». Он широким жестом указал нам на открытые холмы, пока сам приводил в порядок палатку. В теле не чувствовалось усталости, а в воздухе — расстояний. Холмы и долины словно проносились перед глазами. Казалось, протяни руку — и ухватишься за далекие заснеженные пики. Никогда еще не было такого пьянящего воздуха. Зачем нам понадобилось стирать носовые платки, знает один Ларри. Это походило на какой-то религиозный обряд. В небольшой долине, над которой нависали ярко раскрашенные скалы, бежал ручей бархатно-коричневого и розового цвета. Он был горячим — горячее, чем могла вытерпеть рука, — и окрашивал валуны на своем пути.

Там были девица из Нью-Гэмпшира, пожилая дама из Чикаго, папа, мама, женщина, которая жевала жвачку, и все остальные — они серьезно склонились над стиральной доской и мылом. В этом странном ручье таились загадочные свойства. За пять минут он превращал белье в белое, как свежевыпавший снег, а потом мы лежали на траве и смеялись от чистого блаженства бытия. Я знал такое однажды в Японии, однажды на берегах Колумбии, когда пошел лосось и «Калифорния» выла, и еще раз в Йеллоустоне, в свете глаз девицы из Нью-Гэмпшира. У моего локтя лежали четыре маленьких бассейна: один с черной водой (теплой), один с прозрачной (холодной), один с прозрачной (горячей), один с красной (кипящей); мой свежевыстиранный платок накрыл их все. Мы изумлялись, как изумляются дети.

— Сегодня вечером мы осмотрим Большой каньон Йеллоустона? — спросила девица.

— Вместе? — спросил я; и она сказала «да».

Солнце клонилось к закату, когда мы услышали рев падающих вод и вышли к широкой реке, вдоль берегов которой мы бежали. И тогда — о, тогда! Я мог бы в крайнем случае описать преисподнюю, но не то, другое место. Знайте же, что реке Йеллоустон приходится течь через ущелье длиной около восьми миль. Чтобы добраться до дна ущелья, она совершает два прыжка: один примерно в сто двадцать футов, а другой — в триста. Я исследовал верхний, или меньший, водопад, который находится недалеко от отеля. До этого момента с Йеллоустоном ничего особенного не происходит, его берега лишь скалистые, довольно крутые и обильно украшенные соснами. У водопада река огибает угол — зеленая, плотная, пронизанная легкой пеной и шириной не более тридцати ярдов. Затем она падает вниз, все еще зеленая и еще более плотная, чем прежде. Через минуту-другую вы, сидя на скале прямо над обрывом, начинаете понимать, что что-то произошло; что река совершила огромный прыжок между отвесными скальными стенами, и то, что выглядит как нежная пена ряби, омывающей бока ущелья внизу, на самом деле является результатом действия огромных волн. И река кричит во весь голос, но скалы не дают этим крикам вырваться наружу.

Тот осмотр начался с любопытства, а закончился ужасом, ибо казалось, что весь мир выскальзывает из-под моих ног, словно хризолит. Я последовал за остальными за угол, чтобы выйти к краю каньона: для начала нам пришлось карабкаться по почти отвесному подъему, ибо земля поднимается выше, чем падает река. Величественные сосновые леса окаймляют оба края ущелья, которое и есть — Ущелье Йеллоустона.

Все, что я могу сказать, — это то, что без предупреждения или подготовки я заглянул в бездну глубиной в тысячу семьсот футов, где далеко внизу кружили орлы и скопы. И склоны этой бездны представляли собой дикое смешение красок — малиновый, изумрудный, кобальтовый, охра, янтарный, медовый с брызгами портвейна, белоснежный, киноварь, лимонный и серебристо-серый, широкими мазками. Склоны не обрывались отвесно, а были высечены временем, водой и воздухом в чудовищные головы королей, мертвых вождей, мужчин и женщин древности. Так глубоко внизу, что ни звука борьбы не долетало до нас, текла река Йеллоустон — полоска нефритово-зеленого цвета шириной в палец. Солнечный свет брал эти чудесные стены и придавал новые оттенки тем, что уже были наложены природой. Однажды я видел, как рассвет занимается над озером в Раджастхане, а солнце садится над Удай-Сагаром среди круга холмов в стиле Холмана Ханта. В этот раз я наблюдал оба представления, происходящие подо мной — вверх тормашками, понимаете ли, — и цвета были настоящими! Каньон пылал, как Троя; но он будет пылать вечно, и, слава богу, ни перо, ни кисть никогда не смогут адекватно передать его великолепие. Академия отвергла бы картину в пользу хромолитографии. Публика высмеяла бы описание в духе «Дейли Телеграф». «Я оставлю это в покое, — сказал я, — это моя личная собственность. Никто другой не будет делить ее со мной». Вечер прокрался сквозь сосны, затенявшие нас, но полная слава дня пылала в этом каньоне, когда мы очень осторожно вышли на выступающий кусок скалы — кроваво-красный или розовый, — который нависал над самыми глубокими глубинами. Теперь я знаю, что значит сидеть на троне среди облаков заката. Головокружение отняло всякое ощущение осязания или формы, но чувство ослепительного цвета осталось. Когда я снова добрался до материка, я поклялся, что парил в воздухе. Девица из Нью-Гэмпшира долго не произносила ни слова. Затем она процитировала стихи, что, пожалуй, было лучшим, что она могла сделать.

— И подумать только, что это зрелище существовало все эти дни, а никто из нас его не видел, — сказала пожилая дама из Чикаго, бросив ядовитый взгляд на мужа.

— Нет, только индейцы, — невозмутимо ответил он; и мы с девицей долго смеялись. Вдохновение мимолетно, красота суетна, а способность разума к удивлению ограничена. Даже если бы сами сияющие воинства поднялись, распевая псалмы со дна ущелья, они не помешали бы ее папе и кое-кому похуже него сбрасывать камни вниз по этим изумительным, омытым радугой склонам. Тысяча семьсот футов крутейшего спуска и более тысячи семисот цветов, через которые предстоит пронестись бревну или валуну! И мы швыряли вещи, наблюдая, как они набирают скорость и прыгают с белой скалы на красную или желтую, увлекая за собой потоки цвета, пока шум их падения не стихал, и в конце концов они не пролетали последние сто ярдов, падая в Йеллоустон.

— Я был там внизу, — сказал Том тем вечером. — Спуститься легко, если быть осторожным — просто садишься и скользишь; а вот подниматься хуже. И я нашел там внизу два камня, на которых словно отпечаталась картина каньона. Я бы не продал эти камни даже за пятнадцать долларов.

И мы с папой спустились к Йеллоустону — как раз над первым маленьким водопадом — закинуть удочку на удачу. Взошла круглая луна и превратила скалы и сосны в серебро; двухфунтовая форель тоже попалась, и мы прикончили ее среди камней, едва не свалившись в эту дикую реку.

Затем — снова в путь, в Ливингстон. Девица из Нью-Гэмпшира исчезла; папа и мама вместе с ней исчезли. Исчезли также пожилая дама из Чикаго и все остальные, а я думал обо всем, что я не увидел: о лесе окаменевших деревьев с аметистовыми кристаллами в их черных сердцах; о великом Йеллоустонском озере, где можно поймать форель живьем в одном источнике и бросить ее в другой, чтобы сварить; и больше всего — о том таинственном регионе Худу, где живут все черти, не занятые в гейзерах, и убивают бродячих медведей и лосей, так что испуганный охотник находит в Долине Смерти груды туш мертвецов, которых никто не поражал. Страна Худу с шумами наверху, птицами, зверями и чертовыми скалами, лабиринтами и бездонными ямами — все это я пропустил. На обратном пути Янки Джим и Диана из Кроссвейс приветливо помахали мне, когда поезд на мгновение остановился перед их дверью, а в Ливингстоне кого бы вы думали я увидел, как не Тома-кучера?

— Покончил я с Йеллоустоном и решил податься куда-нибудь на Восток, — сказал он. — Твои разговоры о том, как весело и беззаботно перемещаться, сделали меня беспокойным; я уезжаю.

Господи, прости нас за нашу ответственность друг перед другом!

— А твой напарник? — спросил я.

— А вот и он, — сказал Том, представляя нескладного юношу с узлом; и я видел, как эти двое молодых людей повернули свои лица на Восток.

№ XXXII

ОБ АМЕРИКАНСКОЙ АРМИИ И ГОРОДЕ СВЯТЫХ. ХРАМ, КНИГА МОРМОНА И ДЕВУШКА ИЗ ДОРСЕТА. ВОСТОЧНЫЙ ВЗГЛЯД НА МНОГОЖЕНСТВО.

«И глупый наговорит много слов: человек не знает, что будет; и что будет после него — кто скажет ему?»

Мне только что с большой силой пришло в голову, что, как бы ни были восхитительны эти письма для меня самого, их длина, ширина и глубина могут быть хоть чуточку утомительны для вас там. Я буду строго сжимать себя, хотя мне очень хотелось бы прочитать диссертацию об американской армии и возможностях ее расширения.

Американская армия — это прекрасная маленькая армия. Когда-нибудь, когда все индейцы будут благополучно мертвы или пьяны, она должна стать лучшим научным и геодезическим корпусом, который когда-либо видел мир. Она отлично работает сейчас, но есть в ее природе такой изъян: офицеров, как вы знаете, готовят в Вест-Пойнте, но беда в том, что Вест-Пойнт, кажется, создан для того, чтобы распространять общие знания о военных делах среди народа. Мальчишка поступает в это заведение, получает диплом и возвращается к гражданской жизни, как мне говорят, с опасным осознанием того, что он — начинающий Мольтке, и может применить свои знания, когда представится случай. В случае неприятностей этот человек станет обузой, потому что он, во-первых, ужасно разносторонний американец, самоуверенный до предела, и подкрепляет это расовым пренебрежением к человеческой жизни, что делает его полупрофессиональным военачальником. В стране, где, как показывают отчеты ежедневных газет, люди, вступающие в конфликт с полицией или тюрьмами, слишком готовы принять военное построение и получить тяжелые ранения в своего рода дешевой, полуобученной войне, вместо того чтобы быть прилично напуганными появлением военных, такое устройство не кажется мудрым. Связь между штатами удивительно слаба. Пока они не маршируют прямо в округ Колумбия, не садятся на вашингтонские статуи и не придумывают свой собственный флаг, они могут принимать законы, линчевать, охотиться на негров по болотам, разводиться, строить железные дороги и буйствовать, сколько душе угодно. Им не нужно знание собственной военной мощи, чтобы подкреплять свое добродушное беззаконие. Эта регулярная армия, которая является милой маленькой армией, должна держаться особняком, проходить боевое крещение на отдельных заданиях, направляться на пути науки и время от времени собираться на праздниках масонов и тому подобном. Она слишком крошечная, чтобы быть политической силой. Бессмертный обломок Великой армии Республики — это политическая сила самого крупного и самого бесстыдного толка. Она не должна помогать закладывать основы любительской военной силы, которая слепа и безответственна...

Будьте благодарны, что остальная часть этой лекции опущена, а вместе с ней и рассказ о «шивари», на котором я присутствовал в городе Ливингстон, и история редактора и помощника редактора (последний был ручной пумой, или горным львом, который, как говорили, умело редактировал спорящих в офисе) ежедневной газеты Ливингстона.

Опуская тысячу вопросов первостепенной важности, позвольте мне подхватить нить повествования на узкоколейной линии, которая доставила меня в Солт-Лейк. Поездка между Дели и Ахмадабадом в майский день показалась бы блаженством по сравнению с этой пыткой. Вокруг были только слепящий свет, пустыня и щелочная пыль. Не было мест для курения. Я сидел в туалете с кондуктором и старателем, который рассказывал истории об индейских зверствах голосом мечтательного ребенка — клятва следовала за клятвой так же плавно, как густые сливки стекают с края кувшина. Не думаю, что он понимал, что говорит что-то из ряда вон выходящее, но девять или десять из этих клятв были для меня новыми, а одна даже заставила кондуктора поднять брови.

— А когда человек в основном один, ведет свою лошадь через холмы, он начинает разговаривать сам с собой, как будто так и надо, — сказал измученный непогодой торговец пытками. Передо мной возникло видение этого человека, бредущего по тропе Баннак-Сити под звездами — ругающегося, постоянно ругающегося!

Тюки тряпья, на которые указывали как на краснокожих индейцев, время от времени садились в поезд. Их расовые привилегии позволяют им бесплатно ездить на платформах вагонов. Им, конечно, нельзя заходить внутрь, и, конечно же, поезд никогда не думает останавливаться ради них. Я видел, как скво, запрыгнув на ходу, так же легко покинула нас, когда мы неслись по кривой. Подобно пенджабцу, краснокожий индеец предпочитает выходить в бескрайнюю степь и стоически шагать к горизонту. Он никогда не говорит, куда идет...

Солт-Лейк. Я беспокоюсь за душу мистера Фила Робинсона. Вы помните, что он написал книгу под названием «Святые и грешники», в которой очень мило доказал, что мормон — человек почти во всех отношениях достойный. С момента моего прибытия в Солт-Лейк я задаюсь вопросом, что заставило его написать эту книгу. После зрелого размышления и долгой прогулки по городу я склонен думать, что это было солнце, которое здесь очень сильное.

По большой удаче, злополучный поезд, уже задержанный на двенадцать часов из-за сгоревшего моста, привез меня в город в субботу через ту самую долину, которая, как уверяют мормоны, расцвела благодаря их усилиям, как роза. Несколькими часами ранее я попал в новый мир, где в разговоре каждый был либо мормоном, либо язычником. Свободному и независимому гражданину не подобает называть себя язычником, но мэр Огдена — который является языческим городом в долине — сказал мне, что должно быть какое-то различие между двумя стадами. Задолго до того, как были достигнуты фруктовые сады Логана или сияющие равнины Соленого озера, тот мэр — сам язычник, известный своими делами с мормонами, — сказал мне, что великий вопрос о существовании власти внутри власти постепенно решается голосованием и образованием. «У нас, — говорил он, — вокруг холмы, набитые серебром, золотом и свинцом, и весь ад на вершине мормонской церкви не может удержать язычников от наплыва, когда дело обстоит так. В Огдене, в тридцати милях от Солт-Лейка, в этом году на муниципальных выборах голоса язычников подавили мормонские, и в следующем году мы надеемся, что сможем повторить наш успех в самом Солт-Лейке. В этом городе язычники составляют лишь треть от общего населения, но большинство из них — взрослые мужчины, способные голосовать. В то время как мормоны обременены детьми. Думаю, как только у нас в городке будут чисто языческие чиновники и контроль над политикой города, мормонам придется значительно отступить. Они обязательно уйдут в скором времени. Мое собственное мнение таково, что именно старики поддерживают оппозицию язычникам и всем их делам. Молодые, вопреки всему, что говорят им старейшины, будут общаться с язычниками и читать языческие книги, и можете побиться об заклад, что есть святое влияние, работающее на обращение в поцелуе обычного язычника — особенно когда девушка знает, что он не сочтет необходимым для ее спасения нагружать дом другими женщинами. Думаю, молодое поколение доставляет старейшинам много хлопот. Что вы говорите о многоженстве? Это уголовное преступление по закону, принятому не так давно. Мормон должен выбрать одну жену и придерживаться ее. Если его поймают при посещении любой из других — видите то прохладное и спокойное здание из коричневого камня вон там, у склона холма? Это тюрьма. Его отправляют туда обдумывать свои грехи, и он еще платит штраф. Но большинство полицейских в Солт-Лейке — мормоны, и я не думаю, что они слишком строги к своим друзьям. Полагаю, многоженство практикуется тайком. Но главная проблема — заставить мормона увидеть, что язычник — не дважды проклятый зверь, каким его представляют старейшины. Только впустите язычников в штат, и все это дело неизбежно развалится в очень короткое время».

И поскольку желаемое принималось за действительное, «Ну, конечно», — сказал я и начал осваивать долину Дезерет, дом святых последних дней и обитель, возможно, такого количества страданий, какое когда-либо было спрессовано в сорок лет. Добрые люди на родине не поймут, но вы поймете, что последует дальше. Вы знаете, как в Бенгалии до сих пор девочку-жену учат проклинать свою возможную со-жену, еще до того, как она вошла в дом мужа? А бенгальская женщина привыкла к многоженству уже несколько сотен лет. Вы также знаете об ужасной ревности между женой-матерью и бесплодной за занавеской — ревности, которая иногда заканчивается отравлением любимого сына? Время от времени англичанка нанимает высококастовую мусульманскую няню, и в этих отношениях женщины склонны забывать о различиях в цвете кожи и говорить без обиняков, как сестры-близнецы под проклятием Евы. Няня рассказывает очень странные и ужасные вещи. Она, и это мормоны считают привилегией, родилась в многоженстве; но она ненавидит и презирает его из глубины своей ревнивой души. И на долю бенгальской со-жены — «проклятой из проклятых — дочери навозной кучи — паршивой и бесплодной» (вы знаете остальное из этой сладкой службы проклятий) — одно вероучение из всех белых вероучений сегодня намеренно вводит белую женщину, взятую из столетий обучения, которые учили ее, что правильно контролировать неразделенное сердце одного мужчины. Чтобы подавить ее самый естественный бунт, это удивительное вероучение и фантастическая смесь магометанства, закона Моисея и неполно понятых фрагментов масонства призывает на помощь все силы ада, задуманного и разработанного грубыми изгородителями и канавокопателями. Милый вид, не правда ли?

Вся красота долины не могла заставить меня забыть об этом. Но долина очень прекрасна. Уступ за уступом земли, плоские, как стол, у склонов звенящих холмов, отмечают, где Соленое озеро отдыхало некоторое время, когда оно опускалось от внутреннего моря до озера длиной пятьдесят миль и шириной тридцать. Вскоре уступы будут покрыты домами. В настоящее время они скрыты среди зеленых деревьев на мертвой равнине долины. Вы сто раз читали, как улицы Солт-Лейк-Сити очень широки, снабжены рядами тенистых деревьев и желобами с пресной водой. Это правда, но я попал в город в сезон великой засухи — той самой засухи, которая сеет хаос в стадах Монтаны. Деревья были вялыми, а ручьи сверкающей воды, о которых читаешь, были представлены пыльными, мощеными руслами. Мейн-стрит, кажется, населена коммерческими язычниками, которые превратили ее в оживленную, шумную магистраль и на глазах у солнца весь день пьют нечестивый лагер и курят неподобающие сигары. За что я его люблю. В начале Мейн-стрит стоят львы этого места: Храм и Скиния, Дом десятины и дома Бригама Янга, чей портрет продается в большинстве книжных магазинов. Кстати, можно упомянуть, что покойный Амир Юты не так уж отдаленно напоминает Его Высочество Амира Афганистана, которого видели эти счастливые глаза. И у меня нет желания попасть в руки Амира. Первым делом, конечно, был Храм, внешний выразитель вероучения. Вооружившись экземпляром Книги Мормона для лучшего понимания, я отправился составлять опрометчивые мнения. Когда-нибудь Храм будет закончен. Его начали строить всего тридцать лет назад, и на сегодняшний день на его гранитную массу было потрачено чуть более трех с половиной миллионов долларов. Стены имеют толщину десять футов; само здание высотой около ста футов; а его башни будут почти двести. И это все, что в нем есть, если только вы не решите осмотреть его более внимательно; всегда читая Книгу Мормона во время прогулки. Тогда становится очевидной чудесная ребячливость того, что, я полагаю, мы должны назвать дизайном. Эти люди, непосредственно вдохновленные свыше, нагромождали камень на камень и колонну на колонну, не достигая ни достоинства, ни рельефа, ни интереса. Над главной дверью есть какая-то жалкая царапина в камне, изображающая всевидящее око, масонское рукопожатие, солнце, луну и звезды и, возможно, другие кегли. Плоскость и низость этой вещи почти заставляют плакать, когда смотришь на великолепные гранитные блоки, разбросанные повсюду, и думаешь об искусстве, которое три миллиона долларов могли бы привлечь на помощь церкви. Это как если бы ребенок сказал: «Давайте нарисуем большой, большой, красивый дом — красивее, чем любой дом, который когда-либо был», — и в этом желании старательно марал линейкой и карандашом, нагромождая бессмысленные прямые линии на нарисованные циркулем кривые, при этом язык следовал за каждым движением неумелой руки. Затем я сел на тачку и прочитал Книгу Мормона, и вот дух книги был духом камня передо мной. Достойные Джозеф и Хайрам Смит, пытающиеся создать новую Библию, когда они ничего не знали об истории Ветхого и Нового Заветов, и вдохновенный архитектор, путающийся со своими кирпичами — они были братьями. Но книга была интереснее здания. Написано, и весь мир читал, как к Джозефу Смиту спустился с небес ангел с парой небесных очков, благодаря которым он чудесным образом смог интерпретировать некие золотые пластины, исписанные точками и царапинами, и обнаруженные им в земле. Которые Джозеф Смит перевел — только он писал загадочные символы как «caractors» — и из точек и царапин создал том из шестисот плотно напечатанных страниц, содержащий книги Нефия, первую и вторую, Иакова, Еноса, Иарома, Омния, Мормона, Мосии, летопись Зениффа, книгу Алмы, Геламана, третью Нефия, книгу Ефера (все это, кстати, мощное снотворное) и заключительную книгу Морония. Три человека, из которых один, я полагаю, сейчас жив, свидетельствуют, что ангел в очках явился им; восемь других людей торжественно клянутся, что видели золотые пластины откровения; и на этом свидетельстве стоит Книга Мормона. Библия мормонов начинается со времен Седекии, царя Иудейского, и заканчивается в дикой и бурлящей трясине племенных войн, кусочков откровения и оптовых заимствований из Библии. Я очень искренне сочувствовал вдохновенным братьям, когда пробирался через их совместное произведение. Как скромный коллега в области художественной литературы, я знал, что такое подбирать хорошие имена для своих персонажей. Но Джозефу и Хайраму пришлось труднее, чем мне когда-либо; к тому же они были смелее. Они создали Теанкума и Кориантума, Пахорана, Кишкумена и Гадиантона и другие бесценные имена, которые память не удерживает; но географии они мудро избегали и были хитро расплывчаты относительно местоположения мест, потому что, видите ли, они вовсе не были уверены, что находится в следующем округе от их собственного. Они маршировали и контрмаршировали кровожадными армиями по своим страницам; и добавляли новые и удивительные главы к записям Нового Завета, и реорганизовывали небеса и землю, как это всегда законно делать в печати. Но они не могли достичь стиля, и было глупо с их стороны впускать в свои странные мозаики куски подлинной Библии всякий раз, когда трудящееся перо падало от своей утомительной пародии к предложению или двум гнусного, плохого английского или откровенного «грошового ужастика». «И сказал Моисей народу Израиля: 'Великий Скотт! что вы делаете?'» В Книге Мормона нет предложения слово в слово похожего на вышеприведенное; но общий тон не сильно отличается.

В мормонизме есть задатки очень хорошего вероучения. Начнем с того, что Церковь несколько более абсолютна, чем римская. Отбросьте пункт о многоженстве в платформе, но, с другой стороны, легко относитесь к определенным формам излишеств. Держите качество новобранцев на низком умственном уровне и следите за тем, чтобы лучшие из доступных сельскохозяйственных наук были в руках старейшин, и у вас есть первоклассный двигатель для пионерской работы. Безвкусный мистицизм и заимствования из масонства служат низкокастовому шведу и датчанину, валлийцу и корнуоллскому коттару точно так же, как высокоорганизованные небеса.

Я ходил по улицам и заглядывал в передние окна домов, и украшения на столах были в стиле 1850 года. Мейн-стрит была полна сельских жителей извне, приехавших торговать с Сионским торгово-кооперативным институтом. Церковь, я полагаю, присматривает за финансами этого дела, и поэтому оно приносит хорошие дивиденды. Лица женщин не были прекрасными. Действительно, если не считать уверенности в том, что уродливые люди так же иррациональны в вопросе неразделенной любви, как и красивые, казалось, что многоженство — благословенный институт для женщин, и что только духовная сила могла загнать в него неуклюжих, плосколицых мужчин. Женщины носили отвратительные одежды, а мужчины, казалось, были связаны веревками. Они торговали весь день, а в воскресенье ходили в молитвенный дом. Я пытался поговорить с некоторыми из них, но они говорили на странных языках, таращились и вели себя как коровы. И все же одна женщина, и не совсем уродливая, доверилась мне, что ненавидит идею превращения Солт-Лейк-Сити в выставочное место для развлечения язычников.

— Если у нас есть свои собственные институты, это не причина, чтобы люди приходили сюда и пялились на нас, так ведь?

Пропущенная «h» выдала ее.

— И когда вы покинули Англию? — сказал я.

— Летом 84-го. Я из Дорсета, — сказала она. — Мормонские агенты были очень добры к нам, а мы были очень бедны. Теперь мы живем лучше — мой отец, мать и я.

— Значит, вам нравится штат?

Сначала она не поняла. — О, я не живу в состоянии многоженства. Не я пока. Я не замужем. Мне нравится там, где я есть. У меня есть свои вещи — и немного земли.

— Но я полагаю, вы будете...

— Не я. Я не как те шведы и датчане. Мне нечего сказать за или против многоженства. Это дело старейшин, и, между нами говоря, я не думаю, что это продлится намного дольше. Вы услышите их в доме завтра, говорящих так, будто это распространяется по всей Америке. Шведы думают, что это так. Я знаю, что это не так.

— Но вы получили свою землю, это точно.

— О да, мы получили нашу землю и мы никогда не говорим ничего против многоженства, конечно — отец, мать и я.

Мне кажется, что где-то здесь есть мошенничество. Вы никогда не слышали о «рисовых христианах», не так ли?

Я хотел бы поговорить с девицей подольше, но она нырнула в Сионский кооператив, и какой-то мужчина захватил меня, говоря, что мой священный долг — увидеть достопримечательности Солт-Лейка. Они включали яйцевидную Скинию, Улей и городские дома Бригама Янга; гробницу того же великого негодяя с ассортиментом его жен, спящих вокруг него (точно так же, как одиннадцать верных спят вокруг пепла Ранджит Сингха за пределами форта Лахор), и еще одну или две другие диковинки. Но все эти вещи были описаны более способными перьями, чем мое. Зверинец, где Бригам обычно упаковывал своих жен, — это грязные виллы; Скиния — это мошенничество из дранки, а Дом десятины, где, кажется, делаются все налоговые отчеты, очень напоминает конюшню. У мормонов есть своя бумажная валюта — церковные банкноты, которые обмениваются на местные продукты. Но маленькие мальчики этого места предпочитают слитки язычников. Неприятно, когда вас водят по городку, а ваш гид останавливается перед каждым третьим домом, чтобы сказать: «Это где старейшина такой-то держал Амелию Батершинс, свою пятую жену — нет, свою третью. Амелию взяли после Кезии, но Кезия была любимицей старейшины, и он не осмелился позволить Амелии встретиться с Кезией из страха, что она испортит красоту Кезии». Мусульмане совершенно правы.

Как только все бытовые подробности многоженства обсуждаются в устах людей, этот институт готов пасть. Я стряхнул своего гида, когда он рассказал мне свою последнюю сомнительную историю, и пошел дальше один. Упорядоченный мир и совершенство тихой роскоши — вот нота города Солт-Лейк. Дома стоят на щедрых и ухоженных лужайках, ни один из них не намного хуже или лучше соседних. Ползучие растения растут по фасадам домов, и в огромных пустых улицах звучит очень приятная музыка ветра среди деревьев, приносящая запах сена и летних цветов.

На плато, возвышающемся над всем городом, стоит гарнизон пехоты и артиллерии Соединенных Штатов. Штат Юта может делать почти все, что ему угодно, до того столь желанного часа, когда голоса язычников тихо подавят мормонизм; но гарнизон держат там на случай происшествий. Большие, акулоротые, свиноухие, тяжелые фермеры иногда предаются своему вероучению с дичайшим фанатизмом и в прошлые годы делали жизнь чрезмерно неприятной для язычников, когда их было мало в этой земле. Но сегодня, так далеко от открытых или тайных убийств или сжигания ферм язычников, все, на что осмеливается мормон, — это слабо пытаться бойкотировать чужака. Его журналы проповедуют неповиновение правительству Соединенных Штатов, а в Скинии по воскресеньям проповедники следуют их примеру. Когда я пошел туда, место было полно людей, которым было бы гораздо лучше помыться. Встал человек и сказал им, что они — избранные Богом, избранные Израиля, что они должны повиноваться своему священнику и что впереди их ждут хорошие времена. Я полагаю, что они слышали все это раньше так много раз, что это не произвело никакого впечатления; точно так же, как возвышеннейшие тайны другой веры теряли соль из-за постоянного повторения. Они тяжело дышали носами и смотрели прямо перед собой — бесстрастные, как камбала.

И в тот вечер я поднялся к гарнизонному посту — одному из самых желанных армейских командований — и посмотрел на Город Святых, лежащий в кругу своих запретных холмов. Можно много размышлять о массе человеческих страданий, разрушенных любовях, разбитых нежных сердцах и сильных душах, свернутых с закона жизни к более яростному следованию закону смерти, которые видели эти холмы. Как должно было быть в старые времена, когда измученные эмигранты прорывались в этот круг и знали, что они отрезаны от надежды на возвращение или встречи с друзьями — были переданы во власть друзей, которые называли себя священниками Всевышнего? «Если бы не милость Божья, там идет Ричард Бакстер», — как сказал однажды выдающийся богослов. Казалось хорошо, что судьба не распорядилась мне быть кирпичом в строительстве мормонской церкви, которая так удачно обосновалась у границ озера, горького, соленого и безнадежного.

№ XXXIII

КАК Я ВСТРЕТИЛ НЕКОТОРЫХ ВАЖНЫХ ЛЮДЕЙ МЕЖДУ СОЛТ-ЛЕЙКОМ И ОМАХОЙ.

"Much have I seen,

Cities and men."

Пусть не будет недопонимания по этому поводу. Я люблю этот народ, и если нужно сделать какую-то презрительную критику, я сделаю ее сам. Мое сердце устремилось к ним больше, чем ко всем другим народам; и хоть убей, не могу сказать почему. Они кровоточат по краям, почти более тщеславны, чем англичане, вульгарны массивной вульгарностью, как будто пирамиды были покрыты сахарной глазурью с рождественского торта. Они самоуверенны, беззаконны и так же случайны, как и самоуверенны; но я люблю их, и я понял это, когда встретил англичанина, который смеялся над ними. Он убедительно доказал, что они во всем неправы, от своего тарифа до своей государственной службы «как хочу, так и ворочу», и ниже достоинства истинного британца.

— Я признаю все, — сказал я. — Их правительство временное; их закон — понятие момента; их железные дороги сделаны из шпилек и спичек, и большая часть их удачи живет в их лесах, шахтах и реках, а не в их мозгах; но, несмотря на все это, они — самый большой, самый прекрасный и лучший народ на поверхности земного шара! Просто подождите сто лет и посмотрите, как они будут себя вести, когда их прижмут к ногтю и они забудут несколько патриархальных учений покойного мистера Джорджа Вашингтона. Подождите, пока англо-американо-германо-еврей — Человек Будущего — не будет должным образом экипирован. У него будет хоть малейший завиток в волосах время от времени; он будет носить английские легкие над тевтонскими ногами, которые могут ходить вечно; и он будет махать длинными, тонкими, костлявыми руками янки с большими синими венами на запястье, от одного конца земли до другого. Он будет лучшим писателем, поэтом и драматургом, особенно драматургом, которого когда-либо видел мир, вспоминая себя. Благодаря своей еврейской крови — всего лишь маленькой, маленькой капле — он будет музыкантом и художником тоже. В настоящее время в жизненных пьесах его сограждан слишком много балкона и слишком мало Ромео. Позже, когда пропорция будет скорректирована и он увидит возможности своей земли, он создаст вещи, которые заставят выродившийся Восток смотреть во все глаза. Он также будет сложным и высококомпозитным администратором. Нет ничего известного человеку, чем он не будет, и его страна будет качать мир одной ногой, как человек наклоняет доску качелей!

— Но это хуже, чем Орел в худшем своем проявлении. Вы серьезно во все это верите? — сказал англичанин.

— Если я во что-то верю серьезно, то во все это я верю твердо. Подождите и увидите. Шестьдесят миллионов человек, в основном с английскими инстинктами, которые с юности приучены верить, что нет ничего невозможного, не прокрадутся сквозь века, как русское крестьянство. Они обязательно оставят свой след где-нибудь, и не забывайте об этом.

Но разве не грустно думать, что со всей Вечностью позади и впереди нас мы не можем, даже если бы заплатили за это печалью, украсть у Бесконечностей сто жалких лет жизни, чтобы понаблюдать за двумя Великими Экспериментами? Через сто лет Индия и Америка будут стоить того, чтобы за ними наблюдать. В настоящее время одна выгорела, а другая только начинает разгораться. Когда я расстался со своим оппонентом, была большая потребность в вере, потому что я попал в руки совершенно восхитительного человека, которого случайно встретил на улице, сидящего на стуле на тротуаре и курящего огромную сигару. Он был коммивояжером, и его маршрут пролегал через Южную Мексику, и он рассказывал мне истории о забытых городах, каменных богах, по пояс ушедших в лесные заросли, мексиканских священниках, восстаниях и диктатурах, от которых у меня волосы вставали дыбом. Именно он вытащил меня купаться в Соленом озере, которое находится примерно в пятнадцати милях от города и доступно на многих поездах, которые являются лишь открытыми трамваями. Путь, как и все американские пути, был ужасающим по своей неровности; а конец путешествия обнаружил наготу удобств. Там были пирсы, эстрады и киоски с прохладительными напитками, построенные над твердыми серыми уровнями озера, но они только подчеркивали полную бесплодность этого места. Американцы пока не смешиваются со своими пейзажами.

И «Имей веру», — сказал коммивояжер, входя в воду, тяжелую, как ртуть. «Иди!» Я шел, и шел, пока мои ноги не взлетели вверх, и мне пришлось идти, как человеку, борющемуся с сильным ветром, но все же я держался головой и плечами над водой. Это было ужасное чувство, эта неспособность утонуть. Плавание не приносило особой пользы. Вы не могли ухватиться за воду, поэтому я даже сел и дрейфовал, как роскошная анемона среди сотен тех, кто купался в том месте. Можно было валяться три четверти часа в этом теплом, липком рассоле и не бояться никаких злых последствий; но когда вы выходили, вы были покрыты белой солью с головы до пят. А если вы случайно проглатывали глоток воды, вы умирали. Это правда, потому что я проглотил полглотка и в результате был полумертв.

Коммивояжер в нашем обратном пути через ровные равнины, окаймляющие край озера, велел мне отметить некоторые обычаи его народа. Большой открытый железнодорожный вагон вмещал около сотни мужчин и девиц, «возвращающихся с песней с моря». Они пели, кричали, обменивались остротами самого резкого толка и вели себя как их братья и сестры за морями — «Арри» и «Арриет» старого мира. И позади меня сидели две скромные девицы в белом, одни и без сопровождения. К ним привилегированная молодежь вагона — молодежь с удивительным диапазоном голоса — предлагала вечную любовь. Они смеялись, но не отвечали словами. Ухаживания возобновлялись, причем с экстравагантными образами; ближайшие сиденья аплодировали. Когда мы прибыли в город, девицы повернулись и пошли своей дорогой вверх по темной, затененной деревьями улице, а мальчики — в другое место. На что, вспоминая, каким был лондонский хулиган, я удивлялся, что они не последовали за ними. «Все в порядке», — сказал коммивояжер. «Если бы они последовали — ну, я думаю, кто-то бы их пристрелил». На следующий день в тех же мирных вагонах, возвращавшихся с озера, кого-то застрелили — насмерть. Он был тем, кого они называют «спорт», что по-американски означает законченный «прохвост», и у него был спор с полицейским, и последний убил его. Я видел, как его похороны проходили по главной улице. Было почти тридцать экипажей, заполненных сомнительными мужчинами и женщинами, отнюдь не сомнительными, и местные газеты писали, что покойный имел свои достоинства, но это не имело большого значения, потому что если бы шериф не пристрелил его, он бы наверняка пристрелил шерифа. Почему-то это задело мои чувствительные чувства, и я ушел, хотя коммивояжер хотел бы развлечь меня в своем собственном доме, не зная моего имени. Дважды долгими жаркими ночами мы говорили, наклонив наши стулья на тротуаре, о будущем Америки.

Вам стоит услышать Сагу о Штатах, рассказанную молодым и полным энтузиазма гражданином, который только что выстроил для себя дом, наполнил его хорошенькой женой и готовится заняться коммерцией от своего имени. У меня возникло искушение поверить, что выстрелы из пистолетов были прискорбными случайностями, а беззаконие — лишь верхняя пена на великом море человечества. У меня есть искушение верить в это до сих пор, хотя испеченная и пыльная Юта осталась далеко позади меня.

Затем случай бросил меня в объятия другого и совсем другого коммивояжера, когда мы выезжали из Юты по пути в Омаху через Скалистые горы. Он торговал печеньем, о чем позже, и Судьба сильно ударила его, одним махом выбив всю красоту и радость из его бедной жизни. Поэтому он путешествовал с чемоданом образцов, как ошеломленный, и его глаза не находили удовольствия ни в чем, что он видел. В своем отчаянии он удалился в свою религию — он был баптистом — и говорил о ее утешении с той бесхитростной свободой, которую американец обычно проявляет, когда говорит о своих самых сокровенных личных делах. За Ютой была пустыня, жаркая и бесплодная, как Миан-Мир в мае. Солнце пекло крышу вагона, а пыль покрывала окна, и сквозь пыль и слепящий свет человек с печеньем свидетельствовал о своем вероучении, которое, кажется, включает одно из величайших чудес в мире — немедленное непредвиденное, самосознательное искупление души средствами, очень похожими на те, что повернули Павла на прямой путь.

