ИСТОРИЯ НАУЧНЫХ ИДЕЙ.

ТОМ I.

Кембридж: ОТПЕЧАТАНО К. Дж. КЛЕЕМ, МАГИСТРОМ ИСКУССТВ, В УНИВЕРСИТЕТСКОЙ ТИПОГРАФИИ.

ИСТОРИЯ НАУЧНЫХ ИДЕЙ.

УИЛЬЯМА УЭВЕЛЛА, ДОКТОРА БОГОСЛОВИЯ,

ГЛАВЫ ТРИНИТИ-КОЛЛЕДЖА В КЕМБРИДЖЕ И ЧЛЕНА-КОРРЕСПОНДЕНТА ИНСТИТУТА ФРАНЦИИ.

ЯВЛЯЮЩАЯСЯ ПЕРВОЙ ЧАСТЬЮ ФИЛОСОФИИ ИНДУКТИВНЫХ НАУК.

ТРЕТЬЕ ИЗДАНИЕ. В ДВУХ ТОМАХ.

ΛΑΜΠΑΔIΑ ΕΧΟΝΤΕΣ ΔIΑΔΩΣΟΥΣIΝ ΑΛΛΗΛΟIΣ

ТОМ I. ЛОНДОН: ДЖОН У. ПАРКЕР И СЫН, УЭСТ-СТРЭНД. 1858.

ПРЕДИСЛОВИЕ К НАСТОЯЩЕМУ ИЗДАНИЮ.

Главы, предлагаемые ныне вниманию читателя, ранее были опубликованы как часть «Философии индуктивных наук, основанной на их истории»; однако природа и предмет этих глав точнее описываются настоящим заглавием — «История научных идей». Ибо эта часть работы носит преимущественно исторический характер и, по сути, была собрана из корпуса научной литературы в то же самое время, когда собиралась «История индуктивных наук». Настоящая работа содержит историю науки в той мере, в какой она зависит от Идей; прежняя работа содержит ту же историю в той мере, в какой она выводится из Наблюдения. Ведущими чертами той работы были теории, выведенные из фактов; ведущими чертами этой работы являются дискуссии о теориях, направленные на приведение их в соответствие с условиями человеческого мышления.

Идеи, история которых здесь излагается, — это главным образом следующие: Пространство, Время, Число, Движение, Причина, Сила, Материя, Среда, Интенсивность, Шкала, Полярность, Элемент, Сродство, Субстанция, Атом, Симметрия, Сходство, Естественные классы, Вид, Жизнь, Функция, Жизненные силы, Конечные причины, Историческая причинность, Катастрофа и Единообразие, Первопричина.

Споры, поводом для которых послужила точная фиксация этих Идей и их свойств, составляют значительную и существенную часть истории науки; но они также составляют важную часть философии науки, ибо никакая философия науки не может быть полной, если она не разрешает трудности, антитезы и парадоксы, на которых строились такие споры. Я представил обзор подобных споров, в целом прослеженных от их самых ранних истоков до их последнего состояния, и изложил то, что представляется мне наилучшим решением каждой проблемы. Это неизбежно вовлекло меня в область весьма тернистой метафизики; но такая метафизика является необходимой частью прогресса науки. Человеческий разум, черпающий свое знание Истины из наблюдения природы, не может уклониться от задачи определения на каждом шагу того, как Истина согласуется сама с собой. Это и есть метафизика прогрессивного знания, и это есть предмет настоящей Истории.

Что касается оставшейся части того, что ранее было опубликовано как «Философия индуктивных наук», то дополнительная часть, описанная во Введении к настоящей работе, будет вскоре опубликована.

Тринити-Лодж,

24 мая 1858 г.

Опечатка, стр. 157, строка 11 сверху: вместо «sciences» читать «science».

СОДЕРЖАНИЕ ПЕРВОГО ТОМА.

   PAGE
Prefacev
PART I.
OF IDEAS.
Introduction3
BOOK I.
OF IDEAS IN GENERAL.
Chap. I.  Of the Fundamental
Antithesis of Philosophy23
Sect. 1. Thoughts and Things—
2.
Necessary and Experiential Truths25
3.
Deduction and Induction27
4.
Theories and Facts29
5.
Ideas and Sensations30
6.
Reflexion and Sensation33
7.
Subjective and Objective35
8.
Matter and Form38
9.
Man the Interpreter of Nature41
10.
The Fundamental Antithesis is inseparable43
11.
Successive Generalization49
viii
Chap. II.  Of Technical Terms54
Art. 1. Examples.
2. Use
of Terms.
Chap. III.  Of Necessary
Truths57
Art. 1. The two Elements of Knowledge,
2.
Shown by necessary Truths.
3.
Examples of necessary Truths in numbers.
4. The
opposite cannot be distinctly conceived.
5.
Other Examples.
6.
Universal Truths.
Chap. IV.  Of Experience65
Art. 1.Experience cannot prove necessary
Truths,
2.
Except when aided by Ideas.
Chap. V.  Of the Grounds of
Necessary Truths 69
Art. 1.These Grounds are Fundamental Ideas.
2.
These are to be reviewed.
3.
Definitions and Axioms.
4.
Syllogism,
5.
Produces no new Truths.
6.
Axioms needed.
7.
Axioms depend on Ideas:
8. So
do Definitions.
9. Idea
not completely expressed.
Chap. VI.  The Fundamental Ideas
are not derived from Experience 76
Art. 1. No connexion observed.
2.
Faculties implied in observation.
3. We
are to examine our Faculties.
Chap. VII.  Of the Philosophy of
the Sciences81
   Sciences arranged according to
Ideas.
ix
BOOK II.
THE PHILOSOPHY OF THE PURE
SCIENCES.
Chap. I.  Of the Pure Sciences
88
Art. 1. Geometry, Arithmetic, Algebra,
2. Are
not Inductive Sciences:
3. Are
Mathematical Sciences.
4.
Mixed Mathematics.
5.
Space, Time, Number.
Chap. II.  Of the Idea of
Space91
Art. 1. Space is an Idea,
2. Not
derived from Experience,
3. As
Geometrical Truth shows.
4.
Space is a Form of Experience.
5. The
phrase not essential.
Chap. III.  Of some Peculiarities
of the Idea of Space 95
Art. 1. Space is not an Abstract Notion.
2.
Space is infinite.
3.
Space is real.
4.
Space is a Form of Intuition.
5.
Figure. 6. Three
Dimensions.
Chap. IV.  Of the Definitions and
Axioms which relate to Space 98
Art. 1. Geometry.
2.
Definitions.
3.
Axioms. 4. Not
Hypotheses.
5.
Axioms necessary.
6.
Straight Lines.
7.
Planes. 8. Elementary
Geometry.
Chap. V.  Of some Objections
which have been made to the Doctrines stated in the previous
Chapter107
Art. 1.
How is Geometry hypothetical?
2. What
was Stewart's view?
x
3.
'Legitimate filiations' of Definitions.
4. Is a
Definition a complete explanation?
5. Are
some Axioms Definitions?
6.
Axiom concerning Circles.
7. Can
Axioms become truisms?
8. Use
of such.
Chap. VI.  Of the Perception of
Space 117
Art. 1. Which Senses apprehend Space?
2.
Perception of solid figure.
3. Is
an interpretation.
4. May
be analysed.
5.
Outline.
6. Reversed
convexity.
7. Do
we perceive Space by Touch?
8.
Brown’s Opinion.
9. The
Muscular Sense.
10.
Bell’s Opinion.
11.
Perception includes Activity.
12.
Perception of the Skyey Dome.
13.
Reid’s Idomenians.
14.
Motion of the Eye.
15.
Searching Motion.
16.
Sensible Spot.
17.
Expressions implying Motion.
Chap. VII.  Of the Idea of Time
131
Art. 1. Time an Idea not derived from
Experience.
2. Time
is a Form of Experience.
3.
Number. 4. Is Time derived from
Motion?
Chap. VIII.  Of some
Peculiarities in the Idea of Time134
Art. 1. Time is not an Abstract Notion.
2. Time
is infinite.
3. Time
is a Form of Intuition.
4. Time
is of one Dimension,
5. And
no more.
6.
Rhythm.
7.
Alternation.
8.
Arithmetic.
xi
Chap. IX.  Of the Axioms which
relate to Number 138
Art. 1. Grounds of Arithmetic.
2.
Intuition.
3.
Arithmetical Axioms,
4. Are
Conditions of Numerical Reasoning
5. In
all Arithmetical Operations.
6.
Higher Numbers.
Chap. X.  Of the Perception of
Time and Number141
Art. 1. Memory.
2. Sense of
Successiveness
3.
Implies Activity.
4.
Number also does so.
5. And
apprehension of Rhythm.
  Note to Chapter X.145
Chap. XI.  Of Mathematical
Reasoning 147
Art. 1. Discursive Reasoning.
2.
Technical Terms of Reasoning.
3.
Geometrical Analysis and Synthesis.
Chap. XII.  Of the Foundations of
the Higher Mathematics151
Art. 1. The Idea of a Limit.
2. The
use of General Symbols.
3.
Connexion of Symbols and Analysis.
Chap. XIII.  The Doctrine of
Motion156
Art. 1. Pure Mechanism.
2.
Formal Astronomy.
Chap. XIV.  Of the Application of
Mathematics to the Inductive Sciences 159
Art. 1. The Ideas of Space and Number are clear from the
first.
2.
Their application in Astronomy.
3.
Conic Sections, &c.
4.
Arabian Numerals.
5.
Newton’s Lemmas.
6.
Tides. 7.
Mechanics.
8.
Optics.
9.
Conclusion.
xii
BOOK III.
THE PHILOSOPHY OF THE MECHANICAL
SCIENCES.
Chap. I.  Of
the Mechanical Sciences171
Chap. II.  Of the Idea of Cause
173
Art. 1. Not derived from Observation,
2. As
appears by its use.
3.
Cause cannot be observed.
4. Is
Cause only constant succession?
5.
Other reasons.
Chap. III.  Modern Opinions
respecting the Idea of Cause178
Art. 1.Hume’s Doctrine.
2.
Stewart and Brown.
3.
Kant.
4. Relation of Kant and
Brown.
5.
Axioms flow from the Idea.
6. The
Idea implies activity in the Mind.
Chap. IV.  Of the Axioms which
relate to the Idea of Cause 184
Art. 1. Causes are Abstract Conceptions.
2.
First Axiom.
3.
Second Axiom.
4.
Limitation of the Second Axiom.
5.
Third Axiom.
6.
Extent of the Third Axiom.
Chap. V.  Of the Origin of our
Conceptions of Force and Matter 205
Art. 1. Force.
2.
Matter.
3.
Solidity.
4.
Inertia. 5.
Application.
xiii
Chap. VI.  Of the Establishment
of the Principles of Statics 212
Art. 1. Object of the Chapter.
2.
Statics and Dynamics.
3.
Equilibrium.
4.
Measure of Statical Forces.
5. The
Center of Gravity.
6.
Oblique Forces.
7.
Force acts at any point of its Direction.
8. The
Parallelogram of Forces
9. Is a
necessary Truth.
10.
Center of Gravity descends.
11.
Stevinus's Proof.
12.
Principle of Virtual Velocities.
13.
Fluids press equally.
14.
Foundation of this Axiom.
Chap. VII.  Of the Establishment
of the Principles of Dynamics 235
Art. 1. History.
2. The
First Law of Motion.
3.
Gravity is a Uniform Force.
4. The
Second Law of Motion.
5. The
Third Law of Motion.
6.
Action and Reaction in Moving Bodies.
7.
D’Alembert’s Principle.
8.
Connexion of Statics and Dynamics.
9.
Mechanical Principles grow more evident.
10.
Controversy of the Measure of Force.
Chap. VIII.  Of the Paradox of
Universal Propositions obtained from Experience 263
Art. 1. Experience cannot establish necessary
Truths;
2. But
can interpret Axioms.
3.
Gives us the Matter of Truths.
4.
Exemplifies Truths.
5.
Cannot shake Axioms.
6. Is
this applicable in other cases?
Chap. IX.  Of the Establishment
of the Law of Universal Gravitation 272
Art. 1. General course of the History.
xiv
2.
Particulars as to the Law.
3. As
to the Gravity of Matter.
4.
Universality of the Law.
5. Is
Gravity an essential quality?
6.
Newton’s Rule of Philosophizing.
7.
Hypotheses respecting Gravity.
8. Do
Bodies act at a distance?
Chap. X.  Of the general
Diffusion of clear Mechanical Ideas 279
Art. 1. Nature of the Process
2.
Among the Ancients.
3.
Kepler, &c.
4.
Lord Monboddo, &c.
5.
Schelling, &c.
6.
Common usage.
7.
Effect of Phrases.
8.
Contempt of Predecessors.
9.
Less detail hereafter.
10.
Mechanico-Chemical Sciences.
11.
Secondary Mechanical Sciences.
BOOK IV.
THE PHILOSOPHY OF THE SECONDARY
MECHANICAL SCIENCES.
Chap. I.  Of the Idea of a Medium
as commonly employed293
Art. 1. Of Primary and Secondary Qualities.
2. The
Idea of Externality.
3.
Sensation by a Medium.
4.
Process of Perception of Secondary Qualities.
Chap. II.  On Peculiarities in
the Perceptions of the Different Senses 302
Art. 1. Difference of Senses.
Sect. I.
Prerogatives of Sight.
Art. 2. Position.
3.
Distance.
xv
Sect. II.
Prerogatives of Hearing.
Art. 4. Musical Intervals.
5.
Chords. 6. Rhythm.
Sect. III. The
Paradoxes of Vision.
Art. 7. First Paradox.
8.
Second Paradox.
9. The
same for near Objects.
10.
Objections answered.
Sect. IV. The
Perception of Visible Figures.
Art. 11. Brown’s Opinion.
Chap. III.  Successive Attempts
at the Scientific Application of the Idea of a Medium322
Art. 1. Introduction.
2.
Sound. 3. Light.
4.
Heat. Chap.
IV.  Of the Measure of Secondary Qualities333
Sect. I. Scales of
Qualities in General.
Art. 1. Intensity.
2.
Quantity and Quality.
Sect. II. The
Musical Scale.
Art. 3. Musical
Relations.
4.
Musical Standard.
Sect. III. Scales
of Colour.
Art. 5. The Prismatic Scale.
6.
Newton’s Scale.
7.
Scales of Impure Colours.
8.
Chromatometer.
Sect. IV. Scales of
Light.
Art. 9.
Photometer.
10.
Cyanometer.
Sect. V. Scales of
Heat.
Art. 11.
Thermometers.
12.
Their progress.
13.
Fixed Points.
14.
Concordance of Thermometers.
15.
Natural Measure.
16.
Law of Cooling.
xvi
17.
Theory of Exchanges.
18.
Air Thermometer.
19.
Theory of Heat.
20.
Other Instruments.
Sect. VI. Scales of
other Quantities.
Art. 21. Tastes and Smells.
22.
Quality of Sounds.
23.
Articulate Sounds.
24.
Transition.
BOOK V.
OF THE PHILOSOPHY OF THE
MECHANICO-CHEMICAL SCIENCES.
Chap. I.  Attempts at the
Scientific Application of the Idea of Polarity 359
Art. 1. Introduction of the Idea.
2.
Magnetism.
3.
Electricity.
4.
Voltaic Electricity.
5.
Light.
6.
Crystallization.
7.
Chemical Affinity.
8.
General Remarks.
9. Like
repels like.
Chap. II.  Of the Connexion of
Polarities 371
Art. 1. Different Polar Phenomena from one
Cause.
2.
Connexion of Magnetic and Electric Polarity.
3.
Ampère’s Theory.
4.
Faraday’s views.
5.
Connexion of Electrical and Chemical Polarity.
6.
Davy’s and Faraday’s views
7.
Depend upon Ideas as well as Experiments.
8.
Faraday’s Anticipations.
9.
Connexion of Chemical and Crystalline Polarities.
10.
Connexion of Crystalline and Optical Polarities.
11.
Connexion of Polarities in general.
12.
Schelling’s Speculations.
13.
Hegel’s vague notions.
14.
Ideas must guide Experiment.

СОДЕРЖАНИЕ ВТОРОГО ТОМА.

  PAGE
BOOK VI.
THE PHILOSOPHY OF CHEMISTRY.
Chap. I.  Attempts to conceive
Elementary Composition3
Art. 1. Fundamental Ideas of Chemistry.
2.
Elements.
3. Do
Compounds resemble their Elements?
4. The
Three Principles.
5. A
Modern Errour.
6. Are
Compounds determined by the Figure of Elements?
7.
Crystalline Form depends on Figure of Elements.
8. Are
Compounds determined by Mechanical Attraction of
Elements?
9.
Newton’s followers.
10.
Imperfection of their Hypotheses.
Chap. II.  Establishment and
Development of the Idea of Chemical Affinity 15
Art. 1. Early Chemists.
2.
Chemical Affinity.
3.
Affinity or Attraction?
4.
Affinity preferable.
5.
Analysis is possible.
vi
6.
Affinity is Elective.
7.
Controversy on this.
8.
Affinity is Definite.
9. Are
these Principles necessarily true?
10.
Composition determines Properties.
11.
Comparison on this subject.
12.
Composition determines Crystalline Form.
Chap. III.  Of the Idea of
Substance 29
Art. 1. Indestructibility of Substance.
2. The
Idea of Substance.
3.
Locke’s Denial of Substance.
4. Is
all Substance heavy?
  Note on Sir W. Hamilton’s objections37
Chap. IV.  Application of the
Idea of Substance in Chemistry 39
Art. 1. A Body is Equal to its Elements.
2.
Lavoisier.
3. Are
there Imponderable Elements?
4.
Faraday’s views.
5.
Composition of Water.
6. Heat
in Chemistry.
Chap. V.  The Atomic Theory48
Art. 1. The Theory on Chemical Grounds.
2.
Hypothesis of Atoms.
3. Its
Chemical Difficulties.
4.
Grounds of the Atomic Doctrine.
5.
Ancient Atomists.
6.
Francis Bacon.
7.
Modern Atomists.
8.
Arguments for and against.
9.
Boscovich’s Theory.
10.
Molecular Hypothesis.
11.
Poisson’s Inference.
12.
Wollaston’s Argument.
13.
Properties are Permanent.
vii
BOOK VII.
THE PHILOSOPHY OF MORPHOLOGY,
INCLUDING CRYSTALLOGRAPHY.
Chap. I.  Explication of the Idea
of Symmetry67
Art. 1. Symmetry, what.
2.
Kinds of Symmetry.
3.
Examples in Nature.
4.
Vegetables and Animals.
5.
Symmetry a Fundamental Idea.
6.
Result of Symmetry.
Chap. II.  Application of the
Idea of Symmetry to Crystals 75
Art. 1. ‘Fundamental Forms.’
2.
Their use.
3.
‘Systems of Crystallization.’
4.
Cleavage.
5.
Other Properties.
Chap. III.  Speculations founded
upon the Symmetry of Crystals 80
Art. 1. Integrant Molecules.
2.
Difficulties of the Theory.
3.
Merit of the Theory.
4.
Wollaston’s Hypothesis.
5.
Maxim for such Hypotheses.
6.
Dalton’s Hypothesis.
7.
Ampère’s Hypothesis.
8.
Difficulty of such Hypotheses.
9.
Isomorphism.
viii
BOOK VIII.
PHILOSOPHY OF THE CLASSIFICATORY
SCIENCES. Chap. I.  The
Idea of Likeness as Governing the Use of Common Names95
Art. 1. Object of the Chapter.
2.
Unity of the Individual.
3.
Condition of Unity.
4.
Kinds.
5. Not made by
Definitions.
6.
Condition of the Use of Terms.
7.
Terms may have different Uses.
8.
Gradation of Kinds.
9.
Characters of Kinds.
10.
Difficulty of Definitions.
11.
‘The Five Words.’
Chap. II. The Methods of Natural
History, as regulated by the Idea of Likeness 108
Sect. I. Natural History in
General.
Art. 1. Idea of Likeness in Natural History.
2. Condition of its Use.
Sect. II.
Terminology.
Art. 3. Meaning of the word.
Sect. III. The Plan
of the System.
Art. 4. Its Meaning.
5.
Latent Reference to Natural Affinity.
6.
Natural Classes.
7.
Artificial Classes.
8. Are
Genera Natural?
9.
Natural History and Mathematics.
10.
Natural Groups given by Type, not by Definition.
11.
Physiography.
12.
Artificial and Natural Systems.
ix
Sect. IV. Methods
of framing Natural Systems.
Art. 13. Method of Blind Trial.
14.
Method of General Comparison.
Sect. V. Gradation
of Groups.
Art. 15. Series of Subdivisions.
16.
What is a Species?
17.
The words ‘Species’ and ‘Genus.’
18.
Varieties. Races.
Sect. VI.
Nomenclature.
Art. 19. Binary Nomenclature.
Sect. VII.
Diagnosis.
Art. 20. Characteristick and Systematick.
Chap. III.  Application of the
Natural History Method to Mineralogy 138
Art. 1. Mohs’s System.
2. His
‘Characteristick.’
3.
Mineral Species not yet well fixed.
4.
Orders of Minerals.
5.
Nomenclature of Minerals.
6. M.
Necker’s ‘Règne Mineral.’
7.
Inconvenience of taking a Chemical Basis of Mineral
Systems.
8.
Relation of Natural History and Chemistry.
9. What
is a Mineralogical Individual?
10. A
well-formed Crystal is an Individual.
11.
Not the Integrant Molecules,
12.
Nor the Cleavage Forms.
13.
Compound Crystals are not Individuals.
14.
Crystalline Forms are sufficiently complete for
this.
15.
Including aggregate Masses.
16. Do
Artificial Crystals belong to Mineralogy?
17.
The Mineralogical Individual extends as far as the same Crystalline
Axes extend.
18.
Artificial Crystals do belong to Mineralogy:
x
19.
Cannot be excluded.
20.
Species to be determined by the Crystalline Power.
21.
Secondary Derivative Forms are Varieties:
22.
Are not Species, as M. Necker holds.
Chap. IV.  Of the Idea of Natural
Affinity159
Art. 1. The Idea of Affinity
2. Is
not to be made out by Arbitrary Rules.
3.
Functions of Living things are many,
4. But
all lead to the same arrangement.
5. This
is Cuvier’s principle:
6. And
Decandolle’s.
7. Is
this applicable to Inorganic Bodies?
8. Yes;
by the agreement of Physical and Chemical
Arrangement.
BOOK IX.
THE PHILOSOPHY OF BIOLOGY.
Chap. 1.  Analogy of Biology with
other Sciences 169
Art. 1. Biology involves the Idea of Life.
2. This
Idea to be historically traced.
3. The
Idea at first expressed by means of other Ideas.
4.
Mystical, Mechanical, Chemical, and Vital Fluid
Hypotheses.
Chap. II.  Successive Biological
Hypotheses174
Sect. I. The Mystical School.
Sect. II. The Iatrochemical School.
Sect. III. The Iatromathematical School.
Sect. IV. The Vital Fluid School.
Sect. V. The Psychical School.
xi
Chap. III.  Attempts to Analyse
the Idea of Life195
Art. 1. Definitions of Life,
2. By
Stahl, Humboldt, Kant.
3.
Definition of Organization by Kant.
4. Life
is a System of Functions.
5.
Bichat. Sum of Functions.
6. Use
of Definition.
7.
Cuvier’s view.
8.
Classifications of Functions.
9.
Vital, Natural, and Animal Functions.
10.
Bichat. Organic and Animal Life.
11.
Use of this Classification.
Chap. IV.  Attempts to form Ideas
of separate Vital Forces, and first, of Assimilation and
Secretion203
Sect. I. Course of
Biological Research.
Art. 1. Observation and New Conceptions.
Sect. II. Attempts
to form a distinct Conception of Assimilation and
Secretion.
Art. 2. The Ancients.
3.
Buffon. Interior Mould.
4.
Defect of this view.
5.
Cuvier. Life a Vortex.
6.
Defect of this view.
7.
Schelling. Matter and Form.
8. Life
a constant Form of circulating Matter, &c.
Sect. III. Attempts
to conceive the Forces of Assimilation and
Secretion.
Art. 9. Assimilation is a Vital Force.
10.
The name ‘Assimilation.’
11.
Several processes involved in Assimilation.
12.
Absorption. Endosmose.
13.
Absorption involves a Vital Force.
14.
Secretion. Glands.
15.
Motions of Vital Fluids.
xii
Sect. IV. Attempts
to conceive the Process of Generation.
Art. 16. ‘Reproduction’ figuratively used for
Generation.
17.
Nutrition different from
18.
Generation.
19.
Generations successively included.
20.
Pre-existence of Germs.
21.
Difficulty of this view.
22.
Communication of Vital Forces.
23.
Close similarity of Nutrition and Generation.
24.
The Identity of the two Processes exemplified.
Chap. V.  Attempts to form Ideas
of separate Vital Forces, continued.—Voluntary Motion.222
Art. 1. Voluntary Motion one of the animal
Functions. 2. Progressive knowledge of
it.
3.
Nervous Fluid not electric.
4.
Irritability. Glisson.
5.
Haller.
6.
Contractility.
7.
Organic Sensibility and Contractility not
separable.
8.
Improperly described by Bichat.
9.
Brown. 10. Contractility a peculiar
Power.
11.
Cuvier’s view.
12.
Elementary contractile Action.
13.
Strength of Muscular Fibre.
14.
Sensations become Perceptions
15. By
means of Ideas;
16.
And lead to Muscular Actions.
17.
Volition comes between Perception and Action.
18.
Transition to Psychology,
19. A
center is introduced.
20.
The central consciousness may be obscure.
21.
Reflex Muscular Action.
22.
Instinct.
23.
Difficulty of conceiving Instinct.
24.
Instinct opposed to Insight.
xiii
Chap. VI.  Of the Idea of Final
Causes 239
Art. 1. Organization. Parts are Ends and
Means.
2. Not
merely mutually dependent.
3. Not
merely mutually Cause and Effect.
4.
Notion of End not derived from Facts.
5. This
notion has regulated Physiology.
6.
Notion of Design comes from within.
7.
Design not understood by Savages.
8.
Design opposed to Morphology.
9.
Impression of Design when fresh.
10.
Acknowledgement of an End by adverse Physiologists.
11.
This included in the Notion of Disease.
12. It
belongs to organized Creatures only.
13.
The term Final Cause.
14.
Law and Design.
15.
Final Causes and Morphology.
16.
Expressions of physiological Ends.
17.
The Conditions of Existence.
18.
The asserted presumption of Teleology.
19.
Final Causes in other subjects.
20.
Transition to Palætiology.
BOOK X.
THE PHILOSOPHY OF
PALÆTIOLOGY.
Chap. I.  Of Palætiological
Sciences in General257
Art. 1. Description of Palætiology.
2. Its
Members.
3.
Other Members.
4.
Connexion of the whole subject.
5. We
shall take Material Sciences only;
6. But
these are connected with others.
Chap. II.  Of the Three Members
of a Palætiological Science 263
Art. 1. Divisions of such Sciences.
2. The
Study of Causes.
3.
Ætiology.
xiv
4.
Phenomenology requires Classification. Phenomenal
Geology.
5.
Phenomenal Uranology.
6.
Phenomenal Geography of Plants and Animals.
7.
Phenomenal Glossology.
8. The
Study of Phenomena leads to Theory.
9. No
sound Theory without Ætiology.
10.
Causes in Palætiology.
11.
Various kinds of Cause.
12.
Hypothetical Order of Palætiological Causes.
13.
Mode of Cultivating Ætiology:—In Geology:
14.
In the Geography of Plants and Animals:
15.
In Languages.
16.
Construction of Theories.
17.
No sound Palætiological Theory yet extant.
Chap. III.  Of the Doctrine of
Catastrophes and the Doctrine of Uniformity284
Art. 1. Doctrine of Catastrophes.
2.
Doctrine of Uniformity.
3. Is
Uniformity probable a priori?
4.
Cycle of Uniformity indefinite.
5.
Uniformitarian Arguments are Negative only.
6.
Uniformity in the Organic World.
7.
Origin of the present Organic World.
8.
Nebular Origin of the Solar System.
9.
Origin of Languages.
10.
No Natural Origin discoverable.
Chap. IV.  Of the Relation of
Tradition to Palætiology297
Art. 1. Importance of Tradition.
2.
Connexion of Tradition and Science.
3.
Natural and Providential History of the World.
4. The
Sacred Narrative.
5.
Difficulties in interpreting the Sacred Narrative.
6.
Such Difficulties inevitable.
7.
Science tells us nothing concerning Creation.
xv
8.
Scientific views, when familiar, do not disturb the authority of
Scripture.
9.
When should Old Interpretations be given up?
10.
In what Spirit should the Change be accepted?
11.
In what Spirit should the Change be urged?
12.
Duty of Mutual forbearance.
13.
Case of Galileo.
Chap. V.  Of the Conception of a
First Cause316
Art. 1. The Origin of things is not naturally
discoverable;
2. Yet
has always been sought after.
3.
There must be a First Cause.
4.
This is an Axiom.
5.
Involved in the proof of a Deity.
6. The
mind is not satisfied without it.
7. The
Whole Course of Nature must have a Cause.
8.
Necessary Existence of God.
9.
Forms of the Proof.
10.
Idea of a First Cause is Necessary.
11.
Conception of a First Cause.
12.
The First Cause in all Sciences is the same.
13.
We are thus led to Moral Subjects.
Conclusion of this
History.

ФИЛОСОФИЯ

ФИЛОСОФИЯ

ИНДУКТИВНЫХ

ИНДУКТИВНЫХ НАУК.

ВВЕДЕНИЕ.

ВВЕДЕНИЕ.

Философия науки, если понимать эту фразу в том всеобъемлющем смысле, который наиболее естественно приходит на ум, означала бы не что иное, как полное проникновение в сущность и условия всякого подлинного знания, а также изложение наилучших методов открытия новых истин. Мы должны сузить и понизить это понятие, чтобы придать ему форму, в которой мы могли бы сделать его непосредственным объектом наших трудов с надеждой на успех; и все же может быть рациональным и полезным предприятием попытаться сделать некоторый шаг к такой Философии, даже в соответствии с самым широким представлением о ней, которое мы можем сформировать. Настоящая работа была написана с целью внести вклад, пусть даже небольшой, в такое предприятие.

Но в этом, как и в любой попытке продвинуться дальше той позиции, которую мы занимаем в настоящее время, наша надежда на успех должна зависеть главным образом от нашей способности извлечь максимальную пользу из уже достигнутого прогресса. Мы можем лучше всего надеяться понять природу и условия подлинного знания, изучая природу и условия тех наиболее достоверных и устойчивых частей знания, которыми мы уже обладаем; и мы, скорее всего, узнаем наилучшие методы открытия истины, исследуя то, как истины, ныне общепризнанные, были действительно открыты. Существуют среди нас доктрины твердой и признанной достоверности, и истины, открытие которых было встречено всеобщим одобрением. Они составляют то, что мы обычно называем Науками; и из этих совокупностей точного и прочного знания у нас в пределах досягаемости имеется столь обширная и разнообразная коллекция, что мы можем изучить их и историю их формирования с хорошей перспективой извлечь из этого изучения то наставление, которое мы ищем. Мы можем лучше всего надеяться достичь некоторого прогресса на пути к Философии науки, занимаясь Философией наук.

Науки, к которым это название применяется наиболее часто и без колебаний, — это те, что имеют дело с материальным миром; рассматривают ли они небесные тела, такие как солнце и звезды, или землю и ее продукты, или элементы; рассматривают ли они различия, преобладающие среди таких объектов, или их происхождение, или их взаимное действие. И во всех этих Науках общепринято и предполагается, что их доктрины получены посредством общего процесса сбора общих истин из частных наблюдаемых фактов, каковой процесс называется Индукцией. Далее предполагается, что как в этих, так и в других областях знания, до тех пор, пока этот процесс выполняется должным образом и законно, результаты будут являться подлинной существенной истиной. И хотя этот процесс, условия, при которых он является законным, и общие законы формирования Наук будут в дальнейшем предметом обсуждения в этой работе, я в настоящее время приму допущение, о котором говорю, и дам Наукам, из которых нам предстоит извлечь наши уроки, название Индуктивных наук. И именно так я прихожу к тому, чтобы обозначить свою работу как «Философия индуктивных наук».

Взгляды относительно природы и прогресса знания, к которым нас направит такой курс исследования, как я указал, хотя и выведены из тех областей человеческого знания, которые более специфически и технически называются Науками, отнюдь не будут ограничены в своем применении лишь доменом тех Наук, что имеют дело с материальным миром, и даже не всем спектром существующих ныне Наук. Напротив, мы будем склонны верить, что природа истины во всех предметах одна и та же и что ее открытие во всех случаях предполагает схожие условия. В отношении одного предмета человеческих размышлений за другим знание человека приобретает тот точный и существенный характер, который заставляет нас называть его Наукой; и во всех этих случаях, будь то инертная материя или живые тела, постоянные отношения или последовательные события, являющиеся предметом нашего внимания, мы можем указать на определенные универсальные характеристики, присущие истине, определенные общие законы, которые регулировали ее прогресс среди людей. И мы естественным образом ожидаем, что даже когда мы расширим наш диапазон размышлений еще больше, когда мы будем созерцать мир внутри нас, так же как и мир вне нас, когда мы будем рассматривать мысли и действия людей, так же как и движения и операции неразумных тел, мы все равно найдем некоторые общие аналогии, которые принадлежат к сущности истины и пронизывают всю интеллектуальную вселенную. Следовательно, у нас есть основания полагать, что справедливая Философия наук может пролить свет на природу и границы нашего знания в каждой области человеческих размышлений. Рассматривая, в чем заключается реальное значение наших приобретений, там, где они достоверны и определенны, мы можем узнать нечто относительно различия между истинным знанием и его сомнительными или иллюзорными подобиями; исследуя шаги, посредством которых были сделаны такие приобретения, мы можем обнаружить условия, при которых должна быть получена истина; прослеживая пограничную линию между нашим знанием и нашим невежеством, мы можем в некоторой мере установить границы возможностей человеческого разумения.

Но можно сказать, что в таком замысле нет ничего нового; это цели, к которым часто стремились мыслящие люди и прежде. Определение различия между реальным и воображаемым знанием, условий, при которых мы приходим к истине, диапазона возможностей человеческого разума — было излюбленным занятием спекулятивных умов с самых ранних до самых недавних времен. Исследование происхождения, достоверности и охвата человеческого знания, пределов его способности, силы и слабости его разума было заявленной целью многих наиболее выдающихся и ценных трудов философов всех периодов вплоть до наших дней. Поэтому может показаться, что нет особой необходимости добавлять еще один труд к этим многочисленным эссе; и мало надежды на то, что любая новая попытка внесет какой-либо очень важный вклад в запасы мысли по таким вопросам, которые были накоплены глубочайшими и острейшими мыслителями всех веков.

На это я отвечу, что, нисколько не умаляя ценности или важности трудов тех, кто ранее писал о фундаментах и условиях человеческого знания, все же может быть возможным добавить нечто к тому, что они сделали. Труды всех великих философов вплоть до нашего времени образуют серию, которая еще не завершена. Книги и системы философии, которые в свое время завоевали восхищение людей и оказали мощное влияние на их мысли, каждая сыграла свою роль и выполнила свои функции в интеллектуальной истории мира; и другие труды, которые последуют за ними, также могут иметь свое надлежащее назначение и полезный эффект. Мы, возможно, не способны сделать многого, и все же в наших силах совершить нечто. Возможно, сами достижения прежних исследователей сделали возможным для нас в настоящее время продвинуться еще дальше. В открытии истины, в развитии умственных сил и привилегий человека каждое поколение имеет свою назначенную роль; и нам надлежит стремиться выполнить свою часть этой вечной задачи нашего вида. Хотя термины, описывающие наше предприятие, могут быть теми же, что часто использовались предыдущими авторами для выражения своей цели, наша позиция отличается от их позиции, и поэтому результат может быть также иным. Мы, как и они, должны пройти свой соответствующий курс размышлений с напряжением всех наших лучших сил; но наш путь лежит в более продвинутой части той великой линии, вдоль которой Философия движется из века в век. Как бы ни был знаком и стар замысел такой работы, как эта, исполнение может иметь, и если оно будет выполнено способом, соответствующим времени, будет иметь нечто новое и не лишенное важности.

Действительно, представляется абсолютно необходимым, чтобы сдержать распространение серьезных и пагубных заблуждений, чтобы доктрины, преподаваемые относительно фундаментов человеческого знания и сил человеческого разума, время от времени пересматривались и исправлялись или расширялись. Ошибочные и односторонние взгляды провозглашаются и принимаются; на одной части истины настаивают до такой степени, что это приводит к неоправданному исключению другой; или принципы, истинные сами по себе, преувеличиваются до тех пор, пока они не производят на умы людей эффект лжи. Когда зло такого рода достигает серьезных масштабов, требуется Реформа. Недостатки существующих систем должны быть устранены путем исправления того, что неверно, и восполнения того, что отсутствует. В таких случаях все достоинства и превосходства трудов предшествующих времен не отменяют необходимости выдвижения новых взглядов, соответствующих возникшей чрезвычайной ситуации. Новая форма, которую приняло заблуждение, делает уместным попытаться придать новую и соответствующую форму истине. Таким образом, само течение времени и естественный рост мнений от одной стадии к другой ведут к созданию новых систем и форм философии. Я думаю, будет обнаружено, что некоторые из доктрин, ныне наиболее широко распространенных относительно фундаментов и природы истины, таковы, что требуется Реформа. Нынешняя эпоха, по многим признакам, призвана искать более здравой Философии Знания, чем та, что сейчас распространена среди нас. Внести вклад в такую Философию — цель настоящей работы. Работа, следовательно, подобно всем трудам, которые принимают во внимание самые последние формы спекулятивной доктрины, наделена определенной степенью новизны в своем аспекте и значении самим временем и обстоятельствами своего появления.

Но, более того, мы можем указать на очень важную особенность, которой эта работа по своему замыслу отличается от предшествующих эссе на подобные темы; и это различие представляется такого рода, что вполне может дать нам право ожидать некоторого существенного дополнения к нашему знанию в результате наших трудов. Особенность, о которой я говорю, уже была анонсирована; она заключается в следующем: мы намерены собрать наши доктрины относительно природы знания и наилучшего способа его приобретения из созерцания Структуры и Истории тех Наук (Материальных наук), которые общепризнанно являются наиболее ясными и верными примерами знания и открытия. Именно путем обзора и изучения всей совокупности таких Наук и различных шагов их прогресса мы теперь надеемся приблизиться к истинной Философии науки.

И это, осмелюсь сказать, новый метод преследования философии человеческого знания. Те, кто до сих пор пытался объяснить природу знания и процесс открытия, правда, часто иллюстрировали свои взгляды, приводя особые примеры истин, которые они считали установленными, и ссылаясь на способ их установления. Но эти примеры по большей части были взяты наугад, а не выбраны в соответствии с каким-либо принципом или системой. Часто они вовлекали доктрины настолько сомнительные или настолько расплывчатые, что они скорее запутывали, чем проясняли предмет; и вместо одной трудности — «Что такое природа Знания?» — эти попытки иллюстрации вводили две: «Каков был истинный анализ доктрин, таким образом приведенных?» и «Могут ли они быть безопасно приняты в качестве типов реального Знания?»

Обычно это происходило тогда, когда в качестве стандартных примеров формирования человеческого знания приводились доктрины, принадлежащие к предполагаемым наукам, отличным от материальных наук; доктрины, например, Политической экономии, или Филологии, или Морали, или Философии Изящных искусств. Я очень далек от мысли, что в отношении таких предметов не существует важных истин, установленных до сих пор: но представляется, что те истины, которые были получены в этих областях знания, еще не были зафиксированы посредством отчетливой и постоянной фразеологии, не были санкционированы всеобщим признанием, не были сформированы в связную систему и не были прослежены через шаги их постепенного открытия и установления, чтобы сделать их поучительными примерами природы и прогресса истины в целом. В дальнейшем мы надеемся показать, что прогресс морального, политического, филологического и другого знания управляется теми же законами, что и прогресс физической науки. Но поскольку в настоящее время первый класс предметов полон споров, сомнений и неясностей, в то время как второй состоит из бесспорных истин, ясно понятых и выраженных, можно считать мудрой процедурой сделать доктрины последнего класса основой наших размышлений. И именно на том, что я выбрал этот путь, в значительной мере основана моя надежда на получение ценных истин, которые ускользнули от предыдущих исследователей.