«Вы должны испытать религию», — повторял он, его рот дергался, а глаза были с черными кругами от недавней потери. «Вы должны испытать религию. Вы не можете сказать, когда вы ее получите или как; но она придет — она придет, сэр, как удар молнии, и вы будете бороться с самим собой, прежде чем получите полное убеждение и уверенность».

— Сколько времени это занимает? — спросил я с благоговением.

— Это может занять часы. Это может занять дни. Я знал человека в Сан-Хо, который лежал под убеждением месяц, а потом он получил дух — как вы должны получить его.

— А потом?

— А потом вы спасены. Вы чувствуете это, и вы можете вынести все, — вздохнул он. — Да, все. Мне все равно, что это, хотя я допускаю, что некоторые вещи труднее других.

— Значит, вы должны ждать чуда, которое совершат силы вне вас самих. А если чудо не работает?

— Но оно должно. Я говорю вам, оно должно. Оно приходит ко всем, кто исповедует с верой.

Я узнал много нового об этом вероучении, пока поезд летел вперед; и я удивлялся, узнавая. Было странно наблюдать за этой бедной человеческой душой, сломленной и согнутой своей потерей, напрягающейся против каждого нового приступа боли с повторяющейся уверенностью, что она защищена от мук ада.

Жара была удушающей. Мы покинули пустыню и вышли на холмистые зеленые равнины Колорадо. Дремля беспокойно, сняв все, что можно было снять, я был разбужен порывом сильного холода и барабанной дробью сотни барабанов. Поезд остановился. Насколько хватало глаз, земля была белой под двумя футами града — каждая градина размером с верхнюю часть бокала для хереса. Я видел молодого жеребенка у путей, стоящего своей бедной маленькой пушистой спиной к безжалостному удару. Его забили до смерти. Старая лошадь встретила свою судьбу на бегу. Она бешено скакала к поезду, но ее задние ноги попали в яму, наполовину заполненную водой и наполовину льдом. Она минуту била землю передними ногами, а затем, перевернувшись на бок, тихо покорилась смерти.

Когда буря утихла, мы осторожно и с трудом пробирались по пути, который мог обрушиться в любую минуту. Западный возница погоняет свой поезд почти так же, как младший офицер — скачущего пони, и, кажется, с таким же чувством ответственности. Если нога оступится — ну что ж, вы же понимаете, а если все обойдется — ну что ж, значит, все в порядке, вы же понимаете. Но я бы предпочел быть на пони, а не в поезде.

Это кажется подходящим местом для проповеди об американской универсальности. Когда мистер Хауэллс пишет роман, когда безрассудный герой перегораживает наводнение, сбрасывая в него взорванную динамитом гору, или когда охочий до славы проповедник венчает пару в воздушном шаре, вы услышите, как великая американская пресса встает на дыбы и разглагольствует об универсальности американского гражданина. И он действительно универсален — до ужаса. Неограниченное осуществление права на личное суждение (которое, кстати, является оружием, с которым не справится и один человек из десяти), его вопиющая самоуверенность и порожденная сухим воздухом неугомонность, заставляющая его ерзать по всей мебели, когда он с вами разговаривает, — все это способствует его универсальности. Но то, что он называет универсальностью, беспристрастный наблюдатель англо-индийского происхождения склонен считать просто небрежностью, причем опасной небрежностью. Никто не может постичь внутреннюю суть дела с помощью одного лишь чистого разума — даже если этот разум республиканский. Нужно пройти обучение ремеслу и учиться ему всю жизнь, если хочешь в нем преуспеть. В противном случае он просто «как-нибудь справляется с делом»; а иногда и не справляется. Но в чем же прелесть такой формы умственной гибкости? Старик из Калифорнии, которого я всегда буду любить и уважать, рассказал мне пару анекдотов об американской универсальности и ее последствиях, которые с ужасающей силой всплыли в моей памяти по мере продвижения поезда. Мы не перевернулись, но я не думаю, что это заслуга машиниста или людей, строивших путь. Возьмите — их легко найти — отчеты о десяти железнодорожных катастрофах подряд: не мелких авариях, а первоклассных трагедиях, когда длинные вагоны переворачиваются, загораются и заживо жарят несчастных пассажиров. К семи из десяти вы найдете приписку: «Предполагается, что авария произошла из-за расширения рельсов». Это означает, что металл был прибит к шпалам с такой универсальностью, что костыли или сами пути вытянулись под постоянной вибрацией движения, и рельсы разошлись. Никого не вешают за эти маленькие дела.

Мы начали подниматься в горы, а затем остановились — ночью, в темноте, пока люди подбрасывали песок под колеса и ломами правили путь, а потом «предположили», что мы можем ехать дальше. Не желая предстать перед Создателем полусонным и протирая глаза, я прошел в общий вагон и был вознагражден двумя часами беседы с застрявшей, разорившейся, брошенной мужем актрисой из застрявшей, разорившейся, лишившейся антрепренера труппы третьего сорта. Она была одурманена пивом, осталась с последним долларом, боялась, что в Омахе ее никто не встретит, и время от времени плакала, потому что дала кондуктору пятидолларовую купюру для размена, а он не вернулся. Он был ирландцем, поэтому я знал, что он не мог украсть, и занялся утешением. Вскоре я был вознагражден историей жизни, настолько дикой, запутанной, отчаянно невероятной и в то же время просто вероятной, а главное — такой быстрой (не скоротечной) в своих калейдоскопических переменах, что «Пионер» отверг бы любое ее резюме. И поэтому вы никогда не узнаете, как она, эта пьяная женщина с запутанными светлыми волосами, была когда-то девушкой на ферме в далеком Нью-Джерси. Как он, странствующий актер, ухаживал за ней и добился ее руки — «но папа всегда был против Альфа», — и как они вложили весь свой небольшой капитал по слову недобросовестного антрепренера, который распустил труппу черт знает где, и как она, Альф и третий человек, который еще не успел заявить о себе в этом мире, были вынуждены идти по железнодорожным путям и просить подаяние у фермерских домов; как этот третий человек появился и ушел с плачем, и как Альф пристрастился к виски и другим вещам, еще более способным сделать жену несчастной; и как после балаганных выступлений, оскорблений, перестрелок и жалких крахов бедных трупп она однажды добилась вызова на бис. Это была невеселая история. В пульмановском вагоне была настоящая актриса — такая, что путешествует роскошно, с горничной и несессером, — и моя оборванка подумывала обратиться к ней за помощью, но сломалась после нескольких попыток войти в вагон с той непринужденностью, которая подобает сестре по профессии. Затем кондуктор вернулся — пятидолларовая купюра была честно разменена, — и она заплакала от пива и благодарности одновременно, а затем заснула, покачиваясь, одна в вагоне, и стала почти красивой и вполне привлекательной; в то время как Человек с Печалью стоял в дверях между актрисой и актрисой и читал мрачные проповеди о неминуемом конце каждой из них, если они не исправят свои пути и не найдут возрождение через чудо баптистской веры. Да, мы были странной компанией, поднимающейся вместе к Скалистым горам. Мне повезло больше всех, потому что, когда случилась поломка и мы задержались на двенадцать часов, я съел все пробные печенья баптиста. Они были разного состава, но питательные. Всегда путешествуйте с «коммивояжером».

№ XXXIV

ЧЕРЕЗ ВЕЛИКИЙ ВОДОРАЗДЕЛ; И КАК ЧЕЛОВЕК ГРИНГ ПОКАЗАЛ МНЕ ОДЕЯНИЯ ЭЛЬФИЙСКИХ ЖЕНЩИН.

После долгих проволочек и еще больших подъемов мы вышли к перевалу, похожему на все Боланские перевалы в мире, и назвали его Черным каньоном Ганнисона. Мы поднимались много часов и достигли скромной высоты около семи или восьми тысяч футов над уровнем моря, когда вошли в ущелье, скрытое от солнца, где скалы отвесно поднимались на две тысячи футов, а река, дробящая камни, ревела и выла в десяти футах под путями, которые, казалось, были построены по простому принципу: сбрасывать всякий мусор в реку и прибивать сверху несколько рельсов. В этой безумной поездке было величие, чудо и тайна, которые я остро чувствовал (вы найдете их должным образом описанными в путеводителях), пока мне не пришлось молиться за безопасность поезда. Не было никакой надежды увидеть путь на двести ярдов вперед. Казалось, мы неслись в недра земли по приглашению безответственного потока. Затем твердая скала расступалась и открывала поворот ужасающей крутизны. Тогда машинист давал полный пар, и мы проходили этот поворот, в основном на одном колесе, а река Ганнисон скрежетала зубами внизу. Вагоны нависали над краем воды, и если бы хоть один из рельсов решил разойтись, ничто в целом мире не спасло бы нас от гибели. Я знал, что в конце концов мы что-нибудь повредим — мрачные ужасы ущелья, стремительный поток нефритово-зеленой воды внизу и веселые истории, рассказанные кондуктором, убедили меня в катастрофе.

Мы только что миновали Черный каньон и еще одно ущелье и выплывали на открытую местность на высоте девяти тысяч футов над уровнем моря, когда внезапно за поворотом наткнулись на дамбу через стоячую воду — не то плотину, не то карьерный пруд. Локомотив издал дикое «Ху! Ху! Ху!», но было слишком поздно. Это был прекрасный бык, и одному богу известно, почему он выбрал пути для прогулки со своей женой. Ее отбросило влево, но скотоотбойник подхватил его и, перевернув, швырнул по плечи в пруд. Выражение полного, слепого недоумения на его бычьей, глуповатой морде было удивительно видеть. Он не был зол. Я не думаю, что он был даже напуган, хотя, должно быть, пролетел десять ярдов по воздуху. Все, что он хотел знать, было: «Будет ли кто-нибудь так любезен сказать почтенному старому джентльмену, что в мире или вне его произошло?» А пять минут спустя поток, который кусал нас за пятки в ущельях, разделился на дюжину серебряных нитей на ветреном нагорье и превратился в невинный ручей с форелью, и мы остановились у полумертвого города, название которого не сохранилось в моей памяти. Изначально он был построен на гребне волны процветания. Когда-то десять тысяч человек ходили по его улицам; но бум схлынул. Большие кирпичные дома и фабрики пустовали. Население жило в маленьких деревянных лачугах на окраинах заброшенного города. Там были какие-то железнодорожные мастерские и тому подобное, а отель (чей тротуар служил платформой железной дороги) содержал сто и более комнат — пустых. Это место в своей полузаселенности было более пустынным, чем Амбер или Читторгарх. Но один человек сказал: «Форель — шесть фунтов — в двух милях отсюда», и Человек с Печалью и я отправились на ее поиски. Город был окружен кольцом холмов, оживленных маленькими грозами, которые прорывались сквозь мягкую зелень равнины полосами и мазками дыма и янтаря.

К нашей крошечной компании присоединился юрист из Чикаго. Мы сошлись на вопросе о мушках, но я не ожидал встретить Элайджу Пограма во плоти. Он произносил речи о будущем Англии и Америки и о Великой Федерации, которую принесут годы, когда Америка и Англия опояшут земной шар своими соединенными руками. По представлениям британцев, он вел себя как осел, но при всей своей напыщенности он говорил дело. Я мог бы проездить по Англии четыре месяца и не найти человека, способного выразить словами страстный патриотизм, которым был одержим маленький чикагский юрист. И он был человеком с достоинствами, ибо предложил мне три дня охоты в Иллинойсе, если я немного сойду со своего пути. Я мог бы путешествовать десять лет по Англии, прежде чем нашел бы человека, который дал бы совершенно незнакомому человеку хотя бы сэндвич, и двадцать, прежде чем выжал бы столько энтузиазма из британца. Он и я говорили о политике и форелевых мушках весь знойный день, бродя вверх и вниз по мелководью вышеупомянутого ручья. Маленькая рыбка сладка. Я потратил два часа, хлеща по ряби в поисках рыбы, о которой знал, что она там есть, и в пахнущих пастбищем сумерках поймал трехфунтовую на потрепанную старую коричневую мушку и вытащил ее после десяти минут возбужденного спора. Она была красавицей. Если кто-нибудь когда-нибудь будет ловить рыбу в западных форелевых ручьях, ему было бы хорошо взять с собой самые невзрачные мушки, какие у него есть. Местные жители смеются над крошечными английскими крючками, но они держат, а тусклые, серые и строгие цвета, кажется, щекочут эстетический вкус форели. Для лосося (но не говорите, что это я вам сказал) используйте блесну — золото с одной стороны, серебро с другой. Она так же уловиста, как и аналогичный предмет для рыбы другого калибра. Местные жители, кажется, используют слишком грубые снасти.

Именно поиски маленького мальчика, который знал бы реку, открыли мне новую фазу жизни — вялую, неряшливую и безалаберную, но очень интересную. На окраине города была семья в хижине из ящиков. Они видели город, когда он был на подъеме и претендовал на звание метрополии Скалистых гор; а когда бум закончился, они не уехали. Она была приветлива, но глубоко покрыта грязью; он был мрачен и засален, а маленькие дети были просто покрыты грязью разного рода. Но они жили в своего рода убогой роскоши, шесть или восемь человек в двух комнатах; и они наслаждались местным обществом. Именно их восьмилетнего сына я пытался взять с собой, но он всю жизнь ловил форель и «предположил, что не хочет идти», хотя я предложил ему шесть шиллингов за то, что должно было быть днем удовольствия. «Я останусь с мамой», — сказал он, и с этой позиции я не мог его сдвинуть. Мама не пыталась спорить с ним. «Если он говорит, что не пойдет, значит, не пойдет», — сказала она, как будто он был одной из стихийных сил природы, а не мальчишкой, заслуживающим порки; а «папа», бездельничавший у лавки, отказался вмешиваться. Мама сказала мне, что в своей не столь далекой юности была учительницей, но не сказала того, что я умирал от желания узнать — как она попала в эту грязную лачугу на краю света и почему. Хотя она сохранила прелести своей новоанглийской речи, она стала считать умывание роскошью. Папа жевал табак и время от времени сплевывал. Тем не менее, когда он открывал рот для других целей, он говорил как хорошо образованный человек. Там была история, но я не мог до нее добраться.

На следующий день Человек с Печалью, я и несколько других начали настоящее восхождение на Скалистые горы; до этого наше лазанье не в счет. Поезд яростно взлетел на крутой подъем и был разобран. Пять вагонов были прицеплены к двум локомотивам, а два вагона — к одному локомотиву. Это казалось добрым и вдумчивым поступком, но я был достаточно идиотом, чтобы пойти вперед и посмотреть на сцепку двух задних вагонов, в которых должны были путешествовать Цезарь и его судьба. Кто-то потерял или съел штатную сцепку, и человек подобрал с задней площадки паровоза единственное железное звено толщиной с звено цепочки для часов и «предположил, что сойдет». Пусть вас втащат на утес в Симле за крючок дамского зонтика, если хотите оценить мои чувства, когда вагоны двинулись в гору и звено натянулось. В милях от нас и в двух тысячах футов над нашими головами возвышался склон холма, украшенный длинной линией снежного туннеля. Первая секция вагонов проползла четверть мили впереди нас, путь змеился и петлял позади, а слева был черный обрыв. Так мы поднимались все выше и выше, пока разреженный воздух становился еще тоньше, и на «чук-чук-чук» работающего локомотива отвечало стесненное биение измученного сердца. Сквозь чередующиеся свет и тень снежных туннелей (ужасных пещер из грубого бруса) мы пробивали себе путь, останавливаясь время от времени, чтобы пропустить встречный поезд. Один монстр из сорока вагонов с рудой проскользнул мимо, едва удерживаемый четырьмя локомотивами, их тормоза визжали и хохотали в хоре; и в конце концов, после взгляда на половину Америки, расстелившуюся картой в лигах под нами, мы остановились у начала самого длинного снежного туннеля, на гребне водораздела, между десятью и одиннадцатью тысячами футов над уровнем моря. Локомотив хотел перевести дух, а пассажиры — собрать цветы, которые дерзко кивали сквозь щели в обшивке. У одной пассажирки пошла носом кровь, а другие дамы бросались на сиденья и задыхались вместе с задыхающимся поездом, в то время как ветер, острый как нож, бушевал в грязном туннеле.

Затем, отправив пилотный паровоз расчистить путь, мы начали спуск с включенными всеми доступными тормозами и частыми визгами, пока через несколько часов не достигли равнины, а позже — города Денвер, где Человек с Печалью пошел своей дорогой и оставил меня одного продолжать путь в Омаху после беглого взгляда на Денвер. Пульс этого города был слишком похож на порывистый могучий ветер в туннеле Скалистых гор. Это утомляло меня, потому что совершенно незнакомые люди желали, чтобы я сделал что-то с шахтами, которые были в горах, и купил строительные участки на недоступных утесах; а однажды женщина настаивала, чтобы я снабдил ее крепкими напитками. Я почти забыл, что такие нападки возможны в любой стране, ибо внешние и видимые признаки общественной морали в американских городах обычно защищены. За это я уважаю этот народ. Омаха, штат Небраска, была лишь остановкой на пути в Чикаго, но она открыла мне ужасы, которые я не хотел бы пропустить. Город при беглом осмотре казался населенным исключительно немцами, поляками, славянами, венграми, хорватами, мадьярами и всем сбродом восточноевропейских государств, но он, должно быть, был спланирован американцами. Ни один другой народ не стал бы пересекать движение главной улицы двумя потоками железнодорожных линий, каждая шириной в восемь или девять путей, и весело пускать трамваи через рельсы. Время от времени в Омахе случаются ужасные аварии на железнодорожных переездах, но никто, кажется, не думает о строительстве надземного моста. Это помешало бы корыстным интересам гробовщиков.

Будьте благословенны услышать некоторые подробности об одном из этого класса.

Там был магазин, подобного которому я никогда раньше не видел. Его витрины были заполнены фраками для мужчин и платьями для женщин. Но пуговицы на рубашках были сделаны из штампованной ткани на манишке, и у этих фраков не было брюк — только шлейф из дешевой черной ткани, спадающий, как сутана аббата. В дверях сидел молодой человек, читающий «Курс времени» Поллока, и по этому я понял, что он гробовщик. Его звали Гринг, что является прекрасным именем, и я поговорил с ним о тайнах его ремесла. Он был энтузиастом и художником. Я рассказал ему, как сжигают трупы в Индии. Он сказал: «Мы значительно превосходим. Мы сохраняем — то есть бальзамируем — наших мертвецов. Вот так!» После чего он достал ужасные инструменты своего ремесла и весьма практично показал мне, как вы «удерживаете» человека от того тления, которое является его правом по рождению. «И я хотел бы прожить несколько поколений, просто чтобы посмотреть, как сохраняются мои люди. Но я уверен, что все в порядке. Ничто не может коснуться их после того, как я их забальзамировал». Затем он показал один из тех жутких фраков, и когда я положил на него дрожащую руку, посмотрите — он смялся в ничто, ибо белый лен был пришит к черной ткани, и — у него не было спинки! Это был ужас. Одежда была оболочкой. «Мы одеваем человека в это», — сказал Гринг, со вкусом раскладывая его на прилавке. «Как вы видите здесь, наши гробы имеют окно из листового стекла спереди» (О боже, но это окно в гробу было отделано плюшем, как окно в карете!), «и вы не видите ничего ниже уровня жилета человека. Следовательно...» Он развернул ужасную дешевую черную ткань, которая спадает на окоченевшие ноги, и я отпрыгнул назад. «Конечно, человека можно одеть в его собственную одежду, если он хочет, но это обычные вещи: а для женщин посмотрите на это!» Он взял лиф вечернего платья с высоким воротом приглушенного сиреневого цвета, разрезанный, с буфами и изуродованный черным, но, как и фрак, без спинки, а ниже талии превращающийся в саван. «Это для старой девы. Но для молодых девушек мы даем белое с искусственным жемчугом вокруг шеи. Это выглядит очень красиво через окно гроба — вы видите, там есть подушка для головы — с цветами, уложенными вокруг». Можете ли вы представить что-то более ужасное, чем упокоиться с миром, будучи таким же мертвым мошенником, каким вы были живой ложью — уйти во тьму, наполовину побритым, подстриженным и одетым для вечеринки, в то время как другая половина — та, которую ваши друзья не могут видеть — завернута в развевающуюся черную простыню?

Я немного знаю о погребальных обычаях в разных местах мира, и я очень старался заставить мистера Гринга смутно понять то ужасное язычество, за которое он был ответственен — гротескность — хихикающий ужас всего этого. Но он не мог этого понять. Даже когда он показал мне последний костюм маленького мальчика, он не мог этого понять. Он сказал, что совершенно правильно бальзамировать, наряжать и лицемерно украшать бедных невинных мертвецов в их превосходных обитых подушками гробах с окном спереди.

Похороните меня, завернутого в холст, как удочку, в глубоком море; сожгите меня на заводи Хьюгли с сырыми дровами и без масла; пришпильте меня под пульмановским вагоном и позвольте горящей печи сделать свое худшее; поджарьте меня упавшим электрическим проводом или утопите в иле прорванной плотины; но пусть я никогда не спущусь в Яму, ухмыляясь из окна из листового стекла, во фраке без спинки и передней половине черного халата; даже если бы меня «удерживали» от разрушения могилы во веки веков. Аминь!

№ XXXV

КАК Я ПОПАЛ В ЧИКАГО И КАК ЧИКАГО ПОРАЗИЛ МЕНЯ. О РЕЛИГИИ, ПОЛИТИКЕ И ОХОТЕ НА СВИНЕЙ, И ВОПЛОЩЕНИЕ ГОРОДА СРЕДИ БОЕН.

"I know thy cunning and thy greed,

Thy hard, high lust and wilful deed,

And all thy glory loves to tell

Of specious gifts material."

Я попал в город — настоящий город — и они называют его Чикаго. Другие места не в счет. Сан-Франциско был местом отдыха, а не городом, а Солт-Лейк был феноменом. Это место — первый американский город, с которым я столкнулся. В нем живет чуть больше миллиона человек с телами, и стоит он на той же почве, что и Калькутта. Увидев его, я настоятельно желаю никогда больше его не видеть. Он населен дикарями. Его вода — это вода Хьюгли, а его воздух — грязь. Также он говорит, что он «главный» город Америки.

Я не верю, что он имеет какое-либо отношение к этой стране. Мне сказали пойти в «Палмер Хаус», который представляет собой позолоченный и зеркальный кроличий садок, и там я нашел огромный зал из мозаичного мрамора, набитый людьми, говорящими о деньгах и плюющими повсюду. Другие варвары врывались и вырывались из этого ада с письмами и телеграммами в руках, а третьи кричали друг на друга. Человек, который выпил столько, сколько было для него полезно, сказал мне, что это «лучший отель в лучшем городе на земле Господа Всемогущего». Кстати, когда американец хочет указать на следующий округ или штат, он говорит: «земля Господа Всемогущего». Это предотвращает дискуссии и льстит его тщеславию.

Затем я вышел на улицы, которые длинные, плоские и бесконечные. И воистину, нехорошо жить на Востоке долгое время. Ваши идеи начинают вступать в конфликт с идеями каждого здравомыслящего белого человека. Я смотрел вниз на бесконечные перспективы, окруженные девяти-, десяти- и пятнадцатиэтажными домами, заполненные мужчинами и женщинами, и зрелище внушило мне великий ужас. За исключением Лондона — а я забыл, на что похож Лондон, — я никогда не видел так много белых людей вместе, и никогда — такую коллекцию несчастных. На улице не было цвета и красоты — только лабиринт проводов над головой и грязные каменные плиты под ногами. Кэбмен вызвался показать мне славу города за столько-то в час, и с ним я бродил далеко. Он полагал, что вся эта суматоха и давка — вещь, которой нужно благоговейно восхищаться; что хорошо сбивать людей вместе в пятнадцать слоев, один поверх другого, и рыть ямы в земле для офисов. Он сказал, что Чикаго — живой город, и что все существа, спешащие мимо меня, заняты бизнесом. То есть они пытались заработать немного денег, чтобы не умереть от нехватки еды, которую можно положить в свои животы. Он отвез меня к каналам, черным как чернила и наполненным невыразимыми мерзостями, и велел мне наблюдать за потоком движения через мосты. Затем он отвел меня в салун, и, пока я пил, заставил заметить, что пол покрыт монетами, утопленными в цемент. Готтентот не был бы виновен в таком варварстве. Монеты создавали эффект довольно красивый, но человек, который их туда положил, не думал о красоте, и поэтому он был дикарем. Затем мой кэбмен показал мне деловые кварталы, веселые с вывесками и усеянные фантастическими и абсурдными рекламными объявлениями товаров, и, глядя вниз на длинную улицу, так украшенную, казалось, будто каждый торговец стоял у своей двери, воя: «Ради денег, нанимайте или покупайте у меня и только у меня!» Вы когда-нибудь видели толпу на наших раздачах помощи при голоде? Вы знаете тогда, как люди прыгают в воздух, вытягивая руки над толпой в надежде быть увиденными; в то время как женщины скорбно хлопают по животам своих детей и хнычут. Я бы предпочел смотреть на помощь при голоде, чем на белого человека, занятого тем, что он называет законной конкуренцией. Первое я понимаю. Второе вызывает у меня тошноту. И кэбмен сказал, что эти вещи — доказательство прогресса; и по этому я знал, что он читал свою газету, как должен делать каждый интеллигентный американец. Газеты говорят своим читателям на языке, соответствующем их пониманию, что сплетение телеграфных проводов, возведение домов и зарабатывание денег — это прогресс.

Я провел десять часов в этой огромной пустыне, бродя по десяткам миль этих ужасных улиц и толкаясь с несколькими сотнями тысяч этих ужасных людей, которые говорили о деньгах через нос. Кэбмен оставил меня: но через некоторое время я подобрал другого человека, который был полон цифр, и он вливал их мне в уши, когда того требовал случай или когда на это намекали большие пустые фабрики. Здесь они производили на столько-то сотен тысяч долларов такого-то товара; там на столько-то миллионов других вещей; этот дом стоил столько-то миллионов долларов; тот — на столько-то миллионов больше или меньше. Это было похоже на слушание ребенка, лепечущего о своем кладе ракушек. Это было похоже на наблюдение за дураком, играющим с пуговицами. Но от меня ожидали большего, чем просто слушать или смотреть. Он требовал, чтобы я восхищался; и максимум, что я мог сказать, было: «Это так? Тогда мне очень жаль вас». Это разозлило его, и он сказал, что островная зависть делает меня невосприимчивым. Так что, видите, я не мог заставить его понять.

Примерно через четыре с половиной часа после того, как Адам был изгнан из Эдемского сада, он почувствовал голод, и поэтому, велев Еве следить, чтобы ей не разбили голову падающие фрукты, взобрался на кокосовую пальму. Это повредило его ноги, порезало грудь и заставило тяжело дышать, а Ева мучилась от страха, что ее господин оступится и тем самым положит конец трагедии этого мира, прежде чем занавес по-настоящему поднялся. Если бы я встретил Адама тогда, мне было бы жаль его. Сегодня я нахожу одиннадцать сотен тысяч его сыновей такими же продвинутыми, как их отец, в искусстве добывания пищи и неизмеримо уступающими ему в том, что они думают, что их пальмы ведут прямо к небесам. Следовательно, мне жаль их более чем миллионом разных способов. На нашем Востоке хлеб приходит естественно даже к беднейшим благодаря небольшому труду или дару друга, не столь бедного. В менее благоприятных странах об этом склонны забывать. Затем я лег спать. И это было в субботу вечером.

Воскресенье принесло мне самый странный опыт из всех — откровение полного варварства. Я нашел место, которое официально описывалось как церковь. На самом деле это был цирк, но прихожане этого не знали. Повсюду в здании были цветы, оно было обставлено плюшем, мореным дубом и большой роскошью, включая витые латунные подсвечники строжайшего готического дизайна. К этим вещам и собранию дикарей внезапно вышел замечательный человек, полностью пользующийся доверием их Бога, с которым он обращался фамильярно и эксплуатировал его очень похоже на то, как газетный репортер эксплуатировал бы иностранного монарха. Но, в отличие от газетного репортера, он никогда не позволял своим слушателям забыть, что он, а не Он, был центром притяжения. Серебряным голосом и с образами, заимствованными из аукционного зала, он построил для своих слушателей небеса по образцу «Палмер Хаус» (но со всей позолотой из настоящего золота и всеми окнами из бриллиантового стекла) и поместил в центре этого громкоголосое, спорливое и очень хитрое создание, которое он называл Богом. Одно предложение в этот момент уловило мое восхищенное ухо. Оно было по поводу какого-то вопроса о Судном дне и гласило: «Нет! Я говорю вам, Бог не ведет дела таким образом». Он давал им божество, которое они могли понять, в золотых и драгоценных небесах, к которым они могли проявить естественный интерес. Он пересыпал свое выступление сленгом улиц, прилавка и биржи и сказал, что религия должна входить в повседневную жизнь. Следовательно, я полагаю, он представил ее как повседневную жизнь — свою собственную и жизнь своих друзей.

Затем я сбежал до благословения, не желая никакого благословения из таких рук. Но люди, которые слушали, казалось, наслаждались, и я понял, что встретил популярного проповедника. Позже, когда я ознакомился с проповедями джентльмена по имени Талмейдж и некоторых других, я понял, что слушал очень мягкий экземпляр. Тем не менее этот человек с его грубыми золотыми и серебряными идолами, его манерой обращения со священными сосудами, держа руки в карманах, сигару во рту и шляпу на затылке, считал бы себя духовно вполне компетентным отправить миссию для обращения индейцев. Весь этот день я слушал людей, которые говорили, что сам факт прибивания полос железа к дереву и заставления паровой и железной штуки бегать по ним — это прогресс. Что телефон — это прогресс, и сеть проводов над головой — это прогресс. Они повторяли свои утверждения снова и снова. Один из них отвел меня в их ратушу и здание биржи и указал на это с гордостью. Это было очень уродливо, но очень большое, а улицы перед ним были узкими и нечистыми. Когда я увидел лица людей, которые вели дела в этом здании, я почувствовал, что произошла ошибка в их размещении.

Кстати, утешительно чувствовать, что я пишу не для английской аудитории. Тогда мне пришлось бы впасть в притворный экстаз по поводу чудесного прогресса Чикаго со времен великого пожара, вскользь упомянуть о поднятии всего города на столько-то футов над уровнем озера, к которому он обращен, и вообще пресмыкаться перед золотым тельцом. Но вы, которые отчаянно бедны и поэтому по этим стандартам ничего не значите, знаете вещи и поймете, когда я напишу, что им удалось собрать миллион человек на плоской земле, и что большая часть этих людей кажется ниже махаджанов и не такими общительными, как пенджабский джат после сбора урожая. Но я не думаю, что именно слепая спешка людей, их арго и их великое невежество в вещах, выходящих за рамки их непосредственных интересов, расстроили меня так сильно, как изучение ежедневных газет Чикаго. Во-первых, был какой-то спор между Нью-Йорком и Чикаго по поводу того, какой город должен устроить выставку продуктов, которые будут проводиться в будущем, и через посредство своих более солидных журналов два города кричали друг на друга, как оппозиционные газетчики. Они называли это юмором, но это звучало как нечто совсем другое. Это была только первая проблема. Вторая заключалась в тоне публикаций. Передовые статьи, которые включают такие жемчужины, как: «Позади такого-то места» или «Мы заметили во вторник такое-то событие» или «don't» вместо «does not» — это вещи, которые нужно принимать с благодарностью. Все, что заставляло меня плакать, было то, что в этих газетах были верно воспроизведены все боевые кличи и «ответные реплики» бара «Палмер Хаус», сленг парикмахерских, умственное развитие и честность носильщика пульмановского вагона, достоинство музея «Дайм» и точность возбужденной торговки рыбой. Мне строго запрещено верить, что газета просвещает публику. Тогда я вынужден верить, что публика просвещает газету?

Как раз когда чувство нереальности и угнетения были наиболее сильными, и когда мне больше всего нужна была помощь, человек сел рядом со мной и начал говорить то, что он называл политикой. Мне довелось заплатить около шести шиллингов за дорожную кепку стоимостью полтора пенса, и он сделал этот факт текстом для проповеди. Он сказал, что это богатая страна и что люди любят платить двести процентов от стоимости вещи. Они могут себе это позволить. Он сказал, что правительство ввело защитную пошлину от десяти до семидесяти процентов на товары иностранного производства, и что американский производитель, следовательно, может продавать свои товары за приличную сумму. Таким образом, импортная шляпа с пошлиной стоила бы две гинеи. Американский производитель сделал бы шляпу за семнадцать шиллингов и продал бы ее за один фунт пятнадцать. В этих вещах, сказал он, заключается величие Америки и дряхлость Англии. Конкуренция между фабриками удерживала цены в приличных пределах, но я никогда не должен был забывать, что этот народ — богатый народ, не то что нищие континенталы, и что им нравится платить пошлины. Моему слабому интеллекту это казалось скорее жонглированием счетными жетонами. Все, что я до сих пор покупал, стоит примерно в два раза дороже, чем в Англии, а когда отечественного производства — то худшего качества. Более того, с тех пор как эти строки были впервые задуманы, я посетил джентльмена, который владел фабрикой, которая раньше производила вещи. Он все еще владел фабрикой. В ней не было ни одного человека, но он получал солидный доход от синдиката фирм за то, что держал ее закрытой, чтобы она не производила вещи. Этот человек сказал, что если отменить протекционизм, волна нищего труда затопит страну, и, глядя на его фабрику, я подумал, насколько лучше было бы не иметь вообще никакого труда, чем столкнуться с таким ужасным будущим. Между тем, помните ли вы, что эта своеобразная страна любит платить деньги за не полученную стоимость. Я иностранец и убей меня бог не могу понять, почему шесть шиллингов должны платиться за кепки по полтора пенса или восемь шиллингов за портсигары по полкроны. Когда страна заполнится до прилично населенного уровня, несколько миллионов людей, которые не являются иностранцами, будут поражены такой же слепотой.

Но утверждение моего друга каким-то образом полностью соответствовало гротескной свирепости Чикаго. Смотрите теперь и судите! В деревне Иссер Джанг на дороге в Монтгомери есть четыре женщины-чангар, которые веют зерно — около семидесяти бушелей в год. За их хижиной живет Пуран Дасс, ростовщик, который под хорошее обеспечение одалживает до пяти тысяч рупий в год. Джовала Сингх, лохар, чинит деревенские плуги — около тридцати, сломанных по лемеху, за триста шестьдесят пять дней; и Хукм Чунд, который является писарем и главой маленького клуба под деревом путешественников, обычно держит деревню в курсе таких сплетен, которые парикмахер и акушерка еще не сделали достоянием общественности. Чикаго шелушит и веет свою пшеницу миллионами бушелей, сотни банков одалживают сотни миллионов долларов в год, и десятки фабрик выпускают плужное снаряжение и технику на пару. Десятки ежедневных газет делают работу, которую Хукм Чунд, парикмахер и акушерка выполняют с должным вниманием к общественному мнению в деревне Иссер Джанг. Что касается производства, разница между Чикаго на озере и Иссер Джанг на дороге в Монтгомери — только в степени, а не в роде. Что касается понимания использования жизни, Иссер Джанг, несмотря на свою сезонную холеру, имеет преимущество перед Чикаго. Джовала Сингх знает и старается избегать трех или четырех полей, населенных упырями на окраине деревни; но его не подгоняют миллионы дьяволов бегать весь день на солнце и клясться, что его лемехи — лучшие в Пенджабе; и Пуран Дасс не вылетает в повозке чаще одного-двух раз в год, и он знает, в крайнем случае, как использовать железную дорогу и телеграф так же хорошо, как любой сын Израиля в Чикаго. Но это абсурд. Восток — это не Запад, и эти люди должны продолжать иметь дело с механизмами жизни и называть это прогрессом. Даже их проповедники не смеют упрекать их. Они приукрашивают охоту за деньгами и вдвойне обостренную горечь проклятия Адама, говоря, что такие вещи наделяют человека более широким кругом мыслей и более высокими стремлениями. Они не говорят: «Освободи себя от своего собственного рабства», а скорее: «Если вы можете, по возможности, не придавайте такого большого значения вещам этого мира». И они не знают, что такое вещи этого мира.