Но можно сказать, что многие предшествующие авторы о природе и прогрессе знания черпали свои примеры в изобилии из Физических наук. Было бы легко указать на замечательные работы, появившиеся в течение нынешнего и предыдущих поколений, в которых примеры открытий, заимствованные из Физических наук, представлены весьма удачно и поучительно. И работам, в которых это было сделано, я с радостью выражаю свое самое сердечное восхищение. Но в то же время я осмелюсь заметить, что между моим замыслом и их замыслом все же остается различие: и что я использую Физические науки как примеры общего прогресса знания способом, весьма существенно отличающимся от курса, которому следуют в работах, подобных тем, на которые сейчас ссылаются. Ибо выводы, изложенные в настоящей работе относительно знания и открытия, сделаны из связного и систематического обзора всего диапазона Физической науки и ее Истории; тогда как до сих пор философы довольствовались приведением отдельных примеров научных доктрин, взятых из одного или двух отделов науки. До тех пор, пока мы выбираем наши примеры таким произвольным и ограниченным образом, мы теряем лучшую часть того философского наставления, которое науки способны дать, когда мы рассматриваем их всех как членов одной серии и как управляемые правилами, которые одинаковы для всех. Математические и химические истины, физические и физиологические доктрины, науки о классификации и о причинности должны в равной степени приниматься во внимание, чтобы мы могли узнать, каковы общие характеристики реального знания. Когда наши выводы принимают столь всеобъемлющую форму, что они применяются к диапазону предметов, столь обширному и разнообразному, как эти, мы можем чувствовать некоторую уверенность в том, что они представляют подлинную форму универсальной и постоянной истины. Но если наша иллюстрация более узкого рода, она может легко стеснить и нарушить нашу философию. Мы можем, например, сделать наши взгляды на истину и ее доказательства настолько жесткими и ограниченными, что они станут совершенно бесполезными, основывая их слишком сильно на созерцании математической истины. Мы можем упустить из виду некоторые из наиболее важных шагов в общем ходе открытия, фиксируя наше внимание слишком исключительно на какой-то одной выдающейся группе открытий, как, например, открытиях Ньютона. Мы можем неправильно понять природу физиологических открытий, пытаясь навязать аналогию между ними и открытиями механических законов, и не обращая внимания на промежуточные науки, которые заполняют огромный интервал между этими крайними терминами в ряду материальных наук. В этих и во многих других отношениях частичное и произвольное обращение к материальным наукам в нашем исследовании человеческого знания может ввести нас в заблуждение; или, по крайней мере, может не дать нам тех более широких взглядов и того более глубокого проникновения, которые должны стать результатом систематического изучения всего диапазона наук с этой конкретной целью.

Замысел следующей работы, таким образом, состоит в том, чтобы сформировать Философию науки путем анализа субстанции и изучения прогресса существующего корпуса наук. В качестве предварительного условия для этого предприятия был необходим обзор истории наук. Это, соответственно, я уже выполнил; и результат труда, таким образом предпринятого, был представлен публике как «История индуктивных наук».

В той работе я стремился проследить шаги, посредством которых люди приобрели каждую основную часть того знания, на которое они теперь смотрят с такой уверенностью и удовлетворением. События, которые излагает та История, размышления и споры, которые там описаны, и дискуссии того же рода, гораздо более обширные, которые там опущены, должны быть приняты во внимание в настоящее время как выдающиеся и стандартные примеры обстоятельств, сопровождающих прогресс знания. Имея перед собой так много реальных исторических фактов, мы можем надеяться избежать таких взглядов на процессы человеческого разума, которые слишком частичны и ограничены, или слишком расплывчаты и свободны, или слишком абстрактны и лишены субстанции, чтобы должным образом представлять реальные формы открытия и истины.

Из прежних попыток, предпринятых с той же целью прослеживания условий прогресса знания, попытка Бэкона, пожалуй, самая заметная: и его труды по этому предмету были открыты его книгой «О преуспеянии наук», которая содержит, среди прочего, обзор тогдашнего состояния знания. Но этот обзор был предпринят скорее с целью выяснения того, в каких областях следует ожидать будущих достижений, нежели с целью узнать, какими средствами они должны быть сделаны. Его исследование домена человеческого знания проводилось скорее с целью обнаружения того, что осталось несделанным, нежели с целью выяснения того, как было сделано так много. Обзор Бэкона был сделан с целью прослеживания границ, а не обнаружения принципов знания. «Я теперь попытаюсь, — говорит он, — совершить общую и верную прогулку по области наук, с вопросом о том, какие части ее лежат свежими и невозделанными, не улучшенными и не преобразованными трудом человека; с той целью, чтобы такой план, составленный и запечатленный в памяти, мог как пролить свет на любой общественный замысел, так и послужить возбуждению добровольных усилий». Не будет чуждым нашему замыслу также в дальнейшем исследовать с подобной целью пограничную линию интеллектуального владения человека. Но цель нашей прогулки в первую очередь состоит не столько в определении размера поля, сколько в источниках его плодородия. Мы хотели бы узнать, по какому плану и правилам культуры, в сговоре с природными силами щедрой почвы, были произведены те богатые урожаи, которые наполняют наши закрома. Максимы Бэкона, с другой стороны, относительно способа, которым он полагал, что знание должно отныне культивироваться, имеют мало отношения к неудачам, еще меньше к успехам, которые записаны в его Обзоре наук его времени. Его предписания связаны с его историческими взглядами незначительным и несущественным образом. Его Философия наук не собрана из Наук, которые замечены в его обзоре. Да и, по правде говоря, это, в то время, когда он писал, не могло легко быть иначе. В тот период едва ли какая-либо ветвь физики существовала как наука, за исключением Астрономии. Правила, которые Бэкон дает для ведения научных исследований, получены, как будто, путем прорицания, из созерцания предметов, в отношении которых наук еще не было. Его примеры шагов, правильно или неправильно сделанных на этом пути, в значительной мере являются случаями его собственного изобретения. Он не мог проиллюстрировать свои Афоризмы ссылками на трактаты, существовавшие тогда, о законах природы; ибо постоянным бременем его увещевания является то, что люди вплоть до его времени почти повсеместно следовали ошибочному курсу. И как бы мы ни восхищались проницательностью, с которой он указал путь вдоль лучшей тропы, у нас есть это большое преимущество перед ним — что мы можем допросить многих путешественников, которые с его времени путешествовали по этой дороге. В настоящее время, когда у нас под наблюдением так много наук, столь широкого охвата, столь хорошо установленных, Философия наук должна, по-видимому, основываться не на догадках, а на исследовании многих примеров; не должна состоять из нескольких расплывчатых и несвязных максим, трудных и сомнительных в их применении, но должна формировать систему, каждая часть которой была неоднократно подтверждена и верифицирована.

1 Advancement of Learning, b. i. p. 74.

Это, соответственно, и есть цель настоящей работы. Но я могу далее заметить, что, поскольку моя надежда на достижение какого-либо прогресса в этом предприятии основана на замысле постоянно держать в поле зрения весь результат прошлой истории и настоящего состояния науки, я также был приведен к тому, чтобы извлекать свои уроки из своих примеров способом более систематическим и регулярным, как мне представляется, чем это делалось предыдущими авторами. Бэкон, как я только что сказал, был приведен к своим максимам для содействия знанию проницательностью своего собственного ума, с малой или никакой помощью от предыдущих примеров. Последующие философы, возможно, часто черпали полезное наставление из примеров научных истин и открытий, которые они приводили, но их выводы были сделаны из их примеров случайно и произвольно. Они брали в качестве своей морали любую, которую могла подсказать история. Но такое действие, как это, не может быть достаточным для нас, чья цель — получить связный корпус философии из созерцания всей Науки и ее Истории. Для нашей цели необходимо разрешить научные истины на их условия и ингредиенты, чтобы мы могли видеть, каким образом каждое из них было и должно быть обеспечено в случаях, которые мы, возможно, должны будем рассмотреть. Это, соответственно, является необходимо первой частью нашей задачи: анализировать Научную Истину на ее Элементы. Эта попытка займет более раннюю часть настоящей работы; и будет неизбежно несколько длинной, и, возможно, во многих частях, абстрактной и непривлекательной. Риск такого неудобства неизбежен; ибо исследование ставит перед нами многие из самых темных и запутанных вопросов, которыми люди когда-либо занимались. И даже если они теперь могут быть сделаны более ясными и понятными, чем прежде, все же они могут быть сделаны таковыми только посредством умственной дисциплины и умственного усилия. Более того, этот анализ научной истины на ее элементы содержит много, как в своих принципах, так и в своих результатах, отличного от доктрин, наиболее общепринятых среди нас в недавние времена: но именно по этой причине этот анализ является существенной частью доктрин, которые я теперь должен представить читателю: и я должен поэтому просить его снисхождения к любой части его, которая может показаться ему неясной или отталкивающей.

Есть еще одно обстоятельство, которое может способствовать тому, чтобы сделать настоящую работу менее приятной, чем другие на ту же тему, в природе примеров человеческого знания, к которым я ограничиваю себя; все мои примеры, как я сказал, взяты из материальных наук. Ибо истины, принадлежащие к этим наукам, по большей части, не столь знакомы и не столь интересны для основной массы читателей, как те доктрины, которые принадлежат к некоторым другим предметам. Каждое общее суждение относительно политики или морали сразу же вызывает интерес в сердцах людей, что заставляет их слушать с любопытством попытки проследить его до его истока и фундамента. Каждое правило искусства или языка ставит перед умом культурных людей предметы знакомой и приятной мысли, и на нем останавливаются с удовольствием ради него самого, а также из-за философских уроков, которые оно может передать. Но любопытство, которое касается истин физики или химии, или даже физиологии или астрономии, более ограниченного и менее оживленного рода. Следовательно, в способе исследования, который я предписал себе, примеры, которые я должен привести, не будут развлекать и облегчать ум читателя так сильно, как они могли бы сделать, если бы я мог позволить себе собирать их со всего поля человеческого знания. В них не будет ничего, чтобы занять его фантазию или согреть его сердце. Я вынужден удерживать слушателя в холодном воздухе внешнего мира, чтобы мы могли иметь преимущество полного дневного света.

Но хотя я не могу избежать этого неудобства, насколько оно таковым является, я надеюсь, будет припомнено, как велики преимущества, которые мы получаем от этого ограничения. Мы, таким образом, способны сделать все наши выводы из доктрин, которые общепризнанно являются в высшей степени достоверными, ясными и определенными. Части знания, к которым я ссылаюсь, хорошо известны и хорошо установлены среди людей. Их названия знакомы, их утверждения неоспоримы. Астрономия и Геология, Механика и Химия, Оптика и Акустика, Ботаника и Физиология — каждая признана как обширная и существенная коллекция несомненных истин. Люди привыкли останавливаться с гордостью и триумфом на приобретениях знания, которые были сделаны в каждой из этих областей; и говорить с уверенностью о достоверности их результатов. И все могут легко узнать, в каких хранилищах эти сокровища человеческого знания должны быть найдены. Когда, следовательно, мы начинаем наше исследование с таких примеров, мы действуем на твердом фундаменте. С таким ясным основанием для уверенности мы не будем встречены общими утверждениями о расплывчатости и неопределенности человеческого знания; вопросом, что такое истина и Как мы должны распознать ее; жалобами относительно безнадежности и бесполезности таких исследований. У нас, по крайней мере, есть определенная проблема перед нами. Мы должны исследовать структуру и схему не бесформенной массы несвязных материалов, о которых мы сомневаемся, являются ли они руинами или естественной пустыней, но прекрасного и высокого дворца, все еще стоящего и обитаемого, где сотни различных комнат принадлежат к общему плану, где каждое поколение добавляет что-то к размеру и великолепию строения. Достоверность и постоянный прогресс науки — вещи настолько несомненные, что мы, по крайней мере, заняты понятным исследованием, когда мы исследуем основания и природу этой достоверности, причины и законы этого прогресса.

К этому исследованию, следовательно, мы теперь переходим. И приступая к этой задаче, как бы наш план или наши принципы ни отличались от таковых выдающихся философов, которые стремились, в наше или в прежние времена, проиллюстрировать или усилить философию науки, мы охотно признаем их во многом нашими лидерами и учителями. Каждая реформа должна включать свои собственные специфические принципы, и результат наших попыток, насколько они ведут к результату, должен быть, в некоторых отношениях, отличным от таковых прежних работ. Но мы можем все же разделить с великими авторами, которые рассматривали этот предмет до нас, их дух надежды и доверия, их почтение к достоинству предмета, их веру в огромные силы и безграничную судьбу человека. И мы можем еще раз осмелиться использовать слова обнадеживающего увещевания, с которыми величайший из тех, кто ступал на этот путь, ободрял себя и своих последователей, когда он отправлялся в свой путь.

«О себе мы не говорим; но касательно дела, которое мы имеем в руках, мы просим вот о чем: чтобы люди не считали это установлением Мнения, но совершением Дела: и чтобы они приняли это как достоверность; что мы не закладываем фундаменты какой-либо секты или доктрины, но фундаменты пользы и достоинства человечества. Более того, чтобы, будучи хорошо расположенными к тому, что принесет им пользу, и отбросив фракции и предрассудки, они держали общий совет с нами, с той целью, чтобы, будучи этими нашими вспомогательными средствами и приспособлениями освобожденными и защищенными от блужданий и препятствий, они могли приложить свои руки также к трудам, которые остаются быть выполненными: и еще далее, чтобы они были полны доброй надежды; ни воображали себе эту нашу Реформу как нечто бесконечного измерения и вне досягаемости смертного человека, когда по правде это есть конец и истинный предел бесконечного заблуждения; и отнюдь не забывает о состоянии смертности и человечности, не полагаясь на то, что такая вещь может быть доведена до своего совершенного завершения в пространстве одного единственного века, но назначая ее как задачу для череды поколений».

[Философия индуктивных наук, согласно нашему взгляду, должна быть основана на Истории таких Наук; каковую историю мы попытались изложить в прежней работе. События этой истории могут быть описаны в целом как возникновение Теорий из Фактов. Но помимо этого, что мы можем назвать внешней историей Теорий, существует внутренняя история Теорий, а именно, серия шагов, посредством которых человеческий разум становится способным формировать каждую Теорию. Следовательно, чтобы завершить Историю Наук, как выведенную из Фактов, нам требуется история Идей, посредством которых такое выведение было сделано возможным: и таким образом, Первая Часть нашей Философии должна быть Историей Научных Идей; — труд не менее исторический, чем наша прежняя работа, и касающийся тех же событий; но который был намеренно сохранен отдельным во время написания, чтобы он мог быть впоследствии представлен в более систематической форме, что я здесь и попытался сделать.

Научные Идеи являются Условиями выведения Наук из Фактов: но может ли быть дан метод или методы, посредством которых такое Выведение может быть обеспечено, или, по крайней мере, поддержано? Многие такие методы были предложены; из которых наиболее знаменитым является «Новый Органон» Бэкона, заглавие которого было призвано подразумевать, что его охват идет гораздо дальше «Органона» Аристотеля. С опытом формирования Науки, который мир имел со времени Бэкона, не кажется самонадеянным предполагать, что мы можем теперь улучшить или исправить его методы; и называть такую попытку «Новым Органоном Реновированным».

Философия индуктивных наук, таким образом, содержит эти две части: «Историю научных идей» и «Новый Органон Реновированный».]

ФИЛОСОФИЯ ИНДУКТИВНЫХ НАУК.

ЧАСТЬ I.

ИСТОРИЯ НАУЧНЫХ ИДЕЙ.

[Мы только что говорили о Теориях и Фактах, об Идеях и Фактах, и об Индуктивных Науках, которые подразумевают оппозицию Индукции и Дедукции. Объяснение этих антитез должно быть отправной точкой нашей Философии.]

[Knowledge grows, and] through the ages one increasing
 purpose runs,

And the thoughts of men are widen’d with the
 process of the Suns.

КНИГА I.

ОБ ИДЕЯХ ВООБЩЕ.

То, что до сих пор было изобретено в науках, таково, что оно почти подчиняется вульгарным понятиям: чтобы действительно проникнуть во внутренние и более отдаленные части Природы, необходимо, чтобы как Понятия, так и Аксиомы были абстрагированы более верным и укрепленным путем от частностей; и чтобы в употребление вошла совершенно лучшая и более верная операция интеллекта.

Бэкон, «Нов. Орг.», Кн. 1. Афор. xviii.

КНИГА I.

ОБ ИДЕЯХ ВООБЩЕ.

ГЛАВА I. О фундаментальной антитезе философии.

Секция 1. — Мысли и Вещи.

Для того чтобы мы могли сделать что-то для определения природы и условий человеческого знания (что я уже заявил как цель этой работы), я должен буду сослаться на антитезу или оппозицию, которая является знакомой и общепризнанной, и в которой различие вещей, противопоставленных друг другу, обычно считается очень ясным и понятным. Я должен буду попытаться сделать эту оппозицию более острой и сильной, чем она обычно представляется, и все же показать, что различие далеко не так ясно и определенно, как обычно предполагается: я должен буду подчеркнуть контраст, но показать, что вещи, которые противопоставляются, не могут быть разделены: — я должен объяснить, что антитеза постоянна и существенна, но все же нет фиксированной и постоянной линии, разделяющей ее члены. Я могу, таким образом, казаться в разных частях моей дискуссии движущимся в противоположных направлениях, но я надеюсь, что читатель, который уделит мне терпеливое внимание, увидит, что оба шага ведут к той точке зрения, к которой я хочу его привести.

Антитеза или оппозиция, о которой я говорю, обозначается, с различными модификациями, различными парами терминов: я постараюсь показать связь этих различных способов выражения, и я начну с той формы, которая является самой простой и идиоматичной.

Самым простым и идиоматичным выражением антитезы, к которой я ссылаюсь, является то, в котором мы противопоставляем друг другу Вещи и Мысли. Оппозиция знакома и понятна. Наши мысли — это нечто, что принадлежит нам самим; нечто, что происходит внутри нас; они — то, что мы думаем; они — действия наших умов. Вещи, напротив, — это нечто, отличное от нас самих и независимое от нас; нечто, что вне нас; они есть; мы видим их, касаемся их и, таким образом, знаем, что они существуют; но мы не создаем их, видя или касаясь их, как мы создаем наши Мысли, думая их; мы пассивны, и Вещи действуют на наши органы восприятия.

Теперь, что я хочу особенно отметить, это следующее: что во всяком человеческом Знании задействованы как Мысли, так и Вещи. В каждой части моего знания должно быть нечто, о чем я знаю, и внутренний акт меня, кто знает. Таким образом, чтобы взять простые, но определенные части нашего знания, если я знаю, что солнечный год состоит из 365 дней, или лунный месяц из 30 дней, я знаю нечто о солнце или луне; а именно, что эти объекты совершают определенные обороты и проходят через определенные изменения в эти числа дней; но я считаю такие числа и представляю такие обороты и изменения актами моих собственных мыслей. И оба эти элемента моего знания необходимы. Если бы не было таких внешних Вещей, как солнце и луна, я не мог бы иметь никакого знания о прогрессе времени, как он отмечен ими. И как бы регулярны ни были движения солнца и луны, если бы я не мог считать их появления и объединять их изменения в цикл, или если бы я не мог понять это, когда это сделано другими людьми, я не мог бы знать ничего о годе или месяце. В первом случае я мог бы быть представлен как человеческое существо, обладающее человеческими способностями мышления и счета, но помещенное в темный мир, где нечему отметить прогресс существования. Последнее — случай неразумных животных, которые видят солнце и луну, но не знают, сколько дней составляют месяц или год, потому что они не обладают человеческими способностями мышления и счета.

Два элемента, которые существенны для нашего знания в вышеуказанных случаях, необходимы для человеческого знания во всех случаях. Во всех случаях Знание подразумевает комбинацию Мыслей и Вещей. Без этой комбинации это не было бы Знанием. Без Мыслей не могло бы быть связи; без Вещей не могло бы быть реальности. Мысли и Вещи так тесно объединены в нашем Знании, что мы не рассматриваем их как различные. Один единый акт ума вовлекает их обоих; и их контраст исчезает в их союзе.

Но хотя Знание требует союза этих двух элементов, Философия требует разделения их, чтобы можно было увидеть природу и структуру Знания. Поэтому я начинаю с рассмотрения этого разделения. И я теперь перехожу к тому, чтобы говорить о другом способе взгляда на антитезу, о которой я говорил; и которую я могу, по причинам, которые я только что упомянул, назвать Фундаментальной Антитезой Философии.

Секция 2. — Необходимые и Эмпирические Истины.

Большинство людей знакомы с различием необходимых и случайных истин. Первый вид — это Истины, которые не могут не быть истинными; как то, что 19 и 11 составляют 30; — что параллелограммы на одном основании и между одними и теми же параллелями равны; — что все углы в одном сегменте круга равны. Последние — это Истины, которые случается (contingit) быть истинными; но которые, насколько мы можем видеть, могли бы быть иными; как то, что лунный месяц содержит 30 дней, или что звезды вращаются по кругам вокруг полюса. Последний вид Истин познается опытом, и поэтому мы можем назвать их Истинами Опыта, или, для удобства, Эмпирическими Истинами, в контрасте с Необходимыми Истинами.

Геометрические предложения являются наиболее явными примерами Необходимых Истин. Все люди, которые читали и понимали элементы геометрии, знают, что предложения, изложенные выше (что параллелограммы на одном основании и между одними и теми же параллелями равны; что все углы в одном сегменте круга равны), являются необходимо истинными; не только они истинны, но они должны быть истинными. Значение терминов будучи понятым, и доказательство будучи пройденным, истина предложений должна быть принята. Мы узнаем, что эти предложения истинны, посредством демонстраций, выведенных из определений и аксиом; и когда мы таким образом узнали их, мы видим, что они не могли бы быть иными. Таким же образом истины, которые касаются чисел, являются необходимыми истинами: 19 и 11 не только составляют 30, но должны составлять это число, и не могут составлять ничего другого. Таким же образом, это необходимая истина, что половина суммы двух чисел, добавленная к половине их разности, равна большему числу.

Легко найти примеры Эмпирических Истин; — предложений, которые мы знаем как истинные, но знаем только по опыту. Мы знаем, таким образом, что соль растворится в воде; что растения не могут жить без света; — короче говоря, мы знаем таким образом все, что мы знаем в химии, физиологии и материальных науках в целом. Я беру Науки в качестве моих примеров человеческого знания, а не общие истины повседневной жизни, или моральные или политические истины; потому что, хотя последние более интересны в целом, первые гораздо более определенны и достоверны, и поэтому являются лучшими отправными точками для наших размышлений, как я уже сказал. И мы можем взять элементарные астрономические истины в качестве наиболее знакомых примеров Эмпирических Истин в домене науки.

С этими примерами различие Необходимых и Эмпирических Истин, я надеюсь, ясно. Первый вид, мы видим, истинен, думая о них, и видим, что они не могли бы быть иными. Последний вид, люди никогда не могли бы обнаружить как истинный, не посмотрев на них; и обнаружив их таким образом, все же никто не будет претендовать сказать, что они не могли бы быть иными. Насколько мы можем видеть, астрономические истины, которые выражают движения и периоды солнца, луны и звезд, могли бы быть иными. Если бы мы были помещены в другую часть солнечной системы, наши эмпирические истины относительно дней, лет и движений небесных тел были бы иными, чем они есть, как мы знаем из самой астрономии.

Очевидно, что это различие Необходимых и Эмпирических Истин вовлекает ту же антитезу, которую мы уже рассмотрели; — антитезу Мыслей и Вещей. Необходимые Истины выведены из наших собственных Мыслей: Эмпирические истины выведены из нашего наблюдения Вещей вокруг нас. Оппозиция Необходимых и Эмпирических Истин — это другой аспект Фундаментальной Антитезы Философии.

Секция 3. — Дедукция и Индукция.

Я уже заявил, что геометрические истины установлены демонстрациями, выведенными из определений и аксиом. Термин Дедукция специально применяется к такому курсу демонстрации истин из определений и аксиом. В случае параллелограммов на одном основании и между одними и теми же параллелями, мы доказываем, что определенные треугольники равны, предполагая их помещенными так, что их два основания имеют одни и те же конечности; и следовательно, ссылаясь на Аксиому относительно прямых линий, мы выводим, что основания совпадают. Мы объединяем эти равные треугольники с другими равными пространствами, и таким образом составляем как один, так и другой из параллелограммов, таким образом, чтобы показать, что они равны. Таким образом, идя шаг за шагом, выводя равенство треугольников из аксиомы, и равенство параллелограммов из равенства треугольников, мы путешествуем к заключению. И этот процесс последовательной дедукции является схемой всякого геометрического доказательства. Мы начинаем с Определений понятий, о которых мы рассуждаем, и с Аксиом, или самоочевидных истин, относительно этих понятий; и мы получаем, рассуждая из них, другие истины, которые демонстративно очевидны; и из этих истин снова, другие истины того же рода, и так далее. Мы начинаем с наших собственных Мыслей, которые снабжают нас Аксиомами, чтобы начать с них; и мы рассуждаем из них, пока не придем к предложениям, которые применимы к Вещам вокруг нас; как, например, предложения относительно кругов и сфер, применимые к движениям небесных тел. Это есть Дедукция, или Дедуктивное Рассуждение.

Эмпирические истины приобретаются совершенно иным способом. Чтобы получить такие истины, мы начинаем с Вещей. Чтобы узнать, сколько дней в году или в лунном месяце, мы должны начать с наблюдения за Солнцем и Луной. Мы должны наблюдать их изменения изо дня в день и пытаться подогнать цикл изменений под некое понятие числа, которое мы черпаем из наших собственных Мыслей. Мы обнаружим, что цикл примерно в 30 дней почти точно соответствует смене фаз Луны, а цикл примерно в 365 дней почти точно соответствует изменениям суточного движения Солнца. Или, переходя к эмпирическим истинам, открытие которых относится к истории науки, мы обнаружим (как обнаружил Гиппарх), что неравномерное движение Солнца среди звезд, каким оно представляется при наблюдении, может быть адекватно представлено понятием эксцентрика — круга, в котором Солнце совершает равномерное годовое движение, при этом наблюдатель находится не в центре этого круга. Позднее, таким же образом, Кеплер начал с более точных наблюдений Солнца и сравнил их с предполагаемым движением по определенному эллипсу; он смог показать, что не круг вокруг эксцентрической точки, а именно эллипс обеспечивает способ концептуализации, который истинно согласуется с движением Солнца вокруг Земли, или, скорее, как уже показал Коперник, Земли вокруг Солнца. В тех случаях, когда истины получаются путем начала с наблюдения внешних вещей и нахождения некоторого понятия, с которым наблюдаемые Вещи согласуются, говорят, что истины получены посредством Индукции. Этот процесс является Индуктивным процессом.

Контраст между дедуктивным и индуктивным процессами очевиден. В первом случае мы на каждом шагу переходим от общих истин к их частным применениям; во втором — от частных наблюдений к общей истине, которая их включает. В первом случае можно сказать, что мы рассуждаем «сверху вниз», во втором — «снизу вверх», ибо общие понятия мыслятся как стоящие над частностями. Необходимые истины доказываются, подобно арифметическим суммам, путем сложения частей, из которых они состоят. Индуктивная истина доказывается, подобно отгадке, отвечающей на загадку, тем, что она согласуется с описанными фактами. Демонстрация неотразима по своему воздействию на убеждение, но не вызывает удивления, поскольку все шаги к выводу представлены до того, как мы приходим к самому выводу. Индуктивный вывод не является демонстративным, но он часто более поразителен, чем демонстративное рассуждение, поскольку промежуточные звенья между частностями и выводом не показаны. Дедуктивные истины — это результаты отношений между нашими собственными Мыслями. Индуктивные истины — это отношения, которые мы усматриваем между существующими Вещами; и таким образом, это противопоставление Дедукции и Индукции является еще одним аспектом Фундаментальной антитезы, о которой уже говорилось.

Раздел 4. Теории и Факты.

Общие эмпирические Истины, о которых мы только что говорили, называются Теориями, а частные наблюдения, из которых они собраны и которые они включают и объясняют, называются Фактами. Так, учение Гиппарха о том, что Солнце движется по эксцентрику вокруг Земли, является его Теорией Солнца, или Эксцентрической теорией. Учение Кеплера о том, что Земля движется по Эллипсу вокруг Солнца, — это Теория Земли Кеплера, Эллиптическая теория. Учение Ньютона о том, что это эллиптическое движение Земли вокруг Солнца порождается и управляется притяжением Солнца к Земле, — это Ньютоновская теория, Теория притяжения. Каждая из этих Теорий была принята, потому что она включала, связывала и объясняла Факты; Фактами в двух первых случаях были наблюдаемые движения Солнца, а в последнем случае — эллиптическое движение Земли, известное из Теории Кеплера. Эта антитеза Теории и Факта включена в то, что только что было сказано об Индуктивных суждениях. Теория — это Индуктивное суждение, а Факты — это частные наблюдения, из которых, как я сказал, такие суждения выводятся посредством Индукции. Антитеза Теории и Факта подразумевает фундаментальную Антитезу Мыслей и Вещей; ибо Теорию (то есть истинную Теорию) можно описать как Мысль, которая рассматривается отдельно от Вещей и признается согласующейся с ними; в то время как Факт — это сочетание наших Мыслей с Вещами в столь полном согласии, что мы не рассматриваем их как раздельные.

Таким образом, антитеза Теории и Факта включает в себя антитезу Мыслей и Вещей, но не тождественна ей. Факты включают в себя Мысли, ибо мы познаем Факты, только размышляя о них. Факт того, что год состоит из 365 дней, Факт того, что месяц состоит из 30 дней, не могут быть познаны нами, если мы не обладаем Мыслями о Времени, Числе и Повторяемости. Но эти Мысли настолько привычны, что мы имеем факт в своем уме как простую Вещь, не обращая внимания на Мысль, которую он включает. Когда мы формируем наши Мысли в Теорию, мы рассматриваем мысль как отличную от Фактов; но все же, хотя она и отлична, она не независима от них; ибо она является истинной Теорией только тогда, когда включает в себя Факты и согласуется с ними.

Раздел 5. Идеи и Ощущения.

Мы только что видели, что антитеза Теории и Факта, хотя и включает в себя антитезу Мыслей и Вещей, не тождественна ей. Существуют и другие способы выражения, которые включают ту же Фундаментальную антитезу, более или менее видоизмененную. Из них пара слов, которые в своих отношениях, по-видимому, наиболее отчетливо разделяют члены антитезы, — это Идеи и Ощущения. Мы видим, слышим и осязаем внешние вещи и, таким образом, воспринимаем их нашими чувствами; но, воспринимая их, мы связываем чувственные впечатления в соответствии с отношениями пространства, времени, числа, сходства, причины и т. д. Теперь, некоторые, по крайней мере, из этих видов связи, такие как пространство, время, число, могут рассматриваться отдельно от вещей, к которым они применяются; и, рассматриваемые таким образом, я называю их Идеями. А другой элемент, впечатления на наши чувства, которые они связывают, называются Ощущениями.

Я называю пространство, время, причину и т. д. Идеями, потому что они являются общими отношениями между нашими ощущениями, постигаемыми актом ума, а не просто чувствами. Эти отношения включают в себя нечто большее, чем то, что могут дать одни только чувства. С помощью чувства зрения мы видим перед собой различные оттенки, цвета и формы, но очертания, посредством которых они разделяются на отдельные объекты определенных форм, являются работой самого ума. И далее, когда мы мыслим видимые вещи не только как поверхности определенной формы, но и как твердые тела, расположенные на различных расстояниях в пространстве, мы снова совершаем над ними акт ума. Когда мы видим, как тело движется, мы видим, что оно движется по пути или орбите, но эта орбита сама по себе не видна; она конструируется умом. Подобным образом, когда мы видим движения иглы к магниту, мы не видим притяжения или силы, которые производят эти эффекты; но мы выводим силу, имея в своих умах Идею Причины. Такие акты мысли, такие Идеи, входят в наши восприятия внешних вещей.

Но хотя наши восприятия внешних вещей включают в себя некий акт ума, они должны включать в себя что-то еще, помимо акта ума. Если мы должны совершить акт мысли, чтобы увидеть проявление силы, или орбиты, описываемые телами в движении, или даже чтобы увидеть тела, существующие в пространстве, и отличить один вид объекта от другого, все же один только акт мысли не создает Тела. Должно быть что-то еще, на что направлена мысль. Цвет, форма, звук не производятся умом, как бы они ни были сформированы, объединены и истолкованы нашими ментальными актами. Философствующий поэт сказал о

 All the world

Of eye and ear, both what they half create,

And what perceive.

Но ясно, что хотя они наполовину творят, они не творят полностью: должен существовать внешний мир цвета и звука, чтобы давать впечатления глазу и уху, так же как и внутренние способности, посредством которых мы воспринимаем то, что предлагается нашим органам. Ум в некотором смысле пассивен, так же как и активен: существуют объекты вовне, так же как и способности внутри; — Ощущения, так же как и акты Мысли.

Действительно, это настолько общепризнано, что, согласно обычному пониманию, ум скорее пассивен, чем активен в приобретении знаний, которые он получает о материальном мире. Его ощущения обычно считаются более отчетливыми, чем его операции. Мир вне считается более явно реальным, чем способности внутри. То, что существует нечто отличное от нас самих, нечто внешнее по отношению к нам, нечто независимое от нас, нечто, что никакой акт нашего ума не может создать или уничтожить, признается всеми людьми по крайней мере столь же очевидным, как и то, что наши умы могут совершать какой-либо эффективный процесс в изменении и оценке впечатлений, производимых на них. Большинство людей скорее усомнятся в том, что ум всегда активно применяет Идеи к объектам, которые он воспринимает, чем в том, что он воспринимает их пассивно посредством Ощущений.

Но все же небольшое размышление покажет нам, что активность ума, и активность в соответствии с определенными Идеями, необходима во всех наших знаниях о внешних объектах. Мы видим объекты различных твердых форм и на различных расстояниях от нас. Но мы не воспринимаем их таким образом только лишь посредством ощущения. Наши зрительные впечатления не могут сами по себе передать нам знание о твердой форме или о расстоянии от нас. Такое знание выводится из того, что мы видим: — выводится путем представления объектов как существующих в пространстве и путем применения к ним Идеи Пространства. Далее: день за днем проходит, пока они не составят год: но мы не знаем, что в днях 365, если мы не сосчитаем их; и таким образом применяем к ним нашу Идею Числа. Далее: мы видим иглу, притягиваемую к магниту: но, по правде говоря, притяжение — это то, что мы не можем увидеть. Мы видим, как игла движется, и выводим притяжение, применяя к факту нашу Идею Силы как причины движения. Далее: мы видим два дерева разных видов; но мы не можем знать, что они таковы, иначе как применяя к ним нашу Идею сходства и различия, которая образует виды. И таким образом Идеи, так же как и Ощущения, обязательно входят во все наши знания об объектах: и эти два слова выражают, возможно, более точно, чем любая из пар, упомянутых ранее, ту Фундаментальную антитезу, в единстве которой, как я сказал, состоит все знание.

Раздел 6. Рефлексия и Ощущение.

В дальнейшем моей задачей будет показать, что это за Идеи, которые таким образом входят в наши знания; и как каждая Идея была, как исторический факт, введена в Науку, к которой она особенно относится. Но прежде чем я перейду к этому, я отмечу некоторые другие термины, помимо уже упомянутых фраз, которые имеют более или менее прямое отношение к Фундаментальной антитезе Идей и Ощущений. Я упомяну некоторые из них, чтобы, если они попадутся на глаза читателю, он не был озадачен их отношением к представленному здесь взгляду.

Знаменитое учение Локка о том, что все наши «Идеи» (то есть, в его употреблении этого слова, все наши объекты мышления) происходят из Ощущения или Рефлексии, естественно придет на ум читателю как связанное с антитезой, о которой я говорил. Но существует большая разница между описанием Ощущения и Рефлексии у Локка и нашим взглядом на Ощущение и Идеи. Он говорит о происхождении нашего знания; мы — о его природе и составе. Он довольствуется тем, что говорит, что все знания, которые мы не получаем непосредственно через Ощущение, мы получаем посредством Рефлексивных актов ума, которые составляют его Рефлексию. Но мы утверждаем, что нет Ощущения без акта ума, и что активность ума проявляется не только рефлексивно по отношению к самому себе, но и непосредственно по отношению к объектам, так чтобы воспринимать в них связи и отношения, которые не являются Ощущениями. Он довольствуется тем, что объединяет под названием Рефлексии все в нашем знании, что не является Ощущением: мы же намерены попытаться проанализировать все, что не является Ощущением; не только сказать, что оно состоит из Идей, но и указать, что это за Идеи, и показать способ, которым каждая из них входит в наше знание. Его целью было доказать, что не существует Идей, кроме рефлексивных актов ума: наше стремление будет состоять в том, чтобы показать, что акты ума, как прямые, так и рефлексивные, управляются определенными Законами, которые удобно называть Идеями. Его процедура состояла в том, чтобы отрицать, что какое-либо знание может быть получено из одного только ума: наш путь будет состоять в том, чтобы показать, что в каждой части нашего самого достоверного и точного знания те, кто приумножал наши знания в каждую эпоху, ссылались на принципы, которые поставляет сам ум. Я не говорю, что мой взгляд противоречит его: но он совершенно отличен от его взгляда. Если я признаю, что все наше знание происходит из Ощущения и Рефлексии, то моя задача тогда только начинается; ибо я хочу далее определить в каждой науке, какая часть происходит не из простого Ощущения, а из тех Идей, с помощью которых Ощущение или Рефлексия могут привести к Науке.

Употребление Локком слова «идея» отличается, как читатель заметит, от нашего. Он использует это слово, как он говорит, которое «лучше всего подходит для обозначения всего того, что является объектом понимания, когда человек мыслит». «Я использовал его», — добавляет он, — «чтобы выразить все, что подразумевается под фантазмом, понятием, видом или чем-либо еще, чем ум может быть занят при мышлении». Можно было бы показать, что это отделение самого ума от идеальных объектов, которыми он занят при мышлении, может привести к очень ошибочным результатам. Но достаточно заметить, что мы используем слово Идеи, способом, уже объясненным, чтобы выразить тот элемент, поставляемый самим умом, который должен быть объединен с Ощущением, чтобы произвести знание. Для нас Идеи — это не Объекты Мысли, а скорее Законы Мысли. Идеи не синонимичны Понятиям; это Принципы, которые придают нашим Понятиям все, что они содержат в себе от истины. Но наше использование термина Идея будет более полно объяснено далее.

Раздел 7. Субъективное и Объективное.

Фундаментальная антитеза Философии, о которой мне предстоит говорить, была выдвинута на первый план в трудах современных немецких философов и заметно сформировала основу их систем. Они обозначили эту антитезу терминами субъективное и объективное. Согласно техническому языку старых авторов, вещь и ее качества описываются как субъект и атрибуты; и таким образом, способности и акты человека являются атрибутами, субъектом которых он является. Ум — это субъект, в котором пребывают идеи. Более того, способности и акты человека применяются к внешним объектам; и из объектов возникают все его ощущения. Следовательно, та часть знания человека, которая принадлежит его собственному уму, является субъективной: та, которая проистекает в него из мира, внешнего по отношению к нему, является объективной. И поскольку в созерцании природы человеком всегда есть некоторый акт мысли, который зависит от него самого, и некоторый предмет мысли, который независим от него, в каждой части его знания есть субъективный и объективный элемент. Сочетание двух элементов, субъективного или идеального и объективного или наблюдаемого, необходимо для того, чтобы дать нам какое-либо понимание законов природы. Но разные люди, в зависимости от своих ментальных привычек и склада ума, могут быть склонны отдавать предпочтение тому или иному из этих двух элементов. Возможно, читателю будет интересно увидеть это различие интеллектуального характера, проиллюстрированное на двух выдающихся гениях современности, Гёте и Шиллере.