Я отправился посмотреть, как убивают скот, чтобы прояснить голову, которая, как вы заметите, становилась мутной. Говорят, каждый англичанин ходит на чикагские скотобойни. Вы найдете их примерно в шести милях от города; и, увидев их однажды, никогда не забудете этого зрелища. Насколько хватает глаз, простирается городок загонов для скота, хитро разделенных на блоки, чтобы животных из любого загона можно было быстро выгнать к наклонной деревянной дорожке, ведущей к возвышенному крытому пути, перекинутому высоко над загонами. Эти виадуки двухэтажные. На верхнем этаже топает обреченный скот, по большей части стоически. На нижнем, с топотом острых копыт и многочисленными криками, бегут свиньи. Один и тот же конец назначен для каждого. Так вы увидите банды скота, ожидающие своей очереди — как они ждут иногда днями; и им не нужно расстраиваться при виде своих собратьев, бегающих в страхе смерти. Все, что они знают, это то, что человек верхом на лошади заставляет их соседей двигаться с помощью кнута. Определенные перекладины и заборы снимаются, и, смотрите, эта толпа ушла в устье наклонного туннеля и больше не возвращается. Иначе со свиньями. Они визгом сообщают новости об исходе своим друзьям, и сотня загонов откликается в ответ. Именно к свиньям я сначала обратился. Выбрав виадук, который был полон ими, как я мог слышать, хотя не мог видеть, я отметил мрачное здание, куда он вел, и пошел туда, не без тревоги из-за заблудшего скота, которому удалось сбежать из своих надлежащих кварталов. Приятный запах рассола предупредил меня о том, что приближается. Я вошел на фабрику и нашел ее полной свинины в бочках, а на другом этаже — еще больше свинины без бочек, и в огромной комнате — половины свиней, для использования которых в окно бросали большие куски льда. Эта комната была моргом, где свиньи лежат некоторое время в парадном виде, прежде чем начнут свой путь через такие проходы, по которым короли могут иногда путешествовать. Повернув за угол и не заметив верхнего устройства из смазанного рельса, колеса и шкива, я наткнулся на четыре выпотрошенных туши, все чисто белые и человеческого вида, которых толкал человек, одетый в яростно красный цвет. Когда я отпрыгнул в сторону, пол был скользким подо мной. В моих ноздрях был аромат скотного двора, а в ушах — крики множества людей. Но в этом крике не было радости! Двенадцать человек стояли в две линии — по шесть с каждой стороны. Между ними и над головой проходила железная дорога смерти, которая чуть не отправила меня в окно. Каждый человек нес нож, рукава его рубашки были отрезаны по локоть, и от груди до пят он был кроваво-красным. Атмосфера была душной, как ночь в сезон дождей, из-за пара и толпы. Я взобрался к началу вещей и, усевшись на узкую балку, обозрел почти всех свиней, когда-либо выращенных в Висконсине. Их только что вышвырнули из устья виадука, и они сбились в кучу в большом загоне. Оттуда их убедительно подталкивали, по несколько штук за раз, в меньшую камеру, и там человек закреплял снасть на их задних ногах, так что они поднимались в воздух, подвешенные к железной дороге смерти. О! Именно тогда они визжали, звали своих матерей и давали обещания исправиться, пока человек со снастью не подталкивал их в спину, и они соскальзывали головой вниз в проход с кирпичным полом, очень похожий на большую кухонную раковину, которая была кроваво-красной. Там их ждал красный человек с ножом, который он лихо пропускал через их горла, и полнозвучный визг превращался в брызги, а затем в падение, как от тяжелого тропического дождя. Красный человек, который стоял спиной к стене прохода, держался подальше от дико бьющих копыт и проводил рукой по глазам, не из чувства сострадания, а потому что брызнувшая кровь была у него в глазах, и у него едва хватало времени заколоть следующего прибывшего. Затем эта первая заколотая свинья падала, все еще брыкаясь, в огромный чан с кипящей водой и больше не произносила ни слова, но барахталась в подчинении какому-то невидимому механизму, и вскоре появлялась в нижнем конце чана и подбрасывалась на лопастях тупой лопастной штуки, которая говорила: «Хоу! Хоу! Хоу!», и сдирала всю шерсть с него, кроме той малости, которую пара человек с ножами могла удалить. Затем его снова цепляли за пятки к той самой железной дороге и пропускали по линии двенадцати человек — каждый человек с ножом — оставляя у каждого человека определенную часть своей индивидуальности, которая увозилась в тачке, и когда он достигал последнего человека, он был очень красив, но невероятно выпотрошен и обмяк. Преобладание индивидуальности всегда было препятствием для заграничных путешествий. Эта свинья не могла бы приехать к вам в Индию, если бы не рассталась с некоторыми из своих самых заветных представлений.

Часть с расчленением впечатлила меня не так сильно, как убийство. Они были такими чрезмерно живыми, эти свиньи. А потом они были такими чрезмерно мертвыми, и человеку в капающем, липком, жарком проходе, казалось, было все равно, и прежде чем кровь одной из них переставала пениться на полу, другая, и четыре друга с ней, визжали и умирали. Но свинья — это только Нечистое животное, запрещенное Пророком.

Мне суждено было сделать довольно странное открытие, когда я перешел к забою скота. Все здания здесь были гораздо большего масштаба, и не было слышно никакого шума, но я мог почувствовать соленый запах крови, прежде чем ступил в это место. Скот не приходил прямо через виадук, как это делали свиньи. Они выходили во двор сотнями, и это были большие красные скотины, несущие много мяса. В центре этого двора стоял красный техасский бык с недоуздком на своей злой голове. Никто не управлял им. Он, так сказать, ковырял в зубах и насвистывал в своем собственном открытом коровнике, когда прибыл скот. Как только первый из них испуганно покинул виадук, этот красный дьявол засунул руки в карманы и поплелся через двор, никто не направлял его. Затем он промычал что-то в том смысле, что он — официально назначенный гид заведения и покажет им все вокруг. Они были деревенскими жителями, но знали, как себя вести; и поэтому последовали за Иудой сотней с лишним, терпеливо и с выражением мягкого удивления на лицах. Я видел его широкую спину, подпрыгивающую впереди них, вверх по побеленной известью дорожке, куда мне было запрещено следовать. Затем дверь закрылась, и через минуту вернулся Иуда с видом добродетельного пахотного быка и занял свое место в своем коровнике. Кто-то рассмеялся через двор, но я не слышал ни звука скота из большого кирпичного здания, в котором исчезла толпа. Только Иуда жевал жвачку со злобным удовлетворением, и поэтому я понял, что что-то не так, и побежал к передней части фабрики, вошел и встал в оцепенении.

Кто ведет счет предрассудкам, которые мы впитываем через кожу благодаря нашему окружению? Не зрелище впечатлило меня. Первая мысль, которая почти вырвалась вслух, была: «Они убивают коров»; и это был шок. Свиньи никого не волновали, но скот — братья Коровы, Священной Коровы — были совсем другим делом. В следующий раз, когда член парламента скажет мне, что Индия султанизирует или браминизирует человека, я поверю примерно половине того, что он говорит. Неприятно наблюдать за убоем скота, когда несколько лет смеялся над этой идеей. Я не мог видеть на самом деле, что делалось в первом случае, потому что ряд стойл, в которых они лежали, был отделен от меня пятьюдесятью непроходимыми футами мясников и подвешенных туш. Все, что я знаю, это то, что люди открывали двери стойла, когда того требовал случай, и там лежали два быка, уже оглушенные и тяжело дышащие. Этих двух они били обухом топора и, наполовину подняв их на снастях, перерезали им горло. Два человека сдирали шкуру с каждой туши, кто-то отрезал голову, и через полминуты подвесной рельс уносил две стороны говядины в назначенное им место. В операционной было достаточно шума, но от ожидающего скота, невидимого по другую сторону ряда загонов, не было ни звука. Они шли на смерть, доверяя Иуде, без единого слова. Их убивали со скоростью пять штук в минуту, и если свинопасы были забрызганы кровью, то мясники коров были искупаны в ней. Кровь текла в бормочущих сточных канавах. Не было места для руки или ноги, которое не было бы покрыто слоями засохшей крови, и вонь от нее в ноздрях порождала страх.

И тут же то же милосердное Провидение, что осыпало мой путь всякими благами, послало мне воплощение города Чикаго, чтобы я мог помнить его вечно. Женщины иногда приходят посмотреть на бойню, как они пришли бы посмотреть на казнь людей. И в этот багровый зал вошла молодая женщина крупного телосложения, с ярко-алыми губами, тяжелыми бровями и темными волосами, которые на лбу сходились мыском. Она была здорова, полна жизни, одета в ярко-красное с черным, а ее ноги (знаете ли вы, что ноги американок подобны ногам фей?) — ее ноги, говорю я, были обуты в красные кожаные туфли. Она стояла на залитом солнцем пятачке, красная кровь под ее туфлями, вокруг нее громоздились яркие туши, менее чем в шести футах от нее истекал жизнью бычок, а вокруг ревела фабрика смерти. Она смотрела с любопытством, жесткими, дерзкими глазами, и ей не было стыдно.

Тогда я сказал: «Это особое знамение. Я увидел город Чикаго». И ушел, чтобы обрести покой и отдых.

№ XXXVI

КАК Я ОБРЕЛ ПОКОЙ В МАСКУАШЕ НА МОНОНГАХИЛЕ.

"Prince, blown by many a western breeze

Our vessels greet you treasure-laden;

We send them all—but best of these

A free and frank young Yankee maiden."

Это подло и некрасиво — «осваивать» континент прыжками по пятьсот миль. Но после тех свиней и бычков в Чикаго я почувствовал, что полная смена обстановки пойдет мне на пользу. Соединенные Штаты в настоящее время держатся на Чикаго или около него, как двустворчатая ширма на петлях. Конечно, крошечные штаты Новой Англии называют поездку в Пенсильванию «движением на запад», но более широко мыслящий гражданин, кажется, отсчитывает свою долготу от Чикаго. Говорят, через двадцать лет центр населения — этот заштрихованный квадрат на карте переписи — сместится далеко на запад от Чикаго. Еще через двадцать лет он окажется на тихоокеанском склоне. Спустя еще двадцать лет Америка начнет перенаселяться, и возникнут проблемы. Люди потребуют промышленных товаров для своих домохозяйств с сокращенным бюджетом по самым низким ценам, и крики о том, что страна достаточно богата, чтобы позволить себе протекционизм, внезапно утихнут. В настоящее время именно фермер дороже всего платит за роскошь высоких цен. В старые времена, когда земля была свежей, ее было вдоволь и она плодоносила, как райский сад, он не возражал против оплаты. Теперь свободной земли не так много, старые акры требуют удобрений, которые стоят денег, и фермер, который платит за все, начинает задавать вопросы. Кроме того, великая американская нация, которая в индивидуальном порядке никогда не закрывает за собой дверь, очень редко пытается вернуть что-либо из того, что взяла с полок Природы. Она хватает все, что может, и движется дальше. Но движение почти завершено, грабеж должен прекратиться, и тогда Федеральному правительству придется создать Департамент лесного хозяйства, подобного которому мир еще не видел. И все люди, привыкшие рубить, калечить и жечь лес по своему усмотрению, будут возражать, с выстрелами и протестами, против этого ущемления их прав. Негры будут плодиться в изобилии, и с ними придется считаться; производителю придется довольствоваться меньшей прибылью, и с ним придется считаться; железные дороги больше не будут править странами, через которые они проходят, и с ними придется считаться. И никто этого нисколько не одобрит.

Да, это будет зрелище для всего мира: как эта большая, резвая, как жеребенок, нация, которая взяла с места в карьер на свежезасеянной трассе, будет притянута обратно к толпе тем самым грубым жокеем по имени Необходимость. В Америке будет волнение, когда несколько десятков миллионов «суверенов» обнаружат, что то, что они считали результатом работы своего Правительства, является лишь быстро истощающимся даром Природы; и что если они хотят жить комфортно, им придется смиренно, без хвастовства и заново решать каждую проблему, от труда до финансов. Но в настоящее время они смотрят на то, «чтобы все завтрашние дни были как сегодняшний», и если вы начнете с ними спорить, они скажут, что Демократическая Идея будет поддерживать порядок. Они верят в эту Идею, а менее информированные укрепляют себя в своей вере любопытными утверждениями о деспотизме, существующем в Англии. Это, конечно, чистой воды провинциализм; но очень забавно слушать, особенно когда сравниваешь теорию с практикой (главным образом, пистолетной), как это подтверждается в газетах. Я пытался выяснить, где находится центральная власть страны. Она не в Вашингтоне, потому что Федеральное правительство ничего не может сделать со штатами, кроме как управлять почтой и собирать пару федеральных налогов. Она не в штатах, потому что городские общины могут делать что хотят; и она не в общинах, потому что ими командуют чужеземные избиратели или шайки патриотически настроенных доморощенных граждан. И уж конечно, она не в самих гражданах, потому что ими управляет и их принуждает деспотическая власть общественного мнения, представленная их газетами, проповедниками или местным обществом. Я нашел одного человека, который сказал мне, что если что-то пойдет не так в этом огромном конгрессе королей — если произойдет раскол, переворот или крах, — люди в частном порядке будут подчиняться Идее суверенного народа в массе. Это пережиток Гражданской войны, когда, помните, большинство народа с помощью ружей и мечей убивало и ранило людей в частном порядке. Тем не менее, это понятие очень похоже на поклонение дикаря незаряженной винтовке, прислоненной к стене.

Но мужчины и женщины подают Нам пример патриотизма. Они верят в свою землю, ее будущее, ее честь и славу, и им не стыдно об этом говорить. От мала до велика пронизывает это гордое, страстное убеждение, перед которым я снимаю шляпу и за которое люблю их. Среднестатистический английский домовладелец, кажется, рассматривает свою страну как абстракцию, призванную обеспечить его полицейскими и пожарными командами. Кокни-прохвост не понимает, что означает это слово. Он знает «чертовых аристократов», закон и солдат, которые устраивают ему зрелище в парках; но он рассмеется вам в лицо при мысли о том, что он сам чем-то обязан своей земле. Возьмите американца во втором поколении, где угодно — из очереди кэбов, комнаты носильщиков или от сохи, — особенно от сохи, — и этот человек за пять минут даст вам понять, что он осознает, что представляет собой его Республика. Он может посмеяться над законом, который не соответствует его удобству, вырвать у вас зубы при сделке и аплодировать «хитрости» на грани мошенничества: но вы бы послушали, как он встает и поет:—

"My country 'tis of thee,

Sweet land of liberty,

Of thee I sing!"

Я слышал, как несколько тысяч из них были заняты этим делом. Я уважаю его. В нашем Национальном гимне слишком много Ромео и слишком мало балкона. В американском варианте — сплошной балкон. Должен родиться поэт, который даст англичанам песню их собственной, собственной страны — то есть примерно половины мира. Остается только сочинить величайшую песню из всех — Сагу об англосаксах по всему земному шару — пеан, который объединит ужасающий медленный ритм «Боевого гимна Республики» (который, если вы не знаете, попросите вам пропеть) с «Британия не нуждается в оплотах», визг «Британских гренадеров» с тем идеальным маршевым ритмом «Марша через Джорджию», а в конце — плач «Траурного марша». Ибо Мы, даже Мы, которые делим землю между собой, как ни один бог никогда ее не делил, мы также смертны в своих отдельных личностях. Возьмется ли кто-нибудь за этот контракт?

С этими блуждающими мыслями я прибыл в бесконечный покой крошечного городка Маскуаш на реке Мононгахила. Гул и суматоха Чикаго принадлежали другому миру. Представьте себе холмистый, лесистый английский пейзаж под мягчайшим голубым небом, усеянный через каждые три мили толстыми маленькими, тихими маленькими деревушками или агрессивными маленькими промышленными городками, которые деревья и складки холмов милосердно скрывали от глаз. Золотарник пылал на пастбищах на фоне зелени коровяка, а коровы пробирались домой по извилистым тропинкам между кустами ежевики. Все лето было в садах, и яблоки — такие яблоки, о которых мы мечтаем, когда едим шерстистые имитации из Кашмира, — были спелыми и вкусными. Было приятно лежать в гамаке с полузакрытыми глазами и в полной тишине слушать, как яблоки падают с деревьев, и звон коровьих колокольчиков, когда коровы величественно шли по главной дороге деревни. Казалось, у каждого в этом спокойном месте было ровно столько, сколько он хотел: дом со всеми удобствами, большая или маленькая веранда, где можно провести день, аккуратно подстриженный сад с диким богатством цветов, несколько коров и фруктовый сад. Все знали друг друга близко, а чего не знали — поставляла местная ежедневная газета (ежедневная для деревни из двенадцати сотен человек!). Там был суд, где вершилось правосудие, и тюрьма, где жили самые завидные заключенные, и было четыре или пять церквей четырех или пяти конфессий. Также в этом маленьком раю было невозможно открыто купить спиртное. Но — и это очень серьезное «но» — вы могли, получив медицинскую справку, приобрести крепкие напитки у аптекаря. В этом недостаток сухого закона. Он делает человека, который хочет выпить, уклонистом и хитрецом, что не идет на пользу душе человеческой, и вскоре, особенно если он молод, заставляет его поверить, что «за овцу, что за ягненка — отвечать одинаково»; и конец этого молодого человека некрасив. Ничто, кроме сильного падения, не убедит среднего жеребенка, что забор не предназначен для того, чтобы через него прыгать; тогда как, если его выпустить на волю, он учится вести себя осмотрительно. В Маскуаше много говорили об этом же страхе перед выпивкой, и даже девушки, казалось, слишком много знали о его влиянии на некоторых неисправимых юношей, которые, если бы их однажды основательно, эффективно и настойчиво напоили — с тепловатым бренди с содой, поднесенным к их покрытым гусиной кожей носам на ужасное «Следующее Утро», — возможно, увидели бы тщетность своих путей. По деревенским канонам было грехом пить лагер, хотя — experto crede — от этой дряни можно заработать водянку гораздо раньше, чем опьянеть. «Но кто знает, что у человека на уме?» К тому же, это было их личное дело.

Маленькая община казалась такой же самодостаточной, как индийская деревня. Если бы остальная часть земли ушла под воду, Маскуаш продолжал бы отправлять своих сыновей в школу, чтобы сделать их «хорошими гражданами», что является постоянной молитвой истинного американского отца, устраивать собственное дорожное строительство, местные сборы, арбитражи по земельным участкам и внутреннее управление путем голосования и должного уважения к голосам старейшин (что является спасением голосования), до тех пор, пока все не займут свои места на кладбище, предназначенном для их веры. Здесь были американцы, а не чужаки — люди, правящие собой сами, для себя, своих жен и детей — в мире, порядке и приличии.

Но что больше всего тронуло это сердце, хотя они этого и не знали, так это то, что они были методистами по большей части — да, такими же методистами, как те, что когда-либо ступали по йоркширским пустошам или ездили в воскресенье в какую-нибудь часовню Веры в долинах. Там были старые методистские разговоры с дисциплиной, посредством которой души Праведников, иногда к их сильному раздражению, совершенствуются на этой земле, чтобы они могли «получить свои грамоты и жить и умереть в хорошем положении». Если вы не знаете этого разговора, вы не поймете, что это значит. Дисциплина, или дис-цип-лина, — это не то, с чем можно шутить, и ее работа в общине зависит исключительно от такта, человечности и сочувствия лидера, который ее осуществляет. Он, зная, каковы желания молодежи, может мягко повернуть душу в сторону добра, вместо того чтобы дико дергать ее к правильному пути, только чтобы увидеть, как она вырывается, дрожа и пугаясь. Рука Дисциплины длинна. Одна девушка рассказала мне, как о новом и странном факте, который мог бы заинтересовать иностранца, о своей подруге, которую однажды где-то — не в Маскуаше — наставили на путь истинный какие-то старейшины за гнусное преступление — танцы. Ей, подруге, это совсем не понравилось. Она не хотела. Можете ли вы представить себе восхитительные результаты формального выговора, сделанного молодым и суровым старейшиной, который не привык делать скидку на естественные танцевальные инстинкты молодых особей человеческого рода? Раскаленное железо, которое выставляют напоказ, чтобы напугать, может также и обжечь, как могут подтвердить те, кто когда-либо находился под неудачным толкованием старой Веры.

Но все это было чрезвычайно интересно — абсолютно свежая, здоровая, милая жизнь, которая воздавала должное делам следующего мира, но заботилась о том, чтобы вдоволь поиграть в теннис в вечерней прохладе; которая занималась так же честно и основательно повседневными делами, тривиальными задачами (а эта задача совсем не тривиальна, когда вам «помогает» американская «помощница»), как и спасением души. Я имел честь встретить во плоти, совсем как их нарисовала мисс Луиза Олкотт, Мэг, Джо, Бет и Эми, которых вы должны знать. В их жизни не было притворства, скрытности, ибо им нечего было скрывать. В том месте было много «маленьких женщин», потому что, как и в Англии, мальчики уезжали искать счастья. Некоторые работали в грохочущих, шумных городах, другие перебрались на бесконечный Запад, а третьи исчезли на вялом, ленивом Юге; и девушки ждали их возвращения, что является обычаем девушек во всем мире. Затем мальчики возвращались в мягком солнечном свете, одетые в тщательные наряды, их языки были очищены от злых слов и неучтивости. Они просто пришли навестить — благослови их тщательно ухоженные головы, так оно и было, — и девушки в белых платьях мерцали, как призраки, на крыльце и принимали их по заслугам. Мама не имела к этому никакого отношения, как и папа, ибо он был в городе, пытаясь вбить разум в голову землемера; и вдоль всей тенистой, ленивой, интимной улицы вы слышали, как щелкали и хлопали садовые калитки, в зависимости от настроения мужчины, и слышали взрывы приятного смеха, где трое или четверо — будьте уверены, белые муслиновые платья были среди них — обсуждали прошедший пикник или предстоящую поездку в экипаже. Затем пары расходились своими путями и разговаривали друг с другом, пока молодым людям наконец не приходилось уходить из-за поездов, и все радостно толпились на станцию и не видели в этом ничего плохого. И, в самом деле, почему они должны были? С пятнадцати лет американская девушка движется среди «мальчиков» как сестра среди братьев. Они — ее слуги, чтобы возить ее кататься, — то есть ездить в экипаже, — дарить ей цветы и конфеты. Последние два пункта стоят дорого, и это хорошо для молодого человека, так как учит его ценить дружбу, которая стоит немного денег и может потребовать экономии на сигарах. Что касается девушки, то ее учат уважать себя, что ее судьба в ее собственных руках и что она тем строже связана самой мерой свободы, так щедро предоставленной ей. Поэтому, на ее собственном языке, «она отлично проводит время» с двумя-тремя сотнями мальчиков, у которых есть свои сестры, и очень точным восприятием того, что если бы они были недостойны доверия, синдикат других мальчиков, вероятно, отправил бы их в мир, где нет ни браков, ни выдачи замуж. И так идет время, пока девушка не узнает другую сторону дома — узнает, что мужчина — это не полубог и не таинственно завуалированный монстр, а обычный, эгоистичный, тщеславный, прожорливый, но в целом приятный в общении человек, которого нужно успокаивать, кормить и которым нужно управлять — знание, которое не приходит к ее сестре в Англии до тех пор, пока не пройдут несколько лет супружества. И тогда она делает свой выбор. Золотой Свет касается глаз, полных понимания; но свет все равно золотой, ибо она делает точно такой же милый, иррациональный выбор, как и английская девушка. С тем преимуществом: она знает немного больше, имеет опыт в развлечениях, понимание бизнеса, занятий и хобби мужчин, собранное из бесчисленных разговоров с мальчиками и разговоров с другими девушками, которые находят время на этих таинственных собраниях обсудить, что делали Том, Тед, Стук или Джек. Таким образом, случается, что она является спутницей, в полном смысле этого слова, мужчины, за которого выходит замуж, ревностной к интересам фирмы, с которой советуются в трудную минуту и к которой обращаются за помощью и сочувствием в минуту опасности. Приятно, когда одно сердце бьется для тебя; но лучше, когда голова над этим сердцем усердно думала от твоего имени, и когда губы, которые также очень приятно целовать, дают мудрый совет.

Когда американская девушка — я говорю сейчас о рядовых этой благородной армии — выходит замуж, ну, все кончено. Она отлично провела свое время. Это могло быть пять, семь или десять лет, в зависимости от обстоятельств. Она быстро, с поразительной скоростью отрекается от престола, и ее место больше не знает ее, кроме как вместе с мужем. Королева умерла или присматривает за домом. Эта самая работа по дому, кажется, и старит американскую женщину. Ей «помогают» одинаково позорно и ирландская неряха, и негритянка. Это несправедливо по отношению к ней, потому что ей приходится самой выполнять три четверти работы по дому, а в сухом, нервирующем воздухе «домашние дела» — это бремя. Будьте благодарны, о мой народ, за Мауз Бакша, Кадира Бакша и айю, пока они с вами. Они вдвое расторопнее, чем неухоженные замарашки из меблированных комнат, в которые вы вернетесь, какими бы Комиссарами вы ни были; и в пять раз умнее, чем Амелия Араминта Ребеллия Сесессия Джексон (цветная), под чьей некомпетентностью и наглостью стонет молодая американская хозяйка. Но все это достаточно далеко от мирного, безмятежного Маскуаша и его безграничного радушия, его простого, искреннего гостеприимства и его — какое там французское слово, которое охватывает все? — гра — грациозность, не так ли? О, будьте добры к американцу, где бы вы его ни встретили. Примите его в клуб, и он будет держать вас в напряжении до трех часов ночи; дайте ему лучшую палатку и баранину, откормленную зерном. Я нажил долг соли, который никогда не смогу вернуть, но вы верните его по частям любому из этой Нации, и счет будет на моей голове, пока наши пути в мире снова не пересекутся. Он пьет ледяную воду, как и мы; но ему не совсем нравятся наши сигары.

И как мне закончить рассказ? Интересно ли вам узнать о пикниках в жарких, тихих лесах, нависающих над Мононгахилой, когда те идиотские американские экипажи, которые не могут развернуться, застревали в ежевике и чуть не переворачивались; о катании на лодках под палящим солнцем по реке, которая незадолго до этого выбросила к ногам охваченной ужасом деревни трупы трагедии в Джонстауне? Я видел одного, только одного, остаток того ужасного крушения. Он был священником. Дом, церковь, прихожане, жена и дети были сметены от него в одну ночь ужаса. У него не было работы; он не мог бы работать нигде; но Бог был очень добр к нему. Он сидел на солнце и слабо улыбался. В его бедном, затуманенном сознании что-то произошло — он не был уверен, что именно, но, несомненно, что-то случилось. Можно было только молиться, чтобы свет никогда не вернулся.

Но в моей памяти осталось много картин. Огромный промышленный город с тремястами тысячами душ, освещаемый и обогреваемый природным газом, так что великая долина, полная пылающих печей, не посылала дымовых шлейфов в чистое небо. О самом Маскуаше, освещаемом тем же таинственным агентством, газовые факелы длиной в восемь футов, ревущие день и ночь на углах заросших травой улиц, потому что их не стоило тушить; о флотилиях угольных барж, которые тащили вниз по реке в бесконечное путешествие в Сент-Луис; о фабриках, приютившихся в лесах, где, казалось, ежедневно производились все топорища и лопаты в мире; и, наконец, о той причудливой забытой немецкой общине, Братстве Вечного Разделения, которые основали себя, когда Штат был еще молод, а земля дешева, и теперь вымирают, потому что они не будут ни жениться, ни выдавать замуж, а их новобранцев очень мало. Рост стоимости земли почти задушил этих бедных стариков в золотом изобилии, которого они никогда не желали. Они живут в маленькой деревне, где дома построены в старом голландском стиле, с входными дверями в стороне от дороги и мощеными дорожками повсюду. Монастырский покой Маскуаша — это столичный бунт по сравнению с тишиной той деревни. И есть еще любовная история, спрятанная среди цветов. На ее рассказ ушло семьдесят лет, ибо брат и сестра любили друг друга хорошо, но они любили свой долг перед братством больше. Так они жили и до сих пор живут, видя друг друга ежедневно и разлученные навсегда. Любая беда, которая могла бы быть, полностью стерта с их лиц, которые спокойны, как у совсем маленьких детей. Для непосвященных эти постоянные люди напоминают очень старых людей в одежде нелепого покроя. Но они любят друг друга, и это, кажется, возвращает нас вполне естественно к девушкам и мальчикам в Маскуаше. Мальчики были хорошими мальчиками — выпускники Йеля, конечно; вы не должны упоминать Гарвард здесь — но не менее искусными в бизнесе, в акциях и облигациях, бурении нефти и продаже всего, что может быть продано одним грешником другому. Искусные также в бейсболе, широкоплечие, с прямыми глазами и квадратными подбородками — но не выше случайных развлечений и легких оргий. Они станут хорошими гражданами и завладеют землей, и в конце концов женятся на одном из милых белых муслиновых платьев. В этом мире есть вещи похуже, чем быть «одним из парней» в Маскуаше.

№ XXXVII

ИНТЕРВЬЮ С МАРКОМ ТВЕНОМ.

Вы — презренная кучка, там, за океаном. Некоторые из вас Комиссары, некоторые Вице-губернаторы, у некоторых есть Крест Виктории, а некоторые удостоены чести прогуливаться по Моллу рука об руку с Вице-королем; но я видел Марка Твена этим золотым утром, пожал ему руку и выкурил сигару — нет, две сигары — с ним, и разговаривал с ним более двух часов! Поймите ясно, что я не презираю вас; на самом деле, нет. Мне просто очень жаль вас, от Вице-короля и ниже. Чтобы успокоить вашу зависть и доказать, что я по-прежнему считаю вас равными себе, я расскажу вам все об этом.

В Буффало говорили, что он в Хартфорде, штат Коннектикут; а потом говорили: «возможно, он отправился в путешествие в Портленд»; и один большой, толстый коммивояжер поклялся, что знает великого человека близко и что Марк проводит лето в Европе — эта информация так расстроила меня, что я сел не на тот поезд и был бесцеремонно высажен кондуктором в трех четвертях мили от станции, посреди лабиринта железнодорожных путей. Вы когда-нибудь, обремененные шинелью и саквояжем, пытались увернуться от разнонаправленных локомотивов, когда солнце светило вам в глаза? Но я забыл, что вы не видели Марка Твена, вы, люди никчемные!

Спасенный из челюстей снегоочистителя, я, блуждающий, встретил незнакомца.

«Эльмира — вот место. Эльмира в штате Нью-Йорк — этот штат, не более чем в двухстах милях отсюда»; и он добавил, совершенно излишне: «Скользи, Келли, скользи».

Я скользил по линии Западного берега, я скользил до полуночи, и они высадили меня у дверей захудалого отеля в Эльмире. Да, они знали все об «этом человеке Клеменсе», но считали, что его нет в городе; уехал куда-то на Восток. Мне лучше набраться терпения до утра, а затем разыскать зятя «человека Клеменса», который интересовался углем.

Мысль о том, чтобы гоняться за полудюжиной родственников в дополнение к Марку Твену по городу с тридцатью тысячами жителей, не давала мне уснуть. Утро открыло Эльмиру, чьи улицы были опустошены железнодорожными путями, а пригороды отданы под производство дверных рам и оконных переплетов. Город был окружен приятными, толстыми маленькими холмами, окаймленными лесом и увенчанными возделанными полями. Река Чемунг текла в основном вверх и вниз по городу и только что закончила затопление нескольких главных улиц.

Отельер и телефонист заверили меня, что столь желанный зять уехал из города, и никто, казалось, не знал, где обитает «человек Клеменс». Позже я обнаружил, что он не проводил лето в этом месте более девятнадцати сезонов, так что был сравнительно новым прибывшим.

Дружелюбный полицейский вызвался сообщить новость, что видел Твена или «кого-то очень похожего на него», едущего в экипаже накануне. Это дало мне восхитительное чувство близости. Представьте себе жизнь в городе, где вы можете увидеть автора «Тома Сойера» или «кого-то очень похожего на него», трясущегося по мостовой в экипаже!

«Он живет вон там, на Ист-Хилл», — сказал полицейский; «в трех милях отсюда».

Затем началась погоня — в наемном экипаже, вверх по ужасному холму, где у обочины цвели подсолнухи, волновались посевы, а коровы из журнала «Харперс» стояли в подходящих и внушительных позах по колено в клевере, готовые к переносу на фотогравюру. Великого человека, должно быть, преследовали посторонние раньше, и он бежал на холм в поисках убежища.

Вскоре кучер остановился у жалкой маленькой белой деревянной лачуги и потребовал «Мистера Клеменса».

«Я знаю, что он большая шишка и все такое», — объяснил он, — «но никогда не знаешь, какие идеи приходят в голову таким людям, чтобы жить в них, в любом случае».

Там поднялась молодая леди, которая рисовала верхушки чертополоха и золотарник среди обилия того и другого, и направила паломничество на верный путь.

«Это красивый готический дом с левой стороны, немного дальше».

«Готический черт...» — сказал кучер. «Очень немногие городские экипажи совершают эту поездку, особенно если знают, что едут сюда», — и он свирепо посмотрел на меня.

Это был очень красивый дом, совсем не готический, увитый плющом, стоящий на очень большом участке и обращенный фасадом к веранде, полной стульев и гамаков. Крыша веранды была решеткой из вьющихся растений, и солнце, заглядывающее сквозь нее, двигалось по блестящим доскам внизу.

Определенно, это отдаленное место было идеальным для работы, если человек мог работать среди этих мягких ветров и шума длинноухих посевов.

Внезапно появилась леди, привыкшая иметь дело с неистовыми посторонними. «Мистер Клеменс только что ушел в город. Он в доме своего зятя».

Значит, он был в пределах досягаемости крика, в конце концов, и погоня не была напрасной. Я помчался со скоростью, и кучер, заблокировав колесо и слышно ругаясь, добрался до подножия того холма без происшествий. В паузе, последовавшей между звонком в дверь зятя и получением ответа, мне впервые пришло в голову, что у Марка Твена могут быть другие дела, кроме развлечения сбежавших сумасшедших из Индии, будь они хоть сколько-нибудь полны восхищения. И в чужом доме — в конце концов, зачем я пришел или что сказать? Допустим, гостиная полна людей — допустим, ребенок болен, как я объясню, что просто хотел пожать ему руку?

Затем события развивались примерно в таком порядке. Большая, затемненная гостиная; огромное кресло; человек с глазами, гривой седеющих волос, коричневыми усами, закрывающими рот, нежный, как у женщины, сильная, квадратная рука, пожимающая мою, и самый медленный, спокойный, ровный голос во всем мире, говорящий:—

«Ну, вы думаете, что должны мне что-то, и пришли сказать мне об этом. Это то, что я называю красиво расплатиться с долгом».

«Пых!» из кукурузной трубки (я всегда говорил, что миссурийская пенка — лучшее курение в мире), и, смотрите! Марк Твен свернулся калачиком в большом кресле, а я почтительно курил, как подобает человеку в присутствии своего начальника.

Первое, что меня поразило, это то, что он был пожилым человеком; однако, после минуты раздумий, я понял, что это не так, и через пять минут, глядя мне в глаза, я увидел, что седые волосы — это самая тривиальная случайность. Он был совсем молодым. Я пожимал ему руку. Я курил его сигару и слушал, как он говорит — этот человек, которого я научился любить и уважать за четырнадцать тысяч миль отсюда.

Читая его книги, я пытался составить представление о его личности, и все мои предвзятые мнения были неверны и ниже реальности. Блажен тот, кто не находит разочарования, когда сталкивается лицом к лицу с почитаемым писателем. Это был момент, который стоит запомнить; поимка двенадцатифунтового лосося была ничем по сравнению с этим. Я поймал Марка Твена, и он обращался со мной так, как будто при определенных обстоятельствах я мог бы быть равным.

Примерно в это время я понял, что он обсуждает вопрос авторского права. Вот, насколько я помню, что он сказал. Внимайте словам оракула, переданным через этого недостойного посредника. Вы никогда не сможете представить себе долгий, медленный наплыв растяжки, смертельную серьезность лица, причудливую складку тела, одну ногу, закинутую на подлокотник кресла, желтую трубку, зажатую в одном углу рта, и правую руку, небрежно ласкающую квадратный подбородок:—

«Авторское право? У некоторых людей есть мораль, а у некоторых — другие вещи. Я полагаю, издатель — это человек. Он не рождается. Он создается — обстоятельствами. У некоторых издателей есть мораль. У моих есть. Они платят мне за английские издания моих книг. Когда вы слышите, как люди говорят о том, что работы Брета Гарта и другие работы, и мои книги пиратствуют, попросите их убедиться в фактах. Думаю, они обнаружат, что за книги платят. Так было всегда.

«Я помню одного беспринципного и грозного издателя. Может, он сейчас мертв. Он имел обыкновение брать мои рассказы — я не могу назвать это кражей или пиратством. Это было совсем за пределами этих вещей. Он брал мои рассказы по одному и делал из них книгу. Если я писал эссе о стоматологии или теологии, или какую-нибудь маленькую вещь в этом роде — просто эссе вот такой длины (он показал полдюйма на пальце), любого рода эссе — этот издатель исправлял и улучшал мое эссе.

«Он находил другого человека, чтобы тот написал к нему еще что-нибудь, или сокращал его именно так, как требовали его нужды. Затем он публиковал книгу под названием «Стоматология Марка Твена», это маленькое эссе и еще несколько вещей, не моих, добавленных. Теология составляла бы другую книгу, и так далее. Я не считаю это справедливым. Это оскорбление. Но он сейчас мертв, я думаю. Я его не убивал.

«Много чепухи говорят об международном авторском праве. Правильный способ обращения с авторским правом — сделать его во всем похожим на недвижимость.

«При таких условиях все уладится само собой. Если бы Конгресс внес закон о том, что жизнь человека не должна превышать ста шестидесяти лет, кто-нибудь рассмеялся бы. Этот закон никого бы не касался. Человек был бы вне юрисдикции суда. Срок авторского права сводится к тому же самому. Никакой закон не может заставить книгу жить или заставить ее умереть раньше назначенного времени.

«Тоттлтаун, Калифорния, был новым городом с населением в три тысячи человек — банки, пожарная команда, кирпичные здания и все современные удобства. Он жил, он процветал и он исчез. Сегодня никто не может поставить ногу на какой-либо остаток Тоттлтауна, Калифорния. Он мертв. Лондон продолжает существовать. Билл Смит, автор книги, которую будут читать в течение следующего года или около того, — это недвижимость в Тоттлтауне. Уильям Шекспир, чьи работы широко читаются, — это недвижимость в Лондоне. Пусть Билл Смит, наравне с ныне покойным мистером Шекспиром, имеет такой же полный контроль над своим авторским правом, как над своей недвижимостью. Пусть он проиграет его, пропьет его или — отдаст церкви. Пусть его наследники и правопреемники обращаются с ним таким же образом.

«Время от времени я езжу в Вашингтон, заседая в совете, чтобы вбить такого рода взгляды в Конгресс. Конгресс принимает свои аргументы против международного авторского права в готовом виде, и — Конгресс не очень силен. Я представил взгляд на дело как на недвижимость одному из Сенаторов.

«Он сказал: «Предположим, человек написал книгу, которая будет жить вечно?»

«Я сказал: «Ни вы, ни я никогда не доживем до того, чтобы увидеть этого человека, но мы предположим это. Что тогда?»

«Он сказал: «Я хочу защитить мир от наследников и правопреемников этого человека, работающих по вашей теории».

«Я сказал: «Вы думаете, что у всего мира нет коммерческого чутья. Книгу, которая будет жить вечно, нельзя искусственно поддерживать по завышенным ценам. Всегда будут очень дорогие ее издания и дешевые, выходящие бок о бок».

«Возьмите случай с романами сэра Вальтера Скотта», — продолжал Марк Твен, поворачиваясь ко мне. «Когда авторские права защищали их, я покупал издания настолько дорогие, насколько мог себе позволить, потому что они мне нравились. В то же время та же фирма продавала издания, которые могла бы купить кошка. У них была своя недвижимость, и, не будучи дураками, они признавали, что одну часть участка можно использовать как золотую шахту, другую как огород, а третью как мраморный карьер. Вы понимаете?»

Что я увидел с величайшей ясностью, так это то, что Марка Твена заставляют бороться за простое утверждение, что человек имеет такое же право на плоды своего мозга (подумайте о ереси этого!), как и на плоды своих рук. Когда старый лев рычит, молодые львята ворчат. Я ворчал в знак согласия, и разговор перешел от книг вообще к его собственным в частности.

Осмелев и чувствуя, что за моей спиной несколько сотен тысяч человек, я потребовал узнать, женился ли Том Сойер на дочери судьи Тэтчера и услышим ли мы когда-нибудь о Томе Сойере как о взрослом человеке.

«Я еще не решил», — сказал Марк Твен, вставая, набивая трубку и расхаживая по комнате в своих туфлях. «У меня есть мысль написать продолжение «Тома Сойера» двумя способами. В одном я заставлю его достичь великой чести и пойти в Конгресс, а в другом я его повешу. Тогда друзья и враги книги смогут сделать свой выбор».

Здесь я полностью потерял свое почтение и запротестовал против любой теории такого рода, потому что, по крайней мере для меня, Том Сойер был реален.

«О, он реален», — сказал Марк Твен. «Он — весь тот мальчик, которого я знал или помню; но это был бы хороший способ закончить книгу»; затем, поворачиваясь, «потому что, если вдуматься, ни религия, ни воспитание, ни образование не помогают против силы обстоятельств, которые управляют человеком. Предположим, мы возьмем следующие двадцать четыре года жизни Тома Сойера и немного подтолкнем обстоятельства, которые им управляли. Он бы, логически и в соответствии с толчком, превратился в негодяя или ангела».

«Вы верите в это, значит?»

«Думаю, да. Разве это не то, что вы называете Кисмет?»

«Да; но не давайте ему два толчка и не показывайте результат, потому что он больше не ваша собственность. Он принадлежит нам».

Он рассмеялся — большим, здоровым смехом — и это начало диссертацию о правах человека делать то, что ему нравится со своими собственными творениями, что, будучи делом чисто профессионального интереса, я милосердно опущу.

Вернувшись в большое кресло, он, говоря об истине и тому подобном в литературе, сказал, что автобиография — это единственное произведение, в котором человек, против своей воли и вопреки всем своим стараниям, открывается миру в своем истинном свете.

«Большая часть вашей «Жизни на Миссисипи» автобиографична, не так ли?» — спросил я.

«Настолько, насколько это возможно — когда человек пишет книгу о самом себе. Но в подлинной автобиографии, я считаю, невозможно для человека сказать правду о себе или избежать того, чтобы не произвести на читателя впечатление правды о себе.

«Я однажды провел эксперимент. У меня был друг — человек, болезненно склонный говорить правду во всех случаях — человек, который не мечтал бы солгать — и я заставил его написать свою автобиографию для своего удовольствия и моего. Он сделал это. Рукопись составила бы том в восьмую долю листа, но — хороший, честный человек, каким он был — в каждой детали своей жизни, которую я знал, он оказался на бумаге грозным лжецом. Он не мог сдержаться.

«Человеческой природе не свойственно писать правду о себе. Тем не менее, читатель получает общее впечатление из автобиографии, является ли человек мошенником или хорошим человеком. Читатель не может привести свои доводы, так же как человек не может объяснить, почему женщина показалась ему прекрасной, когда он не помнит ее волос, глаз, зубов или фигуры. И впечатление, которое получает читатель, — правильное».

«Вы когда-нибудь намереваетесь написать автобиографию?»

«Если я это сделаю, это будет так, как делали другие люди — с самым искренним желанием выставить себя лучшим человеком в каждом маленьком деле, которое было мне в ущерб; и я потерплю неудачу, как и другие, заставить моих читателей поверить во что-либо, кроме правды».

Это естественно привело к дискуссии о совести. Тогда сказал Марк Твен, и его слова могучи и достойны запоминания:—

«Ваша совесть — это обуза. Совесть похожа на ребенка. Если вы балуете ее, играете с ней и позволяете ей иметь все, что она хочет, она становится избалованной и вмешивается во все ваши развлечения и большинство ваших горестей. Обращайтесь со своей совестью так, как вы обращались бы с чем-либо другим. Когда она бунтует, выпорите ее — будьте строги с ней, спорьте с ней, не позволяйте ей приходить играть с вами в любое время, и вы обеспечите себе хорошую совесть; то есть, правильно воспитанную. Избалованная просто разрушает все удовольствие в жизни. Думаю, я привел свою в порядок. По крайней мере, я не слышал от нее некоторое время. Возможно, я убил ее чрезмерной строгостью. Неправильно убивать ребенка, но, несмотря на все, что я сказал, совесть отличается от ребенка во многих отношениях. Возможно, лучше всего, когда она мертва».

Здесь он рассказал мне немного — такие вещи, которые человек может рассказать незнакомцу — о своей ранней жизни и воспитании, и о том, каким образом на него повлиял пример родителей. Он всегда говорил через свои глаза, свет под тяжелыми бровями; то пересекая комнату с походкой, легкой, как у девушки, чтобы показать мне какую-нибудь книгу; то возобновляя свою прогулку по комнате, попыхивая кукурузной трубкой. Я бы отдал многое за нервы, чтобы потребовать в подарок эту трубку — стоимость, пять центов в новом виде. Я понял, почему некоторые дикие племена страстно желали печени храбрых людей, убитых в бою. Эта трубка дала бы мне, возможно, намек на его острое понимание душ человеческих. Но он никогда не откладывал ее в пределах досягаемости для кражи.

Однажды, действительно, он положил руку мне на плечо. Это была инвеститура Звезды Индии, синий шелк, трубы и украшенная бриллиантами драгоценность, все в комплекте. Если в будущем, в переменах и превратностях этой смертной жизни, я паду в неизлечимую нищету, я скажу смотрителю работного дома, что Марк Твен однажды положил руку мне на плечо; и он даст мне отдельную комнату и двойную порцию табака для нищих.

«Я сам никогда не читаю романов», — сказал он, — «кроме случаев, когда популярное преследование заставляет меня — когда люди донимают меня, чтобы узнать, что я думаю о последней книге, которую все читают».

«И как на вас повлияло последнее преследование?»

«Роберт?» — спросил он вопросительно.

Я кивнул.

«Я прочитал его, конечно, ради мастерства. Это заставило меня подумать, что я слишком долго пренебрегал романами — что где-то на полках может быть много книг с таким же изящным стилем; поэтому я начал курс чтения романов. Я бросил его сейчас; это меня не развлекло. Но что касается Роберта, эффект на меня был точно такой же, как если бы певец уличных баллад услышал прекрасную музыку церковного органа. Я не останавливался, чтобы спросить, является ли музыка законной или необходимой. Я слушал, и мне нравилось то, что я слышал. Я говорю об изяществе и красоте стиля».

«Видите ли», — продолжал он, — «у каждого человека есть свое личное мнение о книге. Но это мое личное мнение. Если бы я жил в начале времен, я бы огляделся по округе, чтобы увидеть, что общественное мнение думает об убийстве Авеля, прежде чем открыто осуждать Каина. У меня было бы свое личное мнение, конечно, но я бы не выражал его, пока не прощупал почву. У вас есть мое личное мнение об этой книге. Я не знаю, каковы мои публичные, точно. Они не перевернут землю».

Он снова свернулся в кресле и заговорил о других вещах.

«Я провожу девять месяцев в году в Хартфорде. Я давно убедился, что нет надежды сделать много работы в течение этих девяти месяцев. Люди приходят и звонят. Они звонят в любое время, обо всем на свете. Однажды я подумал, что буду вести список прерываний. Он начался так:—

Пришел человек, который не хотел видеть никого, кроме мистера Клеменса. Он был агентом по продаже фотогравюр с картин Парижского салона. Я очень редко использую картины Салона в своих книгах.

После того человека пришел другой, который тоже отказался видеть кого-либо, кроме мистера Клеменса, чтобы заставить меня написать в Вашингтон по какому-то делу. Я принял его. Я видел третьего человека, потом четвертого. К этому времени наступил полдень. Я устал вести список. Мне хотелось отдохнуть.

Но пятый человек был единственным из всей толпы, у кого была своя визитная карточка. Он прислал ее наверх. «Бен Кунц, Ганнибал, штат Миссури». Я вырос в Ганнибале. Бен был моим старым школьным товарищем. В результате я распахнул дом настежь и бросился с распростертыми объятиями к большому, толстому, грузному человеку, который вовсе не был тем Беном, которого я знал, — и даже ничем на него не походил.

— Но это ты, Бен? — спросил я. — Ты изменился за последнюю тысячу лет.

Толстяк сказал: «Ну, я не совсем Кунц, но я встретил его в Миссури, и он велел мне обязательно зайти к вам, и дал мне свою карточку, и...» — тут он разыграл передо мной маленькую сценку, — «...если вы подождете минуту, пока я достану проспекты... Я не совсем Кунц, но я путешествую с самым полным ассортиментом громоотводов, какой вы когда-либо видели».

— И что случилось? — спросил я, затаив дыхание.

— Я закрыл дверь. Он не был Беном Кунцем — не совсем, не моим старым школьным товарищем, но я тряс его за обе руки с любовью, и... меня одурачил продавец громоотводов в моем собственном доме.

— Как я уже говорил, я очень мало работаю в Хартфорде. Я приезжаю сюда на три месяца каждый год и работаю по четыре-пять часов в день в кабинете в саду того маленького дома на холме. Конечно, я не против двух-трех прерываний. Когда человек в полном разгаре работы, эти мелочи на него не влияют. Восемь, десять или двадцать прерываний замедляют процесс сочинительства.

Я горел желанием задать ему массу бестактных вопросов: какие из своих произведений он сам предпочитает и так далее; но, трепеща перед его взглядом, я не осмелился. Он продолжал говорить, а я слушал, пресмыкаясь.

Речь шла о складе ума, и я до сих пор гадаю, имел ли он в виду то, что сказал.

— Лично я никогда не интересуюсь художественной литературой или книгами с рассказами. Мне нравится читать факты и статистику любого рода. Если это даже факты о выращивании редиса, они меня интересуют. Вот сейчас, например, прежде чем вы вошли, — он указал на энциклопедию на полках, — я читал статью о «Математике». О чистой математике.

— Мои собственные познания в математике заканчиваются на «двенадцатью двенадцать», но я получил огромное удовольствие от этой статьи. Я не понял ни слова, но факты, или то, что человек считает фактами, всегда восхитительны. Тот математик верил в свои факты. И я тоже. Сначала добудьте факты, а, — голос замирает до почти неслышного гудения, — потом вы можете искажать их сколько угодно.

С этим драгоценным советом в сердце я ушел; великий человек с мягкой добротой заверил меня, что я ничуть не помешал ему. Оказавшись за дверью, я жаждал вернуться и задать несколько вопросов — теперь-то легко было их придумать, — но его время принадлежало ему, хотя его книги принадлежали мне.

У меня будет достаточно времени, чтобы оглянуться на ту встречу сквозь могилы прошедших дней. Но было грустно думать о вещах, о которых он не упомянул.

В Сан-Франциско сотрудники «Зе Колл» рассказали мне много легенд о стажировке Марка в их газете двадцать пять лет назад; о том, как он был репортером, восхитительно неспособным писать репортажи в соответствии с требованиями дня. Он предпочитал, как они говорили, свернуться клубком и медитировать до последней минуты. Затем он выдавал материал, не имеющий никакого отношения к его законной работе, — материал, который заставлял редактора ужасно ругаться, а читателей «Зе Колл» просить добавки.

Я хотел бы услышать версию Марка об этом, а также несколько историй из его радостного и пестрого прошлого. Он был подмастерьем печатника (в те дни он странствовал от берегов Миссури до самой Филадельфии), учеником лоцмана и полноправным лоцманом, солдатом Юга (это было всего на три недели), личным секретарем вице-губернатора Невады (это ему не понравилось), шахтером, редактором, специальным корреспондентом на Сандвичевых островах и Бог весть кем еще. Если бы такого опытного человека можно было хоть как-то напоить, было бы славно наполнить его смешанными напитками и, выражаясь языком его собственной страны, «дать ему предаться воспоминаниям». Но этим глазам никогда не увидеть этого оргиастического зрелища, достойного богов!

ГОРОД УЖАСНОЙ НОЧИ

ГОРОД УЖАСНОЙ НОЧИ

ГЛАВА I

Jan.-Feb., 1888

НАСТОЯЩИЙ ЖИВОЙ ГОРОД

Мы все здесь — лесные жители и варвары, мы, обитающие за Канавой, во внешней тьме Мофуссила. В мире нет таких вещей, как комиссары и начальники департаментов, и в Индии есть только один город. Бомбей слишком зеленый, слишком красивый и слишком разбросанный; а Мадрас умер давным-давно. Давайте снимем шляпы перед Калькуттой, многогранной, дымной, великолепной, когда мы въезжаем по мосту через Хугли на рассвете тихого февральского утра. Мы оставили Индию позади на станции Хаура, и теперь вступаем в чужие края. Нет, не совсем чужие. Скорее, слишком знакомые.

Все люди определенного возраста знают чувство раздражения, как в клетке, — иллюстрация в «График», такт музыки или легкие слова друга с родины могут разжечь его, — которое возникает от осознания нашего утраченного наследия Лондона. На родине они, другие люди, наши ровесники, имеют в своем распоряжении все, что может дать Город — шум улиц, огни, музыку, приятные места, миллионы себе подобных и целую пустыню, полную прелестных, свежих англичанок, театров и ресторанов. Это их право. Они принимают его как должное и даже делают вид, что смотрят на него с презрением. А мы — у нас нет ничего, кроме немногих развлечений, которые мы мучительно создаем для себя сами: скорбные увеселения джимхан, где все знают всех, или сдержанное опьянение танцами, где все приглашения записаны чернилами за десять дней вперед и где прошлое каждого так же очевидно, как его или ее манера вальсировать. Мы были лишены нашего наследства. Люди на родине наслаждаются всем этим, не зная, как оно прекрасно и богато, а мы в лучшем случае можем лишь улететь на запад на несколько месяцев и поглотить то, что, строго говоря, должно было занять семь, восемь или десять роскошных лет. Это и есть утраченное наследие Лондона; и осознание этой потери, добровольной или вынужденной, приходит к большинству людей в разное время, и они становятся раздражительными.

Калькутта подает ложные надежды на некое возвращение. Густой дым висит низко, в утренней прохладе, над океаном крыш, и, когда город просыпается, к дыму поднимается глубокий, полнозвучный гул жизни, движения и человечества. По этой причине тот, кто видит Калькутту впервые, радостно высовывается из тикка-гари и вдыхает дым, и поворачивает лицо к шуму, говоря: «Это, наконец, часть моего наследия, вернувшаяся ко мне. Это Город. Здесь есть жизнь, и здесь должно быть всякое приятное добро, которое можно получить, перейдя реку и оказавшись под дымом».

наемный экипаж.

Эта литания выразительна и точно описывает первые эмоции блуждающего дикаря, заброшенного в Калькутту. Глаз потерял чувство пропорции, фокус сузился из-за слишком долгого пребывания на станциях в глубинке — двадцать минут рысью от госпиталя до плаца, знаете ли, — и разум сжался вместе с глазом. Оба вместе говорят, охватывая взглядом вереницу судов выше и ниже моста через Хугли: «Да это же Лондон! Это доки. Это Имперский город. Это стоило того, чтобы пересечь Индию и увидеть!»

Затем в голову приходит отчетливо порочная мысль: «Какое божественное — какое райское место для грабежа!» Это уступает место гораздо худшему дьяволу — консерватизму. Кажется не просто неправильным, а преступным позволять туземцам иметь хоть какой-то голос в управлении таким городом — украшенным, оснащенным доками, причалами, набережными и отвоеванным у воды англичанами, существующим только потому, что живет Англия, и зависящим в своей жизни от Англии. Вся Индия знает о Калькуттском муниципалитете; но исследовал ли кто-нибудь тщательно Большую Калькуттскую Вонь? Она одна такая. Бенарес грязнее с точки зрения концентрированной, застоявшейся мерзости, и в Пешаваре есть местные зловония, которые сильнее, чем Б. К. В.; но по своей распространенности, вызывающей тошноту, смрад Калькутты превосходит и Бенарес, и Пешавар. Бомбей маскирует свои запахи налетом асафетиды и табака; Калькутта выше притворства. Невозможно проследить калькуттскую заразу до одного источника. Она слабая, болезненная и неописуемая; но американцы в отеле «Грейт Истерн» говорят, что это нечто похожее на запах китайского квартала в Сан-Франциско. Это определенно не индийский запах. Он напоминает эссенцию гниения, которая протухла во второй раз — липкий запах синей слизи. И от него нет спасения. Он дует через майдан; он врывается порывами в коридоры отеля «Грейт Истерн»; то, что им угодно называть «Дворцами Чоуринги», несет его; он кружится вокруг Бенгальского клуба; он вырывается из переулков с тошнотворной интенсивностью, и утренний бриз пропитан им. Впервые он обнаруживается, несмотря на дым двигателей, на станции Хаура. Кажется, хуже всего в маленьких переулках позади Лал-Базара, где находятся питейные заведения, но почти так же плохо напротив Дома Правительства и в государственных учреждениях. Это явление прерывистое. Можно вдохнуть шесть умеренно чистых глотков воздуха без отвращения. Затем приходит седьмая волна и тошнота нетренированного желудка. Если вы проживете в Калькутте достаточно долго, вы привыкнете к этому. Постоянные жители признают этот позор, но их ответ: «Подождите, пока ветер подует с Соленых озер, куда стекаются все нечистоты, и тогда вы почувствуете кое-что». Это их защита! Неудивительно, что они считают Калькутту подходящим местом для постоянного вице-короля. Англичане, которые могут спокойно оправдывать один позор другим, способны просить о чем угодно — и ожидать, что это получат.

Если бы станция в глубинке, где размещались три тысячи солдат и двадцать гражданских лиц, обладала таким достоянием, как Калькутта, заместитель комиссара или магистрат гарнизона убрали бы всех туземцев из совета управления или прилично задвинули бы их на задний план, пока беспорядок не был бы устранен. Тогда они могли бы вернуться и говорить о «произволе» сколько угодно. Эта вонь, для непредвзятого носа, проклинает Калькутту как Город Королей. И, несмотря на эту вонь, они позволяют, они даже поощряют туземцев присматривать за этим местом! Влажная, пропитанная нечистотами почва больна кишащей жизнью ста лет, а список Муниципального совета забит именами туземцев — людей породы, рожденной и выросшей на этой перенасыщенной куче мусора! Они владеют собственностью, эти любезные арийцы в Муниципальном и Законодательном совете Бенгалии. Выдвиньте предложение обложить их налогом на эту собственность, и они, естественно, взвоют. Они также воют в глубинке, но там залов для массовых собраний мало, а газет на местных языках еще меньше, и с сильным секретарем и президентом, чье расположение стоит иметь, а чей гнев нежелателен, людей держат в чистоте вопреки им самим, и они не могут отравлять своих соседей. Почему, спрашивает дикарь, позволять им вообще голосовать? Они могут мириться с этой грязью. У них не может быть никаких чувств, заслуживающих внимания. Пусть живут тихо и прячут свои деньги под нашей защитой, пока мы облагаем их налогом, чтобы они через свои кошельки осознали меру своей небрежности в прошлом, а когда немного вони будет устранено, давайте вернем их снова, чтобы они говорили и присваивали себе заслуги просвещения. Лучшие классы владеют своими бромами и ландо; худшие могут толкнуть англичанина в канаву и разговаривать с ним, как будто он повар. Они могут называть английскую леди «аурат»; им позволена свобода — не выражаясь слишком грубо — речи, которая, если бы была использована англичанином по отношению к англичанину, закончилась бы серьезными неприятностями. Они огорожены, защищены и неприкосновенны. Конечно, они могли бы довольствоваться всем этим, не вмешиваясь в дела, которые они не могут, по самой природе своего рождения, понять.

женщина.

Теперь, является ли вся эта добродушная диатриба результатом непредвзятого ума или следствием, во-первых, болезни, вызванной этим свирепым зловонием, а во-вторых, головной боли из-за курения в течение дня, чтобы заглушить вонь, — вопрос открытый. В любом случае, Калькутта — страшное место для человека, не привыкшего к ней.

Совет другим варварам. Не привозите слугу из северных провинций в Калькутту. Он обязательно попадет в беду, потому что не понимает обычаев города. Пенджабец, впервые оказавшись здесь, считает своим долгом пойти в Аджайб-гхар — Музей. Один такой пошел и вернулся очень злым и встревоженным духом. «Я пошел в Музей, — говорит он, — и никто меня не оскорбил. Я пошел на рынок купить еды, а потом сел на скамейку. Подошел рассыльный и сказал: «Уходи, я хочу здесь сесть». Я сказал: «Я здесь первый». Он сказал: «Я чапрасси! Убирайся!» и ударил меня. Но это место было открыто для всех, поэтому я бил его, пока он не заплакал. Он побежал за полицией, и я тоже ушел, потому что полиция здесь — сплошь сахибы. Можно мне отпуск с двух часов, чтобы пойти поискать того человека и ударить его снова?»

посыльный.

Взгляните на ситуацию! Неизвестный город, полный запаха, который заставляет жаждать покоя и уединения, и нетерпеливый слуга, не пробывший в этом вареве и шести часов, который начал кровную месть с неизвестным чапрасси и требует идти на битву.

Увы! Утраченная иллюзия о наследии, которое должно было быть восстановлено. Давайте спать, давайте спать и молиться, чтобы завтра Калькутта стала лучше.

В настоящее время это удивительно похоже на сон с трупом.

ГЛАВА II

РАЗМЫШЛЕНИЯ ДИКАРЯ.

Утро вечера мудренее. Неужели Калькутта пахнет так зловонно? Ночью прошел сильный дождь. Она свежевымыта, и ясный солнечный свет показывает ее с лучшей стороны. Куда, о куда, во всей этой пустыне жизни пойти человеку?

«Грейт Истерн» гудит от жизни во всех своих сотнях комнат. Двери весело хлопают, и люди всех народов земли бегают вверх и вниз по лестницам. Одно это освежает, потому что прохожие толкают вас и просят отойти в сторону. Подумать только, найти хоть какое-то место за пределами приемной, где англичане так теснятся! Подумать только, сесть за стол на семьдесят человек и с оглушительным грохотом ножей и вилок! Подумать только, найти настоящий бар, откуда можно получить напитки! И, радость из радостей, подумать только, выйти из отеля в объятия живого, белого, в шлеме, с пуговицами, с дубинкой Бобби! Что бы случилось, если бы кто-то заговорил с этим Бобби? Обиделся бы он? Он не обиделся. Он любезен. Он должен патрулировать тротуар перед «Грейт Истерн» и следить за тем, чтобы толпящиеся экипажи не создавали заторов. По отношению к предположительно респектабельному белому он ведет себя как человек и брат. В нем нет высокомерия. И это разочаровывает. Более пристальный осмотр показывает, что он вовсе не настоящий Бобби. Он какой-то муниципальный полицейский, и его форма не совсем правильная; по крайней мере, если они не изменили форму людей на родине. Но неважно. Позже мы наведем справки о калькуттском Бобби, потому что он белый человек и ему приходится иметь дело с некоторыми из самых «крутых» парней, которые когда-либо по злому умыслу решали выкрасить город Джоба Чарнока в красный цвет. Вы не должны, вы не можете пересечь Олд-Корт-Хаус-стрит, не посмотрев внимательно, чтобы убедиться, что у вас нет шансов попасть под колеса. Это прекрасно. Стоит постоянный гул транспорта, прерываемый каждые две минуты глубоким грохотом трамваев. Вождение эксцентричное, если не сказать плохое, но движение есть — больше, чем неискушенные глаза видели за определенное количество лет. Это означает бизнес, это означает зарабатывание денег, это означает переполненную и спешащую жизнь, и это проникает в кровь и заставляет ее двигаться. Вот большие магазины с витринами из зеркального стекла — все демонстрируют хорошо известные названия фирм, с которыми мы, дикари, общаемся только через посылочную почту. Они все здесь, как живые, готовы предоставить все, что вам нужно, если вы только захотите расписаться. Велика прелесть возможности получить вещь на месте, не записываясь на неделю и не ожидая месяц, а потом получить что-то совсем другое. Неудивительно, что красивые дамы, живущие на разумном расстоянии, приезжают, чтобы делать покупки лично.

Оплата при доставке.

— Послушайте. Если вы хотите быть респектабельным, вы не должны курить на улицах. Никто этого не делает. — Это совет, любезно предложенный другом в черном сюртуке. Никакой приемной или вице-губернатора в поле зрения нет; но он носит сюртук, потому что сейчас день и его могут увидеть. Он воздерживается от курения по той же причине. Он признает, что Провидение создало открытый воздух для курения, но говорит, что «это не принято». У этого человека есть бром, удивительно щегольская маленькая коробочка с любопытным вилянием колес. Он садится в бром и надевает — цилиндр, блестящую черную «трубу».

Однажды в глубинке жил человек, у которого был цилиндр. Он сдавал его в аренду любительским театральным труппам несколько сезонов, пока ворс не стерся. Затем он выбросил его на дерево, и в нем поселились дикие пчелы. Люди имели обыкновение приходить и смотреть на шляпу в ее лучшие дни, чтобы почувствовать тоску по дому. Она интересовала всю станцию и умерла с двумя серами меда из цветов бабула в своем сердце. Но цилиндры не предназначены для ношения в Индии. Они так же священны, как письма из дома и старые розовые бутоны. Друг не может этого понять. Он допускает, что если бы он вышел из своего брома и погулял на солнце десять минут, у него разболелась бы голова. Через полчаса он, вероятно, умер бы от солнечного удара. Он допускает все это, но держится за свою Шляпу и не может понять, почему варвара разбирает неудержимый смех при виде этого. Каждый, у кого есть бром, и многие, кто нанимает тикка-гари, держат цилиндры и черные сюртуки. Эффект любопытный и поначалу наполняет наблюдателя удивлением.

А теперь «давайте посмотрим на красивые дома, где живут богатые вельможи». К северу лежит великие человеческие джунгли туземного города, простирающиеся от Бурра-Базара до Читпура. Это может подождать. К югу — майдан и Чоуринги. «Если вы выйдете в центр майдана, вы поймете, почему Калькутту называют Городом Дворцов». Так сказал путешествующий американец в «Грейт Истерн». Там есть короткая башня, ложно называемая «мемориалом», стоящая в пустоши мягкой, кислой зелени. Это такое же хорошее место, чтобы добраться до него, как и любое другое. Размер майдана выбивает дух из любого, кто привык к «садам» глубинки, точно так же, как, говорят, Ньюмаркет-Хит пугает лошадь, привыкшую к более замкнутой трассе. Огромная равнина усеяна бронзовыми статуями выдающихся джентльменов, скачущих на беспокойных лошадях с дьявольски строгими мундштуками. Простор принижает статуи, принижает все, кроме фасада далекой Чоуринги-роуд. Это масштабно — это впечатляет. От этого факта не уйти. Они строили дома в старые времена, когда рупия стоила два шиллинга и пенни. Эти дома трехэтажные и украшены служебными лестницами, как дома на Холмах. Они очень близко друг к другу, и у них есть садовые стены из кирпичной кладки, прорезанные единственными воротами. В своей замкнутости они британские. В своей просторности они восточные, но эти служебные лестницы не выглядят здоровыми. Мы сформируем любительскую санитарную комиссию и нанесем визит в Чоуринги.

Первое знакомство с калькуттским дурваном, или привратником, не из приятных. Если он жует пан, он не утруждает себя тем, чтобы избавиться от жвачки. Если он сидит на своей койке, жуя сахарный тростник, он не считает нужным вставать. Его нужно учить этим вещам, и он не может понять, почему его должны упрекать. Очевидно, он пережиток отжившей системы. Провидение никогда не предполагало, что из любого туземца можно сделать консьержа, более наглого, чем любой из французской разновидности. Жители Калькутты помещают человека в маленькую сторожку рядом с воротами своего дома, чтобы бездельников прогоняли, а дома защищали от краж. Естественный результат заключается в том, что дурван обращается со всеми, кого он не знает, как с бездельником, обладает интимным и продажным знанием всех выходов и входов в этот дом и контролирует, в значительной степени, назначение слуг. Говорят, что один из этой почтенной категории сейчас судится с банком примерно на три лакха рупий. В глубинке слуга вице-губернатора должен проработать тридцать лет, прежде чем сможет уйти на пенсию с семьюдесятью тысячами рупий сбережений. Калькуттский дурван — великий институт. Главная и основная его вина в том, что он настаивает на попытках говорить по-английски. Как он защищает дома, знает только Калькутта. Его можно напугать до смерти строгой речью, и он обычно спит в часы визитов. Если грубый обход визитов может служить ориентиром, три раза из семи от него пахнет спиртным. Столько о дурване. Теперь о домах, которые он охраняет.

Скажем, 100 000 долларов.

Очень неприятно ощущение, когда вас вводят в зловонную, как конюшня, гостиную. «Это всегда так бывает?» «Нет, не если вы не закрываете комнату на некоторое время; но если вы откроете ставни, будут другие запахи. Видите ли, конюшни и помещения для слуг находятся близко». Люди платят пятьсот в месяц за полдюжины комнат, наполненных ароматами такого рода. Они не жалуются. Когда они думают, что честь города на кону, они вызывающе говорят: «Да, но вы должны помнить, что мы метрополия. Мы здесь теснимся. У нас нет места. Мы не как ваши маленькие станции». Чоуринги — величественное место, полное роскошных домов, но лучше смотреть на него мельком. Остановитесь на мгновение, чтобы подумать, что означают тесные компаунды, черная пропитанная почва, сетчатые хитросплетения служебных лестниц, переполненные конюшни, кишение человеческой жизни вокруг сторожек дурванов и любопытное устройство маленьких открытых стоков, и вы назовете его окрашенным гробом.

Люди, живущие в дорогих квартирах, страдают от хронической боли в горле и весело скажут вам, что «у нас сейчас в Калькутте тиф». Неужели зараза когда-нибудь покидает ее? Кажется, все построено с расчетом на ее комфорт. Она может удобно устроиться на крышах, переползти с водосточной трубы на веранду или подняться из раковины на веранду, а оттуда на самый верхний этаж. Но Калькутта говорит, что все в порядке, и приводит цифры, чтобы доказать это; в то же время признавая, что здоровая разрезанная плоть не будет легко заживать. Дальнейшие доказательства можно не приводить.

Вот по Парк-стрит на майдан устремляется поток бромов, аккуратных багги, легчайших гигов, опрятных офисных броунов, сияющих викторий и разбрызганных настоящих кэбов. В бромах сидят мужчины в цилиндрах. В других повозках — молодые люди, все очень похожие друг на друга и все безупречно одетые. Свежий поток из Чоуринги присоединяется к отряду Парк-стрит, и оба вместе устремляются через майдан к деловому кварталу города. Это Калькутта едет в офис — гражданские чиновники в Правительственные здания, а молодые люди в свои фирмы, блоки и на причалы. Здесь видно, что в Калькутте лучший выезд в Империи. Лошади и экипажи одинаково завидны и совершенны, и — отметьте пробный камень цивилизации — лампы в своих гнездах! Местная порода здесь редкий зверь; ее место занимает валер, и валер, хотя в душе и хулиган, может выглядеть как джентльмен. Было бы неприлично аплодировать сверкающей упряжи, идеально лакированным панелям и ливрейным сайсам. Они хорошо смотрятся на внешне красивых дорогах, затененных Дворцами.

Импортированная австралийская лошадь.

Сколько слоев сложного общества этого места везут повозки? Во-первых, бенгальский гражданский чиновник, который идет в Здания писарей, сидит в идеальном офисе и легкомысленно говорит об «отправке вещей в Индию», имея в виду передачу дел Верховному правительству. Он важная персона, и его рот полон «болтовни» о продвижении по службе и назначениях. Обычно его называют «восходящей звездой». Калькутта кажется полной «восходящих звезд». Во-вторых, человек из Правительства Индии, который носит знакомое лицо Симлы, снимает квартиру, когда не находится на Холмах, и рационален в вопросе недостатков Калькутты. В-третьих, человек из «фирм», чистый нечиновник, который сражается под знаменем одного из великих домов Города, или за свой собственный счет в аккуратном офисе, или носится по Клайв-стрит в броме, занимаясь «акциями» или чем-то в этом роде. Он не боится «Бенгалии» и не считается с «Индией». Он беспристрастно ругает и то, и другое, когда их действия мешают его операциям. Его «болтовня» совершенно непонятна. Он похож на английского делового человека, только без чопорности, живет хорошо и принимает гостей гостеприимно. В старые времена он был значительнее, чем сейчас, но все еще занимает большое место. Он рационален настолько, что поможет ругать муниципалитет, но женственен в своем настаивании на превосходстве Калькутты. Помимо тех, кто спешит на работу, есть различные бригады, отряды и отряды других интересов. Но они — группы, а не слои, и вращаются вокруг Бельведера, Дома Правительства и Форт-Уильяма. Симла и Дарджилинг требуют их в жаркую погоду. Пусть идут. Они носят цилиндры и сюртуки.

Пришло время сбежать с Чоуринги-роуд и оказаться среди портовых людей, у которых нет предрассудков против табака и которые все носят очень похожие шляпы.

ГЛАВА III

СОВЕТ БОГОВ.

Он выдвинул заключения в количестве девяти тысяч семисот шестидесяти четырех... он отправился впоследствии в Сорбонну, где вел спор против теологов в течение шести недель, с четырех часов утра до шести вечера, за исключением двухчасового перерыва, чтобы освежиться и принять пищу, и при этом присутствовала большая часть лордов двора, магистров запросов, президентов, советников, тех, кто вел счета, секретарей, адвокатов и других; а также шерифы упомянутого города. — Пантагрюэль.

— Законодательный совет Бенгалии сейчас заседает. Вы найдете его в восьмиугольном крыле Зданий писарей: прямо через майдан. Стоит посмотреть. — Над чем они заседают? — Муниципальные дела. Бесконечные дебаты. — Вот и все попытки водиться с низким обществом. Портовые бездельники должны подождать. Без сомнения, этот Совет собирается повесить кого-то за состояние Города, и сэр Стюарт Бэйли будет главным палачом. Не каждый день натыкаешься на советы.

Здания писарей большие. Вы можете побеспокоить занятых работников полудюжины департаментов, прежде чем наткнетесь на черную лестницу, ведущую в верхнюю палату, выходящую на многолюдную улицу. Дикие рассыльные преграждают путь. Советники-сахибы заседают, но войти может любой. «Направо от кресла Лат-сахиба, и идите тихо». Невоспитанный прислужник! Неужели он ожидает, что охваченный трепетом зритель ворвется с боевым кличем или будет делать колеса вокруг этой роскошной восьмиугольной комнаты с куполом синего цвета? На полуколоннах есть позолоченные капители, а египетский трафарет с лотосом делает стены веселыми. Толстый ковер покрывает весь пол и, должно быть, восхитителен в жаркую погоду. На черном деревянном троне, удобно обитом зеленой кожей, сидит сэр Стюарт Бэйли, Правитель Бенгалии. Остальные — все великие люди, иначе их бы там не было. Не знать их — значит самому быть неизвестным. Их дюжина, и они сидят по шесть человек с каждой стороны за двумя слегка изогнутыми рядами прекрасно отполированных столов. Таким образом, сэр Стюарт Бэйли занимает лягушку плохо сделанной подковы, расколотой на носке. Перед ним, за столом, заваленным книгами, брошюрами и бумагами, трудится секретарь. Есть место для репортеров, и это все. Место наслаждается сдержанным мраком, и сама его атмосфера наполняет трепетом. Это сердце Бенгалии, и необычайно хорошо обставленное. Если работа соответствует первоклассной мебели, чернильницам, ковру и великолепным потолкам, будет на что посмотреть. Но где преступник, которого должны повесить за вонь, которая бегает вверх и вниз по лестницам Зданий писарей; за кучи мусора на Читпур-роуд; за болезненный аромат Чоуринги; за грязные маленькие резервуары позади Бельведера; за улицу, полную оспы; за зловонную стоянку гари за пределами «Грейт Истерн»; за состояние каменных и грязных тротуаров; за состояние переулков Шампукера и за сотню других вещей?