Гёте сам дает нам отчет, на который я ссылаюсь, в своей истории прогресса своих размышлений относительно Метаморфозы растений; способа рассмотрения их структуры, с помощью которого он объяснил, весьма поразительным и красивым образом, отношения различных частей растения друг к другу; как это было рассказано в Истории индуктивных наук. Гёте испытывал наслаждение от пассивного созерцания природы, не смешанного с желанием рассуждать и теоретизировать; наслаждение, такое, какое естественно принадлежит тем поэтам, которые лишь воплощают образы, подсказанные плодотворным гением, и не смешивают с этими картинами суждения и размышления от себя. Шиллер, с другой стороны, как своим собственным сильным чувством ценности моральной цели в поэзии, так и принятием системы метафизики, в которой субъективный элемент был сделан очень заметным, был хорошо расположен к тому, чтобы полностью признать авторитет идей над внешними впечатлениями.

Гёте некоторое время чувствовал некоторую степень отчуждения по отношению к Шиллеру, возникающую из-за этого противоречия в их взглядах и характерах. Но однажды они вступили в дискуссию об изучении естественной истории; и Гёте попытался внушить своему спутнику свое убеждение, что природу следует рассматривать не как состоящую из разрозненных и бессвязных частей, а как активную и живую, раскрывающую себя в каждой части в силу принципов, которые пронизывают целое. Шиллер возразил, что никакого такого взгляда на объекты естественной истории не было указано наблюдением, единственным руководством, которое рекомендовали естествоиспытатели; и был склонен из-за этого считать все их изучение узким и поверхностным. «На это, — говорит Гёте, — я изложил ему, как мог живо, метаморфозу растений, рисуя для него на бумаге, по мере того как я продолжал, диаграмму, чтобы представить ту общую форму растения, которая проявляется в столь многих и столь различных трансформациях. Шиллер слушал и понимал; и, принимая объяснение, он сказал: “Это не наблюдение, а идея”. Я ответил, — добавляет Гёте, — с некоторой степенью раздражения; ибо точка, которая разделяла нас, была наиболее ярко отмечена этим выражением: но я подавил свое досаду и просто сказал: “Я был счастлив обнаружить, что у меня есть идеи, не зная об этом; более того, что я видел их перед своими глазами”». Затем Гёте продолжает говорить, что он был огорчен до глубины души максимами, провозглашенными Шиллером, что никакой наблюдаемый факт никогда не может соответствовать идее. Поскольку он сам больше всего любил блуждать в области внешнего наблюдения, он был склонен смотреть с отвращением и враждебностью на все, что претендовало на то, чтобы зависеть от идей. «И все же, — замечает он, — мне пришло в голову, что если мое Наблюдение было идентично его Идее, должно быть какая-то общая почва, на которой мы могли бы встретиться». Они продолжили свои взаимные объяснения и стали близкими и постоянными друзьями. «И таким образом, — добавляет поэт, — посредством той могучей и бесконечной полемики между объектом и субъектом, мы двое заключили союз, который остался нерушимым и принес много пользы нам самим и другим».

Общая диаграмма растения, о которой здесь говорит Гёте, должна была быть комбинацией линий и знаков, выражающих отношения положения и эквивалентности между элементами растительных форм, с помощью которых можно объяснить так много их сходств и различий. Такой символ не является Идеей в том общем смысле, в котором мы предлагаем использовать этот термин, но является частной модификацией общих Идей симметрии, развития и тому подобного; и мы увидим далее, в соответствии с фразеологией, которую мы объясним в следующей главе, как такая диаграмма могла бы выразить идеальную концепцию растения.

Антитеза субъективного и объективного очень знакома в философской литературе Германии и Франции; не является она необычной и в любую эпоху нашей собственной литературы. Но хотя в последнее время предпринимались усилия придать хождение среди нас этой фразеологии, она не была сердечно принята и вызвала много жалоб на то, что ее значение не очевидно. И жалоба эта небезосновательна: ибо когда мы рассматриваем ум как субъект, в котором пребывают идеи, он становится для нас объектом, и антитеза исчезает. Мы не настолько привыкли использовать субъект в этом смысле, чтобы делать его надлежащим контрастом к объекту. Сочетание «идеальное и объективное» легче донесло бы до современного читателя противопоставление, которое предполагается между идеями самого ума и объектами, которые он созерцает вокруг себя.

К уже отмеченным антитезам — Мысли и Вещи; Необходимые и Эмпирические Истины; Дедукция и Индукция; Теория и Факт; Идеи и Ощущения; Рефлексия и Ощущение; Субъективное и Объективное; мы можем добавить другие, которыми обозначались различия, более или менее зависящие от фундаментальной антитезы. Так, мы говорим о внутренних и внешних источниках нашего знания; о мире внутри и мире вне нас; о Человеке и Природе. Некоторые из более поздних метафизических писателей Германии разделили вселенную на Я и Не-я (Ich и Nicht-ich). Относительно такой фразеологии мы можем заметить, что для философии имеет величайшее значение, чтобы фундаментальная антитеза, о которой мы говорим, была действительно понята, но что мало что, по-видимому, выигрывается от выражения ее каким-либо новым способом. Самая весомая часть задачи философа — проанализировать операции ума; и в этой задаче нам мало может помочь называние его, вместо ума, субъектом или я.

Раздел 8. Материя и Форма.

Существуют некоторые другие способы выражения, или, скорее, иллюстрации фундаментальной антитезы, которые я могу кратко отметить. Антитеза в разное время представлялась с помощью различных образов. Один из самых древних из них, и который до сих пор весьма поучителен, — это тот, который говорит об Ощущениях как о Материи, а об Идеях как о Форме нашего знания; точно так же, как слоновая кость — это материя, а куб — это форма игральной кости. Это сравнение имеет то преимущество, что показывает, что два элемента антитезы, которые не могут быть разделены на деле, могут, тем не менее, быть с пользой разделены в наших рассуждениях. Ибо Материя и Форма никоим образом не могут быть отделены друг от друга. Всякая материя должна иметь некоторую форму; всякая форма должна быть формой некоторой материальной вещи. Если слоновая кость не куб, она должна иметь сферическую или какую-то иную форму. И куб, чтобы быть кубом, должен быть из некоторого материала; — если не из слоновой кости, то, например, из дерева или камня. Фигура без материи — это просто геометрическая концепция; — модификация идеи пространства. Материя без фигуры — это просто абстрактный термин; — предполагаемое соединение определенных чувственных качеств, которые, будучи изолированы от других, не могут существовать. Тем не менее, различие Материи и Формы реально; и, как предмет созерцания, ясно и понятно. И это различие отнюдь не бесполезно. Спекуляции, которые рассматривают два предмета, Материю и Фигуру, очень различны. Материя — это предмет наук Механики и Химии; Фигура — Геометрии. Эти два класса Наук имеют совершенно разные наборы принципов. Если мы отказываемся рассматривать Материю и Форму тел отдельно, потому что мы не можем представить Материю и Форму отдельно, мы закрываем дверь для всей философии по таким предметам. Подобным образом, хотя Ощущения и Идеи обязательно объединены во всех наших знаниях, их можно рассматривать как различные; и это различие является основой всей философии, касающейся знания.

Эта иллюстрация отношения Идей и Ощущений может позволить нам оценить учение, которое выдвигалось в разное время. В определенной школе мыслителей существовала склонность выводить все наши Идеи из наших Ощущений, причем термин Идея в этой школе используется в более широком смысле, чтобы включать все модификации и ограничения наших Фундаментальных Идей. Учения этой школы были кратко выражены словами, что «Каждая Идея — это трансформированное Ощущение». Теперь, даже если предположить, что это утверждение совершенно верно, мы легко видим из того, что было сказано, как мало мы, вероятно, достигнем целей философии, выдвигая такую максиму как имеющую первостепенное значение. Ибо мы могли бы сказать, подобным образом, что каждая статуя — это лишь трансформированный блок мрамора, или каждое здание — лишь коллекция трансформированных камней. Но что дали бы нам эти утверждения, если бы нашей целью было проследить правила искусства, по которым создавались прекрасные статуи или возводились великие архитектурные сооружения? Естественно возникает вопрос: какова природа, принцип, закон этой Трансформации? В какой способности пребывает трансформирующая сила? Какой ряд идей красоты, симметрии и устойчивости в уме скульптора или архитектора создал те великие произведения, которые человечество рассматривает как одни из своих самых ценных владений; — Аполлон Бельведерский, Парфенон, Кельнский собор? Когда это то, что мы хотим знать, как нам помогает знание того, что Аполлон из паросского мрамора, а Собор из базальтового камня? Мы должны знать гораздо больше этого, чтобы приобрести какое-либо понимание принципов скульптуры или архитектуры. Подобным образом, чтобы мы могли сделать какой-либо прогресс в философии знания, что является нашей целью, мы должны попытаться узнать нечто большее об идеях, чем то, что они являются трансформированными ощущениями, даже если бы они были таковыми.

Но в действительности утверждение, что наши идеи являются трансформированными ощущениями, ошибочно, а также легкомысленно. Ибо оно передает, и призвано передать, мнение, что наши ощущения имеют одну форму, которая должным образом принадлежит им; и что, чтобы стать идеями, они преобразуются в какую-то другую форму. Но истина заключается в том, что наши ощущения сами по себе, без какого-либо акта ума, такого, который включает то, что мы назвали Идеей, не имеют формы. Мы не можем увидеть один объект без идеи пространства; мы не можем увидеть два без идеи сходства или различия; а пространство и различие — это не ощущения. Таким образом, если мы собираемся использовать метафору Материи и Формы, которая подразумевается в выражении, к которому я ссылался, наши ощущения, с момента их первого получения, имеют свою Форму не измененную, а данную нашими Идеями. Без отношений мысли, которые мы здесь называем Идеями, ощущения — это материя без формы. Материя без формы не может существовать: и подобным образом ощущения не могут стать восприятиями объектов без некоторой формирующей силы ума. Самим актом принятия в качестве восприятий над ними осуществляется формирующая сила, действие которой можно было бы выразить, говоря о них не как о трансформированных, а просто как о сформированных; — как об облеченных формой, вместо того чтобы быть просто бесформенным материалом восприятия. Слово «информировать» (inform), согласно его латинской этимологии, поначалу подразумевало этот процесс, посредством которого материя облекается формой. Так Вергилий говорит о громовержце как об «информированном» (informed) руками Бронта, Стеропа и Пиракмона. И Драйден вводит это слово в другом месте: —

Let others better mould the running mass

Of metals, or inform the breathing brass.

Даже в этом использовании слова форма — это нечто превосходящее грубую материю и придающее ей новое значение и цель. И отсюда термин снова используется для обозначения эффекта, производимого интеллектуальным принципом еще более высокого рода: —

.  .  . .  He informed

This ill-shaped body with a daring soul.

И, наконец, даже сама душа в своем первоначальном состоянии рассматривается как материя, когда она рассматривается в отношении к образованию и знанию, которыми она впоследствии формируется; и отсюда они в нашем языке называются информацией (information). Если мы ограничимся первым из этих трех использований термина, мы можем исправить ошибочное мнение, о котором мы только что говорили, и сохранить метафору, которой оно выражается, сказав, что идеи — это не трансформированные, а информированные ощущения.

1

Ferrum exercebant vasto Cyclopes in Antro

Brontesque Steropesque et nudus membra Pyracmon;

His informatum manibus, jam parte polita

Fulmen erat.—Æn. viii. 424.

Раздел 9. Человек — Интерпретатор Природы.

Существует еще один образ, с помощью которого писатели представляли акты мысли, посредством которых знание получается из наблюдения внешнего мира. Природа — это Книга, а Человек — Интерпретатор. Факты внешнего мира — это знаки, в которых человек обнаруживает смысл и таким образом читает их. Человек — Интерпретатор Природы, а Наука — это правильная Интерпретация. И этот образ также во многих отношениях поучителен. Он показывает нам необходимость обоих элементов; — знаков, на которые человек должен смотреть, и знания алфавита и языка, которыми он должен обладать и которые должен применять, прежде чем он сможет найти какой-либо смысл в том, что он видит. Более того, этот образ представляет нам, как идеальный элемент, активность ума того самого рода, который мы хотим указать. Действительно, эта иллюстрация скорее пример, чем сравнение состава нашего знания. Буквы и символы, которые представлены Интерпретатору, действительно являются объектами ощущения: понятие букв как знаков слов, понятие связей между словами, посредством которых они имеют смысл, действительно являются одними из наших Идей; — Знаки и Смысл — это Идеи, поставляемые умом и добавляемые ко всему, что ощущение может раскрыть в любой коллекции видимых знаков. Науки являются не фигурально, а реально Интерпретациями Природы. Но этот образ, взятый как пример или сравнение, может послужить для того, чтобы показать как противоположный характер двух элементов знания, так и их необходимое сочетание для того, чтобы могло существовать знание.

Эта иллюстрация может также послужить для объяснения другого момента в условиях человеческого знания, который нам предстоит заметить: — а именно, очень разных степеней, в которых в разных случаях мы осознаем ментальный акт, посредством которого наши ощущения преобразуются в знание. Ибо то же самое различие встречается при чтении надписи. Если бы надпись была целой и ясной, на языке, с которым мы были знакомы, мы не осознавали бы никакого ментального акта при ее чтении. Нам казалось бы, что мы улавливаем ее смысл только зрением. Но если бы нам пришлось расшифровывать древнюю надпись, от которой остались только несовершенные знаки, с несколькими целыми буквами среди них, мы, вероятно, сделали бы несколько предположений относительно способа ее чтения, прежде чем нашли бы какой-либо способ, который был бы вполне успешным; и таким образом, наши догадки, будучи отдельными от наблюдаемых фактов и поначалу не полностью согласующимися с ними, мы ясно осознавали бы, что предполагаемый смысл, с одной стороны, и наблюдаемые знаки, с другой, были вещами различными, хотя эти две вещи стали бы объединенными как элементы одного акта знания, когда мы натолкнулись бы на правильную догадку.

Раздел 10. Фундаментальная антитеза неотделима.

Иллюстрация, к которой только что была сделана ссылка, так же как и другие способы рассмотрения предмета, могут помочь нам преодолеть трудность, которая на первый взгляд кажется озадачивающей. Мы говорили об обычном противопоставлении Теории и Факта как о важном и как о включающем то, что мы назвали Фундаментальной антитезой Философии. Но в конце концов, можно спросить, действительно ли это различие Теории и Факта состоятельно? Разве не трудно часто сказать, является ли особая часть нашего знания Фактом или Теорией? Является ли Фактом или Теорией то, что звезды вращаются вокруг полюса? Является ли Фактом или Теорией то, что земля — это шар, вращающийся вокруг своей оси? Является ли Фактом или Теорией то, что земля движется по эллипсу вокруг солнца? Является ли Фактом или Теорией то, что солнце притягивает землю? Является ли Фактом или Теорией то, что магнит притягивает иглу? Во всех этих случаях, вероятно, некоторые люди ответили бы одним образом, а некоторые — другим. Есть много людей, для которых учение о шарообразной форме земли, учение об эллиптической орбите земли, учение о притяжении солнца к земле назывались бы теориями, даже если бы они признавали их истинными теориями. Но все же, если каждое из этих суждений истинно, не является ли оно фактом? И даже в отношении более простых фактов, как движение звезд вокруг полюса, хотя это может быть Фактом для того, кто наблюдал и измерял движения звезд, тот, кто не делал этого и кто лишь небрежно смотрел на эти звезды время от времени, может естественно называть круги, которые астроном заставляет их описывать, Теориями. Казалось бы, тогда, что мы не можем в таких случаях ожидать общего согласия, если мы скажем: «Это Факт, а не Теория» или «Это Теория, а не Факт». И то же самое верно в огромном ряде случаев. Казалось бы, следовательно, что мы не можем основывать какое-либо рассуждение на этом различии Теории и Факта; и мы не можем избежать вопроса, существует ли какое-либо реальное различие в этой антитезе, и если да, то какое оно.

На это я отвечаю: различие между Теорией (то есть истинной Теорией) и Фактом заключается в следующем: в Теории Идеи рассматриваются как отличные от Фактов: в Фактах, хотя Идеи могут быть вовлечены, они не отделены, в нашем понимании, от ощущений. В Факте Идеи применяются настолько легко и привычно и настолько полностью включены в ощущения, что мы не видим их, мы видим сквозь них. Человек, который внимательно отмечает движение звезды всю ночь, видит круг, который она описывает, как он видит звезду, хотя круг, на самом деле, является результатом его собственных Идей. Человек, который имеет в своем уме измерения различных линий и стран на поверхности земли и который может сложить их в одну концепцию, обнаруживает, что они не могут составить никакой фигуры, кроме шарообразной: для него шарообразная форма земли — это Факт, такой же, как квадратная форма его комнаты. Человек, для которого основания верить в то, что земля движется вокруг солнца, так же привычны, как основания верить в движения почтовых карет в этой стране, рассматривает первое событие как Факт, точно так же, как он рассматривает последние события как Факты. И человек, который, зная Факт годового движения земли, относит его отчетливо к его механической причине, мыслит притяжение солнца как Факт, точно так же, как он мыслит как Факт действие ветра, который вращает крылья мельницы. Он не может видеть силу ни в том, ни в другом случае; он поставляет ее из своих собственных Идей. И таким образом, истинная Теория — это Факт; Факт — это привычная Теория. То, что является Фактом под одним аспектом, является Теорией под другим. Самые сокровенные Теории, когда они твердо установлены, являются Фактами: простейшие Факты включают в себя нечто от природы Теории. Теория и Факт соответствуют, в некоторой степени, Идеям и Ощущениям, что касается природы их противопоставления. Но Факты являются Фактами постольку, поскольку Идеи были объединены с Ощущениями и поглощены ими: Теории являются Теориями постольку, поскольку Идеи сохраняются отличными от Ощущений и постольку, поскольку все еще считается вопросом, могут ли первые быть приведены в согласие с последними.

Мы можем, как я сказал, проиллюстрировать это дело, рассматривая человека как интерпретирующего явления, которые он видит. Он часто интерпретирует, не осознавая, что делает это. Так, когда мы видим, как игла движется к магниту, мы утверждаем, что магнит оказывает притягательную силу на иглу. Но только интерпретационным актом нашего собственного ума мы приписываем это движение притяжению. То, что в этом случае проявляется сила — нечто вроде тяги, которую мы могли бы применить по нашей собственной воле — это наша интерпретация явлений; хотя мы можем осознавать акт интерпретации и можем тогда рассматривать притяжение как Факт.

И не только в таких случаях мы интерпретируем явления по-своему, не осознавая того, что делаем. Мы видим дерево на расстоянии и судим, что это каштан или липа; однако это лишь вывод из цвета или формы массы в соответствии с нашими собственными заранее сформированными классификациями. Наши жизни полны таких бессознательных интерпретаций. Фермер распознает хорошую или плохую почву; художник — картину любимого мастера; геолог — породу известной местности, как мы распознаем лица и голоса наших друзей; то есть, посредством суждений, сформированных на том, что мы видим и слышим; но суждений, в которых мы не анализируем шаги или не отделяем вывод от внешнего вида. И в этих смесях наблюдения и вывода мы говорим о суждении, сформированном таким образом, как о Факте, непосредственно наблюдаемом.

Даже в том случае, когда наши восприятия кажутся наиболее прямыми и наименее включающими какие-либо наши собственные интерпретации — в простом процессе видения — кто не знает, как много мы, актом ума, добавляем к тому, что получают наши чувства? Кто-нибудь воображает, что видит твердый куб? Легко показать, что твердость фигуры, относительное положение ее граней и ребер друг к другу являются выводами наблюдателя; они не передаются его убеждению одним только глазом, больше, чем если бы он смотрел на нарисованное изображение куба. Сцена природы — это картина без глубины субстанции, не меньше, чем сцена искусства; и в том, и в другом случае именно ум, актом своего собственного ума, обнаруживает, что цвет и форма обозначают расстояние и твердость. Большинство людей не осознают этой постоянной привычки читать язык внешнего мира и переводить по мере чтения. Чертежник, действительно, вынужден, для своих целей, возвращаться в мысли от твердых тел, которые он вывел, к формам поверхности, которые он действительно видит. Он знает, что на всем лице природы лежит маска теории, если теорией является выводить больше, чем мы видим. Но другие люди, не осознавая этого маскарада, считают фактом то, что они видят кубы и сферы, просторные квартиры и извилистые аллеи. И эти вещи являются фактами для них, потому что они не осознают ментальной операции, посредством которой они проникли сквозь маскировку природы.