— Это, я полагаю, искусственная схема, заменяющая единицу Природы, индивидуума. — Оратор — худощавый, стройный туземец в плоской шляпе-тюрбане и черном сюртуке из альпаки. Он выглядит как писец до самых ботинок и, со своей неизменной улыбкой и размеренной жестикуляцией, вызывает воспоминания о судах в глубинке. Он никогда не колеблется, никогда не теряет слова и никогда не повторяется в одном предложении. Он говорит, говорит и говорит ровным голосом, поднимаясь иногда на пол-октавы, когда нужно донести мысль. Некоторые из его периодов звучат очень знакомо. Это, например, могло бы быть предложение из «Индиан Миррор»: «Столько о принципе. Давайте теперь рассмотрим, насколько он подкреплен прецедентом». Это звучит плохо. Когда беглый туземец рассуждает о «принципах» и «прецедентах», скорее всего, он будет продолжать еще некоторое время. Более того, где преступник, и что это за разговоры об абстракциях? В этой части мира нужны лопаты, а не сентиментальность.

Дружеский шепот приносит просвещение: «Они продираются через Калькуттский муниципальный законопроект — множественность голосов, знаете ли. Вот бумаги». Так и есть! Масса предложений и поправок по вопросам, касающимся голосования по округам. Разрешено ли А дать два голоса в одном округе и один в другом? Нужно ли исключить раздел 10 и разрешить одному человеку один голос и не более? Сколько голосов дает земельная собственность стоимостью триста рупий? Что лучше — поцеловать столб или бросить его в огонь? Ни слова о карболовой кислоте и бандах уборщиков. Маленький человек в черном халате упивается своей темой. Он велик в принципах и прецедентах, и необходимости «популяризации нашей системы». Он опасается, что при определенных обстоятельствах «статус кандидатов снизится». Он бушует в «саморегулирующихся большинствах» и «здоровом влиянии образованных средних классов».

В качестве практического ответа на это через зал совета прокрадывается лишь один слабый душок Вони. Как будто кто-то засмеялся тихо и горько. Но никто не обращает внимания. Англичане выглядят предельно скучающими, туземные члены совета тупо смотрят перед собой. Лицо сэра Стюарта Бэйли такое же неподвижное, как лицо Сфинкса. За эти вещи он получает свое жалованье — низкая плата за тяжелый труд. Но оратор, теперь пустившийся в плавание, не совсем виноват. Он бенгалец, перед которым оказалась именно такая тема, которую любит его душа, — сложная часть академической реформы, ведущая в никуда. Вот тихая комната, полная ручек и бумаг, и есть люди, которые должны его слушать. По-видимому, нет ограничения по времени для речей. Можете ли вы удивляться, что он говорит? Он говорит «Я полагаю» раз в девяносто секунд, варьируя форму «Я действительно полагаю, что популярный элемент в избирательном корпусе должен иметь приоритет». Совершенно верно. Он цитирует некоего Джона Стюарта Милля, чтобы доказать это. На слушателя находит оцепенение кошмара. Он слышал все это раньше где-то — да; вплоть до Дж. С. Милля и ссылок на «истинные интересы налогоплательщиков». Он видит, что будет дальше. Да, вот старая формула Сабхи, Анджумана, журналистская формула — «Западное образование — это экзотическое растение недавнего ввоза». Как, черт возьми, этот человек приплел западное образование к этой дискуссии? Кто знает? Возможно, сэр Стюарт Бэйли знает. Он, кажется, слушает. Остальные смотрят на свои часы. Чары ровного голоса погружают слушателя еще глубже в транс. Его преследуют призраки всей болтовни всех политических платформ Великобритании. Он слышит все старые, старые фразы, и снова он чувствует Запах. Это не сон. Западное образование — это экзотическое растение. Это дерево упас, и это все наша вина. Мы привезли его из Англии точно так же, как привезли чернильницы и образцы для стульев. Мы посадили его, и оно выросло — чудовищное, как баньян. Теперь мы задыхаемся от его корней, распространяющихся так густо в этой жирной почве Бенгалии. Оратор продолжает. По кусочкам мы построили этот купол, видимый и невидимый, венец Зданий писарей, как мы строили и заселяли здания. Теперь мы зашли слишком далеко, чтобы отступить, будучи «связанными цепью наших собственных грехов». Речь продолжается. Мы составили это цветистое предложение. Этот поток многословия — Наш. Мы научили его, что конституционно, а что неконституционно в те дни, когда Калькутта пахла. Калькутта пахнет до сих пор, но Мы должны слушать все, что он должен сказать о множественности голосов, молотьбе ветра и плетении веревок из песка. Это Наша собственная вина.

Речь заканчивается, и поднимается седой англичанин в черном сюртуке. Он выглядит сильным человеком, человеком мира. Конечно, он скажет: «Да, Лала Сахиб, все это может быть правдой, но здесь ужасный запах, и все должно быть очищено за неделю, иначе заместитель комиссара не обратит на вас внимания на дарбаре». Он не говорит ничего подобного. Это Законодательный совет, где они называют друг друга «Достопочтенными такими-то». Англичанин в сюртуке просит всех помнить, что «мы обсуждаем принципы, и никакое рассмотрение деталей не должно влиять на вердикт по принципам». Неужели он такой же, как остальные? Как эта странная вещь происходит? Возможно, эти такие английские офисные принадлежности ответственны за перекос. Зал Совета мог бы быть залом заседаний в Лондоне. Возможно, после долгих лет среди ручек и бумаг его обитатели стали думать, что это действительно так, и в этой вере дают резюме истории Местного самоуправления в Англии.

Черный сюртук, подчеркивая свои мысли футляром от очков, рассказывает своим друзьям, как приход был первой единицей местного самоуправления. Затем он объясняет, как избирались горожане, и тонами глубокого рвения объявляет: «Комиссары по канализации избираются таким же образом». К чему вся эта лекция? Пытается ли он протащить предложение под прикрытием облака слов, пробуя известный «трюк с каракатицей» Запада?

Он оставляет Англию на некоторое время, и теперь мы получаем проблеск раздвоенного копыта в случайном упоминании индусов и магометан. Индусы ничего не потеряют от полного установления множественности голосов. У них будет контроль над своими собственными округами, как это было раньше. Значит, есть расовая неприязнь, которую нужно объяснить, даже за этими красивыми столами. Поцарапайте Совет, и вы доберетесь до старой, старой проблемы. Черный сюртук садится, и остроглазый, черноволосый англичанин встает, держа одну руку в кармане, чтобы объяснить свои взгляды на изменение квалификации голоса. Идея поправки, кажется, только что пришла ему в голову. Он намекает, что выдвинет ее позже. Он академичен, как и другие, но не вполовину такой хороший оратор. Все это уныло до невозможности. Почему они говорят и говорят о владельцах, арендаторах и горожанах в Англии и росте автономных институтов, когда город, великий город, здесь взывает о том, чтобы его очистили? Что Англия имеет общего со злом Калькутты, и почему англичане должны быть вынуждены блуждать по лабиринтам бесполезных споров против людей, которые не могут понять беззакония грязи?

Пауза следует за речью черноволосого человека. Встает другой туземец, тяжело сложенный Бабу, в черном халате и странном головном уборе. Снежно-белая полоса ткани брошена по-хозяйски через его плечи. Его голос высокий и не всегда под контролем. Он начинает: «Я постараюсь быть как можно более кратким». Это зловеще. Кстати, в Совете, кажется, нет необходимости в форме обращения. Ораторы бросаются в самую суть, и только когда они хорошо разогнались, бросают случайное «Сэр» в сторону сэра Стюарта Бэйли, который сидит с одной ногой, поджатой под себя, и сухой ручкой в руке. Этот оратор никуда не годится. Он говорит, но ничего не говорит, и только он знает, куда его заносит. Он говорит: «Мы должны помнить, что мы законодательствуем для Метрополии Индии, и поэтому мы должны заимствовать наши институты из больших английских городов, а не из приходских институтов». Если вы подумаете минуту, это показывает широкое и здоровое знание истории Местного самоуправления. Это также раскрывает отношение Калькутты. Если бы город меньше думал о себе как о метрополии и больше как о навозной куче, его состояние было бы лучше. Оратор покровительственно говорит о «моем друге», намекая на черный сюртук. Затем он снова путается, и его голос скачет вверх по гамме, когда он заявляет: «и поэтому это меняет все дело». Он смутно намекает на угрозы, что-то связанное с индусами и магометанами, но что он имеет в виду, трудно обнаружить. Вот, однако, предложение, взятое дословно. Вряд ли оно появится в такой форме в калькуттских газетах. Черный сюртук сказал, что если бы богатый туземец «имел восемь голосов на своем счету, его тщеславие побудило бы его пойти на избирательный участок, потому что он чувствовал бы себя лучше, чем полдюжины гари-ванов или мелких торговцев». (Подумать только, позволить гари-вану голосовать! Ему еще предстоит научиться водить!) Тут джентльмен с белой тканью: «Тогда жалоба в том, что влиятельные избиратели не хотят утруждать себя голосованием? По моему скромному мнению, если это так, примите избирательные бюллетени. Это способ встретить их. Таким же образом — Калькуттская торговая ассоциация — вы отменяете всю множественность голосов: и это способ встретить их». Ясно, не так ли? Взлетает безответственный голос и выдает это утверждение: «На выборах в Палату общин множественность разрешена для лиц, имеющих интересы в разных округах». Затем безнадежный, безнадежный туман. Очень жаль, что Индия когда-либо слышала о ком-то выше глав Гражданской службы. Еще раз дуновение Вони. Джентльмен делает вызывающий рывок плечевой тканью и садится.

Затем сэр Стюарт Бэйли: «Вопрос перед Советом заключается в том, что» и т. д. Раздается рябь «За» и «Против», и «Против» побеждают, что бы это ни было. Черноволосый джентльмен выдвигает свою поправку о квалификации голосования. Крупный сенатор в белом жилете и с самой любезной улыбкой встает и начинает разбивать поправку. Не видит в ней пользы. Называет ее, по сути, мусором. Черный халат, тот, кто говорил первым, снова говорит и рассуждает о «пришельце, который приходит сюда на короткое время, а затем покидает землю». Хорошо для черного халата, что пришелец действительно приходит, иначе не было бы уютных мест, где можно поговорить о власти, которую можно измерить богатством и интеллектом, «который, сэр, я полагаю, не может быть так измерен». Поправка проиграна; и втройне и вчетверо проигран слушатель. Во имя здравого смысла и чтобы сохранить изорванные полы разорванной иллюзии, давайте сбежим! Это Калькуттский муниципальный законопроект. Они занимаются им уже несколько суббот. В прошлую субботу сэр Стюарт Бэйли отметил, что при их нынешней скорости им потребуется около двух лет, чтобы принять его. Теперь они будут сидеть до темноты, если сэр Стюарт Бэйли, который хочет проводить лорда Коннемару, не попросит черный сюртук предложить перерыв. Нехорошо наблюдать за Правительством вблизи. Это ведет к формированию вопиюще самодовольных суждений, которые могут быть такими же ошибочными, как и ограничивающая система, которой мы себя окружили. А на улицах снаружи англичане резюмируют ситуацию грубо, так: «Все это фарс. Время — деньги для нас. Мы не можем выносить эти бесконечные речи в муниципалитете. Туземцы нас душат, но мы знаем, что если дела станут слишком плохи, Правительство вмешается, и поэтому мы как-то беспокоимся».

Тем временем Калькутта продолжает взывать о ведре и метле.

ГЛАВА IV

НА БЕРЕГАХ ХУГЛИ.

Городские часы пробили два. Где человеку найти еду? Калькутта не славится изысканными заведениями. Можно заморить червячка у Пелити или Бонсара, но их лавки не найти на Гастингс-стрит или там, где брокеры снуют туда-сюда в наемных экипажах, обливаясь потом и на глазах богатея. Должно быть какое-то место, где собираются моряки. «Честный Бомбейский Джек» предлагает только бирманские сигары и виски в ликерных рюмках, но в Лал-Базаре, недалеко от «Матросской кофейни», вывеска смело гласит, что «офицеры и матросы могут найти здесь хороший ночлег». На виду, на скамье у дверей «отеля», сидит ряд опрятных офицеров и матросов, покуривая. В их одежде есть почти военное единообразие. Возможно, «Честный Бомбейский Джек» держит только один вид фетровых шляп и одну марку костюмов. Когда Джек из торгового флота трезв, он очень трезв. Когда он пьян, он — но спросите речную полицию, что может натворить тощий, обезумевший янки своими ногтями и зубами. Эти джентльмены, курящие на скамье, бесстрастны, почти как краснокожие индейцы. Их позы непринужденны, и они не носят подтяжек. Судя по меню, они также не особо разборчивы в еде, когда посещают табльдот. Еда сытная, а положенный «пег» — у каждого заведения своя мера, если только вы не удержите Ганимеда — вызывает изумление. Три пальца и еще немного — такова, по-видимому, норма для офицеров и матросов, тихо беседующих в дверях. Один говорит — он, очевидно, закончил длинную историю: «...и так он нанялся за четыре фунта десять шиллингов с дипломом первого помощника капитана и всем прочим. И это на немецком барке». Другой с убежденностью сплевывает и добродушно, не повышая голоса, говорит: «Это был адский корабль. Кто-нибудь знает его?» Ответа от собравшихся нет, но датчанин или немец хочет знать, «поднялась» ли уже «Мира». Сухой рыжеволосый человек называет ее точное местоположение на реке — (как он, черт возьми, может это знать?) — и вероятный час прибытия. Серьезные дебаты переходят в обсуждение недавнего происшествия на реке, в результате которого большой пароход получил повреждения и был вынужден вернуться и разгрузиться. Крупный джентльмен, совершающий прогулку по Лал-Базару, подходит и говорит: «Я же говорю, она запуталась в собственной цепи своим же форштевнем. Видели пробоины?» «Нет». «Тогда какого черта такой, как ты, может рассуждать, что это, черт возьми, было?» Он проходит мимо, высказав свое весьма колоритное мнение без гнева и страсти. Никто, кажется, не обижается на грубость.

Давайте спустимся к реке и получше присмотримся к этим людям. Кларк Рассел говорил нам, что их жизнь достаточно тяжела, по совести говоря. Каковы же их удовольствия и развлечения? Портовое управление, где обитают джентльмены, занимающиеся благоустройством порта Калькутты, должно располагать информацией. Оно стоит большое и красивое, построенное в ориентализированном стиле по образцу итальянских зданий на углу Фэрли-плейс на большой Стрэнд-роуд, и непрерывный шум движения по суше и по морю поднимается в течение всего дня и до глубокой ночи к его окнам. В это место следует входить с большим почтением, чем в Законодательный совет Бенгалии, ибо оно контролирует судоходство по изменчивой Хугли до Сандхедса, владеет огромными богатствами и тратит колоссальные суммы на облицовку берегов реки, расширение причалов и строительство доков стоимостью в двести лакхов рупий. Два миллиона тонн морских грузов ежегодно проходят вверх и вниз по реке под руководством Портового управления, и люди из Портового управления знают больше, чем полезно держать в голове. Они могут без обращения к телеграфным сводкам назвать положение всех больших пароходов, идущих вверх или вниз, от Хугли до моря, день за днем, с их тоннажем, именами капитанов и характером груза. Глядя с веранды своего офиса на строй мачт, напоминающий полк улан, они могут правдиво назвать имя каждого корабля в пределах видимости, а также день и час, когда он отправится в путь.

В комнате в нижней части здания отдыхают крупные, тщательно одетые мужчины. Существует тип лица, который принадлежит почти исключительно офицерам Бенгальской кавалерии — предпочтительно майорам. Все знают загорелого, черноусого, четко говорящего офицера туземной кавалерии. Он неестественно существует в романах и вполне естественно — на границе. У этих людей в большой комнате черты лица выражены настолько сильно, что удивляешься, что делают офицеры у реки. «Они пришли заказать билеты домой?» «Эти люди? Это лоцманы. Некоторые из них получают от двух до трех тысяч рупий в месяц. Они иногда отвечают за груз стоимостью в полмиллиона фунтов стерлингов». Они, безусловно, мужчины, и держатся соответственно. Они совещаются по двое и по трое и часто обращаются к спискам судов.

«Разве лоцман — это не человек, который всегда носит бушлат и кричит в рупор?» «Ну, можете спросить этих джентльменов, если хотите. У вас сложились представления по лоцманам из метрополии. Наши — не совсем такие. Это отборная служба, так же тщательно просеянная, как Индийская гражданская служба. У некоторых из них там братья, а некоторые принадлежат к старым семьям индийской армии». Но не все они одинаково хорошо оплачиваются. Калькуттские газеты вторят жалобам младших лоцманов, которым не разрешают управлять судами свыше определенного тоннажа. Поскольку строить один большой пароход ежегодно дешевле, чем два маленьких, этих младших вытесняют, и в то время как старшие получают свои тысячи, некоторые из молодых зарабатывают в конце месяца ровно тридцать рупий. Это их обида, и она кажется вполне обоснованной.

В помещениях над комнатой лоцманов находятся тихие, похожие на часовню кабинеты, роскошно обставленные, где англичане пишут, звонят по телефону и телеграфируют, а ловкие бабу вечно рисуют карты изменчивой Хугли. Любая надежда понять работу портовых комиссаров полностью рушится, если взглянуть на портовые карты двадцатипятилетней давности. Люди играли с Хугли, как дети играют с ручьем в канаве, и в ответ Хугли однажды поднялась и поиграла с людьми и кораблями так, что Стрэнд-роуд была завалена обломками и остовами больших судов. На стенах есть фотографии циклона 64-го года, когда «Тандер» вынесло на сушу и он сел на американский барк, перегородив все движение. Очень любопытны эти фотографии, и почти невозможно поверить в увиденное. Как может большой, крепкий пароход лишиться трех мачт до уровня палубы? Как может тяжелая местная лодка быть заброшена на ют высокобортного лайнера? И как может быть буквально вырван борт корабля? Фотографии говорят, что все это возможно, а люди уверяют, что циклон может прийти снова и разбросать суда, как мякину. Снаружи Портового управления находятся экспортные и импортные склады, здания, каждое из которых может вместить груз корабля, и все они стоят на отвоеванной у реки земле. Здесь несколько сильных запахов, масса железнодорожных путей и множество людей. «Видите, где стоит та вагонетка, за причалом большого P. & O.? В том месте, насколько можно судить, около двадцати лет назад затонул «Говиндпур» и начал смещаться!» «Но это же твердая земля». «Он затонул там, и следующий прилив вымыл яму с одной его стороны. Отлив столкнул его туда. Затем ил заполнил место позади него. В следующий прилив все повторилось — всегда яма в иле и заполнение позади него. Так он перекатывался и выталкивался все дальше и дальше, пока не оказался на пути судоходства вон там, и нам пришлось его взорвать. Когда корабль тонет в иле или зыбучих песках, он регулярно роет себе могилу и все глубже и глубже зарывается в нее, пока не достигнет относительно твердого грунта. Тогда он застревает». Ужасная мысль, не правда ли, погружаться все глубже и глубже с каждым приливом в грязный ил Хугли?

Рядом с Портовым управлением находится Управление судоходства, где капитаны нанимают свои экипажи. Люди должны предъявить свои документы об увольнении с последних кораблей в присутствии начальника управления, или, как они его называют, «заместителя по судоходству». Он пропускает их, убедившись, что они не дезертиры с других кораблей, и затем они подписывают контракт на рейс. Это церемония, начинающаяся с «возлюбленных» капитана, ищущего экипаж, и заканчивающаяся «изумлением» дезертира. Есть обшарпанное здание рядом с Домом моряка, у ворот которого стоят выброшенные всеми морями люди в самой разной одежде. Там есть сиди, бомбейские серанги и мадрасские рыбаки из соленых деревень, малайцы, которые настаивают на женитьбе на калькуттских женщинах, начинают ревновать и устраивают «амок»; малайские индусы, индусско-малайские белые, бирманцы, бирманские белые, бирманско-туземные белые, итальянцы с золотыми серьгами и жаждой азартных игр, янки из всех штатов, с мулатами и чистокровными неграми, рыжие и грубые датчане, сингальцы, корнуольские парни, только что взятые от плуга, «кукурузники» с колониальных кораблей, где они получали четыре фунта десять шиллингов в месяц как матросы, пузатые немцы, кокни-помощники, держащиеся немного особняком от толпы и переговаривающиеся кучками, безошибочно узнаваемые «томми», которые попали в морскую жизнь по какой-то ошибке, валлийцы с хохолками, как у какаду, плюющиеся и ругающиеся, как кошки, опустившиеся бродяги, седые, без гроша в кармане и жалкие, заносчивые мальчишки и очень тихие люди с порезами и шрамами на лицах. Это этнологический музей, где все экспонаты разыгрывают комедии и трагедии. Во главе всего этого стоит «заместитель по судоходству», и он сидит, поддерживаемый английским полицейским с узловатыми кулаками, в большом государственном кресле. «Заместитель по судоходству» знает все беззакония набережной, все корабли, всех капитанов и изрядное количество людей. Он отгорожен от толпы крепкой деревянной решеткой, за которой собрались безработные торгового флота. Они погуляли — бедные дьяволы — и теперь снова пойдут в море на низкую зарплату в три фунта десять шиллингов в месяц, чтобы в конце концов оказаться в каком-нибудь шанхайском притоне или аду Сан-Франциско. Они повернулись спиной к соблазнам хаовских пансионов и прелестям Колотоллы. Если судьба позволит, «Найтингейл» больше не увидит их какое-то время. Но какой шкипер возьмет некоторых из этих побитых, разбитых калек, чьи руки дрожат, а глаза красные?

Внезапно входит бородатый капитан, который сделал свой выбор из толпы в предыдущий день и теперь хочет, чтобы его людей утвердили. Он не привередлив в своем выборе. Его одиннадцать человек кажутся крепкими орешками для такого мягкого на вид, вежливого человека. Но капитан в Управлении судоходства и капитан на своем корабле — это два разных человека. Он приводит свой экипаж к стойке «заместителя по судоходству» и подает их засаленные, рваные документы об увольнении. Но сердце «заместителя по судоходству» кипит, потому что два дня назад хаовский вербовщик украл целый экипаж с отходящего корабля, так что капитану пришлось вернуться и собирать новый экипаж в час дня. Плохо будет, если «заместитель по судоходству» найдет одного из этих беглецов в выбранном экипаже «Бленкиндуна».

«Заместитель по судоходству» рассказывает эту историю с жаром. «Я не знал, что в Калькутте делают такие вещи», — говорит капитан. «Делают такие вещи! Там у вас из головы вырвут глазные зубы, капитан». Он берет документ об увольнении и вызывает Майкла Донелли, рыхлого, порочного на вид ирландского американца, который жует табак. «Встань, человек, встань!» Майкл Донелли хочет опереться на стол, но английский полицейский не позволяет. «Какой был твой последний корабль?» «Фэри Куин». «Когда ты ушел с него?» «Одиннадцать дней назад». «Имя капитана?» «Флахи». «Пойдет. Следующий: Жюль Андерсон». Жюль Андерсон — датчанин. Его показания совпадают с сертификатом об увольнении Соединенных Штатов, как свидетельствует Орел. Он пропущен и отходит назад. Слайви, англичанин, и Дэвид, огромный сливового цвета негр, который нанимается коком, также пропущены. Затем идет Бассомпра, маленький итальянец, говорящий по-английски. «Какой был твой последний корабль?» «Фердинанд». «Нет, после этого?» «Немецкий барк». Бассомпра не выглядит счастливым. «Когда он отплыл?» «Около трех недель назад». «Как его имя?» «Хайди». «Ты дезертировал с него?» «Да, но он уже ушел из порта». «Заместитель по судоходству» быстро просматривает список судов, бросает его с грохотом. «Не пойдет. Никакого немецкого барка «Хайди» здесь не было три месяца. Откуда мне знать, что ты не из экипажа «Джексона»? Капитан, боюсь, вам придется нанять другого человека. Он должен подождать. Уведите остальных и заставьте их подписать».

Глазастый Бассомпра, похоже, упустил свой шанс на рейс, и его дело будет расследовано. Капитан уходит со своими людьми, и они подписывают контракт на рейс, в то время как «заместитель по судоходству» рассказывает странные истории о жизни моряка. «Они бросят хороший корабль ради гулянки, а потом снова нанимаются за три фунта десять, и, клянусь Юпитером, они позволят своим шкиперам платить им по десять рупий за фунт стерлингов — бедные бедняги. Как только деньги кончаются, они нанимаются, но не раньше. Каждый, кто ниже ранга капитана, нанимается здесь. Конкуренция заставляет первых помощников иногда наниматься за пять фунтов или даже за четыре десять в месяц». (Джентльмен в пансионе был прав, видите ли.) «Зарплата первого помощника — семь десять или восемь, а иностранные капитаны нанимаются за двенадцать фунтов в месяц и привозят свои собственные небольшие запасы — все, то есть, кроме говядины, гороха, муки, кофе и патоки».

Эти вещи неприятно слушать, пока голодные люди в плохой одежде слоняются, чешутся и бездельничают за решеткой. Что ждет их в конце? Они умирают, по-видимому, хотя это не совсем странно. Они умирают в море странными и ужасными способами; некоторые из них умирают в Кинталс, теряясь и задыхаясь в великой сточной канаве Калькутты; они умирают в странных местах у воды, и Хугли уносит их под швартовными цепями и буями и выбрасывает на пески внизу, если речная полиция не успела их перехватить. Они ходят по морю, потому что должны жить; и их труду нет конца. Очень, очень немногие находят хоть какое-то пристанище, и земля, чьи пути они не понимают, жестока к ним, когда они ступают на нее, чтобы пить и веселиться по-звериному. Джек на берегу — милое зрелище, когда он в книге или в синей куртке ВМФ. Торговый Джек не так прекрасен. Позже мы увидим, куда ведут его «гулянки».

ГЛАВА V

С ПОЛИЦИЕЙ КАЛЬКУТТЫ.

"The City was of Night—perchance of Death,

But certainly of Night."

—The City of Dreadful Night.

Вначале полиция взяла на себя ответственность. Они покровительственным тоном заявили, что предпочли бы сами водить странника по великому городу, чем позволить ему получить разбитую голову в трущобах на свой страх и риск. Они сказали, что есть места и места, где белого человека, не поддержанного рукой закона, ограбят и изобьют; и что есть другие места, где пьяные моряки сделают его пребывание там очень неприятным.

«Поднимитесь сначала на пожарную вышку, и тогда вы сможете увидеть город». Это было в доме № 22 по Лал-Базару, где находится штаб-квартира полиции Калькутты, центр великой паутины телефонных проводов, где правосудие сидит день и ночь, присматривая за миллионом человек и плавающим населением в сто тысяч. Но о ее работе будет рассказано позже. Пожарная вышка — это маленькая будка часового на крыше трехэтажного полицейского управления. Здесь туземный сторож ждет, чтобы дать сигнал бригаде внизу, если днем поднимется дым или ночью вспыхнет пламя в любом районе города. С этой высоты, в теплой ночи, слышно, как бьется сердце Калькутты. На севере город тянется на три длинные мили, с еще тремя милями пригородов за ними, до Дам-Дама и Барракпура. Освещенные лампами сумерки с этой стороны полны шумов, криков и запахов. Рядом с полицейским управлением веселые моряки в матросской кофейне распевают гимны. На юге смутные огни города уступают место упорядоченным рядам ламп на майдане и Чоуринги, где живут респектабельные люди и у полиции очень мало работы. С востока к небу поднимается шум Силдаха, грохот трамваев и голоса всего Боу-Базара, торгующегося и веселящегося. На западе — деловые кварталы, сейчас притихшие; огни судов на реке; и мерцающие огни на стороне Хаоры. «Шум движения продолжается всю жаркую погоду?» «Конечно. Жаркие месяцы — самые загруженные в году, а деньги — самые дефицитные. Вы бы видели, как брокеры носятся в это время года. Калькутта не может остановиться, мой дорогой сэр». «Что же тогда происходит?» «Ничего не происходит; смертность немного возрастает. Вот и все!» Даже в феврале погоду в глубинке назвали бы душной и удушливой, но Калькутта убеждена, что это ее холодный сезон. Шумы города заметно усиливаются; это ночная сторона Калькутты просыпается и выходит на улицы. Джек в матросской кофейне радостно поет: «Соберемся ли мы у реки — прекрасной, прекрасной реки?» Во дворе внизу слышен стук копыт. Кто-то из конной полиции вернулся откуда-то из великой тьмы. За этим следует чечетка железных копыт, и слышен голос англичанина, успокаивающего взволнованную лошадь, которая, кажется, стоит на задних ногах. Часть конной полиции отправляется в великую тьму. «Что происходит?» «Бал в Доме правительства. Резервисты выстраиваются внизу. Проводят перекличку». Резервисты — все англичане, причем крупные англичане. Они выстраиваются и выходят из двора, чтобы выстроиться вдоль Правительственной площади и следить за тем, чтобы карету миссис Лоллипоп не разбил громоздкий экипаж Сардара Чакербутти Бахадура с двумя необъезженными лошадьми. Полицейские Калькутты — очень военные люди в своей выправке, и тот, кто знает их состав, знает несколько поразительных историй о джентльменах-рядовых и тому подобном. Несмотря на изнуряющий климат, в котором они работают, и изнуряющую работу, которую они выполняют, они — лучшие сто англичан, которых вы найдете к востоку от Суэца.

Послушайте на мгновение с пожарной вышки голоса ночи, и вы поймете, почему они должны быть такими. Две тысячи моряков пятидесяти национальностей бродят по Калькутте каждое воскресенье, и из них, пожалуй, двести явно перебрали спиртного. Где-то в глубине Боу-Базара, который с наступлением темноты наполняется моряками, обладающими удивительным даром вступать в конфликты с местным населением, даже сейчас идет легкая потасовка. Поддерживать мир королевы — это, конечно, лишь малая часть полицейских обязанностей, но она утомительна. Крупный начальник изолятора для пьяных европейцев — центральный изолятор Калькутты стоит посмотреть — сейчас радуется растянутому большому пальцу и из-за этого вынужден работать левой рукой. Но его левая рука удивительно убедительна, и во время дежурства его рукава закатаны до плеча, чтобы веселый моряк видел, что никакого обмана нет. Труды начальника затруднены тем, что путь греха в изолятор проходит через грязный маленький садик — кирпичные дорожки глубоко стоптаны многими пьяными ногами, — где человек может доставить массу хлопот, упираясь пальцами ног в землю и запутываясь в кустарнике. Прямой проход был бы гораздо удобнее как для начальника, так и для пьяного. Вообще говоря — и здесь полицейский опыт почти одинаков во всем цивилизованном мире — пьяная женщина гораздо хуже пьяного мужчины. Она царапается и кусается, как китаянка, и ругается, как несколько демонов. В изоляторах можно обнаружить странных людей. Вот совершенно правдивая история, которой нет и трех недель. Посетитель, неофициальный, забрел в туземную часть просторного помещения, предоставленного тем, кто сошел с ума или совершил проступок. Дикоглазый бабу поднялся с закрепленной койки и сказал на чистейшем английском: «Доброе утро, сэр». «Доброе утро. Кто вы и за что здесь?» Тогда бабу, на одном дыхании: «Я хочу, чтобы вы знали, что я попадаю в тюрьму не как преступник, а как реформатор. Вы читали «Векфильдского священника»?» «Да-а». «Ну, я — священник Бенгалии — по крайней мере, так я себя называю». Посетитель рухнул. У него не хватило нервов продолжать разговор. Тогда прозвучал голос власти: «Он здесь в связи с делом о мошенничестве в Серампуре. Может, притворяется сумасшедшим, но со временем его проверят».

Лучшее место, чтобы услышать о полиции, — это пожарная вышка. С этой высоты можно увидеть, насколько трудна работа по контролю над великим, рычащим зверем города. Давайте во что бы то ни стало ругать полицию, но давайте посмотрим, что приходится делать этим беднягам с их тремя тысячами туземцев и сотней англичан. Из Хаоры, Балли и других пригородов по крайней мере сто тысяч человек приезжают в Калькутту на день и уезжают на ночь. К тому же Чандернагор удобен для беглого преступника, который может приехать вечером и уехать до полудня следующего дня, отметив свой дом и взломав его.

«Но как может самым распространенным преступлением быть взлом в таком месте?» «Легко. Когда вы немного увидите город, вы поймете. Туземцы спят и валяются повсюду, а целые кварталы — просто кроличьи норы. Подождите, пока увидите Мачуа-Базар. Ну, помимо мелких краж и взломов, у нас есть тяжелые дела о подлоге и мошенничестве, которые заставляют нас противопоставлять наш ум бенгальскому. Когда бенгальский преступник совершает мошенничество того типа, который он любит, он — самый умный человек, которого только можно пожелать. Он дает нам дела, которые мы распутываем годами. Затем есть убийства в дешевых домах — очень любопытные вещи. Вы скоро увидите дом, где был убит Шейх Бабу, и поймете. Секции Бурра-Базар и Джора-Баган — две худшие по тяжелым делам; но Колотолла — самая раздражающая. Вон там Колотолла — то пятно тьмы за огнями. Эта секция полна грошовых мелких дел, которые заставляют людей не спать всю ночь и ругаться. Вы увидите Колотоллу, и тогда, возможно, поймете. Бамун-Бусти — самая тихая из всех, а Лал-Базар и Боу-Базар, как вы можете убедиться сами, — самые шумные. Вы не представляете, зачем туземцы приходят в полицейский участок. Человек придет и потребует повестку против своего хозяина за отказ дать ему полчаса отпуска. Полагаю, это кажется довольно революционным для человека из глубинки, но они пытаются это делать здесь. А теперь подождите минуту, прежде чем мы спустимся в город и увидим, как выезжает пожарная команда. У них сейчас затишье, но вы засеките время и посмотрите». Отдается приказ, и колокол мягко бьет трижды. Слышится беготня людей, щелчок засова, красный пожарный паровик, плюющийся и ругающийся искрами, летящими из топки, вытаскивается из укрытия. Огромный тормоз, в котором находятся дополнительные лошади, люди и топоры, следует за ним, а рукавный фургон — третий в списке. Люди толкают тяжелые вещи так, будто это игрушки из сердцевины дерева. Люди забираются наверх, кто-то тихо говорит: «Все готово», и с сердитым свистом пожарный паровик, за которым следуют два других, вылетает в Лал-Базар. Время — 1 мин. 40 сек. «Они обнаружат, что это ложная тревога, и вернутся через пять минут». «Почему?» «Потому что на дороге не будет констеблей, которые могли бы указать им направление пожара, и потому что водителю не сказали район возгорания, когда он выезжал!» «Вы хотите сказать, что можете с этого нелепого голубятника определить районы в ночное время?» «Какой был бы смысл в вышке, если бы человек не мог сказать, где пожар?» «Но ведь кругом кромешная тьма, и огни так сбивают с толку».

«Вы будете еще больше сбиты с толку через десять минут. Вы заблудитесь так, как никогда не терялись раньше. Вы собираетесь обойти секцию Боу-Базар».

«И да помилует Господь мою душу!» Калькутта, ее более темная часть, не выглядит привлекательным местом, чтобы нырять в него ночью.

ГЛАВА VI

ГОРОД УЖАСНОЙ НОЧИ.

"And since they cannot spend or use aright

The little time here given them in trust,

But lavish it in weary undelight

Of foolish toil, and trouble, strife and lust—

They naturally clamour to inherit

The Everlasting Future—that their merit

May have full scope.... As surely is most just."

—The City of Dreadful Night.

Трудность заключается в том, чтобы не дать этому описанию стать постоянно нездоровым. Но нельзя рыться в большом городе, не наткнувшись на грязь.

Полиция сдержала свое слово. Через пять коротких минут, как они и предсказывали, их подопечный потерялся так, как никогда не терялся раньше. «Где мы сейчас?» «Где-то недалеко от Читпур-роуд, но вы бы не поняли, если бы вам сказали. Идите следом и ступайте туда же, куда ступаем мы — здесь повсюду много грязи».

Густая, жирная ночь закрывает все. Мы вышли за пределы родовых домов Гошей и Босов, за пределы ламп, запахов и толпы Читпур-роуд и попали в огромную пустыню плотно стоящих домов — как раз такие таинственные, заговорщические многоквартирные дома, которые понравились бы Диккенсу. Здесь нет ветерка, и воздух заметно теплее. Если Калькутта и содержит такие предметы роскоши, как комиссары по канализации и мощению, то они умирают, прежде чем доберутся до этого места. Воздух тяжелый, со слабым кислым зловонием — сущностью давно запущенных мерзостей — и он не может выбраться из-за высоких трехэтажных домов. «Это, мой дорогой сэр, вполне респектабельный квартал, насколько это возможно. Тот дом в начале переулка, с искусной лепниной вокруг верха двери, был построен давным-давно знаменитой акушеркой. Великие люди жили здесь когда-то. Теперь это... Ага! Берегитесь той кареты». Большой почтовый фаэтон вылетает из темноты и, безрассудно управляемый, исчезает. Удивительно, как он вообще попал в этот лабиринт узких улиц, где, кажется, никто не движется и где глухая пульсация городской жизни доносится лишь слабо и урывками. «Теперь это что?» «Сент-Джонс-Вуд Калькутты — для богатых бабу. Тот «фиттон» принадлежал одному из них». «Ну, это не такое уж место, чтобы на него смотреть!» «Не судите по внешности. Здесь живут женщины, которые разорили королей. Мы не собираемся сразу пускать вас в неразбавленный порок. Вы должны сначала увидеть его с позолотой — и осторожнее с той гнилой доской».

Встаньте на дно шахты лифта и посмотрите вверх. Тогда вы получите представление и о размере, и о дизайне крошечного двора, вокруг которого построен один из этих больших темных домов. Центральный квадрат может быть около десяти футов в каждую сторону, но балконы, которые идут внутри него, нависают и, кажется, срезают половину доступного пространства. Чтобы добраться до площади, человек должен обогнуть много углов, пройти по крытому проходу и подняться и спуститься по двум или трем сбивающим с толку и запутанным ступеням. «Теперь вы поймете», — любезно говорит полиция, когда их подопечный спотыкается голенью о темную винтовую лестницу, — «что это не те места, которые стоит посещать в одиночку». «Кто хочет? Из всех отвратительных, недоступных притонов — святой Купидон, что это?»

Вспышка света на лестничной площадке, звон бесчисленных браслетов, шелест тонкой марли, и Изящный Порок предстает во всей красе, сверкая — буквально сверкая — драгоценностями с головы до ног. Возьмите одну из самых красивых миниатюр, которые рисуют делийские художники, и умножьте ее на десять; добавьте один из лучших портретов Анжелики Кауфман и добавьте все, что вы можете придумать от Бекфорда до «Лалла Рук», и вы все равно не дотянете до достоинств этого идеального лица! На мгновение даже суровая профессиональная серьезность полиции смягчается в присутствии Изящного Порока с драгоценными камнями, которая так мило приглашает всех присесть и предлагает такие угощения, которые, как она полагает, предпочли бы вкусы варваров. Ее служанки лишь на одну степень менее великолепны, чем она. Пол-лакха, или пятьдесят тысяч фунтов стерлингов — легче поверить в последнее утверждение, чем в первое — размещены на ее маленьком теле. Каждая рука носит пять украшенных драгоценностями колец, которые соединены золотыми цепочками с большой украшенной драгоценностями золотой бляхой в центре тыльной стороны ладони. Серьги, отягощенные изумрудами и жемчугом, бриллиантовые кольца в носу и сколько еще сотен предметов составляют список украшений. Английская мебель великолепного и безделушечного вида, безграничные люстры и коллекция отвратительных континентальных гравюр разбросаны по дому, а на каждой площадке приседает или слоняется бенгалец, который может говорить по-английски с нечестивой беглостью. Повторение предполагает — только предполагает, заметьте — мрачную возможность притворства чрезмерной добродетели днем, смягченную своего рода нездоровым наслаждением после наступления темноты — это слоняние, лоббирование, болтовня и курение, и, если бутылки не лгут, выпивка среди сквернословящих служанок Изящного Порока. Сколько людей ведут такую двойную, пагубную жизнь? Полиция благоразумно молчит.

«Теперь не говорите о «домашних визитах» только потому, что эта оказалась хорошенькой женщиной. Мы должны знать этих существ. Они заставляют богатых и бедных тратить свои деньги; и когда человек не может получить для них деньги честно, он попадает в наше поле зрения. Теперь видите? Если бы это был какой-то домашний «визит», весь дом был бы спрятан от нас, как только мы появились бы во дворе. Мы друзья — до определенной степени». И, действительно, казалось нетрудным быть друзьями в любой степени с Изящным Пороком, которая так поразительно отличалась от всего, чему опыт учил о красоте Востока. Вот лицо, с которого человек мог бы написать дюжину «Лалла Рук» и поверить в каждое слово, которое он написал. Ее красота была той, о которой пел Байрон, когда писал —

«Помните, если вы придете сюда один, есть вероятность, что вас изобьют, или пырнут, или, во всяком случае, закидают. Вы поймете, что эта часть мира закрыта для европейцев — абсолютно. Следите за ступенями и идите следом». Видение исчезает в запахах и густой тьме ночи, в злой, прогнившей от времени кирпичной кладке и еще одной пустыне закрытых домов.

Затем, после очередного погружения в проход двора и подъема по лестнице, следует явление Толстого Порока, в котором нет ни капли романтики, ни красоты, но безграничный грубый юмор. Она тоже усыпана драгоценностями, и ее дом даже лучше, чем дом другой, и больше наводнен необычными людьми, которые говорят на таком хорошем английском и так почтительны к полиции. Толстый Порок была великим лидером моды в свое время и обобрала раджи-земиндара до последнего акра — настолько, что он закончил в исправительном доме за кражу, совершенную ради нее. Местное мнение гласит, что она «чудовищно хорошо сохранившаяся женщина». По этому вопросу, как и по некоторым другим, расы согласятся разойтись во мнениях.

Сцена меняется внезапно, как слайд в волшебном фонаре. Изящный Порок и Толстый Порок ускользают на свитке улиц и переулков, каждый из которых более убог, чем предыдущий. Мы «где-то в глубине Мачуа-Базара», в самом сердце города. Здесь нет домов — ничего, кроме акров и акров, кажется, грязных хижин из плетня и глины, любая из которых была бы позором для пограничной деревни. Вся эта конструкция — искусно придуманная ловушка для микробов и пожаров, делающая большую честь муниципалитету Калькутты.

«Что происходит, когда эти свинарники загораются?» «Их строят снова», — говорит полиция, как будто это естественный порядок вещей. «Земля здесь невероятно ценна». Тем более есть причина выпустить в город нескольких Османов с инструкциями построить казармы для населения, которое не может найти места в хижинах и спит на открытых дорогах, лелея собак и кое-что похуже, гораздо хуже, в своем немытом лоне. «Вот лицензированная кофейня. Это место, куда ваши слуги ходят за развлечением и посмотреть на танцы». Там огромный соломенный сарай, искусно украшенный ненадежными керосиновыми лампами и набитый водителями, поварами, мелкими лавочниками и тому подобным. Никаких признаков европейца. Почему? «Потому что, если бы англичанин здесь возился, он попал бы в беду. Люди не приходят сюда, если они не пьяны или не заблудились». Извозчики — у них ведь есть право голоса, не так ли? — выглядят достаточно мирно, когда сидят на столах или толпятся у дверей, чтобы посмотреть на танец, который происходит. Пять жалких оборванок сбились в кучу на скамье под одной из ламп, в то время как шестая извивается и визжит перед бесстрастной толпой. Она поет о любви, как ее понимают на Востоке — любви, которая сушит сердце и пожирает печень. В этом месте слова, которые так хорошо смотрелись бы на бумаге, имеют зловещее и ужасающее значение. Мужчины смотрят или пьют стаканы и чашки грязного отвара, а кунчени воет с новой силой в присутствии полиции. Там, где Изящный Порок был увешан золотом и драгоценностями, она украшена оловом и стеклом; и там, где на платье Толстого Порока была тяжелая вышивка, обезображенная, штампованная мишура верно повторяет узор на безвкусных одеждах кунчени.

Два или три человека с нечистой совестью тихо выскользнули из кофейни в лабиринты хижин. Полиция смеется, и те, кто ближе всех в толпе, смеются в знак одобрения, как и положено по долгу службы. Возможно, кролики беспокойно ухмыляются, когда хорек приземляется на дно норы и начинает расчищать лабиринт.

«Чанду-лавки закрываются в шесть, так что вам придется увидеть курение опиума до темноты в какой-нибудь день. Нет, не увидите, хотя». Детектив направляется к полуоткрытой двери хижины, откуда доносится аромат Черного Дыма. Те из обитателей, кто может, быстро убираются — они не питают любви к полиции — и остаются только четыре человека, лежащих, и один стоящий. У последнего на шее свернулся ручной мангуст. Он бегло говорит по-английски. Да, у него нет страха. Это была частная курительная вечеринка и — «Никаких дел сегодня — покажи, как ты куришь опиум». «Ага! Вы хотите видеть. Очень хорошо, я покажу. Хия! ты» — он пинает человека на полу — «покажи, как курить опиум». Тот, кого пнули, лениво хрюкает и поворачивается на локоть. Мангуст, всегда остающийся на шее человека, поднимает каждый волосок на своем теле, как рассерженная кошка, и болтает на ухо своему владельцу. Лампа для опиумной трубки — единственная в комнате, и освещает сцену, столь же дикую, как все, что есть на шабаше ведьм; мангуст действует как фамильярный дух. Голос с земли говорит тоном бесконечной усталости: «Ты берешь афим, вот так» — долгая, долгая пауза и еще один пинок от человека, одержимого дьяволом — мангустом. «Ты берешь афим?» Он берет гранулу черного, тягучего вещества на кончик вязальной спицы. «И зажигаешь афим». Он погружает гранулу в ночной свет, где она раздувается и дымится жирно. «А потом ты кладешь ее в свою трубку». Дымящаяся гранула заталкивается в крошечную чашечку толстой бамбуковой трубки, и всякая речь прекращается, за исключением неземного стрекота мангуста. Человек на земле сосет свою трубку, и когда дымящаяся гранула перестанет дымить, он будет на полпути к Ниббану. «Теперь уходи», — говорит человек с мангустом. «Я собираюсь курить». Пол хижины закрывается на освещенном красным светом виде сбитых в кучу ног и тел, и человек с мангустом опускается, опускается на колени, его голова склонена вперед, а маленький волосатый дьявол болтает на затылке.

После этого зловонный ночной воздух кажется почти прохладным, ибо хижина горячая, как печь. «Теперь в Колотоллу. Идите через хижины. В этом пороке нет никакого украшения».

Хижины теперь уступили место домам, очень высоким, просторным и очень темным. Если бы не узкие улицы, мы могли бы наткнуться на Чоуринги в темноте. Прошло полтора часа, и до сих пор мы ни разу не пересекли наш путь. «Вы могли бы бродить по городу всю ночь и никогда не пересечь одну и ту же линию. Помните, Калькутта — это не один из ваших захолустных городов в глубинке с населением в полтора лакха человек». «Сколько времени нужно, чтобы узнать его тогда?» «Около жизни, и даже тогда некоторые улицы сбивают вас с толку». «Сколько должен знать глава района?» «Каждый дом в своем районе, если может, кто владеет им, какой характер у жителей, кто их друзья, кто выходит и входит, кто слоняется по месту ночью и так далее и так далее». «И он знает все это ночью так же, как и днем?» «Конечно. Почему бы и нет?» «Нет причин в мире. Только сейчас кромешная тьма, и я хотел бы видеть, где закончится этот переулок». «За углом за той глухой стеной. Там есть лампа. Тогда вы сможете видеть». Тень вылетает из водостока и исчезает. «Кто это?» «Сержант полиции, просто чтобы видеть, куда мы идем на случай несчастных случаев». Другая тень шатается в темноте. «Кто это?» «Солдат из форта или моряк с кораблей. Я не совсем разглядел». Полиция открывает закрытую дверь в высокой стене и бесцеремонно натыкается на банду женщин, готовящих еду. Пол из утрамбованной земли, ступени, ведущие на верхние этажи, невыразимо грязные, а жара — жара апреля. Женщины поспешно встают, и свет фонаря — ибо полиция теперь зажгла фонарь в обычном лондонском стиле — показывает шесть одутловатых лиц — одно полутуземное, полукитайское, а остальные бенгальские. «Здесь нет мужчин!» — кричат они. «Дом пуст». Затем они ухмыляются, болтают, жуют пан, сплевывают и спешат вверх по ступеням в темноту. Ряд из трех больших комнат был объединен в одну здесь, и есть какое-то подобие циновок. Но обычный деревенский житель более роскошно размещен в конюшне англичанина. Лошадь фыркнула бы на такое размещение.

«Хорошее место, не так ли?» — любезно говорит полиция. «Это место, где моряков грабят и спаивают». «Они должны быть пьяны в стельку, прежде чем придут». «На-на! На сейлор мен и-я!» — хором кричат женщины, подхватывая одно слово, которое они понимают. «Арл гон!» Полиция не обращает внимания, но топает по большой комнате с циновками. Женщина дрожит в одной из них. «Что случилось?» «Лихорадка. Сик. Вери, вери сик». Она сжимается в кучу на койке и стонет.

Крошечный, кромешно-черный чулан открывается из длинной комнаты, и в него ныряет полиция. «Алло! Что здесь?» Вспыхивает фонарь, и белая рука с черными ногтями появляется из мрака. Кто-то спит или пьян на койке. Кольцо света фонаря медленно перемещается вверх и вниз по телу. «Моряк с кораблей. Его, скорее всего, ограбят до утра». Человек спит, как маленький ребенок, обе руки закинуты за голову, и он не лишен красоты. Он без обуви, а на чулках огромные дыры. Он чистокровный белый и носит румянец невинного сна на щеках.

Свет выключается, и полиция уходит; в то время как женщина в стойле дрожит и стонет, что она «сик; вери, вери сик».

ГЛАВА VII

ВСЕ ГЛУБЖЕ И ГЛУБЖЕ.

"I built myself a lordly pleasure-house,

Wherein at ease for aye to dwell;

I said:—'O Soul, make merry and carouse.

Dear Soul—for all is well.'"

—The Palace of Art.

«А куда дальше? Мне не нравится Колотолла». Полиция и их подопечный стоят в бесконечной пустоши домов под звездным светом. «К самой низкой сточной канаве из всех, но вы бы не поняли, если бы вам сказали». Они ведут, пока не доходят до последнего круга Ада — длинной, тихой, извилистой дороги. «Вот вы и на месте; можете видеть сами».

Но видеть нечего. С одной стороны — дома, суровые и темные, голые и лишенные мебели; с другой — низкие, жалкие лавки, освещенные, с бесстыдно открытыми дверями, где женщины стоят и бормочут и шепчутся друг с другом. Здесь тишина, или, по крайней мере, деловая тишина конторского служащего в рабочие часы. Одного взгляда вниз по улице достаточно. Ведите, джентльмены из полиции Калькутты. Мы не любим ряды открытых дверей, пылающие лампы внутри, проблески безвкусных туалетных столиков, украшенных маленькими гипсовыми собачками, стеклянными шарами с рождественских елок и — ибо религию нельзя презирать, даже если женщины пали — картинками святых и статуэтками Девы. Улица длинная, и другие улицы, полные тех же жалких товаров, ответвляются от нее.

«Почему они такие тихие? Почему не шумят, не поют, не кричат и все такое?» — «А с чего бы им, беднягам?» — отвечают полицейские и начинают рассказывать жуткие истории о женщинах, которых обманом заманили в эту ловушку. Затем следуют другие истории, заставляющие усомниться во всем на свете и в людях с безупречной репутацией. «Как вы, полицейские, можете сохранять веру в человечество?»

«Это потому, что вы видите все это скопом впервые, и зрелище это не из приятных. Заставляет человека содрогнуться, не так ли? Но вспомните, вы сами просили показать худшие места, так что жаловаться не на что». — «Кто жалуется? Показывайте свои ужасы. Разве это не европейка у той двери?» — «Да. Миссис Д., вдова солдата, мать семерых детей». — «Девятерых, если позволите, и добрый вечер вам», — визгливо отзывается миссис Д., прислонившись к дверному косяку, сложив руки на груди. Это довольно симпатичная, хрупкого телосложения евразийка, и какой бы стыд она ни испытывала когда-то, она давно отбросила его в сторону. Бесформенная бирманка с высокими скулами и ртом, как у акулы, называет миссис Д. «мем-сахиб». Это слово звучит невыразимо неприятно. Ее жизнь — дело ее и ее Создателя, но тем, что она — вдова солдата Королевы — опустилась до такой вульгарной низости на глазах у всего города, она оскорбила белую расу. «Вы из провинции, и, конечно, не понимаете. В городе полно таких, как она», — говорят полицейские. И тогда становится ясна причина дерзости Калькутты. Неудивительно, что туземцы перестают уважать сахибов, видя то, что они видят, и зная то, что они знают. В старые добрые времена достопочтенные Директора депортировали тех, кто вел себя неподобающе, и белый человек сохранял лицо. Он мог быть негодяем, но негодяем крупного масштаба. Он не опускался на глазах у народа. Туземцы совершенно правы, когда не уступают дорогу сахибу, который приложил столько усилий, чтобы доказать, что он из той же плоти и крови.

Все это время миссис Д. стоит на пороге своей комнаты и смотрит на мужчин бесстыдными глазами. У миссис Д. есть своя история. И она не прочь ее рассказать. «Какое — кхм — дело, в котором вы были — э-э — замешаны, миссис Д.?» — «Говорили, что я отравила мужа, подсыпав что-то в его питьевую воду». Это интересно. — «И — а — вы это сделали?» — «Это не было доказано», — говорит миссис Д. со смехом, приятным, светским смехом, который делает честь ее воспитанию. Достойная миссис Д.! Стоило бы какому-нибудь романисту — скажем, французскому — вытащить вас из этого притона и заставить говорить.

Полицейские продвигаются дальше, в район миссис Д. Повсюду пустые дома и болтливые женщины в ситцевых платьях. Часы в городе показывают почти полночь, но полицейские не собираются останавливаться. Они ныряют туда-сюда, словно мародеры в прибой; и каждое такое погружение извлекает на свет образчик нищеты, грязи и горя.

Женщина — евразийка — садится на койке и сонно моргает, глядя на полицейских. Затем она с ворчанием валится обратно. «Что с тобой?» — «Я живу на Маркисс-лейн и...» — это с предельной серьезностью — «...я так пьяна». У нее довольно примечательное цыганское лицо, но ее лексикон не помешало бы улучшить.

«Пойдемте, — говорят полицейские, — мы вернемся на Бентинк-стрит и направим вас в сторону отеля "Грейт Истерн"». Они идут долго и размеренно, и разговор заходит об игорных притонах. «Вам бы посмотреть, как наши ребята берут один из них. Когда мы намечаем притон, мы расставляем людей у входов и берем его штурмом. Иногда китайцы кусаются, но, как правило, дерутся честно. Жаль, что у нас нет притона, чтобы вам показать. Давайте зайдем сюда — может, что-то и происходит». «Здесь» оказывается в самом сердце китайского квартала, ибо косички — неужели они когда-нибудь ложатся спать? — снуют по улицам. «Никогда не заходите в китайское заведение в одиночку», — говорят полицейские и распахивают калитку в массивной зеленой двери. Появляются двое китайцев.

«Что мы собираемся увидеть?» — «Японских дев... Нет, черт возьми! Хватай того китайца, быстро». Косичка пытается проскочить обратно через двор во внутреннюю комнату, но большая рука на плече разворачивает его и ставит в хвост колонны наступающих англичан, которые, надо заметить, производят изрядный шум своими сапогами. Распахивается вторая дверь, и посетители входят в большую квадратную комнату, залитую газовым светом. Здесь тринадцать косичек, глухих и слепых к внешнему миру, склонились над столом. Пойманный китаец беспокойно мечется в хвосте процессии. Проходит пять — десять — пятнадцать секунд, англичане стоят на самом свету, менее чем в трех шагах от поглощенной игрой банды, которая ничего не видит. Затем дородный суперинтендант хлопает себя по бедру с треском, похожим на пистолетный выстрел, и кричит: «Как дела, Джон?» Следует бешеный рывок перепуганных «сынов Неба», которые чуть не сбивают друг друга с ног в своем стремлении выбраться. Одна косичка сгребает кучу медных монет, другая — фарфоровую суповую чашку, и лишь маленькая горка обличающих каури остается на белой циновке, покрывающей стол. Менее чем за полминуты посетителю становятся ясны два факта. Во-первых, косичка по большей части состоит из шелка и царапает ладонь, когда скользит сквозь пальцы; и во-вторых, предплечье китайца на удивление мускулистое и хорошо развитое. «Что теперь будет?» — «Ничего. Нас всего трое, и все зачинщики разбегутся. Они у нас на крючке, в любой момент поймаем, если этот визит не заставит их сменить место. Эй, Джон! Никаких игр сегодня. Покажи, как вы играете. Тот толстый паренек — наш осведомитель».

Половина косичек скрылась в темноте, но остальные, получив тройное заверение, что полиция действительно не собирается «устраивать проблемы», возвращаются к столу и стоят вокруг, пока крупье манипулирует каури, маленькой изогнутой бамбуковой палочкой и суповой чашкой. Они никогда не играют, эти невинные души. Они приходят только посмотреть и покурить опиум в соседней комнате. И все же, по мере того как игра продолжается, их глаза загораются, и один за другим они ставят деньги на чет или нечет — количество каури, которые оказываются накрыты или не накрыты маленькой суповой чашкой. «Майтан» — так называется это развлечение, и, каковы бы ни были его недостатки, оно чистое. Полицейские наблюдают, как их подопечный играет и обирает покрытого пергаментной кожей ужаса — одного из Струльдбругов Свифта, заблудившегося из Лапуты, — на огромную сумму в две анны. Возврат этого богатства в двойном размере заставляет проигравшего биться лбом о стол от чистого восторга.

«Самая аморальная игра. Человек может проиграть целых пять рупий, если начнет играть на закате и будет продолжать всю ночь. Вы сами-то никогда не играете в вист?»

«Послушайте, мы привели вас сюда не для того, чтобы высмеивать этот отдел. Человек может проиграть сколько угодно, может и подраться, а если проиграет все деньги, то пойдет на кражу, чтобы добыть еще. Китаец помешан на азартных играх, и половина преступлений совершается из-за них. Это нужно пресекать. Вот мы и на Бентинк-стрит, отсюда до "Грейт Истерн" можно доехать за несколько минут. Храмы Джосс? О, да. Если хотите еще ужасов, суперинтендант Лэмб возьмет вас с собой завтра после обеда в пять. Спокойной ночи».

Полицейские уходят, и через несколько минут мы достигаем тихой респектабельности Олд-Каунсил-Хаус-стрит с мрачной Свободной церковью в конце. Вся добропорядочная Калькутта легла спать, прошел последний трамвай, и ночной покой опустился на мир. Было бы разумно и рационально взобраться на шпиль этой церкви и закричать: «О, истинно верующие! Благопристойность — это обман и фикция. Под звездами нет ничего чистого, или святого, или здорового, и все мы вместе катимся в преисподнюю. Аминь!» Поразмыслив, я решил, что не стоит; ибо шпиль скользкий, ночь жаркая, а полицейские специально предупредили своего подопечного, что он не должен поддаваться впечатлению от ужасов, которые нельзя описать или даже намекнуть на них.

«Доброе утро», — говорит полицейский, вышагивающий по тротуару перед «Грейт Истерн», и приветливо кивает головой, показывая, что он — представитель Закона и Порядка и что город Калькутта пока в безопасности от самого себя.

ГЛАВА VIII

О ЛЮЦИИ.

Нужно чем-то заполнить время до пяти часов вечера, когда суперинтендант Лэмб откроет новые ужасы. Почему бы, воспользовавшись трамваем, не съездить на старое кладбище на Парк-стрит?

«Хочешь на Парк-стрит? Трамваи туда не ходят. Выходи здесь». Кондукторы калькуттских трамваев не отличаются вежливостью. Вагон безразлично прогрохотал дальше, а высаженный пассажир оказался в Дхурумтолле, которая, возможно, является хайвеем Хаммерсмит в Калькутте. Провидение устроило эту ошибку и проложило путь к Великому Открытию, которое публикуется впервые. Дхурумтолла полна народа Индии, гуляющего семьями, группами и парочками, о чем-то шепчущимися. И эти люди Индии — ни индусы, ни мусульмане — ни евреи, ни эфиопы, ни гебры, ни экспатриированные британцы. Это евразийцы, и их сейчас в Дхурумтолле сотни и сотни. Вот папа в блестящем черном цилиндре, достойном советника Королевы, и мама, чье шелковое платье туго обтягивает ее дородную фигуру, и «выводок», состоящий из маленьких мальчиков в соломенных шляпах, с оливковыми щеками и острыми глазами, и длинноногих девиц в белых ажурных чулках, призванных собирать пыль. Есть здесь молодые люди, которые курят плохие сигары и держатся с важным видом — те, у кого есть доход. Есть и молодые женщины с прекрасными глазами и изумительными платьями, которые всегда так плохо сидят в плечах. И они несут молитвенники или корзинки, потому что идут либо к мессе, либо на рынок. Без сомнения, это и есть народ Индии. Они здесь родились, здесь выросли и здесь умрут. Англичанин только приезжает в страну, а туземцы, конечно, были здесь с самого начала, но эти люди были созданы здесь, и никто ничего для них не сделал, кроме как говорил и писал о них. И все же некоторые из них принадлежат к старым и почетным семьям, владеют домами в Силдахе и богаты, немногие из них. Все они выглядят процветающими и довольными и вечно болтают на том любопытном диалекте, который никто еще не удосужился перенести на бумагу. Помимо того немногого, что они изволят время от времени раскрывать в газетах, мы ничего не знаем об их жизни, которая так тесно соприкасается с белыми, с одной стороны, и черными — с другой. Это должно быть интересно — интереснее, чем бесцветная англо-индийская статья; но кто об этом писал? Был однажды роман, в котором вторая героиня была евразийкой. Она была строго второстепенным персонажем и закончила печально. Поэт этой расы, Генри Дерозио — тот, о ком написал историю мистер Томас Эдвардс, — был увлечен Китсом, Скоттом и Шелли и в поисках материала упустил из виду то, что лежало ближе всего к нему. Вся эта масса человечества в Дхурумтолле не исследована и почти неизвестна. Требуется, следовательно, писатель из числа евразийцев, который написал бы так, чтобы люди с удовольствием читали историю евразийской жизни; тогда посторонние заинтересуются народом Индии и признают, что у этой расы есть потенциал.

Тщетная попытка добраться до Парк-стрит из Дхурумтоллы заканчивается на рынке — люди называют его рынком Хогга. Возможно, его построил рыцарь с таким именем. Он и наполовину не так хорош, как Кроуфорд-маркет в Бомбее, но... он, кажется, стал местом свиданий молодой Калькутты. Естественная склонность юности — поспать подольше и позволить старшим выполнять всю тяжелую работу. Почему же тогда Пирам, которому в десять часов нужно расчерчивать бухгалтерские формы, и Фисба, которую не может интересовать цена на говядину второго сорта, должны в нарочито безупречных нарядах бродить вокруг прилавков, пока солнце еще не поднялось высоко над землей? Пирам несет трость с имитацией серебряных накладок, а на его ботинках тканевые вставки; но его воротничок носится уже второй день. Фисба венчает свою темную голову синим бархатным беретом «Тэм-о-шентер»; но на одном из ее ботинок не хватает пуговицы, а на левой перчатке дырка. Мама, которая презирает перчатки, быстро наполняет неглубокую корзину, которую несет мальчик-кули, овощами, картофелем, фиолетовыми баклажанами и — о, Пирам! Целуешь ли ты Фисбу, когда мамы нет рядом? — чесноком — да, «лассон» с базара! Мама щедра в своих взглядах на чеснок. Пирам заходит за угол прилавка, делая вид, что никого не ищет — нет, конечно, — и выказывает подчеркнутую вежливость маме. Каким-то образом он и Фисба ускользают вместе, а мама, очень дородная и очень разговорчивая, остается торговаться, сортировать и выбирать в одиночестве. Во имя Священного Единства, не уходите, молодые люди, к мясным прилавкам для обмена признаниями! Идите к этому концу, куда привозят розы в больших плоских корзинах, где воздух тяжел от аромата цветов, а молодые бутоны и зелень устилают весь пол. Они не пойдут — они предпочитают разговаривать у мертвых, неромантичных туш баранины, где не так много покупателей. Должно быть, была ссора, которую нужно замять. Фисба встряхивает синий бархатный берет и презрительно говорит: «О, йес!» Пирам отвечает: «Но-а, но-а. До-ант сей зэт». Корзина мамы полна, и она поспешно подхватывает Фисбу. Пирам уходит. Он никогда не приходил сюда за покупками. Он пришел встретить Фисбу, которая через десять лет будет обладать фигурой, очень похожей на мамину. Пусть их путь будет гладким, и после честной службы Правительству пусть Пирам выйдет на пенсию с 250 рупиями в месяц в маленький уютный домик где-нибудь в Мунгере или Чунаре!

От любви естественным образом переходим к смерти. Где находится кладбище на Парк-стрит? Сотня извозчиков спрыгивают со своих козел и вторгаются на рынок, и после короткой борьбы один из них выгружает свою добычу на кладбище — жуткое новое место, рядом с трамвайными путями. Это не то, что нужно. Живые мертвецы здесь — люди, чьи имена еще не совсем стерлись и чьи надгробия обихожены. «Где старые мертвецы?» — «Туда никто не ходит», — говорит извозчик. — «Это по той дороге». Он указывает на длинную и совершенно пустынную улицу, идущую между высокими стенами. Это то самое место, и вход в него, с садовником, ожидающим посетителя с одной коричневой, помятой розой, с решетчатой дверью и профессиональными объявлениями, до ужаса напоминает вход на кладбище в Симле. Но, оказавшись внутри, посетитель оказывается в самом сердце полного запустения — тем более унылого, что здесь подметено. Нижняя Парк-стрит разрезает огромное кладбище пополам. Путеводители скажут вам, когда это место было открыто и когда закрыто. Глаз готов поклясться, что оно такое же древнее, как Геркуланум и Помпеи. Гробницы — это маленькие домики. Как будто мы идем по улицам города, так они высоки и так близко стоят — город, опаленный огнем и изъеденный морозом и осадой. Люди, должно быть, боялись, что их друзья восстанут раньше положенного срока, раз они придавили их такими жестокими грудами каменной кладки. Сильный мужчина, слабая женщина или чей-то «младенец сын в возрасте пятнадцати месяцев» — для каждого приземистый обелиск, изуродованный классический храм, склеп из чунама или кирпичный подсвечник — тяжелая плита, изъеденные ржавчиной перила, криворотые херувимы и апоплексические ангелы. Люди были богаты в те дни и могли позволить себе вложить сотню кубических футов кладки в могилу даже такого скромного человека, как «Джн. Клементс, капитан сельской службы, 1820 г.». Когда «возлюбленный» занимал ранг, соответствующий комиссару, усилия еще более роскошны, а стихи... Ну, следующее говорит само за себя:

"Soft on thy tomb shall fond Remembrance shed

The warm yet unavailing tear,

And purple flowers that deck the honoured dead

Shall strew the loved and honoured bier."

Невыполнение контракта, будем надеяться, не влечет за собой конфискацию задатка; иначе покойные могли бы огорчиться. Плита выпала из гробницы и глупо прислонилась к ней; перила сгнили, и нет более долговечных украшений, чем пятна и разводы, которые являются делом рук погоды, а не результатом «теплой, но тщетной слезы».

Давайте походим и пофилософствуем о надгробиях, волоча мантию благочестивых размышлений по могильным дорожкам. Вот большая и величественная гробница, посвященная «Люции», которая умерла в 1776 году в возрасте 23 лет. Здесь также есть покрытые лишайником стихи, которые может прочесть непочтительный палец. Так они писали, когда их сердца были тяжелы, сто шестнадцать лет назад:

"What needs the emblem, what the plaintive strain,

What all the arts that sculpture e'er expressed,

To tell the treasure that these walls contain?

Let those declare it most who knew her best.

"The tender pity she would oft display

Shall be with interest at her shrine returned,

Connubial love, connubial tears repay,

And Lucia loved shall still be Lucia mourned.

"Though closed the lips, though stopped the tuneful breath,

The silent, clay-cold monitress shall teach—

In all the alarming eloquence of death

With double pathos to the heart shall preach.

"Shall teach the virtuous maid, the faithful wife,

If young and fair, that young and fair was she,

Then close the useful lesson of her life,

And tell them what she is, they soon must be."

Это звучит хорошо даже спустя столько лет, не так ли? И кажется, что Люция совсем рядом, несмотря на то, что более позднее поколение любит называть чопорностью стихов старого времени.

Кто провозгласит достоинства Люции — умершей в расцвете лет, когда еще не было даже «Газеты Хики», чтобы описывать развлечения Калькутты и публиковать со скандальными звездочками любовные связи глав департаментов? Какой пузатый ост-индский корабль привез «добродетельную деву» вверх по реке, и «заключила ли Люция свою сделку», как говорили в те времена, в первый, второй или третий день после прибытия? Или она, вместе с другими из своей партии, устроила бал для незамужних дам в качестве последней попытки — следуя обычаю страны? Нет. Она была прекрасной кентской девой, отправленной за пятьсот фунтов английскими деньгами под присмотром капитана, чтобы выйти замуж за человека по своему выбору, а он хорошо знал Клайва, имел дела с Омичандом и разговаривал с людьми, пережившими ужасную ночь в Черной дыре. Он был богатым человеком, побитая гробница Люции доказывает это, и он дал Люции все, что могла пожелать ее душа: выкрашенную в зеленый цвет лодку, чтобы дышать воздухом на реке по вечерам. Мальчиков-рабов, которые могли играть на валторне, и даже очень элегантную, изящную карету с благородной крышей, украшенной цветами, десять лучших полированных стекол, украшенных несколькими элегантными медальонами, обогащенными перламутром, чтобы она могла совершать прогулки по курсу, как подобает жене фактора. Все это он дал ей. И когда конвои поднимались по реке, и гремели пушки, и слуги достопочтенной Ост-Индской компании пили за здоровье короля, будьте уверены, что Люция раньше всех других дам в Форте имела право выбора новых тканей из Англии и в результате была сердечно ненавидима. Тилли Кеттл написал ее портрет незадолго до ее смерти, и горячие молодые писари дрались на шпагах в крепостном рву за честь сопровождать ее в менуэте в калькуттском театре или «Панч-хаусе». Но Уоррен Гастингс танцевал вместо них, и писари были посрамлены — каждый из них. Она была тостом далеко вверх по реке. И она гуляла вечером по бастионам Форт-Уильяма и говорила: «О, я протестую!» Именно там она обменивалась поздравлениями со всеми своими друзьями 20 октября, когда те, кто остался в живых, собирались вместе, чтобы поздравить друг друга с тем, что пережили еще один жаркий сезон; и мужчины — даже трезвый фактор не видел здесь ничего плохого — напивались по-королевски и по-британски мадерой, которая дважды обогнула Мыс. Но Люция заболела, и доктор — тот, кто вернулся домой через семь лет с пятью с половиной лакхами и уголком этого огромного кладбища на свой счет — сказал, что это пукка или гнилая лихорадка, и организм требует укрепления. Поэтому они кормили Люцию острым карри и глинтвейном, настоянным на спирте и укрепленным специями, почти неделю; в конце которой она навсегда закрыла глаза на унылую реку и Форт, а галантный кавалер, склонный к изящной словесности, открыто плакал, как это делали тогда, не стыдясь этого, и сочинил вышеприведенные стихи, считая себя искусным мастером пера — чтоб мне провалиться! Но фактор был так опечален, что не мог написать ничего вовсе — мог только тратить свои деньги — а он считал свое богатство лакхами — на роскошную могилу. Чуть позже он утешился, и когда прибыла следующая партия —

Но это не имеет никакого отношения к истории Люции, добродетельной девы, верной жены. Ее призрак отправился на большой Калькуттский бал той же ночью и выглядел очень красиво. Я встретил ее.

СРЕДИ ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНИКОВ

ГЛАВА I

Mar., 1888

ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНЫЙ ПОСЕЛОК.

Джамалпур — штаб-квартира Восточно-Индийской железной дороги. Само по себе это не удивительное заявление. Удивление начинается с исследования Джамалпура, станции, полностью созданной и посвященной использованию тех неутомимых слуг общества, железнодорожников. У них есть свои города в Тундле и Асансоле; выжженный солнцем санаторий в Бандикуи; а Хаура, Аджмер, Аллахабад, Лахор и Пинди знают их колонии. Но Джамалпур — это «железнодорожный» город в чистом виде, и тот, кто не имеет никакого отношения к В.И.Ж.Д. в той или иной форме, чувствует себя здесь чужаком и незваным гостем. Поезд, постоянно идущий на восток и юг, уносит его от мучений северо-запада во влажное, ватное тепло Бенгалии, где можно найти тепличное тепло, испортившее характер добрых жителей Калькутты. Земля здесь жирная и маслянистая от хорошей жизни и богатства тел бесчисленных мертвых существ; и здесь — прямо над Мокамехом — можно увидеть поля, простирающиеся без единой палки, камня или куста, прерывающего вид, от железнодорожной линии до горизонта.

Провинциальным простакам нужно посмотреть на карту, чтобы узнать, что Джамалпур находится недалеко от верхнего левого угла большой петли, которую В.И.Ж.Д. выбрасывает вокруг Бхагалпура и части округов Бара-Банки. К северу от Джамалпура, насколько это возможно, лежат Ганг и Тирхут, а к востоку вид перекрывает отрог вулканического хребта Раджмахал.