И таким образом, у нас все еще есть понятное различие Факта и Теории, если мы рассматриваем Теорию как сознательный, а Факт как бессознательный вывод из явлений, которые представлены нашим чувствам.

Но все же Теория и Факт, Вывод и Восприятие, Рассуждение и Наблюдение — это антитезы, ни в одной из которых мы не можем разделить два члена какой-либо фиксированной и определенной линией.

Даже простейшие термины, которыми выражается антитеза, не могут быть разделены. Идеи и Ощущения, Мысли и Вещи, Субъект и Объект ни в коем случае не могут быть применены абсолютно и исключительно. Наши Ощущения требуют Идей, чтобы связать их вместе, а именно Идей пространства, времени, числа и тому подобного. Если они не связаны таким образом, Ощущения не дают нам никакого понимания Вещей или Объектов. Все Вещи, все Объекты должны существовать в пространстве и во времени — должны быть одним или многими. Теперь пространство, время, число — это не Ощущения или Вещи. Они — нечто отличное от Ощущений и Вещей и противопоставленное им. Мы назвали их Идеями. Можно сказать, что они являются Отношениями Вещей или Ощущений. Но допуская эту форму выражения, все же Отношение — это не Вещь или Ощущение; и поэтому мы все еще должны иметь другой и противоположный элемент, наряду с нашими Ощущениями. И все же, хотя у нас таким образом есть эти два элемента в каждом акте восприятия, мы не можем обозначить какую-либо часть акта как абсолютно и исключительно принадлежащую одному из элементов. Восприятие включает в себя Ощущение, наряду с Идеями времени, пространства и тому подобного; или, если кто-то предпочитает это выражение, мы можем сказать, что Восприятие включает в себя Ощущения наряду с постижением Отношений. Восприятие — это Ощущение, наряду с такими Идеями, которые превращают Ощущение в постижение Вещей или Объектов.

И как Восприятие Объектов подразумевает Идеи, — как Наблюдение подразумевает Рассуждение; — так, с другой стороны, Идеи не могут существовать там, где не было Ощущения; Рассуждение не может продолжаться, когда не было предшествующего Наблюдения. Это очевидно из необходимого порядка развития человеческих способностей. Ощущение обязательно существует с первых моментов нашего существования и постоянно работает. Наблюдение начинается до того, как мы можем предположить существование какого-либо Рассуждения, которое не вовлечено в Наблюдение. Следовательно, в какой бы период мы ни рассматривали наши Идеи, мы должны рассматривать их как уже вовлеченные в связывание наших Ощущений и как модифицированные этим применением. Будучи так использованными, наши Идеи раскрываются и определяются; и такое развитие и определение не могут быть отделены от самих Идей. Мы не можем мыслить пространство без границ или форм; теперь Формы включают в себя Ощущения. Мы не можем мыслить время без событий, которые отмечают ход времени; но события включают в себя Ощущения. Мы не можем мыслить число, не мысля вещи, которые пересчитываются; и Вещи подразумевают ощущения. И формы, вещи, события, которые таким образом подразумеваются в наших Идеях, будучи объектами Ощущения постоянно в каждой части нашей жизни, модифицировали, раскрыли и зафиксировали наши Идеи до степени, которую мы не можем оценить, но которую мы должны предполагать существенной для процессов, которые в настоящее время происходят в наших умах. Мы не можем сказать, что Объекты создают Идеи; ибо чтобы воспринимать Объекты, мы должны уже иметь Идеи. Но мы можем сказать, что Объекты и постоянное Восприятие Объектов настолько модифицировали наши Идеи, что мы не можем даже в мысли отделить наши Идеи от восприятия Объектов.

Мы не можем сказать ни об одной Идее, как об Идее пространства, или времени, или числа, что они являются абсолютно и исключительно Идеями. Мы не можем представить, чем были бы пространство, или время, или число в наших умах, если бы мы никогда не воспринимали какую-либо Вещь или Вещи в пространстве или времени. Мы не можем представить себя в таком состоянии, чтобы никогда не воспринимать какую-либо Вещь или Вещи в пространстве или времени. Но, с другой стороны, точно так же мало мы можем представить себя знакомящимися с пространством и временем или числами как объектами Ощущения. Мы не можем рассуждать, не имея операций наших умов, затронутых предшествующими Ощущениями; но мы не можем представить Рассуждение как просто серию Ощущений. Чтобы быть использованным в Рассуждении, Ощущение должно стать Наблюдением; и, как мы видели, Наблюдение уже включает в себя Рассуждение. Чтобы быть связанными нашими Идеями, Ощущения должны быть Вещами или Объектами, а Вещи или Объекты уже включают в себя Идеи. И таким образом, ни один из терминов, которыми выражается фундаментальная антитеза, не может быть абсолютно и исключительно применен.

Я сделаю замечание, подсказанное взглядами, которые были таким образом представлены. Поскольку, как мы только что видели, ни один из терминов, которые выражают фундаментальную антитезу, не может быть применен абсолютно и исключительно, абсолютное применение антитезы в любом частном случае никогда не может быть окончательным или непоколебимым принципом. Это замечание тем более необходимо иметь в виду, что термины этой антитезы часто используются в яростной и безапелляционной манере. Так, нам часто говорят, что такая-то вещь — это Факт; Факт, а не Теория, со всем тем акцентом, который в речи или письме могут придать тон, курсив или заглавные буквы. Мы видим из того, что было сказано, что когда это утверждается, прежде чем мы сможем оценить истину или ценность утверждения, мы должны спросить: для кого это Факт? какие привычки мышления, какая предшествующая информация, какие Идеи подразумеваются, чтобы мыслить Факт как Факт? Не подразумевает ли постижение Факта предположения, которые могут с равным правом называться Теорией и которые, возможно, являются ложной Теорией? в этом случае Факт — не Факт. Разве древние не утверждали как Факт, что земля стоит на месте, а звезды движутся? и может ли какой-либо Факт иметь более сильные очевидные доказательства, оправдывающие людей в утверждении его с акцентом, чем это имело?

Эти замечания отнюдь не выдвигаются для того, чтобы показать, что ни один Факт не может быть достоверно известен как истинный; но только для того, чтобы показать, что ни один Факт не может быть достоверно показан как Факт, просто называя его Фактом, как бы акцентированно это ни было. В учении о необходимом сочетании двух элементов во всех наших знаниях отнюдь нет никакой почвы для общего скептицизма в отношении истины. Напротив, Идеи необходимы для сущности, а Вещи — для реальности нашего знания в каждом случае. Пропорции Геометрии и Арифметики — это примеры знания относительно наших Идей пространства и числа, в отношении которых нет места сомнениям. Учения Астрономии — это примеры истин, не менее достоверных относительно Фактов внешнего мира.

Раздел 11. Последовательная генерализация.

На предыдущих страницах мы были приведены к учению, что хотя в Антитезе Теории и Факта вовлечено существенное противопоставление; а именно противопоставление мыслей внутри нас и явлений вне нас; все же мы не можем различать и определять члены этой антитезы отдельно. Теории становятся Фактами, становясь достоверными и привычными: и таким образом, по мере того как наше знание становится более верным и более обширным, мы постоянно переносим в класс фактов мнения, которые поначалу рассматривались как теории.

Теперь нам следует далее заметить, что в процессе развития человеческого знания относительно любой области умозрения может существовать несколько таких последовательных шагов, каждый из которых зависит от предыдущего и включает его в себя. Теоретические воззрения, которые устанавливает одно поколение исследователей, становятся фактами, от которых следующее поколение переходит к новым теориям. Подобно тому как люди восходят от частного к общему, точно так же они восходят от общего к еще более общему. Каждая индукция поставляет материал для новых индукций; каждая генерализация, вместе со всем, что она охватывает в своем круге, может оказаться лишь одним из многих кругов, заключенных в пределах более широкой генерализации.

Это замечание уже было сделано и проиллюстрировано в «Истории индуктивных наук»; и, по правде говоря, вся история науки полна указаний на этот ход вещей и примеров его проявления. Однако может быть удобно выбрать несколько примеров, которые помогут дополнительно объяснить и подтвердить этот взгляд на прогресс научного знания.

2 Hist. Inductive Sciences, b. vii. c. ii.
sect. 5.

Наиболее яркий пример такой последовательности можно найти в той науке, которая была прогрессивной с начала мира до наших дней и которая демонстрирует, безусловно, самую богатую коллекцию последовательных открытий: я имею в виду астрономию. Легко увидеть, что каждое из этих последовательных открытий зависело от сделанных ранее и что в каждом из них истины, бывшие высшей точкой знаний одной эпохи, служили фундаментальной основой для усилий следующей эпохи. Так, мы видим, что во времена греческих открытий Гиппарх и Птолемей объединяли и объясняли частные факты движения Солнца, Луны и планет с помощью теории эпициклов и эксцентриков — весьма важный шаг, который придал понятную связь и правило движениям каждого из этих светил. Когда эти циклы и эпициклы, верно отражающие видимые движения небесных тел, накопились в неудобном количестве из-за обнаружения многих неравенств в наблюдаемых движениях, Коперник показал, что их эффекты могут быть проще включены в систему, если сделать Солнце центром движения планет, а не Землю. Но в этом новом взгляде он все еще сохранял эпициклы и эксцентрики, которые управляли движением каждого тела. Наблюдения Тихо Браге и вычисления Кеплера показали, что, помимо огромного количества фактов, которые могла объяснить эпициклическая теория, существовали некоторые, которые она не могла точно охватить, и Кеплер пришел к убеждению, что планеты движутся по эллипсам. Но этот взгляд на движение поначалу был задуман Кеплером как модификация концепции эпициклов. Однажды он упрекает себя за то, что не увидел раньше, что такая модификация возможна. «Какая нелепость с моей стороны! — восклицает он, — как будто либрация по диаметру эпицикла не могла привести к тому же результату, что и движение по эллипсу». Но далее: законы Кеплера об эллиптическом движении планет были установлены, и эти законы немедленно стали фактами, на которых математики должны были основывать свои механические теории. Исходя из этих фактов, Ньютон, как мы уже рассказывали, доказал, что центральная сила Солнца удерживает планеты на их орбитах в соответствии с законом обратных квадратов расстояния. Было показано, что тот же закон преобладает в земном тяготении. Также было показано путем индукции из движений Юпитера и Сатурна, что планеты притягивают друг друга; путем вычислений на основе фигуры Земли — что части Земли притягивают друг друга; и путем рассмотрения хода приливов — что Солнце и Луна притягивают воды океана. И когда все эти любопытные открытия были установлены как факты, предмет был готов для следующего шага генерализации. Благодаря беспрецедентной быстроте прогресса открытий в данном случае, не только все индукции, о которых мы упомянули первыми, были сделаны одним человеком, но и новый прорыв, более высокий полет, завершающая победа выпали на долю того же необычайного лица.

3 Hist. Inductive Sciences, b. v. c. iv.
sect. 3.

Притяжение Солнца к планетам, Луны к Земле, планет друг к другу, частей Земли друг к другу, Солнца и Луны к океану — все эти истины, каждая из которых сама по себе является великим открытием, были включены Ньютоном в более высокую генерализацию всемирного тяготения материи, согласно которой каждая частица притягивается к каждой другой в соответствии с законом обратных квадратов: и таким образом этот долгий путь от открытия к открытию, от истины к истине, каждая из которых по праву вызывала восхищение, когда была новой, а затем справедливо использовалась как старая, был завершен достойным и последовательным образом истиной, которая наиболее достойна восхищения, поскольку включает в себя все исследования предшествующих эпох астрономии.

Мы можем взять другой пример такой последовательности из истории науки, которая, хотя и сделала удивительные успехи, еще не достигла своей цели, как, по-видимому, достигла физическая астрономия, а, кажется, имеет перед собой долгую перспективу будущего прогресса. Я имею в виду химию, в которой я попытаюсь показать, как предшествующие открытия давали материал для последующих; хотя эта субординация и связь в данном случае менее привычны для человеческого ума, чем в астрономии, и, возможно, более трудны для представления в ясной и определенной форме. Сильвий увидел в фактах, происходящих при соединении кислоты и щелочи, доказательство того, что они нейтрализуют друг друга. Но случаи нейтрализации, подкисления и многие другие эффекты смешивания ингредиентов тел, рассматриваемые таким образом как факты, получили аспект единства и закона благодаря Жоффруа и Бергману, которые ввели концепцию химического сродства или избирательного притяжения, посредством которой определенные элементы выбирают другие элементы, как бы по предпочтению. То, что горение, будь то химическое соединение или химическое разделение ингредиентов, имеет ту же природу, что и подкисление, было доктриной Бехера и Шталя и вскоре было установлено как истина, которая должна составлять часть каждой последующей физической теории. То, что правила сродства и химического состава могут включать газообразные элементы, было установлено Блэком и Кавендишем. И все эти истины, таким образом выявленные химиками-исследователями — сродство, тождество подкисления и горения, важность газообразных элементов — наряду со всеми фактами относительно веса ингредиентов и соединений, которые раскрыли весы, были взяты, связаны и включены как частные случаи в кислородную теорию Лавуазье. Опять же, результаты этой теории и количество различных ингредиентов, входящих в каждое соединение (такие результаты по большей части теперь уже не являются просто теоретическими спекуляциями, а признанными фактами), были теми частностями, из которых Дальтон вывел тот широкий закон химического соединения, который мы называем атомной теорией. И этот закон, вскоре принятый химиками, в свою очередь уже стал одним из фактов, включенных в теорию Фарадея о тождестве химического сродства и электрического притяжения.

4 Hist. Inductive Sciences, b. xiv. c. iii.

Нет необходимости приводить дальнейшие примеры этого постоянного восхождения от одной ступени к более высокой; этого вечного превращения истинных теорий в материалы для других, более широких теорий. В дальнейшем нашей задачей будет более полно и формально показать, каким образом этот принцип определяет всю схему и структуру всех наиболее точных наук. И таким образом, начиная с фактов чувственного восприятия, мы постепенно восходим к высшим формам человеческого знания и получаем из опыта и наблюдения обширную коллекцию наиболее широких и возвышенных истин.

Существуют, однако, истины совершенно иного рода, на которые мы должны обратить наше внимание, чтобы продолжить наши исследования относительно природы и оснований нашего знания. Но прежде чем мы это сделаем, мы должны отметить еще одну особенность того прогресса науки, который мы уже частично описали.

ГЛАВА II. О технических терминах.

1. Уже было сказано, что мы собираем знания из внешнего мира, когда способны применить к наблюдаемым фактам некую идеальную концепцию, которая придает единство и связь множественным и раздельным восприятиям. Мы также показали, что наши концепции, таким образом верифицированные фактами, могут сами быть объединены и связаны новой связью той же природы; и что человек может таким образом прокладывать свой путь от истины к истине через долгую последовательность открытий, каждое из которых опирается на предыдущее и возвышается над ним.

Каждый из этих последовательных шагов записывается, фиксируется и делается доступным с помощью особой формы слов; и такие слова, ставшие точными по своему значению и предназначенные для нужд науки, мы можем назвать техническими терминами. Именно в значительной степени благодаря изобретению таких терминов люди не только лучше всего выражают сделанные ими открытия, но и позволяют своим последователям настолько освоиться с этими открытиями и овладеть ими настолько глубоко, что они могут легко использовать их при продвижении к дальнейшим генерализациям.

Большинство наших идеальных концепций описываются точными и постоянными словами или фразами, подобными тем, о которых мы здесь говорим. Нам уже приходилось использовать многие из них. Так, у нас были примеры технических терминов, выражающих геометрические концепции, такие как «эллипс», «радиус-вектор», «ось», «плоскость», «пропорция обратных квадратов» и тому подобное. Другие термины описывали механические концепции, такие как «ускоряющая сила» и «притяжение». Опять же, химия демонстрирует (как и все науки) ряд терминов, которые отмечают ступени нашего прогресса. Взгляды первых настоящих основателей науки зафиксированы терминами, которые до сих пор находятся в употреблении: «нейтральные соли», «сродство» и тому подобное. Установление теории Дальтона привело к использованию слова «атом» в особом смысле или другого слова, например «пропорция», в столь же техническом смысле. А г-н Фарадей счел необходимым для изложения своей электрохимической теории ввести такие термины, как «анод» и «катод», «анион» и «катион».

2. Мне нет нужды приводить дальнейшие примеры, ибо моя цель в настоящее время — лишь указать на использование и влияние такого языка: его правила и принципы я попытаюсь в некоторой мере установить позже. Но что мы должны здесь отметить, так это ту необычайную степень, в которой прогресс науки облегчается наделением каждого нового открытия сжатой и устойчивой формой выражения. Эти термины вскоре становятся частью текущего языка всех, кто интересуется умозрением. Как бы странно они ни звучали поначалу, они вскоре становятся привычными для нашего слуха и используются без всяких усилий или воспоминаний о трудности, которую они когда-то представляли. Они становятся такими же обычными, как фразы, выражающие наши самые частые чувства и интересы, хотя они обладают несравненно большей точностью, чем любые термины, выражающие чувства; и они несут в себе результаты глубоких и трудоемких исследований. Они передают умственные сокровища одного периода последующим поколениям; и, нагруженные этим драгоценным грузом, они безопасно плывут через бездны времени, в которых империи терпели кораблекрушение, а языки обыденной жизни погружались в забвение. У нас до сих пор в постоянном обращении находятся термины, принадлежащие геометрии, астрономии, зоологии, медицине греков, а также алгебре и химии арабов. И мы можем в одно мгновение с помощью нескольких слов вызвать в своей памяти или передать другому человеку явления и отношения явлений в оптике, минералогии, химии, которые настолько сложны и абстрактны, что, казалось бы, потребовали бы величайшей тонкости человеческого ума, чтобы постичь их, даже если бы это было единственной целью его усилий. Благодаря этому замечательному эффекту технического языка результаты всех трудов прошлых времен не только всегда доступны, но и подготовлены таким образом, что мы можем (при условии, что мы осторожны в использовании нашего инструмента) применять то, что действительно полезно и эффективно для целей дальнейшего успеха, не будучи никоим образом стесненными или озадаченными длиной и весом цепи прошлых связей, которую мы волочим за собой.

Такими средствами — использованием индуктивного процесса и помощью технических терминов — человек постоянно продвигался по пути научной истины. В последующей части этой работы мы постараемся проследить общие правила этого продвижения и сформулировать максимы, которыми оно может наиболее успешно направляться и продвигаться вперед. Но для того чтобы мы могли сделать это наилучшим образом, мы должны еще дальше продолжить анализ знания на его элементы; и это будет нашим занятием в первой части работы.

ГЛАВА III. О необходимых истинах.

1. Каждое продвижение в человеческом знании состоит, как мы видели, в адаптации новых идеальных концепций к установленным фактам и, таким образом, в наложении формы на материю, активных процессов нашего ума на пассивные. Каждый такой шаг вносит в наше знание дополнительную порцию идеального элемента и тех отношений, которые вытекают из природы идей. Поэтому для нашей цели важно более внимательно изучить этот элемент и узнать, каковы те отношения, которые могут таким образом стать частью нашего знания. Исследование тех идей, которые составляют фундамент наших наук, — реальности, независимости, объема и главных разделов знания, которое мы таким образом приобретаем, — это задача, к которой мы должны теперь приступить и которая займет нас в течение нескольких последующих книг.

В этом исследовании нашей целью будет рассмотреть все наиболее важные фундаментальные идеи, которые включают в себя наши науки; и более отчетливо доказать в отношении каждой из них то, что мы уже утверждали в отношении всех: что в наше знание повсюду вовлечены акты ума, а также впечатления чувств; и что наше знание извлекает из этих актов общность, достоверность и очевидность, которые чувства ни в какой степени не могли бы обеспечить. Но прежде чем я перейду к этому в частных случаях, я дам некоторое представление об аргументе в его общей форме.