Станция, где нет ни судьи, ни комиссара, ни заместителя, ни «стэнта», где нет судов, тикка-гари, окружных суперинтендантов полиции и многих других свидетельств сверхкультурной цивилизации, — это диковинка. «Мы управляем собой сами, — гордо говорит Джамалпур, — или управляли — до тех пор, пока у нас не появилось местное самоуправление, и теперь нами управляет маркер для ракеток». Это печальный факт. Станция, которая начала свое существование тридцать с лишним лет назад, до сравнительно недавнего времени сама контролировала свои дороги, канализацию, санитарию и тому подобное. Но с введением местного самоуправления было предписано, чтобы «бесценное благо» было распространено на место, созданное европейцами и для них, и был создан совершенно новый муниципалитет, назначенный по многим правилам игры. В последовавшей стычке маркер для ракеток клуба пробился вперед, обеспечил себе место в совете, состоящем в основном из бабу, и с того дня взгляды Джамалпура на управление не подлежат публикации. Чтобы понять масштаб оскорбления, нужно изучить город — ибо станцией, в строгом смысле этого слова, он не является. Кротоны, пальмы, манго, меллингтонии, тик и бамбук украшают его, а пуансеттия и бугенвиллея, железнодорожный вьюнок и бигнония венуста делают его ярким и красочным. Он спланирован с военной точностью: каждому дому — своя доля сада, своя дорожка из красного кирпича, свои деревья и аккуратная маленькая калитка. Его общий вид, несмотря на голландскую формальность, напоминает английскую деревню, такую, какую предприимчивые режиссеры ставят в театрах на родине. Холмы обняли его с трех сторон, а с четвертой он ограничен тем, что здесь называют «депо»; другими словами, станцией, офисами и мастерскими компании. В.И.Ж.Д. существует только для посторонних. Ее служащие говорят о ней с благоговением, гневом, презрением или восторгом как о «Компании»; и они никогда не забывают большую, большую букву К. Люди, должно быть, относились к достопочтенной Ост-Индской компании примерно так же много веков назад. «Компания» в Джамалпуре — это лорд Дафферин, все члены Совета, личная охрана, сэр Фредерик Робертс, мистер Уэстленд, чье имя стоит внизу денежных купюр, Восточная компания по страхованию жизни и правительство Бенгалии — все в одном лице. Сначала, когда незнакомец входит в эту жизнь, он склонен насмехаться и спрашивать в своем невежестве: «Что это за Компания, о которой вы так много говорите?» Позже он перестает насмехаться; ибо Компания — это «большая» вещь — почти достаточно большая, чтобы удовлетворить американца.

Прежде чем начать описывать ее дела, пусть будет написано и повторено несколько раз в дальнейшем, что пассажирские вагоны В.И.Ж.Д., и особенно второго класса, сейчас просто ужасны — они грязные и немытые, неприятные на вид и неприятные для жизни. Бросив этот маленький камень, мы изучим Джамалпур. Когда он был заложен, в год Мятежа или до него, его проектировщики оставили место для роста и сделали дома одного общего дизайна — некоторые из кирпича, некоторые из камня, некоторые трех-, четырех- и шестикомнатные, некоторые казармы для холостяков и некоторые двухэтажные — все для использования служащими. Кингс-роуд, Принс-роуд, Куинс-роуд и Виктория-роуд — Джамалпур лоялен — пересекают ширину станции; а Альберт-роуд, Черч-стрит и Стим-роуд — ее длину. Ни на этих дорогах, ни на каких-либо более мелких, затененных прохладой, нет ничего нечистого или неприглядного. В окрестностях есть унылая деревня, о которой говорят, что она извлекает максимум из любой холеры, которая может быть, но сам Джамалпур безупречно и чистоплотно опрятен. От церкви Святой Марии до железнодорожной станции и от зданий, где ежедневно печатают около полулакха билетов, до звенящих, ревущих, грохочущих мастерских — все имеет вид того, что было убрано в десять часов того же утра и помещено под стеклянный колпак. В дорогах есть святое спокойствие — совершенно не похожее ни на что в английском промышленном городе. Колесных экипажей мало, потому что бунгало каждого человека находится близко к его работе, и когда день начался и офисы «Локо» и «Трафика» впитали в себя тысячи туземцев и сотни европейцев, вы пройдете под пятнистыми тенями деревьев, не слыша ничего громче, чем воркование какого-нибудь носильщика, играющего с ребенком на веранде, или слабое бренчание пианино. Это приятно и создает впечатление утонченности в стиле Ватто, смягченной аркадской простотой. Сухой, мучительный вой «зуммера», большого парового свистка, нарушает тишину, и весь Джамалпур оживает от топота ног, ищущих обед. Компания дает один час на еду между одиннадцатью и двенадцатью. Ровно в полдень происходит еще один рывок обратно в мастерские или офисы, и Джамалпур спит весь день до четырех или половины пятого, а затем просыпается для игры в теннис в институте.

В жаркую погоду он плещется в плавательном бассейне или читает, ибо у него есть библиотека из нескольких тысяч книг. Одна из самых питательных лож в юрисдикции Бенгалии — «Святой Георгий на Востоке» — живет в Джамалпуре и собирается дважды в месяц. Ее члены с оправданной гордостью отмечают, что вся фурнитура была сделана их собственными руками; и ложа по своему оснащению и энергии мастеров может сравниться с любой в Индии. Но институт — это центральное место сбора, и его полдюжины теннисных кортов и аккуратно разбитые площадки, кажется, всегда полны. Здесь, если судить по стороннему наблюдателю, происходит большая часть флирта Джамалпура, и здесь лихой ученик — ученики самые оживленные из всех — узнает, что есть проблемы посложнее тех, что он изучает в вечерней школе, и что сердце девы более непостижимо, чем механизм локомотива. По вторникам и пятницам парадируют волонтеры. Роты А и Б, всего 150 человек, волонтеров В.И.Ж.Д., расквартированы здесь с оркестром. Их форма, серая с красными отворотами, не прекрасна, но они умеют стрелять и маршировать. Они должны. «Компания» делает условием службы, что человек должен быть волонтером; и волонтером он должен быть не только на словах, иначе кто-нибудь спросит, почему. Учитывая, что между Хаурой и Динапуром нет регулярных войск, «Компания» делает хорошо, взимая эту дань. Некоторые старые солдаты устали от муштры, некоторым молодым она не нравится, но — то, как они садятся в поезд и выходят из него, стоит посмотреть. Они такой мобильный корпус, какой только можно пожелать, и, возможно, лет через десять-двенадцать Правительство, возможно, будет побуждено проявить реальный интерес к ним и потратить несколько тысяч рупий на обеспечение их настоящими солдатскими комплектами — а не только формой и винтовкой. Их ряды включают все виды и условия людей — начальников «Локо» и «Трафика», «Компания» не уважает ранги — клерков в «аудите», мальчиков из торговых фирм на родине, борющихся с тонкостями таблиц времени, тарифов и фрахта; охранников, которые поседели на службе у Компании; водителей почтовых и пассажирских поездов с нервами из чугуна, которые могут стрелять весь долгий день, не теряя самообладания и не суетясь; светлокожих восточных индийцев; людей с Тайнсайда, медлительных в речи и необычайно сильных в руках; долговязых учеников, которые еще не «заматерели»; слесарей, токарей, мастеров, полных, помощников и субассистентов начальников станций и множество других. В руках молодых людей штатная винтовка Мартини-Генри естественно иногда сходит с линии в охотничьих экспедициях.

Вдоль одной стороны станции проходит двенадцатисотярдовый полигон, и состояние травы у стрельбищ говорит само за себя. В рядах волонтеров разбросано немало старых солдат, ибо Компания питает слабость к набору из Армии для своих охранников, которые со временем могут стать начальниками станций. Хороший человек из Армии, со всеми правильными документами и сертификатами от своего командира, может, внеся двадцать фунтов для оплаты проезда домой в случае увольнения, поступить на службу в Компанию на сумму чуть менее ста рупий в месяц и со временем дорасти до четырехсот в качестве начальника станции. Железнодорожное бунгало — а они построены так же основательно, как и двигатели — обойдется ему более чем в одну девятую часть зарплаты его разряда, а Пенсионный фонд обеспечивает его старость.

Подумайте на мгновение о количестве людей, которое должна использовать линия, идущая от Хауры до Дели, и вы поймете, каким огромным количеством покровительства обладает Компания. Естественно, отец, который работал на линии, ожидает, что линия сделает что-то для сына; и линия не медлит с удовлетворением его пожеланий, где это возможно. Сыновья старых служащих могут быть приняты на работу в возрасте пятнадцати лет или около того в качестве учеников в «мастерские», получая двадцать рупий в первый и пятьдесят в последний год их контракта. Затем они зачисляются в книги как полноценные «мужчины» с зарплатой, возможно, 65 рупий в месяц, и дорога для них открыта во многих отношениях. Они могут стать мастерами отделов с зарплатой 500 рупий в месяц или водителями, зарабатывающими с учетом сверхурочных 370 рупий; или, если они были приняты в аудит или трафик, они могут контролировать бесчисленных бабу и получать несколько сотен рупий ежемесячно; или, в восемнадцать или девятнадцать лет, они могут быть билетными контролерами, работая до разряда охранника и т. д. Каждый ранг огромного человеческого улья имеет желание видеть своих сыновей устроенными должным образом, и туземные рабочие, около трех тысяч только в локомотивном отделе, по словам одного человека, «делают из этого семейное дело. Вы видите всех этих людей, точащих латунь и следящих за техникой? У них у всех есть родственники, и многие из них владеют землей под Мунгером, недалеко от нас. Они приводят своих сыновей, как только те становятся достаточно взрослыми, чтобы что-то делать, и Компания скорее поощряет это. Видите ли, отец в некотором роде отвечает за своего сына, и он научит его всему, что знает, и таким образом Компания держит их всех в руках. Вы не представляете, насколько сообразителен туземец, когда работает на себя. Весь район вокруг, вплоть до Мунгера, более или менее зависит от железной дороги».

Бабу в отделе трафика, в складах, отделе выдачи, во всех отделах, где люди сидят долгий, долгий индийский день среди бухгалтерских книг, проверяют, пишут карандашом и имеют дело с цифрами, статьями и рупиями, можно насчитать сотнями. Представьте себе борьбу среди них за то, чтобы усадить своих сыновей в удобные кресла с тростниковым сиденьем, перед большой оловянной чернильницей и стопками бумаги! Бабу — прекрасные бухгалтеры, и если бы мы только могли это увидеть, милосердное Провидение создало бабу для цифр и деталей. Без него дивиденды любой компании были бы съедены расходами английских или городских клерков. Бабу — великий человек, и чтобы уважать его, вы должны увидеть сотню или около того его в комнате длиной в сто ярдов, склонившихся над бухгалтерскими книгами, книгами и еще раз книгами — молчаливых, как Сфинкс, и занятых, как пчелы. Он — смазка великого механизма Компании, чьи пути и дела нельзя описать в одной заметке.

ГЛАВА II

МАСТЕРСКИЕ.

Железнодорожники, как и армейские и гражданские касты, имеют свой собственный язык и жизнь, которую посторонний не может надеяться понять. Например, когда Джамалпур называет себя находящимся «на Длинном разъезде», требуется долгое объяснение, прежде чем посетитель поймет тот факт, что все двести тридцать с лишним миль петли от Лакхисарая до Кану-Джанкшен через Бхагалпур так презрительно трактуются. Джамалпур настаивает, что он находится вне мира, и делает это оправданием для того, чтобы гордиться собой и всеми своими институтами. Но в одном он плохо, позорно обеспечен. По умеренной оценке, в этом месте должно быть около двухсот европейцев с семьями. Они могут и получают свои мелкие припасы из Калькутты, но они зависят от милости базара в отношении мяса, которое, кажется, развозят от двери к двери. Есть Раджа, который владеет или имеет долю в земле, на которой стоит станция, и он против забоя коров. По этим причинам Джамалпур не слишком хорошо снабжается хорошим мясом, и что ему нужно, так это приличный мясной рынок с чисто контролируемыми условиями забоя. «Компания», которая дает гранты школам, строит институт и бросает тень своей защиты на все место, могла бы помочь продвижению этой схемы.

Сердце Джамалпура — это «мастерские», и здесь посетитель увидит больше вещей за час, чем сможет понять за год. Стим-стрит очень уместно ведет к сорока или пятидесяти акрам, которые занимают «мастерские», и к занятой тишине офиса суперинтенданта локомотивов, где человек должен записать свое имя и дело на клочке бумаги, прежде чем сможет проникнуть в Храм Вулкана. Около трех тысяч пятисот человек работают в «мастерских», и через десять минут после начала рабочего дня помощник суперинтенданта точно знает, сколько человек «внутри». Имена глав отделов — молчаливых, тяжелоруких людей, капитанов пятисот и более человек — четко напечатаны на доске, которая в точности похожа на маркер для бильярда. Они «отмечают жизнь», когда приходят, и их несколько имен представляют зарплаты в размере шести тысяч в месяц. Это люди, которых стоит слушать с почтением. Они родом из Манчестера и Клайда, и великих металлургических заводов Севера: приятно, как холодная вода в жаждущей земле, снова услышать полный нортумбрийский бурр или протяжное йоркширское «ай». Под их великой серьезностью поведения — человек, отвечающий за оборудование стоимостью в несколько лакхов, не может позволить себе быть буйно веселым — скрывается мелодия и юмор. Они могут петь, как северяне, и в часы досуга возвращаться к речи Железных стран, которые они оставили позади, когда «Аб о' т' яте» и весь проницательный ум «Бена Брайарли» сотрясают теплый воздух Бенгалии глубоким грудным смехом. Послушайте «Раглан Тун» с припевом, таким же верным, как падение паровых молотов, и представьте, что вы снова в дымном, грохочущем, звенящем Севере!

Но это «неофициальная» сторона. Идите вперед через ворота под деревьями манго и ступите сразу в сараи, которые имеют так же мало общего с манго, как локомотив с Лакшми. «Зуммер» воет, ибо почти время обеда. Со всех сторон мастерских слышится бег, облако летящих туземцев и процессия более степенно шагающих англичан, и через три короткие минуты вы остаетесь абсолютно одни среди остановленных колес и ремней, шкивов, кривошипов и кранов — в тишине, нарушаемой только мягким вздохом далекого парового клапана или воркованием голубей. Вы, по любезно предоставленному разрешению, вольны бродить где угодно по пустым мастерским. Зайдите в огромную, кирпичную, крытую жестью конюшню, способную вместить двадцать четыре локомотива на лечении, и посмотрите, что нужно сделать с Железным Конем раз в три года, если он должен хорошо выполнять свою работу. При размышлении, Железный Конь — это неправильно. Двигатель — это она, такая же женственная, как корабль или шахта. Здесь стоит «Эхо», ее колеса сняты, она покоится на блоках, ее нижняя часть механизма вынута, а бок исписан таинственными иероглифами мелом. Огромная выкрашенная в зеленый цвет железная стойка для упряжи несет ее поршень и эксцентриковые тяги, а аккуратно покрашенная доска показывает, что такие-то англичане являются слесарем, помощником и учеником, занятыми редактированием этого «Эхо». Двигатель, увиденный с платформы, и двигатель, увиденный снизу, — это две очень разные вещи. Один так же не впечатляет, как телега; другой так же внушителен, как военный корабль на верфи.

Таким образом, двигатель лечится от ламинита, воспаления сухожилий или чего бы то ни было, от чего двигатели страдают больше всего. Нет. № 607, скажем, ломается в Динапуре, Асансоле, Буксаре или где бы то ни было после трех лет работы. Место, откуда она пришла, трафаретом нанесено на котел, и мастер осматривает ее. Затем он заполняет больничный лист, который содержит сто восемьдесят печатных заголовков, под которыми двигатель может попасть в мастерские. № 607 нуждается в ремонте только по ста восемнадцати пунктам, начиная от фланцев грязевых отверстий и продувочных кранов до свинцовых пробок и кронштейнов платформы, которые расшатались. Этот сертификат мастер подписывает, и он висит рядом с двигателем для пользы трех европейцев и восьми или девяти туземцев, которые должны починить № 607. Невежественному человеку сверхчеловеческая мудрость экзаменатора кажется равной только дерзости двух мужчин и мальчика, которые должны взяться за то, что легкомысленно называют «работой». № 607 находится в сильно изувеченном состоянии, но 403 еще хуже. Она сведена к оболочке — это очень эль-женщина двигателя, несущая только свою воронку, железную раму и седло, которое поддерживает котел.

Двадцать четыре двигателя на каждой стадии разложения стоят в одном огромном цеху. Передвижной кран бегает наверху, и люди вытащили один конец ярко-алого локомотива. Эффект — тишина презрительного взгляда — точно такой же, какой дородная жена полковника бросает через свое пенсне на дерзкого субалтерна. Двигатели — самые «живые» вещи, которые когда-либо создавал человек. Они смотрят через свои очки, они презрительно задирают носы, а когда их внутренности вынуты, они украшают себя суриком и смотрят, как увядающие красавицы; и в мастерских Джамалпура от них нет спасения. Мастерские могут вместить пятьдесят без давления, а при случае и столько же еще. Повсюду двигатели, и повсюду латунные купола лежат на земле, как огромные шлемы в пантомиме. Тишина — самый странный штрих из всех. Какая-то бойкая душа — ученик, будьте уверены — намалевала суриком на конце железного ящика для инструментов карикатуру на какого-то друга, который, очевидно, клепальщик. Картина имеет весь интерес египетского картуша, ибо она показывает, что люди были здесь и что двигатели не имеют здесь полного контроля.

И так, на открытом воздухе, вдали от трех больших сараев, между и под другими двигателями, пока мы не наткнемся на пустыню линий, все сходящихся к одному поворотному кругу. Здесь стоят слоновьи стойла, расположенные по полукругу, и в каждом стойле стоит один двигатель, и каждый двигатель смотрит на поворотный круг. Невозмутимая и сбивающая с толку компания — это кольцо глаз монстров; 324, 432 и 8 сияют, как игрушки. Они готовы к своей очереди дежурства и так же щеголеваты, как кэбы. Лакированный шоколадный цвет, подчеркнутый черным, красным и белым, — это их наряд, а нежный лимон украшает потолки кабин. Водитель должен быть джентльменом в вечернем костюме с белыми лайковыми перчатками, а в безупречных тендерах должны быть золотоголовые бутылки шампанского. Гекльберри Финн говорит о плоте из бревен: «Это что-то значило — быть капитаном того плота». Втройне достоин зависти человек, который, получая 220 рупий в месяц, может заработать 150 рупий сверхурочных на локомотивах № 324, 432 или 8. В пятидесяти ярдах за этой великолепной троицей стоят от десяти до двенадцати двигателей, которые зашли в Джамалпур на прикорм. Они живы, их огни зажжены, и они ругаются, мурлычут и рычат друг на друга, стоя в одиночестве. Вот, очевидно, один из новейших типов — № 25, гигант, который только что привез почту и ждет, чтобы его почистили перед тем, как отправиться снова.

Час обеденного перерыва закончился. Раздается гудок, и с ревом, грохотом и лязгом мастерские приступают к работе. Шум, последовавший за поцелуем принца, разбудившим спящую красавицу, был не таким громким и внезапным. Опыт, с линейкой в кармане, властностью в осанке и веселым блеском в глазах, подходит и застает Невежество, осторожно прохаживающееся вокруг локомотива № 25. «Это один из лучших, что у нас есть, — говорит Опыт, — четырехколесный сцепной тендерный паровоз, как мы его называем. Сделан Доббсом. Сегодня он уже прошел сто пятьдесят миль, а после обеда отправится в Рампур-Хаут; затем день простоит на отдыхе, и его почистят. В среднем он делает триста миль за сутки. Красавец. Он прибыл из метрополии, но мы и сами можем строить паровозы — все, кроме колес. Сейчас мы строим десять локомотивов, и у нас есть дюжина готовых котлов, если хотите взглянуть. Сколько служит паровоз? Это как повезет. Он сделает ровно столько, сколько позволит ему машинист. Некоторые доводят локомотив до беды, а другие обращаются с ним как следует. Наши машинисты предпочитают старые четырехколесные сцепные паровозы Хоторна, потому что с ними меньше всего хлопот. Один из них стоит в том сарае, и он отлично ходит. Но после восьмидесяти тысяч миль лоск с паровоза обычно слетает, и он отправляется в мастерские на капитальный ремонт, переборку и замену деталей — на многое из того, чего вы бы не поняли, если бы я стал рассказывать. № 1, первый локомотив на линии, до сих пор в строю, но от оригинальной машины к этому времени в нем осталось очень мало. Тот, что там, прибыл в год Мятежа. Он от фирмы Slaughter and Grunning и построен для скорости с легким составом. Похож на французский, не правда ли? Это потому, что его цилиндры установлены под наклоном. Мы когда-то использовали его для почтового поезда, но почтовый стал тяжелее и тяжелее, и теперь мы используем шестиколесные сцепные 45-тонные локомотивы с восемнадцатидюймовыми внутренними цилиндрами, чтобы тянуть тысячетонные составы. Нет! Все локомотивы не одинаковы. Это не просто дернуть за рычаг. Компания хочет, чтобы машинисты знали свои локомотивы, и человек может держать свой «Хоторн» два или три года. Чем больше пробега он выжмет из него до капитального ремонта, тем лучше он работник. Выгодно позволить человеку иметь любимый паровоз. Человек должен проявлять интерес к своему локомотиву, а это значит, что он должен принадлежать ему. Некоторые локомотивы ни на что не годны, даже если их уговаривать и задабривать. Не думаю, что сейчас есть какие-то «невезучие», но несколько лет назад № 31 не пользовался популярностью. Машинисты заболевали или брали отпуск, когда их назначали на него. Он убил своего машиниста на линии Джабалпур, сошел с рельсов в Каджре, натворил что-то еще в Рампур-Хауте, и Бог знает, чего он только не делал или не пытался сделать в других местах! Все машинисты сторонились его, и в конце концов он исчез. Говорили, что его списали, но я не удивлюсь, если Компания тихо сменила ему номер и заодно сменила удачу. Видите ли, правительственный инспектор время от времени осматривает наш подвижной состав, и когда паровоз списывают, он ставит на нем свое клеймо, и его разбирают на металлолом. Что ж, № 31 был списан, но ходили слухи, что ему просто сменили номер и снова пустили в ход. Когда машинисты не знали, никаких аварий не случалось. Не думаю, что у нас сейчас есть хоть один «невезучий» в строю. Некоторые отличаются от других, но «людоедов» нет. Да, машинист почтового поезда — это кто-то. Он может зарабатывать 370 рупий в месяц, если он контрактный работник. Мы набираем много машинистов в стране и уже не так часто привозим их из Англии, как раньше. Само собой разумеется, теперь, когда конкуренция выше как между линиями, так и на рынке труда, Компания не может позволить себе быть такой щедрой, как раньше. Хотя она и не обманывает людей. С машинистами дело обстоит так. Местный машинист получает около 20 рупий в месяц, и считается, что он вполне подходит для работы на ветках, маневров и тому подобного. Английский машинист получает от 80 до 220 рупий плюс сверхурочные. Английский машинист знает, сколько получает местный, и со временем им говорят, что местный будет повышать квалификацию. Машинисту есть о чем задуматься. Понимаете? Это и есть конкуренция!»

Опыт возвращается в паровозное депо, теперь полное шума, и распространяется о достоинствах больных локомотивов. Слесари, помощники и ученики стучат, пробивают, измеряют и всячески технически развлекаются вокруг своих огромных пациентов, а их язык, долетающий обрывками, удивительно неразборчив.

Но одна брошенная фраза бьет прямо в сердце. Это крик Человечества над задачей Жизни, переведенный на нерафинированный английский. Ученик, перепачканный до бровей, в матерчатой кепке, сдвинутой на затылок кудрявой головы, и с руками глубоко в карманах, сидит на краю ящика с инструментами и с досадой разглядывает сильно разболтанный паровоз, чей он раб. Красивый парень, этот ученик, и хорошо сложен. Он тихо насвистывает сквозь зубы, и его лоб хмурится. Затем он обращается к паровозу, наполовину с упреком, наполовину в отчаянии: «Ох ты, списанная старая сука!» Он произносит эту фразу еще резче — гораздо резче — и Невежество сочувственно посмеивается.

Невежество также озадачено этими паровозами.

ГЛАВА III

КУЗНИЦА ВУЛКАНА.

В дебрях железнодорожных мастерских — среди механизмов, которые строгают, обтачивают, снимают фаски, штампуют, пробивают, поднимают и сжимают — первая мысль, которая приходит в голову постороннему, когда он видит людей, населяющих это место, заключается в том, что это должно быть место рождения изобретений, пастбище для жирных патентов. Если пишущий человек, который играет с тенями и наряжает кукол, чтобы другие могли посмеяться над их ужимками, черпает помощь, утешение и новые методы работы со старыми идеями из полок библиотеки, то как, во имя Здравого смысла, своего бога, может деятельный человек, чей ум сосредоточен на вещах, которые вырывают несколько мгновений у летящего Времени или дают силу слабым рукам, удержаться от того, чтобы идти вперед и добавлять новые изобретения к сотням тех, среди которых он ежедневно вращается?

Когда к нему обратились с этим вопросом, Опыт, который много лет верно служил Восточно-Индийской железной дороге, промолчал. «Мы не особо увлекаемся патентами, — добавил он с похвальной попыткой сменить тему, — но мы можем построить вам любую вещь, какую пожелаете. У нас есть пароход «Брэдфорд Лесли» для переправы в Сахибгандже. Пойдемте, посмотрите на латунные детали для его носовой части. Это в литейном цехе».

Было бы жестоко настаивать на дальнейшем ответе Опыта, и Невежество, чтобы немного забежать вперед, отправилось выяснять, почему Опыт уклонился от этого вопроса и почему люди в Джамалпуре не изобрели и не запатентовали что-нибудь все до единого. В конце концов он получил информацию, но не в Джамалпуре. Это нужно четко понимать. Ее можно было найти где угодно между Хаурой и Хоти-Марданом; и здесь все могут полюбоваться на благоразумный и дальновидный Совет директоров. Однажды, как знает каждый в этой профессии, двое людей изобрели шпалу D. and O. — чугунную, из пяти частей, очень практичную. Эти люди были на службе у Компании, и их хозяева сказали: «Ваши мозги принадлежат нам. Отдайте нам эти шпалы». Будучи людьми с зарплатой и положением, D. and O. оказали некоторое сопротивление и получили роялти или бонус. Во всяком случае, Компании пришлось платить за свои шпалы. Но после этого, и это условие существует по сей день, они распорядились записать в контракте каждого служащего, что если он случайно что-то изобретет, его изобретение должно принадлежать Компании. Провидение милостиво устроило так, что ни один человек или синдикат людей не может купить «святой дух человека» целиком, не пострадав в той или иной степени так же, как и при покупке. Америка полностью, а Германия частично признают этот закон. Нарушение его Восточно-Индийской железной дорогой — вещь сугубо английская. Они говорят, или о них говорят, что они говорят: «Мы боимся, что наши люди, которые принадлежат нам, будут тратить свое время на попытки изобретать».

Неужели совершенно невозможно для людей с механическим опытом и широкими взглядами обуздать простого охотника за патентами и выдвинуть человека с идеей? Неужели в «мастерских» нет никакого контроля, или у людей, которые играют в теннис и бильярд в институте, нет ни минуты, которую они могли бы по праву назвать своей собственной? Разорило бы богатейшую Компанию в Индии одолжить свою модельную мастерскую и токарные станки для полудюжины или, если на то пошло, полусотни неудачных экспериментов? Массачусетская органная фабрика, мастерская по производству экипажей в Расине, лесопилка в Орегоне — все они посмеялись бы над такой идеей. Американский производитель игрушек мог бы обмануть сотрудника после изобретения, но он бы в своих интересах помог человеку «посмотреть, что из этого выйдет». Несомненно, богатая, могущественная и, как свидетельствует весь Джамалпур, внимательная Компания могла бы вычеркнуть этот пункт из контракта и дождаться результата. Между людьми и между рангами было бы достаточно ревности, чтобы сдержать всех, кроме самых целеустремленных душ; и при всем уважении к паровому молоту и прокатному стану, мы еще не сделали механизмы совершенными. «Мастерские» вряд ли порождают неуправляемых Стивенсонов или алчных Брюнелей; но в мелких поворотах механической мысли, которые находят конкретное выражение в звеньях, буксах, прокладках соединений, клапанах и пружинных стременах, можно было бы — и было бы — что-то сделать, если бы практический запрет был снят. Даст ли вам северянин что-нибудь, кроме теплого гостеприимства, даром? Или если вы потребуете от него сверхурочной работы как права, будет ли он работать усердно? «Все что угодно, кроме денег», — таков его девиз, а его идеи — это его «деньги».

Господа, облеченные властью, если это попадется на ваши августейшие глаза, уделите этому минуту размышлений и, отбросив цветистость, доберитесь до сути ошибки и посмотрите, нельзя ли ее рационально исправить. Прежде всего, помните, что Джамалпур не предоставил никакой информации. Он был нем, как устрица. В вашей юрисдикции нет никого, на кого можно было бы — кхм — «наехать».

Давайте после этой экскурсии в офисы вернемся в мастерские и будем задавать Опыту только такие вопросы, на которые он может ответить без нелояльности.

«Раньше, — говорит он, ведя нас в литейный цех, — мы продавали наши старые рельсы и импортировали новые. Даже когда мы использовали их для балок крыши и тому подобного, у нас их было больше, чем мы знали, куда девать. Теперь у нас есть прокатные станы, и мы используем рельсы для изготовления стяжек для шпал D. and O. и всяких других вещей. Мы выпускаем пятьсот шпал D. and O. в день. В общей сложности мы используем здесь около семидесяти пяти тонн собственного железа в месяц. Железо в Калькутте стоит около пяти-восьми за центнер; наше стоит от трех-четырех до трех-восьми, и только на этом пункте мы экономим три тысячи в месяц. Не спрашивайте меня, сколько миль рельсов нам принадлежит. Есть полторы тысячи миль линии, и вы можете сделать расчет сами. Все эти штуки, похожие на детские могилки, в том сарае — это формы для шпал D. and O. Мы проверяем их, сбрасывая на них три центнера и три четверти железа с высоты семи, а иногда и одиннадцати футов. Они редко ломаются. У нас здесь есть мнение, что наше железо так же хорошо, как и то, что из метрополии».

Гладкий, белый с подпалинами пес вклинивается в разговор. Его дом, по-видимому, находится на теплом пепле болтоделательного станка. Это ужасная машина, которая жует раскаленные железные прутья и выплевывает их в виде идеальных болтов. У нее отвратительные манеры, и она чавкает во время еды.

«Эй, Джек! — говорит Опыт, поглаживая пришельца, — ты опять пытался сломать себе ногу. Это собака завода. По крайней мере, он делает вид, что завод принадлежит ему. Он будет следовать за любым из нас по мастерским до самых ворот, но ни шагу дальше. Видите, он в первоклассной форме. Ребята дают ему свой паек, и однажды он попытается попасть в списки Компании как штатный работник. Он слишком умен, чтобы жить». Джек возглавляет процессию до стен прокатного цеха, а затем возвращается в машинное отделение. Он переваливается от жира и презирает незнакомцев.

«Как бы вам понравилось оказаться там в горячем горшке?» — говорит Опыт, который читал «Она» и в восторге от этой книги, указывая на огромные печи, откуда крючьями вытаскивают шлак. «Вот старый материал идет в печь в том большом железном ковше. Посмотрите на обрезки железа. Там старая шпала D. and O., там куча зажимов от цилиндра, там куча нарезанных рельсов, там блок ведущего колеса, старый крюк и немного листов котла и заклепок».

Ковш опрокидывается в печь с громоподобным ревом, и шлак внизу выливается быстрее. «Паровоз, — задумчиво говорит Опыт, — может, так сказать, переехать самого себя. После того как его разбирают, он превращается в шпалы для линии. Вы увидите, как его разбирают, позже». Несколькими шагами дальше полуголые демоны скачут над полосами раскаленного железа, которые подаются в стан как рельсы, а выходят как тонкие, стройные стяжки. Местные жители носят грубые сандалии и подобие фартуков, но большая часть их — «сплошное лицо». «Как я уже сказал, — говорит Опыт, — сообразительность местного жителя, когда он работает на сделке, просто поразительна. Если не считать того, что они иногда слишком долго держатся за раскаленный прут и позволяют своим щипцам пройти через станы, эти люди очень берегут себя, чтобы не попасть в беду. Наше оборудование по возможности огорожено и защищено перилами, и эти люди не попадают под ремни. Во-первых, они осторожны — отец предупреждает сына и так далее — а во-вторых, на них нет ничего такого, за что ремень мог бы зацепиться, если только человек сам не сунет руку. О, местный — не дурак! Он знает, что не стоит дурачиться, когда имеешь дело с краном или ведущим колесом. Вы смотрите на все эти нарубленные рельсы? Мы делаем наше железо так, как они смешивают табак. Мы смешиваем все виды, чтобы получить требуемое качество. Эти рельсы только что были нарублены этой штукой для резки табака». Опыт наклоняется и приводит в действие злобно выглядящий рычаг с попугайской головой. Раздается дрожь — щелчок — глухой удар, и тяжелый рельс перекушен пополам, как палочка ячменного сахара.

В другом месте гидравлический резак с бычьим носом режет рельсы, как будто наслаждаясь забавой. В другом сарае стоят паровые молоты; безработные ворчат и бормочут себе под нос, как это свойственно всем машинам с паровой душой. Опыт, положив руку на длинный рычаг, заставляет одного из монстров работать: и хотя Невежество знает, что человек спроектировал и люди постоянно строят паровые молоты, эффект такой, будто Опыт сводит с ума прикованного зверя. Массивный блок скользит по направляющим, лишь чтобы голодно замереть в дюйме над наковальней или беспокойно пульсировать в полутора футах пространства, причем каждое движение контролируется почти незаметным движением рычагов. «Когда эти штуки только что прошли капитальный ремонт, вы можете регулировать удар с точностью до восьмой доли дюйма, — говорит Опыт. — У нас здесь был мастер, который мог работать на них великолепно. У него был талант. Однажды посетитель, важная шишка в высоком белом цилиндре, пришел на завод, и наш мастер одолжил цилиндр и опустил молот ровно настолько, чтобы примять ворс, и не более того. «Как чудесно!» — сказал посетитель, небрежно положив руку на этот рычаг». Опыт сопровождает действие словами, и молот с грохотом падает на наковальню. «Ну, вы можете догадаться сами. В следующую минуту от этого высокого белого цилиндра не осталось даже того, что хватило бы на почтовую марку. Паровые молоты — это не игрушки. Теперь пойдемте на склады...»

Каким бы ни был кажущийся беспорядок в мастерских, складской отдел чист, как новая булавка, и ошеломляет своим флотским порядком. Медные листы, прутковое, угловое и стержневое железо, запасные кривошипы и ползуны, поршневые штоки парохода «Брэдфорд Лесли», машинная смазка, напильники и головки молотков — каждая мыслимая вещь, от кожаных ремней до фарных ламп, необходимых для надлежащей и правильной работы длинной линии, хранится, сложена, навалена и убрана в соответствующие отсеки. Посреди всего этого, по шею в бухгалтерских книгах и бланках заказов, стоит многорукий Бабу, пар двигателя, чья мощь простирается от Хауры до Газиабада.

Компания делает все и знает все. Бравый ученик может быть диким юношей с искренним желанием время от времени «уйти в загул». Но три раза в неделю, между 7 и 8 часами вечера, он должен посещать вечернюю школу и сидеть у ног господина Бонно, который обучает его механике и статике так основательно, что даже грозный правительственный инспектор доволен. А когда нет вечерней школы, Компания ни в коем случае не умывает руки от своих людей в нерабочее время. Никого нельзя насильно удержать от того, чтобы не пойти по наклонной, если он на этом настаивает, но на службе у Компании человек получает каждое предупреждение; его выходки известны, и разумно организованный перевод иногда удерживает хорошего парня от падения. Никто не может льстить себе тем, что в толпе он остался незамеченным, или верить, что между 4 часами дня и 9 часами утра он волен вести себя как угодно. Рано или поздно, но обычно рано, его похождения становятся известны, и ему напоминают, что «британцы никогда не будут рабами» — вещей, которые разрушают хорошую работу так же, как и души. Может быть, Компания действует только в своих интересах, но результат хорош.

Лучшее и самое красивое из многих хороших и красивых вещей в Джамалпуре — это институт в субботу, когда играет оркестр добровольцев, теннисные корты полны, а детвора Джамалпура — толстые, крепкие дети — резвится вокруг эстрады. Люди танцуют — но каким бы большим ни был институт, он становится слишком мал для их танцев — они играют спектакли, играют в бильярд, изучают газеты, играют в карты и все остальное, и они флиртуют в роскошном здании, а в жаркую погоду бравый ученик окунает своего друга в большой плавательный бассейн. Определенно, железнодорожники делают свою жизнь приятной.

Давайте спустимся на юг к большим угольным шахтам Гиридих и посмотрим на уголь, который питает печь, которая плавит железо, которое делает шпалу, которая несет локомотив, который тянет вагон, который держит груз, который приходит из страны, ставшей богаче благодаря Великой Компании Бахадур, Восточно-Индийской железной дороге.

УГОЛЬНЫЕ МЕСТОРОЖДЕНИЯ ГИРИДИХ

ГЛАВА I

НА ПОВЕРХНОСТИ.

На юг, все время на юг и восток, идет Калькуттский почтовый поезд от Лакхисарая, пока не достигает Мадапура в округе Сонтал-Парганас. От Мадапура поезд, в основном состоящий из угольных вагонов, направляется на запад в округ Хазарибаг и к Гиридиху. Недели не хватило бы, чтобы исчерпать «Джамалпур и его окрестности», как говорят путеводители. Но поскольку время поджимает, а человек должен быть подгоняем, странная, эхо-отдающая плотина в холмах над Джамалпуром, где по ночам ухают совы и гиены приходят посмеяться над могилой «Куилема Робертса, который умер от последствий встречи с тигром недалеко от этого места, 1864 г. н.э.», остается неописанной. Также невозможно рассказать о Монгхире, административном центре округа, где впервые видишь эпоху Старой Бенгалии на сонной, жутковатой станции, построенной в изъеденном временем форте, который уходит в Ганг и полон причудливых домов с толстоногими балюстрадами на крышах. Пенсионеры, конечно, и, вероятно, с десяток призраков живут в Монгхире. Вся страна кажется населенной привидениями. Разве нет в Пир-Бахаре одинокого дома на утесе, могилы молодой леди, которая тридцать лет назад спустила свою лошадь со скалы и погибла? Разве нет в Монгхире дома с привидениями, в котором, по преданию, скептики видели гораздо больше, чем могли объяснить? И разве не известно по всей округе, что семь миль дороги между Джамалпуром и Монгхиром еженощно патрулируются марширующими батальонами призраков, фантомами армии старых времен, перебитой бог весть сколько лет назад? Общий голос подтверждает все эти вещи, а жуткое кладбище, забитое почерневшими, покрытыми лишайником надгробиями в форме гасителей свечей, убеждает слушателя поверить во все, что он слышит. Бенгалия — вторая — или третья, не так ли? — по старшинству среди провинций, и, как старая нянька, она рассказывает много ведьминских сказок.

Но призраки не имеют никакого отношения к угольным шахтам, и эта вездесущая «Компания», Восточно-Индийская железная дорога, более или менее создала Гиридих — в основном более. «До прихода Восточно-Индийской железной дороги, — говорят люди, — мы ели один раз в день. Теперь мы едим дважды». Желудки не лгут, что бы ни говорили рты. Эта «Компания» в ходе бизнеса выбрасывает около пяти лакхов в год в округ Хазарибаг только в виде заработной платы, а базар Гиридиха должен удовлетворять потребности двенадцати тысяч мужчин, женщин и детей. Но у нас теперь есть авторитет ряда высокодуховных и интеллигентных местных изданий, что Сахиб всех рангов проводит свое время, «высасывая кровь из страны» и «улетая в Англию, чтобы тратить свои нечестно нажитые доходы».

Гиридих совершенно безумен — просто сумасшедший! Геологически «страна находится на метаморфических возвышенностях, которые поднимаются из аллювиальных равнин Нижней Бенгалии между реками Ошри и Баракар». В переводе это предложение означает, что вы можете подвернуть лодыжку на кусках чистого белого, розоватого и желтоватого гранита, поскользнуться на выветренном песчанике, сильно порезать ботинки о хлопья траппа и бросать гальку из роговой обманки в собак. Никогда не было такого места для метания камней, как Гиридих. Общий вид страны обманчиво парковый, потому что она вздымается и опускается десятками покрытых травой холмов и украшена джунглями, похожими на плантации. Со всех сторон низкие холмы, а в двенадцати милях к югу синяя громада священного холма Параснатх, величайшего из джайнских тиртханкаров, возвышается над миром. В Бенгалии считают четыре тысячи пятьсот футов вполне подходящими для Дагшая или Касаули, и когда-то они пытались разместить войска на Параснатхе. Была нехватка воды, и Томас тех дней обнаружил, что тишина и уединение угнетают его дух. Поэтому уже двадцать лет Параснатх оставлен армией Ее Величества.

Что касается самого Гиридиха, то последние несколько миль пути приносят запах «Черной страны». Память зависит от обоняния. Человек без носа лишен чувств, точно так же, как женщина без носа в этой стране должна быть лишена чести. Этот первый вдох угля должен быть дыханием мрачного, облачного тракта между Йидоном и Дейлом — или Барнсли, грубым и гостеприимным Барнсли — или Дьюсбери и Бэтли и каналом Дерби в воскресенье днем, когда колеса неподвижны, а молодые люди и девушки невозмутимо гуляют парами. К сожалению, это не что иное, как Гиридих — в семи тысячах миль от Дома и благословленный теплым и приятным солнцем, которое скоро превратится в нечто гораздо худшее. Безумие этого места заметно у дверей станции. Тележка G.B.T. однажды вышла замуж за купальную машину, и они назвали ребенка «там-там». Вы, кто в фланели и сбруе Канпура водите бамбуковые тележки по дорогам в глубинке, помните, что гиридихский «там-там» мучительно толкают четыре человека, и в него нужно вползать на четвереньках, головой вперед. Так странны пути Бенгалии!

В Гиридихе водят сумасшедших лошадей — животных, которые становятся истеричными, как только наступают сумерки и сельская местность вспыхивает огнями больших коксовых печей. Если вы со слезами на глазах протестуете, они приводят другую лошадь, сырого, рыжего дьявола, чье ухо нужно крутить и крутить, и крутить и крутить, прежде чем она хоть как-то согласится тронуться с места. Дороги имеют по бокам аккуратные маленькие восемнадцатидюймовые канавы, прекрасно приспособленные для того, чтобы удерживать летящее колесо. Носясь по этой дикой земле в темноте, белое население коротает время, восторженно пересказывая прошлые аварии, настаивая при этом на сверхлошадиной «устойчивости» своего скота. Глубоко и широко их веселое гостеприимство; но кто-то — лучше всего плантаторы Тирхута — должен начать миссию, чтобы научить людей Гиридиха, на чем ездить. Они знают как, иначе они были бы по отдельности и многократно мертвы, но они не знают, они действительно не знают, что животные, которые стоят на одной задней ноге и манят всеми остальными, или пытаются охотиться на кабана в упряжке, — это не упряжные лошади, достойные ласковых имен, а вещи, которые нужно пристрелить. Их чувства задеты, когда вы говорите это. «Держись крепче, — говорят люди Гиридиха, — мы застрахованы! Нам нельзя причинить вред».

А теперь с седыми волосами, сухим ртом и стучащими зубами — к угольным шахтам. Владение Восточно-Индийской железной дороги, купленное или взятое в бессрочную аренду у раджи Серампура, может быть около четырех миль в длину и от одной до двух миль в ширину. Оно состоит из двух частей: поле Серампура отделено от поля Кархарбари (или Курхурбалли, или Кабарбари) собственностью Бенгальской угольной компании. Угольная ассоциация Раниганджа находится к востоку от всех остальных разработок. Таким образом, у нас есть три компании, работающие на одиннадцати квадратных милях земли.

Нет такой вещи, как полный обзор всего места. Короткая прогулка по травянистому холму выводит к выходу очень грязного песчаника, который в своей чрезмерной невинности посетитель естественно принимает за уголь, аккуратно лежащий на поверхности. До этого песчаника тропинка кажется сделанной из толченого сахара, настолько белый и блестящий кварц. Над гребнем холма появляется старое знакомое колесо шахтного копра, вращающееся изо всех сил, и глаз теряется в лабиринте насосных сараев, красных черепичных, глинобитных хижин шахтеров, разбросанных по всему ландшафту, и железнодорожных линий, которые идут по любому уклону. Есть линии, которые уходят в долины и исчезают за плечами склонов, и линии, которые мчатся по вершинам подъемов и исчезают за гребнем склонов. Вдоль этих линий свистят и пыхтят узкоколейные паровозы, некоторые с вагонами в хвосте, а другие грохочут обратно к шахте с нелепым видом мальчика, опоздавшего в школу, который всегда принимает безработный паровоз. Всего шесть паровозов, и поскольку легче всего идти вдоль линий, видишь их довольно много. Они носят не совсем незнакомые имена. Вот, например, проезжает «Кокберн», свистя под уклон с тридцатью тоннами угля на хвосте; в то время как «Уитли» и «Олфертс» ждут своего комплекта вагонов. Теперь, мистер Т. Ф. Кокберн был управляющим этих шахт почти тридцать лет назад, в дни до того, как были построены хордовые линии от Кану до Лакхисарая, и весь уголь возили на телегах в последнее место; и, конечно, мистер Олфертс был инженером, который помогал придумать новую шпалу. Что могут означать эти вещи?

«Апофеоз управляющего», — таков ответ. «Крестите паровозы в честь управляющих. Вы найдете Кокберна, Данна, Уитли, Эббота, Олфертса и Сайза, которые бродят по этому месту. Звучит забавно, не так ли? Не так уж забавно, когда один из этих идиотов делает все возможное, чтобы пустить Сайза под откос, проложив линию как попало. Посмотрите на эту линию! Уложена узлами — клянусь Юпитером!» Непрофессиональному глазу рельсы кажутся правильными; но должно быть что-то не так, потому что «одного из этих идиотов» спрашивают, почему во имя всего, что он считает священным, он не утрамбовывает балласт должным образом.

«Что бы случилось, если бы вы сбросили паровоз с линии?» «Не могу сказать, что знаю точно. Видите ли, наше дело — держать их на рельсах, и мы это делаем. Вот довольно любопытная вещь. Видите того стрелочника! Говорят, он старый мятежник, и когда расслабляется, хвастается сахибами, которых убил. Теперь он вполне рад есть соль Компании». Таким сморщенным старым лицом было лицо стрелочника на 11-й стрелке! Информация вызвала массу вопросов, и ответы были такими: «Вы не сможете понять, пока не спуститесь в шахту. Мы работаем с нашими людьми двумя способами: некоторые по прямой оплате — из наших рук, а некоторые через подрядчиков. Подрядчик обязуется поставлять нам уголь, предоставляя своих людей, инструменты и подпорки. Он несет ответственность за безопасность своих людей, и, конечно, Компания знает и видит его работу. Только представьте, среди этих пяти тысяч человек, какой эффект произвела бы новость об аварии! Она разнеслась бы по всем Сонтал-Парганас. У нас полно сонтал, помимо магометан и индусов всех возможных каст, вплоть до тех мусахеров, которые едят свинину. Они не требуют особого управления в гражданском смысле этого слова. По воскресеньям, как правило, если у кого-то сбежала дочь или что-то в этом роде, он обычно приходит в бунгало управляющего, чтобы уладить дело. Если человек стал инвалидом в результате несчастного случая, он знает, что пока он в больнице, он получает полную зарплату, а Компания платит за еду любой из его женщин, которые приходят ухаживать за ним. Одной, конечно; не всему клану. Это делает нашу службу популярной среди людей. Не верьте, что местный — дурак. Вы можете обучить его всему, кроме ответственности. В разработках есть правило, что если есть какая-то опасная работа — у нас нет рудничного газа; я покажу вам, когда мы спустимся — ни одна бригада не должна работать без англичанина, который присматривает за ними. Местный не был бы достаточно мудр, чтобы понять, в чем опасность или откуда она исходит. Даже если бы он понял, он бы уклонился от ответственности. Мы не можем позволить себе рисковать ни одной жизнью. Весь наш объем добычи — ровно столько, сколько нужно Компании — около тысячи тонн в рабочий день. Триста тысяч в год. Могли бы мы выдавать больше? Да — немного. Ну, да, в два раза больше. Я не буду продолжать, потому что вы мне не поверите. Уголь под нами, и мы разрабатываем его на любой глубине, от следования за выходом пласта до шестисот футов. Это наша самая глубокая шахта. У нас нет необходимости идти глубже. Дома шахты иногда бывают на глубине пятнадцати сотен футов. Что ж, толщина этого угля здесь варьируется от чего угодно до чего угодно. Его хватит на ваш век и еще на сто или двести лет дольше. Возможно, даже дольше. Посмотрите на этот материал. Это крупный уголь из шахты».

Это был уголь аристократического вида, точь-в-точь как отборные куски, которые на родине складывают в корзины угольных агентств с напечатанной сверху надписью «всего по 23 шиллинга за тонну». Но в данном случае никакого отбора не было. Огромные насыпи были «соответствующими образцу», а за ними лежали кучи мелкого, колотого «кузнечного» угля. «Компания не продает уголь населению. Этот мелкий, колотый уголь — исключение. Его продают, а крупный идет для двигателей и мастерских. Его добыча обходится недорого, как вы говорите, но наши люди могут зарабатывать до двенадцати рупий в месяц. Очень часто, заработав достаточно, чтобы прожить некоторое время, они уходят с предприятия, пока не потратят деньги, а потом возвращаются снова. Это сдельная работа, и они живут сегодняшним днем. Если бы некоторые из них жили, как другие туземцы, у них хватило бы средств на покупку земли и коров. Когда работы много, они неплохо зарабатывают на сверхурочных, но, похоже, не умеют их сохранять. Вам стоило бы увидеть базар в Гиридихе в воскресенье, если хотите знать, куда уходят деньги. Там за неделю переходит из рук в руки около десяти тысяч рупий. Если вы хотите узнать число людей, которые косвенно зависят от Восточно-Индийской железной дороги или получают от нее прибыль, вам придется провести собственную перепись. После воскресенья люди обычно отдыхают в понедельник и не перетруждаются во вторник. Затем они усердно работают следующие четыре дня и наверстывают упущенное. Конечно, в целом мире нет ничего, что помешало бы человеку уволиться и уйти туда, откуда он пришел — за те холмы, если он санталь. Он просто теряет работу, вот и все. Но у них есть свое понятие о чести. Человек не любит, когда друзья говорят ему, что он виновен в уклонении от работы. А теперь пойдемте завтракать. Завтра вас «спустят» на любую глубину, какую пожелаете».

ГЛАВА II

В ГЛУБИНАХ.

«Спустить на любую глубину, какую пожелаете». Единственная трудность для Джозефа заключалась в выборе шахты. Гиридих был ими полон. В склоне небольшого холма виднелась арка из почерневшего кирпича, ведущая в густую тьму. Стационарный двигатель вытягивал из недр вереницу груженных углем вагонеток — «бадьи» — это технический термин. Бадьи были некрасивыми и грязными. «Мы спустимся в них, когда их опорожнят. Наденьте каску, не снимайте ее и держите голову ниже».

В спуске в угольную шахту нет ничего веселого — даже если это всего лишь пологий наклонный ход, уходящий на сто сорок футов вертикально вниз под землю. «Залезайте в бадью и ложитесь. Черт возьми, нет! Это не железнодорожный вагон: вы не увидите окрестности из окон. Ложитесь в пыль и не поднимайте головы. Поехали!»

Бадьи натягивают стальной трос и скользят вниз по наклонному пути длиной в тысячу четыреста футов, сначала сквозь приглушенный полумрак, а затем через полную темноту. В голове вертится нелепая фраза из отчета о судебном процессе: «Примерно в это время заключенный выразил желание получить утешение религии». Рука с чадящей факельной лампой свисает с края бадьи, и рядом видна почерневшая шляпа, ибо те, кто привык к шахтам, имеют забавную привычку спускаться, сидя или присев на сцепку задней бадьи. Шум оглушительный, а кровля совсем близко. Бадьи подпрыгивают, и пассажир любовно прижимается к угольной пыли. Что будет, если состав сойдет с рельсов? Желание получить «утешение религии» становится все острее по мере того, как воздух становится все тяжелее. Бадьи останавливаются в темноте, пронизанной светом факельных ламп, которые несут многие черные дьяволы. Внизу и по бокам — жирная чернота угля, а наверху — кровля из серого песчаника, гладкая, как течение реки в вечернее время. «Теперь помните: если не будете держать каску на голове, разобьете голову, потому что забудете пригнуться. Если услышите, что сзади идут бадьи, отойдите в сторону. У вас под ногами трамвайные пути: будьте осторожны, не споткнитесь о них».

У шахтера походка столь же своеобразная, как размеренный шаг Томми или переваливающаяся походка моряка. Крупные мужчины, которые сутулятся при дневном свете, под землей становятся почти прекрасными. Они в своей стихии, и сутулость — это необходимый акт почтения к великой земле, если человек не будет соблюдать его, он, несомненно, сильно порежет свою шляпу — благослови того, кто изобрел пробковые шлемы!

Дорога поворачивает и петляет, кровля становится ниже, но эти проклятые бадьи все так же грохочут по путям. Кровля отражает их шум, и когда все место наполнено ворчанием и рычанием, как под землей узнать, откуда в следующий раз появится опасность? У неакклиматизированного человека воздух вызывает звон в ушах, жар в глазных яблоках и учащенное сердцебиение. «Это потому, что давление здесь отличается от давления наверху. Через минуту пройдет. Мы этого не замечаем. Подождите, пока спуститесь в четырехсотфутовую шахту. Тогда у вас в ушах зазвенит, если хотите».

Большинству людей знакома та единственная ночь в жаркое время года — тихая, облачная ночь перед началом дождей, когда под сводом безжалостных небес, кажется, не остается воздуха, пригодного для дыхания, и вся тяжесть безмолвного темного дома давит на грудь того, кто пытается уснуть. Такое же чувство возникает в угольной шахте — только сильнее, гораздо сильнее, ибо темнота здесь — «густая тьма внутреннего склепа». Трудно разобрать, где черный уголь, а где прорубленный в нем проход. Издалека, из боковых галерей, доносится мерный стук кирки — гулкий и приглушенный, как биение утомленного сердца. «По шесть человек в бригаде, и им не разрешается работать в одиночку. Они делают шестифутовые проходы в угле — два, а иногда и три человека работают вместе. Остальные убирают породу и грузят ее в бадьи. В этой галерее у нас нет подпорок, потому что кровля у нас хорошая, как потолок. Уголь здесь залегает под песчаником. Это прекрасный песчаник». Это был прекрасный песчаник — твердый, как бильярдный стол, и лишенный каких-либо неприятных маленьких выступов и неровностей.

В одном из проходов стоял гул — гул адского пламени. Неприятно слышать это в темноте. Это слишком наводит на мысли. «Это наша вентиляционная шахта. Чувствуете, воздух становится свежее? Пойдемте посмотрим».

Представьте себе огромный окованный железом ящик с горящим углем, висящий над бездной тьмы, в которой смутно просматривается кирпичная кладка основания дымохода. «Мы на дне шахты. Этот огонь создает тягу, которая высасывает дурной воздух со дна шахты. В другой части шахты есть еще одна вытяжная шахта, куда поступает чистый воздух. Мы не собираемся поджигать шахты. На дне шахты пол из земли и кирпича; ящик висит над ним. Это не так глубоко, как вы думаете». Затем появился дьявол — голый дьявол — с вилами и подбросил топлива в бушующее пламя. Это было вполне в духе пейзажа.

Еще вагонетки, еще приглушенные звуки, еще больше видимой темноты и еще больше дьяволов — мужчин и женщин, — выходящих из тьмы и исчезающих в ней. А затем картина, которую стоит запомнить. Огромный Зал Иблиса, двадцать футов от черного как чернила пола до серого потолка, поддерживаемый массивными столбами блестящего угля и заполненный снующими туда-сюда дьяволами. На разрушенном столбе у самой кровли стоял голый человек, его кожа оливкового цвета в свете ламп, он рубил массу угля, которая все еще держалась за кровлю. Позади него была стена тьмы, и когда лампы перемещались, он исчезал, как призрак. Дьяволы выкрикивали указания, и человек выл в ответ, опираясь на кирку и вытирая пот со лба. Когда он ударял, уголь крошился, сползал и с грохотом падал из тьмы во тьму, а дьяволы кричали: «Шабаш!» Человек стоял прямо, как бронзовая статуя, изгибался и корчился, как японская гротескная фигурка, а затем внезапно бросался на бок, подобно умирающему гладиатору. Затем раздался тихий голос факта: «Первоклассный рабочий, если бы только не бросал дело. Но как только заработает немного денег, он уходит и тратит их. Это последний кусок столба, который мы выбили. Смотрите сюда. Эти угольные столбы квадратные, примерно по тридцать футов с каждой стороны. Как видите, мы сначала формируем столб, вырубая весь уголь между ними. Затем мы прокладываем два квадратных туннеля, шириной около семи футов, через столб и поперек него, подпирая его балками. Вот свежий срез».

Два туннеля, пересекающиеся под прямым углом, были прорублены через столб, который в своем подрезанном состоянии напоминал грубый набросок статуи слона. «Когда столб стоит всего на четырех ногах, мы отбиваем по одной ноге за раз, превращая квадрат в форму песочных часов, а затем либо весь столб рушится с кровли, либо четверть или половина. Если уголь прилегает к песчанику, он отходит чисто, но в некоторых местах он обрушивает с собой камень и мусор. Отбитые ноги столбов называются стуками».

«Кто должен сделать последний срез, который ломает ногу?»

«О! Англичане разного рода. Мы не можем доверить туземцам эту работу, если она не очень простая. Хотя туземцы охотно берутся за работу со столбами. Им платят за уголь столько же, сколько если бы они вырубили его из цельного пласта. Конечно, мы очень внимательно следим за тем, чтобы кровля не обрушилась на нас. Вы никогда не поймете, как и почему мы подпираем наши кровли этими штабелями шпал. В любом случае, вы видите, что мы не можем убрать целый ряд столбов. Мы работаем эшелонами, и те большие балки, которые вы видите от пола до кровли, — наши индикаторы. Они показывают, когда кровля готова просесть. О, нет, в этом нет ничего драматического. Никакого всплеска, знаете ли. Наши кровли дают много предупреждений, потрескивая, а затем медленно обрушиваются. Части выработки, которые мы очистили и позволили обвалиться, называются гофами. Вы сейчас на краю гофа. Вся эта темнота отмечает предел шахты. Мы выработали это по частям, подпорки убраны, и место обвалилось. Кровля любой столбовой выработки проверяется каждое утро простукиванием — довольно сильным простукиванием».

«Хай-йи-йи!» — кричат все дьяволы хором, и Зал Иблиса наполняется раскатистым звуком. Оливковый человек обрушил лавину угля. «Это зрелище — видеть, как обрушивается целый столб. Они производят ужасный шум. Это напугало бы вас до смерти. Но риска нет ни на атом».

(«Риска нет ни на атом». О, любезный и учтивый хозяин, когда на следующий день вы появились чернее любого трубочиста, с аккуратным полудюймовым порезом на лбу — полученным при рубке «стука», когда вас задело отскочившим куском угля, — как долго и искренне вы пытались доказать, что «рубка стуков» — занятие столь же безобидное и не вызывающее волнения, как отбор образцов шерсти!)

«Наши методы довольно примитивны, но они дешевы и безопасны, как дома. Домы и баури, колы и белдары не понимают тонкостей горного дела. Они напугали бы английскую шахту, где есть рудничный газ. Знаете ли вы, что это печальный факт: если вы уроните лампу Дэви или резко дернете ее, вы можете взорвать всю английскую шахту вместе со всеми шахтерами? Хорошо для нас, что мы здесь не знаем, что такое рудничный газ. Мы можем использовать факельные лампы».

После того как первое чувство благоговения и удивления проходит, шахта становится однообразной. Остается только гудящая, пульсирующая темнота, грохот бадей и бесконечная вереница галерей, приковывающая внимание. И одна шахта для непосвященного так же похожа на другую, как две горошины. Скажите это шахтеру, и он рассмеется — медленно и тихо. Для него каждая шахта имеет свою индивидуальность, и с каждой нужно обращаться по-своему.

ГЛАВА III

ОПАСНОСТИ ШАХТ.

Инженер, построивший мост, может почти убить вас профессиональными фактами; капитан семидесятисильного парохода на Ганге может за один час рассказать легенды о Сэндхедсе и отмели Джеймс и Мэри, достаточные, чтобы заполнить половину «Пионера», но пара дней, проведенных на угольной шахте, над ней и в ней, дает больше смешанной информации, чем два инженера и три капитана. Безнадежно пытаться понять все это.

Когда ваш хозяин говорит: «Ах, такой-то — чертовски хороший специалист по сбросам!», вы смущенно улыбаетесь и, чтобы поддержать разговор, решаетесь заявить, что чтение сбросов и хиромантия — очень популярные развлечения. Затем люди начинают объяснять.

Всем известно, что угольные пласты, как и женщины, лошади и официальные начальники, имеют «сбросы», вызванные некими земными коликами в те времена, когда все укладывалось на свои места. Угольный пласт внезапно срезается, как карандаш, перерезанный одним косым ударом перочинного ножа, и одна половина либо выталкивается вверх, либо опускается вниз на любое количество футов. Шахтеры разрабатывают пласт, пока не дойдут до этого разрыва, а затем зовут эксперта, чтобы «прочитать сброс». Иногда очень трудно обнаружить, ушел ли срезанный пласт вверх или вниз. Теоретически конец сломанного куска должен указывать направление. На практике его признаки не всегда ясны. Тогда хороший «специалист по сбросам», который должен знать больше, чем просто геологию, — полезный человек, и он очень ценится; ибо Гиридихские поля полны сбросов и «дайек». Языки того, что когда-то было расплавленной лавой, вонзаются прямо в уголь, и разочарованный шахтер обнаруживает, что на расстоянии около двадцати футов с каждой стороны от языка весь уголь выгорел.

Глава шахты должен предвидеть эти вещи и многое другое. Он может сказать вам, не глядя на карту, каково геологическое строение любой тысячи квадратных миль Индии; он знает о кирпичной кладке и строительстве домов, арок и шахт столько же, сколько средний сотрудник Департамента общественных работ; он должен не только знать устройство насосного или подъемного двигателя, но и уметь разобрать их собственными руками, указать на месте детали, требующие ремонта, и сделать чертежи всего, что требует замены; он знает, как проектировать и строить железные дороги с уклоном один к двадцати семи; он должен держать в голове все сигналы и стрелки, между которыми и по которым работают его локомотивы; он должен быть электриком, способным управлять аппаратурой, которая поджигает динамитные заряды в шахтах, и должен досконально разбираться в буровых работах с помощью тысячефутовых буров. Он должен знать по имени по крайней мере тысячу человек на работах и свободно владеть местными наречиями низших каст. Если он знает сантали, который сложнее греческого, тем лучше для него. Он должен уметь обращаться с людьми всех рангов и, держась особняком, должен обладать достаточным пониманием частной жизни людей, чтобы сразу увидеть достоинства обвинения в попытке похищения, выдвинутого кудахчущим, хрипящим колом против бегло говорящего по-английски брамина. Ибо он буквально Свет Правосудия, и к нему обращаются за возмещением ущерба обиженный муж и гневный отец. Он должен быть на месте и брать на себя всю ответственность, когда в шахте выполняется особо рискованная работа, и он не может претендовать ни на один час дня или ночи для себя. С восьми утра до часа дня он покрыт угольной пылью и маслом. С часа до восьми вечера у него канцелярская работа. После восьми часов он свободен заниматься всем, для чего может понадобиться.

Это трезво нарисованная картина жизни, которой на самом деле наслаждаются сахибы на шахтах. Они избавлены от всех частных социально-официальных забот, ибо Компания, в своем сочетании государственных и частных интересов, столь же совершенно хладнокровна и лишена предвзятости, как любой великий Департамент Империи. Если определенные вещи сделаны — хорошо. Если определенные вещи не сделаны — нарушитель уходит, и его место занимает другой. Условия службы высечены на камне. Может быть щедрость; несомненно, есть справедливость, но, прежде всего, есть свобода в широких пределах. Никакой неугомонный акционер не сковывает исполнительную власть предложениями и ограничениями, и никакие личные обиды не превращают кровь людей в желчь. Они работают как лошади и счастливы.

Когда ему удается выкроить свободный час, грязный, потный, в кардигане, армейских ботинках, с киркой в руках, этот разбойник превращается в ухоженного английского джентльмена, который хорошо играет в бильярд и каждую неделю получает пачку новых книг из Англии. Перемена внезапна, но в Гиридихе ничто не удивляет. Правильно и естественно, что человек должен быть попеременно Валентином и Орсоном, особенно Орсоном. Правильно и естественно ехать — всегда за бешеной лошадью — все дальше и дальше к одиноким холмам, пока пылающие коксовые печи не станут светлячками на темном горизонте, и в пустыне найти прекрасную английскую девушку, обучающую приземистых, грязных сантальских девочек тому, как стать христианками. В Гиридихе нет ничего странного, и истории о шахтах, обрывки разговоров, которые человек подхватывает, проходя мимо, вполне соответствуют этому месту. Благодаря закону, который предписывает, что англичанин должен присматривать за туземными шахтерами, и если кто-то погибнет, должен удовлетворительно объяснить, что несчастный случай не был вызван предотвратимыми причинами, число смертей остается поразительно низким. В одно «плохое» полугодие из пяти тысяч человек погибло шестеро, в другое — четверо, а в третье — ни одного. Как уже было сказано, крупный несчастный случай отпугнул бы рабочих, ибо, несмотря на возраст шахт — почти тридцать лет, — потомственный шахтер еще не сформировался. Но к мелким несчастным случаям люди относятся по-восточному апатично. Прочитайте о смерти среди пяти тысяч:—

Бригаде приказали нарубить глины для обмазки коксовых печей. Глина сложена в огромную насыпь под открытым солнцем. Кули рубит и рубит, пока не вырубит небольшую пещеру с двадцатью футами глины над собой. Зачем ему утруждать себя тем, чтобы подняться на насыпь и обрушить край пещеры? Проще рубить внутрь. Сардар бригады наблюдает из-за плеча насыпи. Кули рубит лениво, стоя. Воскресенье очень близко, и он будет славно пьянствовать на базаре в Гиридихе на свой недельный заработок. Он роет себе могилу удар за ударом, ибо у него не хватает ума понять, что подрезанная глина опасна. Он санталь с холмов. Раздается треск и глухой удар, и его могила захлопнулась над ним лавиной тяжелой спрессованной глины.

Сардар зовет Бабу печей, и с присущей его расе поспешностью Бабу теряет голову. Он бегает, тяжело дыша, не отдавая приказов, куда угодно, везде. Наконец он бежит к дому Сахиба. Сахиб на другом конце угольных копей. Он бежит обратно. Сахиб ушел домой мыться. Затем его осеняет мысль о собственной неосторожности. Ему следовало послать гонцов — быстроногих мальчишек из бригад по сортировке угля. Он посылает их, и они летят. Один настигает Сахиба, только что переодевшегося после ванны. «Там человек погиб в таком-то месте», — задыхаясь, говорит он, не уточняя, произошел ли несчастный случай на поверхности или в шахте. Грязный шахтерский костюм надет, и через три минуты пролетка Сахиба летит к указанному месту.

Они откопали сантала. Его голова разбита, позвоночник и грудная клетка сломаны, а Сардар бригады, сгибаясь вдвое, перекладывает вину за несчастный случай на бедного, бесформенного, изувеченного мертвеца. «Я предупреждал его, но он не хотел слушать! Дважды я предупреждал его! Эти люди — свидетели».

Бабу дрожит, как желе. «О, сар, я никогда раньше не видел убитого человека! Посмотрите на этот глаз, сар! Мне следовало послать гонцов. Я бегал повсюду! Я бегал к вашему дому. Вас не было. Я бегал часами. Это не моя вина! Это вина Сардара бригады». Он заламывает руки и булькает. Лучший из бухгалтеров, но худший из коронеров. Нет нужды спрашивать, как произошел несчастный случай. Нет нужды слушать Сардара и его «свидетелей». Сантал был дураком, но делом Сардара было защитить его от его собственной глупости. «У него есть здесь кто-нибудь из родных?»

«Да, его рукни — его содержанка — и брат его сестры. Его дом далеко».

Брат сестры прорывается сквозь толпу, требуя мести Сардару. Он пошлет за полицией, он получит полную цену крови своего брата. Взмахи руками и гневные глаза опускаются, ибо Сахиб составляет отчет о смерти.

«Даст ли мне правительство пенсию? Я его жена», — кричит женщина, топая ногами в оловянных браслетах. «Он погиб на вашей службе. Где его пенсия? Я его жена».

«Ты лжешь! Ты его рукни. Молчи! Уходи! Пенсия достанется нам».

Брат сестры — человек не утонченный, но рукни ему под стать. Они замолкают. Сахиб забирает отчет, и тело уносят. Прежде чем взойдет завтрашнее солнце, Сардар бригады может оказаться простым «поверхностным кули», зарабатывающим девять пайсов в день; а через неделю какая-нибудь сантальская женщина за холмами может обнаружить, что имеет право ежемесячно получать огромное богатство из казны Сиркара. Но этого не случится, если брат сестры сможет этому помешать. Он уходит, ругая рукни.

Тем временем, что делали остальные члены бригады погибшего? Они, если угодно, не сбавляя ни одного удара, выкопали всю глину и потребовали ее проверки. Они видели, как умер их товарищ. Он мертв. Бус! [17] Возьмет ли Сардар учет глины? И все же, если бы двадцать человек были раздавлены по собственной неосторожности в шахте, эти же бесстрастные рабочие разбежались бы, как охваченные паникой лошади.

[17] Довольно.

Отложив этот набросок, давайте приведем в порядок несколько историй о шахтах. В некоторых шахтах уголь взрывают динамитом, который поджигается электричеством от батареи на поверхности. Двое мужчин закладывают заряды, а затем подают сигнал, чтобы их подняли в клети, которая висит в устье шахты. Однажды двоим туземцам поручили эту работу. Они прекрасно выполняли свою часть до самого конца, когда больший идиот из двоих залез в клеть, подал сигнал и был поднят наверх, прежде чем его друг успел последовать за ним.

В тридцати или сорока ярдах вверх по стволу всякая опасность для тех, кто был в клети, миновала, и заряд был соответственно взорван. Тогда человеку в клети пришло в голову, что его друг имеет все шансы быть к этому времени разорванным на куски и задохнуться.

Но друг был мудр в своем роде. Он пропустил клеть, но нашел угольную бадью — одну из маленьких железных вагонеток — и, перевернув ее вверх дном, залез внутрь. Когда заряд сработал, его укрытие было так сильно помято, что людям пришлось вырубать его, ибо бадья сделала из своего обитателя нечто вроде консервированной сардины. Он был абсолютно невредим, если не считать его чувств. По прибытии на поверхность шахты его первыми словами были: «Я больше не желаю спускаться в шахту с этим человеком». Его желание уже было исполнено, ибо «тот человек» сбежал. Позже, как гласит история, когда «тот человек» обнаружил, что вина за убийство не на нем, он вернулся и стал простым поверхностным кули, а его братья насмехались над ним, когда проходили мимо к своей более высокооплачиваемой работе.

Иногда в шахтах случаются небольшие циклоны. Старая выработка, возможно, в миле отсюда, обрушивается: целая галерея проседает целиком. Тогда вытесненный воздух проносится через обитаемую шахту и, цитируя их собственное выражение, разбрасывает шахтеров «как сухие листья». Мало что может быть забавнее зрелища дородного мастера из Тайнсайда, который, не успев вовремя увернуться за угол, оказывается «положенным» ветром, сидя, на кочковатый кусок угля.

Но самое впечатляющее — это рассказ о пожаре в шахте много лет назад. Уголь загорелся. Им пришлось спускать землю и кирпичи в шахту и строить большие плотины поперек галерей, чтобы задушить огонь. Представьте себе сцену: несколько сотен футов под землей, воздух становится все жарче и жарче с каждой минутой, а углекислый газ просачивается сквозь плотины. Через некоторое время грубые плотины дали трещины, газ хлынул снова, и англичане спускались вниз и заделывали щели между кровлей и порогом плотины всем, что могли достать. Кули падали в обморок, и их приходилось уносить, но никто не умер, а позади первых плотин они построили большие каменные и победили этот огонь; хотя долгое время после этого, всякий раз, когда они закачивали в него воду, пар вырывался из щелей в земле наверху.

Это странная жизнь, которую ведут эти люди угольных полей, и к тому же «большая» жизнь. Чтобы описать хотя бы половину их трудов, потребовалась бы по меньшей мере неделя, и то описание было бы неполным. «Если вы хотите что-то увидеть, — говорят они, — вам следует съездить на медные рудники Барагунда; вам следует посмотреть на Баракарские металлургические заводы; вам следует увидеть наши буровые работы в пяти милях отсюда; вам следует увидеть, как мы тонем шахты; вам следует, прежде всего, увидеть базар в Гиридихе в воскресенье. Да вы ничего не видели. Здесь поблизости нет конца сантальской миссии. Все маленькие дья... милые дети ушли на пикник. Подождите, пока они вернутся, и посмотрите, как они учатся читать».

Увы! Нельзя ждать. В лучшем случае можно лишь вонзить дерзкое перо на глубину кожи в дела, которые правильно понимают только специалисты.

КАНТРИ ЛАЙФ ПРЕСС

ГАРДЕН-СИТИ, Н. Й.

Примечания транскрибатора

Используйте фразу, чтобы найти упомянутый текст.

Страница 290

ставка будет знать, что я имею в виду.

«known» изменено на «know».

Страница 353

lanquer стоит

«lanquer» может быть «lacquer». Без изменений.

Страница 382

если они проявят малейшую склонность

«dispositon» изменено на «disposition».

Страница 393

дверь с петлями клуазоне,

cloisonnée также пишется как cloissonnée в этой книге. Без изменений.

Часть 2

Страница 74

струя пара

«stream» изменено на «steam».

Страница 80

черно-желтые и розовые лужи

«link» изменено на «pink».

Страница 105

Господь прости нас

«forgie» может быть диалектной формой, означающей «forgive». Без изменений.

Страница 114

последняя книга Монони

«Mononi» может быть «Moroni». Без изменений.

Страница 193

maidan также пишется как maidân и maidàn. Без изменений.

Страница 231

pan также пишется как pân. Без изменений.

Страница 292

пласт ушел вверх или вниз.

«beam» изменено на «seam».