Мы уже рассматривали разделение нашего знания на два элемента — впечатления чувств и идеи — как очевидно указываемое тем, что все знание обладает характеристиками, которые ни один из этих элементов в отдельности не мог бы дать. Без наших идей наши ощущения не могли бы иметь связи; без внешних впечатлений наши идеи не имели бы реальности; и, таким образом, оба ингредиента нашего знания должны существовать.

2. Существует другой способ, которым проявляется различие двух элементов знания, как я уже сказал (гл. I, разд. 2): а именно в различении необходимых и случайных, или эмпирических, истин. Ибо различие между этими двумя классами истин проистекает из того, что один класс черпает свою природу из одного, а другой — из другого элемента знания. Я уже кратко изложил различие между этими двумя видами истин: а именно, что первые — это истины, которые, как мы видим, должны быть истинными; вторые — истинны, но, насколько мы можем видеть, могли бы быть и иными. Первые истинны необходимо и универсально: вторые познаются из опыта и ограничены опытом. Теперь, что касается первого вида истин, я хочу показать, что универсальность и необходимость, которые их отличают, никоим образом не могут быть выведены из опыта; что эти характеристики в действительности проистекают из идей, которые эти истины включают; и что, когда необходимость истины демонстрируется путем логического доказательства, обнаруживается, что она зависит от определенных фундаментальных принципов (определений и аксиом), которые, таким образом, можно рассматривать как выражающие в некоторой мере сущностные характеристики наших идей. Эти фундаментальные принципы я впоследствии перейду к обсуждению и представлению в каждом из основных отделов науки.

Я начну с рассмотрения необходимых истин более полно, чем делал это до сих пор. Как я уже сказал, необходимые истины — это те, в которых мы не только узнаем, что суждение истинно, но и видим, что оно должно быть истинным; в которых отрицание истины не только ложно, но и невозможно; в которых мы не можем, даже усилием воображения или в предположении, помыслить обратное тому, что утверждается.

3. В том, что существуют такие истины, нельзя сомневаться. Мы можем взять, например, все отношения чисел. Три и два в сумме дают пять. Мы не можем представить, чтобы это было иначе. Мы не можем никаким причудливым образом вообразить, что три и два дают семь.

Можно сказать, что это утверждение лишь выражает то, что мы подразумеваем под нашими словами; что это вопрос определения; что суждение является тождественным.

Но это отнюдь не так. Определение пяти — это не три и два, а четыре и один. Как получается, что три и два — это то же самое число, что четыре и один? Очевидно, что это так; но почему это очевидно? — не потому, что суждение тождественно; ибо если бы это было причиной, все числовые суждения должны были бы быть очевидны по той же причине. Если вопрос определения в том, что 3 и 2 дают 5, то должно быть вопросом определения, что 39 и 27 дают 66. Но кто скажет, что определение 66 — это 39 и 27? Тем не менее величина чисел не может изменить основание истины. Как мы узнаем, что произведение 13 и 17 на 4 меньше, чем произведение 15 и 15? Мы видим, что это так, если выполняем определенные операции по правилам арифметики; но как мы узнаем истинность правил арифметики? Если мы разделим 123375 на 987 согласно процессу, которому нас учили в школе, как мы убедимся, что результат правилен и что полученное таким образом число 125 действительно является числом, показывающим, сколько раз одно число содержится в другом?

На это можно ответить, что правильность правила может быть строго доказана. Можно показать, что процесс неизбежно должен дать верное частное.

Конечно, это можно показать. И именно потому, что можно показать, что результат должен быть истинным, мы имеем здесь пример необходимой истины; и эта истина, как оказывается, не является необходимой потому, что она сама по себе очевидно тождественна, как бы ни было возможно доказать ее путем сведения к очевидно тождественным суждениям. И то же самое касается всех других числовых суждений; ибо, как мы сказали, природа всех их одна и та же.

Здесь, следовательно, мы имеем примеры истин, которые не только истинны, но и доказуемо и необходимо истинны. Теперь такие истины в этом отношении, по крайней мере, совершенно отличаются от истин, которые, какими бы достоверными они ни были, познаются таковыми только благодаря свидетельству наблюдения, интерпретируемого, как наблюдение должно интерпретироваться, нашими собственными умственными способностями. Нетрудно найти примеры этих просто наблюдаемых истин. Мы обнаруживаем, что сахар растворяется в воде и образует прозрачную жидкость, но никто не скажет, что мы можем заранее увидеть какую-либо причину, почему результат должен быть именно таким. Мы обнаруживаем, что все жвачные животные имеют также раздвоенное копыто; но мог ли кто-нибудь предсказать, что это будет повсеместно так? Или, предполагая, что истинность правила известна, может ли кто-нибудь сказать, что он не может представить факты происходящими иначе? Вода расширяется при кристаллизации, некоторые другие вещества сжимаются в тех же обстоятельствах; но может ли кто-нибудь знать, что это будет так, иначе как путем наблюдения? Мы имеем здесь суждения, строго истинные (мы предположим), но может ли кто-нибудь сказать, что они необходимо истинны? Эти и огромная масса доктрин, установленных индукцией, являются фактическими, но, насколько мы можем видеть, случайными законами; результатами, определенными каким-то неизвестным отбором, а не доказуемыми следствиями сущности вещей, неизбежными и воспринимаемыми как неизбежные. Согласно фразеологии, которая часто использовалась философскими авторами, они являются случайными, а не необходимыми истинами.

Необходимо настаивать на этом противопоставлении, потому что никакого понимания истинной природы знания и способа его достижения не может получить тот, кто не осознает ясно это различие. Разделение истин, которые познаются путем наблюдения, и истин, которые можно увидеть как истинные чистым актом мысли, является одним из первых и самых существенных шагов в нашем исследовании природы истины и способа ее открытия. Если кто-то не понимает ясно это различие между необходимыми и случайными истинами, он не сможет следовать за нами в наших исследованиях оснований человеческого знания; и, действительно, не сможет успешно преследовать какие-либо спекуляции на эту тему. Но, по сути, это различие, которое едва ли может не быть понято сразу. На нем настаивают почти все лучшие современные, а также древние метафизики как на имеющем первостепенное значение. И если какой-либо человек не вполне осознает поначалу различные виды истины, указанные таким образом, пусть он изучит в некоторой степени те науки, которые имеют необходимой истиной свой предмет, как геометрия или свойства чисел, чтобы получить близкое знакомство с такой истиной; и тогда он едва ли не увидит, насколько очевидность суждений, которые встречаются в этих науках, отличается от очевидности фактов, которые просто познаются из опыта. То, что год проходит свой курс за 365 дней, можно узнать только наблюдением Солнца или звезд: то, что 365 дней — это 52 недели и один день, не требует опыта, а только небольшого размышления, чтобы осознать. То, что пчелы строят свои соты в форме шестиугольников, мы не можем знать, не глядя на них; то, что правильные шестиугольники могут быть расположены так, чтобы заполнить пространство, может быть доказано с величайшей строгостью, даже если бы не существовало такой вещи, как материальный шестиугольник.

5 Aristotle, Dr Whately, Dugald Stewart, &c.

4. Как я уже сказал, один способ, которым мы можем выразить различие необходимых истин и истин опыта, заключается в том, что необходимые истины — это те, обратное которым мы не можем отчетливо представить. Мы можем очень легко представить обратное истин опыта. Мы можем представить звезды, движущиеся вокруг полюса или по небу по любым видам кривых с любыми скоростями; мы можем представить Луну, всегда появляющуюся в течение всего месяца как светящийся диск, как она могла бы делать, если бы ее свет был присущим, а не заимствованным. Но мы не можем представить один из параллелограммов на том же основании и между теми же параллелями больше другого; ибо мы обнаруживаем, что, если мы пытаемся сделать это, когда мы разделяем параллелограммы на части, мы должны представить один треугольник больше другого, оба имея все свои части равными; чего мы не можем представить вовсе, если представляем треугольники отчетливо. Мы делаем эту невозможность более ясной, представляя треугольники расположенными так, что две стороны одного совпадают с двумя сторонами другого; и тогда видно, что для того, чтобы представить треугольники неравными, мы должны представить два основания, которые имеют одни и те же конечности в обе стороны, как разные линии, хотя обе являются прямыми линиями. Это невозможно представить: мы соглашаемся с невозможностью как с аксиомой, когда она выражается словами, что две прямые линии не могут заключить пространство; и таким образом мы не можем отчетливо представить обратное только что упомянутому суждению относительно параллелограммов.

Но необходимо при применении этого различия помнить его условия — что мы не можем отчетливо представить обратное необходимой истины. Ибо в некотором свободном, неотчетливом смысле люди представляют обратное необходимых геометрических истин, когда они ошибочно считают ложные суждения истинными. Так, Гоббс ошибочно полагал, что он открыл средство геометрически «удвоить куб», как это называется, то есть найти две средние пропорциональные между двумя данными линиями; задача, которая не может быть решена планиметрией. Гоббс не только предложил конструкцию для этой цели, но и упорно настаивал на том, что она верна, когда было доказано, что она неверна. Но тогда дискуссия показала, насколько неотчетливыми были геометрические концепции Гоббса; ибо когда его критики доказали, что одна из линий на его чертеже не встретится с другой в точке, которую предполагало его рассуждение, а в другой точке рядом с ней, он в ответ настаивал, что одна из этих точек достаточно велика, чтобы включить другую, так что их можно считать одной и той же точкой. Такой способ представления противоположности геометрической истины не составляет исключения из утверждения, что эта противоположность не может быть отчетливо представлена.

Точно так же неотчетливые концепции детей и грубых дикарей не опровергают различие необходимых и эмпирических истин. Дети и дикари делают ошибки даже в отношении чисел; и могли бы легко случайно утверждать, что 27 и 38 равны 63 или 64. Но такие ошибки не могут заставить арифметические истины перестать быть необходимыми истинами. Когда какой-либо человек представляет эти числа и их сложение отчетливо, разрешая их на части или каким-либо иным способом, он видит, что их сумма необходимо равна 65. Если на основании возможности того, что дети и дикари представляют что-то другое, утверждать, что это не является необходимой истиной, то на том же основании должно утверждать, что не является необходимой истиной, что 7 и 4 равны 11; ибо можно найти детей и дикарей, настолько незнакомых с числами, что они не отвергнут утверждение, что 7 и 4 — это 10, или даже что 4 и 3 — это 6 или 8. Но я полагаю, что никто на таких основаниях не стал бы утверждать, что эти арифметические истины являются истинами, известными только из опыта.

5. Я взял примеры необходимых истин из свойств числа и пространства; но такие истины существуют не менее и в других предметах, хотя дисциплина мысли, необходимая для их отчетливого восприятия, может быть не столь обычной среди людей в отношении наук механики и гидростатики, как в отношении наук геометрии и арифметики. Тем не менее каждый может заметить, что существуют такие истины в механике. Если я давлю на стол рукой, стол давит на мою руку с равной силой: здесь самоочевидная и необходимая истина. В любой машине, сконструированной каким угодно образом для увеличения силы, которую я могу приложить, несомненно, что то, что я выигрываю в силе, я должен потерять в скорости, которую я сообщаю. Это не случайная истина, заимствованная из наблюдения и ограниченная им; ибо человек со здравыми механическими взглядами применяет ее с такой же уверенностью, какой бы новой ни была конструкция машины. Когда я перейду к разговору об идеях, которые вовлечены в наше механическое знание, я, возможно, смогу более ясно представить необходимую истину общих суждений по таким предметам. То, что реакция равна и противоположна действию, так же необходимо истинно, как то, что две прямые линии не могут заключить пространство; теоретически так же невозможно создать вечный двигатель с помощью одной лишь механики, как сделать диагональ квадрата соизмеримой со стороной.

6. Необходимые истины должны быть универсальными истинами. Если какое-либо свойство принадлежит прямоугольному треугольнику необходимо, оно должно принадлежать всем прямоугольным треугольникам. И в следующей главе будет доказано, что истины, обладающие этими двумя характеристиками — необходимости и универсальности, — не могут быть просто результатами опыта.

[Необходимые истины не рассматриваются как часть индуктивных наук. Они являются дедукциями из наших идей. Таким образом, необходимые истины, составляющие науку геометрии, являются дедукциями из нашей идеи пространства: необходимые истины, составляющие науку арифметики, являются дедукциями из наших представлений о числе; что, возможно, необходимо включает идею времени. Но хотя мы не называем индуктивными те науки, которые включают свойства только пространства, числа и времени, свойства пространства, времени и числа входят многими очень важными путями в индуктивные науки; и поэтому идеи пространства, времени и числа требуют рассмотрения в первую очередь. И более того, исследование этих идей является существенным шагом к исследованию других идей: и условия возможности и достоверности истины, которые проиллюстрированы в геометрии и арифметике, открывают нам важные взгляды относительно условий возможности и достоверности всей научной истины. Поэтому в следующей книге мы исследуем идеи, на которых основаны чистые науки, геометрия и арифметика. Но мы должны сначала сказать немного больше об идеях в целом.]

ГЛАВА IV. Об опыте.

1. Я здесь использую термин «опыт» в более определенном и ограниченном смысле, чем тот, который он имеет в обычном употреблении; ибо я ограничиваю его вопросами, принадлежащими к области науки. В таких случаях знание, которое мы приобретаем посредством опыта, носит ясный и точный характер; и страсти, чувства и интересы, которые делают уроки опыта в практических делах столь трудными для правильного прочтения, больше не беспокоят и не смущают нас. Мы можем, следовательно, надеяться, уделяя внимание таким случаям, узнать, какую эффективность опыт действительно имеет в открытии истины.

То, что из опыта (включая намеренный опыт, или наблюдение) мы получаем много знаний, которые весьма важны и которые не могли быть получены из какого-либо другого источника, совершенно ясно. Мы уже привели несколько примеров такого знания. Мы знаем из опыта, что животные, которые жуют жвачку, являются раздвоенокопытными; и мы знаем это никаким иным образом. Мы знаем, точно так же, что все планеты и их спутники вращаются вокруг Солнца с запада на восток. Опытом было установлено, что все метеоритные камни содержат хром. Можно было бы упомянуть много подобных частей нашего знания.

Теперь, что мы должны здесь заметить, так это следующее: ни в каком случае опыт не может доказать, что суждение является необходимо или универсально истинным. Как бы много примеров истинности суждения мы ни наблюдали, если оно известно только путем наблюдения, нет ничего, что могло бы заверить нас, что следующий случай не будет исключением из правила. Если строго истинно, что каждое известное до сих пор жвачное животное имеет раздвоенные копыта, мы все же не можем быть уверены, что в будущем не будет обнаружено какое-то существо, которое имеет первый из этих атрибутов, не имея другого. Когда было обнаружено, что все планеты и их спутники, вплоть до Сатурна, движутся вокруг Солнца в одном направлении, все еще оставалась возможность, что могут существовать другие подобные тела, не подчиняющиеся этому правилу; и, соответственно, когда были обнаружены спутники Урана, они, казалось, предложили исключение такого рода. Даже в математических науках мы имеем примеры таких правил, подсказанных опытом, а также их ненадежности. Как бы далеко они ни были проверены, мы не можем полагаться на их правильность, если не видим какой-либо причины для правила. Например, были даны различные правила с целью указания простых чисел; то есть тех, которые не могут быть разделены ни на какое другое число. Мы можем попробовать, как пример такого правила, следующее: любая нечетная степень числа два, уменьшенная на единицу. Так, третья степень двух, уменьшенная на единицу, есть семь; пятая степень, уменьшенная на единицу, есть тридцать один; седьмая степень, так уменьшенная, есть сто двадцать семь. Все это простые числа: и мы могли бы прийти к предположению, что правило универсально. Но следующий пример показывает нам ошибочность такого убеждения. Девятая степень двух, уменьшенная на единицу, есть пятьсот одиннадцать, которое не является простым, будучи делимым на семь.

Опыт всегда должен состоять из ограниченного числа наблюдений. И как бы многочисленны они ни были, они не могут показать ничего в отношении бесконечного числа случаев, в которых эксперимент не был проведен. Опыт, будучи таким образом неспособным доказать, что факт является универсальным, как легко будет видно, еще более неспособен доказать, что истина является необходимой. Опыт не может, действительно, предложить малейшего основания для необходимости суждения. Она может наблюдать и записывать то, что произошло; но она не может найти ни в каком случае, ни в каком накоплении случаев никакой причины для того, что должно произойти. Она может видеть объекты бок о бок; но она не может видеть причину, почему они должны всегда быть бок о бок. Она находит, что определенные события происходят в последовательности; но последовательность не предоставляет в своем возникновении никакой причины для своего повторения. Она созерцает внешние объекты; но она не может обнаружить никакой внутренней связи, которая неразрывно соединяет будущее с прошлым, возможное с реальным. Познать суждение из опыта и увидеть, что оно необходимо истинно, — это два совершенно разных процесса мысли.

2. Но можно сказать, что мы познаем посредством наблюдения и опыта многие универсальные истины; действительно, все общие истины, из которых состоит наука. Разве доктрина всемирного тяготения не познается из опыта? Разве законы движения, свойства света, общие принципы химии не познаются так? Как, имея перед собой эти примеры, мы можем сказать, что опыт не учит никаким универсальным истинам?

На это мы отвечаем, что эти истины могут быть известны только как общие, а не универсальные, если они зависят только от опыта. Опыт не может даровать ту универсальность, которой сама не может обладать, и ту необходимость, о которой не имеет представления. Если эти доктрины универсально истинны, эта универсальность проистекает из идей, которые мы применяем к нашему опыту и которые являются, как мы видели, реальными источниками необходимой истины. Насколько эти идеи могут передать свою универсальность и необходимость результатам опыта, будет нашей задачей рассмотреть в дальнейшем. Тогда окажется, что когда ум собирает из наблюдения истины широкого и всеобъемлющего рода, которые приближаются к простоте и универсальности истин чистой науки, он придает им этот характер, проливая на них свет своих собственных фундаментальных идей.

Но истины, которые мы открываем наблюдением внешнего мира, даже когда они наиболее поразительно просты и универсальны, не являются необходимыми истинами. Является ли доктрина всемирного тяготения необходимо истинной? В ней сомневался Клеро (поскольку она относится к Луне), когда прогрессия апогея на самом деле казалась вдвое большей, чем допускала теория. В ней сомневались, даже более недавно, в отношении планет, их взаимные возмущения, казалось, указывали на отклонение от закона. В ней сомневаются до сих пор некоторые люди в отношении двойных звезд. Но предположим, что все эти сомнения изгнаны и закон универсален; доказано ли тогда, что он необходим? Очевидно, нет: само существование этих сомнений доказывает, что это не так. Ибо сомнения были рассеяны ссылкой на наблюдение и вычисление, а не рассуждением о природе закона. Трудность Клеро была устранена более точным вычислением эффекта силы Солнца на движение апогея. Предположение Бесселя, что интенсивность тяготения может быть разной для разных планет, оказалось ненужным, когда профессор Эйри дал более точное определение массы Юпитера. И вопрос о том, верно ли распространение закона обратных квадратов на двойные звезды (один из самых замечательных вопросов, стоящих сейчас перед научным миром), должен быть решен не какими-либо спекуляциями относительно того, какими законы притяжения должны необходимо быть, а тщательным определением фактических законов движения этих любопытных объектов с помощью наблюдений, таких как те, которые сэр Джон Гершель собрал для этой цели своим беспримерным обзором обоих полушарий неба. И поскольку объем этой истины должен таким образом определяться ссылкой на наблюдаемые факты, ясно, что никакое простое их накопление не может сделать ее универсальность достоверной, а ее необходимость — очевидной.

Таким образом, никакое знание о необходимости каких-либо истин не может возникнуть из наблюдения того, что происходит на самом деле. Когда это ясно понято, мы приходим к важному исследованию.

Характеристики универсальности и необходимости в истинах, которые составляют часть нашего знания, никогда не могут быть выведены из опыта, посредством которого получается столь большая часть нашего знания. Но поскольку, как мы видели, мы действительно обладаем большим корпусом истин, которые являются необходимыми, а потому, будучи необходимыми, — универсальными, вопрос снова возвращается: из какого источника эти характеристики универсальности и необходимости извлечены.

Ответ на этот вопрос мы попытаемся дать в следующей главе.

ГЛАВА V. Об основаниях необходимых истин.

1. На только что поставленный вопрос я отвечаю, что необходимость и универсальность истин, которые составляют часть нашего знания, извлечены из фундаментальных идей, которые эти истины включают. Эти идеи полностью формируют и ограничивают наше знание; они регулируют активные операции нашего ума, без которых наши пассивные ощущения не становятся знанием. Они управляют этими операциями согласно правилам, которые не только фиксированы и постоянны, но и могут быть выражены в простых и определенных терминах; и эти правила, будучи таким образом выражены, могут быть сделаны основой доказательств, посредством которых необходимые отношения, приданные нашему знанию нашими идеями, могут быть прослежены до их следствий в самых отдаленных разветвлениях научной истины.

Эти формулировки необходимых и очевидных условий, налагаемых на наше знание фундаментальными идеями, которые оно включает, называются аксиомами. Таким образом, аксиомы геометрии выражают необходимые условия, которые вытекают из идеи пространства; аксиомы механики выражают необходимые условия, которые проистекают из идей силы и движения; и так далее.

2. Задачей нескольких последующих книг этой работы будет установление и подробная иллюстрация того, что я изложил здесь в общих чертах. Я рассмотрю там многие из наиболее важных фундаментальных идей, от которых зависит существующий корпус нашей науки; и я постараюсь показать для каждой такой идеи в последовательности, что знание включает активный, а также пассивный элемент; что оно невозможно без акта ума, регулируемого определенными законами. Я далее попытаюсь перечислить некоторые из основных фундаментальных отношений, которые каждая идея таким образом вводит в наши мысли, и выразить их с помощью определений и аксиом и других подходящих форм.

Я добавлю лишь одно или два замечания, чтобы проиллюстрировать далее этот взгляд на идеальные основания нашего знания.

3. Для лиц, знакомых с любой из доказательных наук, будет очевидно, что если мы изложим все определения и аксиомы, которые используются в доказательствах, мы изложим всю основу, на которой покоятся эти рассуждения. Ибо весь процесс доказательного или дедуктивного рассуждения в любой науке (как в геометрии, например) состоит целиком в комбинировании некоторых из этих первых принципов так, чтобы получить простейшие суждения науки; затем комбинировании их так, чтобы получить другие суждения большей сложности; и так далее, пока мы не продвинемся к самым сокровенным доказуемым истинам; последние, какими бы запутанными и неожиданными они ни были, все же не включают никаких принципов, кроме исходных определений и аксиом. Таким образом, комбинируя определение треугольника и определения равных линий и равных углов, а именно, что они таковы, что при наложении друг на друга совпадают, с аксиомой относительно прямых линий (что две такие линии не могут заключить пространство), мы доказываем равенство треугольников при определенных принятых условиях. Опять же, комбинируя этот результат с определением параллелограммов и с аксиомой, что если равные вычесть из равных, то целые будут равны, мы доказываем равенство параллелограммов между теми же параллелями и на том же основании. Из этого суждения, опять же, мы доказываем равенство квадрата на гипотенузе треугольника квадратам на двух сторонах, содержащих прямой угол. Но во всем этом нет ничего, что не было бы строго результатом наших геометрических определений и аксиом. Все остальное в наших трактатах по геометрии состоит только из терминов и фраз рассуждения, цель которых — связать эти первые принципы и показать эффекты их комбинации в форме доказательства.

4. Эта комбинация первых принципов происходит согласно формам и правилам логики. Все шаги доказательства могут быть изложены в форме, в которой логики привыкли представлять процессы рассуждения, чтобы показать их убедительность, то есть в силлогизмах. Таким образом, наши геометрические рассуждения могли бы быть сведены к таким шагам, как следующие: Все прямые линии, проведенные из центра круга к его окружности, равны: Но прямые линии ab, ac проведены из центра круга к его окружности: Следовательно, прямые линии ab, ac равны.

Каждый шаг геометрического и любого другого доказательного рассуждения может быть сведен к трем таким частям, как эти; и эти три части называются соответственно большей посылкой, меньшей посылкой и заключением; или, более кратко, большей, меньшей и заключением.

Принцип, который оправдывает рассуждение, когда оно представлено в этой силлогистической форме, таков: истина, которая может быть утверждена как вообще, или, скорее, как универсально истинная, может быть утверждена как истинная также в каждом частном случае. Меньшая посылка лишь утверждает, что некий частный случай является примером таких условий, о которых говорится в большей; и, следовательно, заключение, которое истинно для большей посылки по предположению, истинно для меньшей по следствию; и таким образом мы переходим от силлогизма к силлогизму, в каждом используя некую общую истину в неком частном случае. Любое доказательство, которое встречается в геометрии или любой другой науке доказательства, может быть таким образом сведено к серии процессов, в каждом из которых мы переходим от некоего общего суждения к более узким и более специальным суждениям, которые оно включает. И этот процесс выведения истин путем простого комбинирования общих принципов, примененных в частных гипотетических случаях, называется дедукцией; будучи противопоставленным индукции, в которой, как мы видели (гл. I, разд. 3), новый общий принцип вводится на каждом шаге.

5. Теперь мы должны заметить, что, поскольку это так, как бы далеко мы ни следовали такому дедуктивному рассуждению, мы никогда не можем иметь в нашем заключении никакой истины, которая не была бы виртуально включена в исходные принципы, с которых рассуждение началось. Ибо поскольку на любом шаге мы просто извлекаем из общего суждения нечто, включенное в него, в то время как на предыдущем шаге мы извлекли это общее суждение из более общего, и так далее бесконечно, очевидно, что наш последний результат был действительно включен в принцип или принципы, с которых мы начали. Я говорю «принципы», потому что, хотя наше логическое заключение может показать только законный результат наших первых принципов, оно может, тем не менее, содержать результат комбинации нескольких таких принципов и может таким образом принять высокую степень сложности и казаться настолько удаленным от родительских истин, что едва ли обнаруживает при первом взгляде какую-либо связь с ними. Таким образом, суждение, которое уже было процитировано относительно квадратов на сторонах прямоугольного треугольника, содержит результаты многих элементарных принципов; таких как определения параллелей, треугольника и квадрата; аксиомы относительно прямых линий и относительно параллелей; и, возможно, другие. Заключение усложняется тем, что содержит эффекты комбинации всех этих элементов; но оно не содержит ничего, и не может содержать ничего, кроме таких элементов и их комбинаций.

Эта доктрина, что логическое рассуждение не производит новых истин, а только раскрывает и выводит на свет те истины, которые были, по сути, заключены в первых принципах рассуждения, признается почти всеми, кто в современную эпоху занимался наукой логики. Такой взгляд признается как теми, кто защищает, так и теми, кто принижает ценность логики. «Все, что установлено рассуждением, должно было быть заключено и виртуально утверждено в посылках». «Единственная истина, которой могут обладать такие суждения, состоит в соответствии исходным принципам».

6 Whately’s Logic, pp. 237, 238.

Таким образом, вся субстанция нашей геометрии сводится к определениям и аксиомам, которые мы используем в наших элементарных рассуждениях; и точно так же мы сводим доказательные истины любой другой науки к определениям и аксиомам, которые мы там используем.

6. Однако в связи с этим вопросом иногда говорят, что дедуктивные науки в действительности зависят только от определений и что никакой дополнительный вид принципов, каковыми мы считали аксиомы, абсолютно не требуется. Утверждалось, что в геометрии, например, источником необходимой истинности наших положений является то, что они зависят исключительно от определений и, следовательно, лишь констатируют тождество одного и того же предмета, рассматриваемого с разных сторон.

То, что в науках, допускающих доказательство, таких как геометрия, механика и им подобные, для выражения оснований наших необходимых убеждений требуются как аксиомы, так и определения, должно быть показано в дальнейшем путем исследования каждой из этих наук в отдельности. Но то, что положения этих наук, например геометрии, не просто утверждают тождество одного и того же предмета, будет, я полагаю, общепризнано, если мы рассмотрим утверждения, которые мы в состоянии сделать. Когда мы заявляем, что «прямая линия есть кратчайшее расстояние между двумя точками», является ли это просто тождественным суждением? определением прямой линии в иной форме? Отнюдь нет: определение прямой линии включает в себя только понятие формы и не содержит ничего о величине; следовательно, оно не может содержать ничего эквивалентного понятию «кратчайшее». Таким образом, положения геометрии не являются просто тождественными суждениями; и в их общем характере нет ничего, что подтверждало бы утверждение, будто они являются лишь результатами определений. И когда мы перейдем к более пристальному изучению этой и других наук, мы обнаружим, что аксиомы, которые в наших трактатах обычно принимаются за фундаментальные принципы наших доказательств, никогда не были и не могут быть исключены. Аксиомы, как и определения, во всех случаях необходимы для того, чтобы надлежащим образом продемонстрировать основания необходимой истины.

7. Таким образом, реальной логической основой всякой совокупности доказанных истин являются определения и аксиомы, которые служат первыми принципами рассуждений. Но когда мы приходим к этому пункту, возникает дальнейший вопрос: каково основание истинности этих аксиом? Мы ищем не логическое, а философское, не формальное, а реальное основание необходимой истины. Отсюда перед нами неизбежно встает вопрос: каково основание аксиом геометрии, механики и любой другой доказуемой науки?

Ответ, к которому нас приводит принятый нами взгляд на природу знания, уже был сформулирован. Основанием аксиом, принадлежащих каждой науке, является идея, которую включает в себя данная аксиома. Основанием аксиом геометрии является идея пространства: основанием аксиом механики — идея силы, действия и противодействия и тому подобное. И поэтому эти идеи являются фундаментальными идеями; и поскольку они таким образом служат основами не только доказательства, но и истины, исследование их реального значения и природы имеет величайшее значение для нашей цели.

8. Не только аксиомы, но и определения, составляющие основу наших рассуждений, зависят от наших фундаментальных идей. И определения эти не являются произвольными, но определяются необходимостью, не менее строгой, чем сами аксиомы. Мы не могли бы мыслить геометрические истины, не представляя себе круг; и мы не могли бы рассуждать об этих истинах, не определяя круг каким-либо способом, эквивалентным тому, который обычно принят. Определения параллельных линий, прямых углов и тому подобного столь же необходимо предписаны природой самого предмета, как и аксиомы, которые эти определения влекут за собой. Действительно, мы можем заменить один из этих видов принципов другим. Мы не всегда можем поставить определение на место аксиомы, но мы всегда можем найти аксиому, которая займет место определения. Если мы примем надлежащую аксиому относительно прямых линий, нам не потребуется определение прямой линии. Но в какой бы форме ни представал принцип — как определение или как аксиома — в нем нет ничего случайного или произвольного, но он определен в своем значении самой строгой необходимостью, проистекающей из идеи пространства.

9. Эти принципы — определения и аксиомы — таким образом демонстрирующие первичные развертывания фундаментальной идеи, фактически выражают эту идею, насколько ее словесное выражение составляет часть нашей науки. Они представляют собой различные взгляды на одну и ту же совокупность истины; и хотя каждый принцип сам по себе демонстрирует лишь одну сторону этой совокупности, взятые вместе, они передают достаточное представление о ней для наших целей. Сама идея не может быть зафиксирована в словах; но эти различные линии истины, исходящие из нее, достаточно ясно указывают должным образом подготовленному уму место, где эта идея обитает, ее природу и ее действенность.

Правда, эти принципы — наши элементарные определения и аксиомы — даже взятые все вместе, выражают идею неполно. Так, определения и аксиомы геометрии, как они изложены в наших элементарных трудах, не выражают полностью идею пространства, как она существует в нашем уме. Ибо в дополнение к ним могут быть сформулированы другие аксиомы, независимые от этих и не менее очевидные; и они, по сути, формулируются, когда мы переходим к высшей геометрии. Такова, например, аксиома Архимеда — о том, что кривая линия, соединяющая две точки, меньше ломаной линии, которая соединяет те же точки и включает в себя эту кривую. И таким образом идея обнаруживается, но не раскрывается полностью, сообщается, но не переливается целиком через использование, которое мы находим ей в науке. Когда мы взяли из источника столько, сколько служит нашей цели, позади все еще остается глубокий колодец истины, который мы не исчерпали и который, как мы легко можем поверить, неисчерпаем.

ГЛАВА VI. Фундаментальные идеи не происходят из опыта.

1. В ходе рассуждений, содержащихся в последних трех главах, мы снова приходим к выводу, который уже сформулировали: наше знание содержит идеальный элемент, и этот элемент не происходит из опыта. Ибо мы видели, что существуют положения, которые известны как необходимо истинные; и что такое знание не получается и не может быть получено путем простого наблюдения фактических событий. Было также показано, что эти необходимые истины являются результатами определенных фундаментальных идей, таких как идеи пространства, числа и тому подобных. Отсюда неизбежно следует, что эти идеи и другие идеи того же рода не происходят из опыта. Ибо эти идеи обладают силой вливать в свои развертывания ту самую необходимость, которую опыт никоим образом не может даровать. Эту силу они не заимствуют из внешнего мира, но обладают ею по своей собственной природе. Таким образом, мы развертываем из идеи пространства положения геометрии, которые, очевидно, являются истинами самой строгой необходимости и всеобщности. Но если бы идея пространства была просто собрана из наблюдения внешнего мира, она никогда не смогла бы дать нам возможность или право утверждать такие положения: она никогда не уполномочила бы нас сказать, что не только некоторые линии, но все линии не только имеют, но должны иметь те свойства, которым учит геометрия. Геометрия в каждом своем положении говорит на языке, который опыт никогда не осмеливается произнести; и, по правде говоря, смысл которого он понимает лишь наполовину. Опыт видит, что эти утверждения истинны, но он не видит, насколько глубока и абсолютна их истинность. Он без колебаний соглашается с законами, которые провозглашает геометрия, но не претендует на то, чтобы видеть источник их обязательности. Он всегда готов признать власть чистых научных принципов как факт, но он и не мечтает высказывать свое мнение об их авторитете как о вопросе права; еще менее он может справедливо претендовать на то, чтобы самому быть источником этого авторитета.

Дэвид Юм утверждал, что мы неспособны увидеть в каких-либо явлениях, которые представляет мир, что-либо от необходимой связи; и отсюда он сделал вывод, что наше знание не может распространяться на какую-либо подобную связь. Из того, что мы сказали, будет видно, что мы соглашаемся с его замечанием относительно факта, но мы полностью расходимся с ним в следствии, которое из этого должно быть извлечено. Наш вывод из наблюдения Юма состоит не в истинности его заключения, а в ложности его посылок; — не в том, что, следовательно, мы ничего не можем знать о естественной связи, а в том, что, следовательно, у нас есть какой-то иной источник знания, чем опыт: — не в том, что мы не можем иметь идеи связи или причинности, потому что, по его выражению, она не может быть копией впечатления; а в том, что, поскольку у нас есть такая идея, наши идеи не являются копиями наших впечатлений.

7 Essays, vol. ii. p. 70.

Поскольку таким образом оказывается, что наши фундаментальные идеи не приобретаются из внешнего мира нашими чувствами, а имеют какое-то отдельное и независимое происхождение, для нас важно исследовать их природу и свойства, как они существуют сами по себе; и это будет нашей задачей на протяжении части последующих страниц. Но, возможно, будет уместно сначала заметить одно или два возражения, которые могут возникнуть у некоторых читателей.

2. Можно сказать, что без использования наших чувств, например зрения и осязания, у нас никогда не было бы идеи пространства; что эту идею, следовательно, можно справедливо назвать производной от этих чувств. И на это я отвечаю, ссылаясь на параллельный пример. Без света у нас не было бы восприятия видимой фигуры; однако нельзя сказать, что способность воспринимать видимую фигуру происходит от света, она заключена в структуре глаза. Если бы мы никогда не видели объектов при свете, мы бы совершенно не знали, что обладаем способностью зрения; однако мы не обладали бы ею в меньшей степени из-за этого. Если бы мы никогда не упражняли чувства зрения и осязания (если мы можем представить такое состояние человеческого существования), мы не знаем, осознавали бы мы идею пространства. Но свет открывает нам одновременно существование внешних объектов и нашу собственную способность видеть. И очень похожим образом упражнение наших чувств открывает нам одновременно внешний мир и наши собственные идеи пространства, времени и других условий, без которых внешний мир не может быть ни наблюдаем, ни мыслим. То, что свет необходим для зрения, ни в коей мере не отменяет важности отдельного исследования законов наших зрительных способностей, если мы хотим понять природу наших собственных телесных функций и объем информации, которую они могут нам дать. Точно так же факт, что общение с внешним миром необходимо для сознательного использования наших идей, не делает менее существенным для нас исследование этих идей в их самой сокровенной структуре, чтобы мы могли понять основания и границы нашего знания. Еще до того, как мы увидим хотя бы один объект, у нас есть способность зрения; и точно так же, если мы можем предположить человека, который никогда не созерцал объект в пространстве или времени, мы все равно должны предположить, что он обладает способностями иметь идеи пространства и времени, которые приводятся в действие при самом первом случае использования чувств.

3. В ответ на подобные замечания иногда говорят, что предполагать наличие в уме отдельных способностей для столь многих различных процессов мышления — значит давать чисто словесное объяснение, поскольку мы ничего не узнаем о нашей идее пространства, если нам скажут, что у нас есть способность формировать такую идею. Говорили, что этот путь объяснения ведет к бесконечному умножению элементов в природе человека без какой-либо пользы для нашего знания о его истинном устройстве. Можно, говорят, утверждать, что человек обладает способностью ходить, стоять, дышать, говорить; но что, спрашивается, выигрывается от таких утверждений? На это я отвечаю, что мы, несомненно, обладаем такими способностями, как только что названные; что отнюдь не маловажно рассматривать их; и что главный вопрос в таких случаях заключается в том, являются ли они отдельными и независимыми способностями или сложными и производными; и, если имеет место последнее, каковы простые и первоначальные способности, комбинацией которых производятся другие. В ходьбе, стоянии, дыхании, например, большая часть операции может быть сведена к одной единственной способности — произвольному упражнению наших мышц. Но в дыхании это, по-видимому, не весь процесс. Операция, по крайней мере частично, непроизвольна; и было высказано мнение, что существует некое симпатическое действие нервов, в дополнение к произвольному воздействию, которое они передают, что существенно для этой функции. Определить, является ли эта симпатическая способность реальной и отличной, и если да, то каковы ее законы и пределы, — это, безусловно, в высшей степени философское исследование, вполне заслуживающее того внимания, которое было уделено ему выдающимися физиологами. И точно такой же природы являются исследования относительно интеллектуального устройства человека, к которым мы предлагаем приступить. Например, человек обладает способностью постигать время и способностью считать числа: являются ли они различными, или одна способность происходит от другой? Анализировать различные комбинации наших идей и наблюдений до первоначальных способностей, которые они включают; показать, что эти способности являются первоначальными и не способны к дальнейшему анализу; указать на характеристики, которые отмечают эти способности и ведут к наиболее важным чертам нашего знания — вот те виды исследований, к которым мы должны теперь приступить, и они, мы надеемся, окажутся далеко не праздными или бесполезными частями нашего плана. Если мы преуспеем в таких попытках, окажется, что отнюдь не является легкомысленным или излишним шагом различать отдельные способности в уме. Если мы не узнаем многого, когда нам скажут, что у нас есть способность формировать идею пространства, мы, по крайней мере, таким началом очерчиваем определенную часть поля наших исследований, которая, как мы впоследствии постараемся показать, требует и вознаграждает специальное исследование. И хотя нам таким образом придется разделить область нашей философии на многие провинции, они, как мы надеемся, окажутся ни произвольно назначенными, ни расплывчатыми в своих границах, ни бесконечными по числу.

ГЛАВА VII. О философии наук.

Мы переходим в последующих книгах к более пристальному исследованию значительного числа тех фундаментальных идей, на которых основаны науки, до сих пор наиболее успешно культивируемые. В этой задаче нашими целями будут объяснение и анализ таких идей, чтобы выявить определения и аксиомы или другие формы, в которые мы можем облечь условия, которым подчинено наше умозрительное знание. Я также попытаюсь доказать для некоторых из этих идей в частности то, что уже было высказано о них в общем, а именно, что они не происходят из наблюдения, но необходимо навязывают свои условия тому знанию, материалы для которого поставляет наблюдение. Я далее, в некоторых случаях, постараюсь проследить историю этих идей по мере того, как они последовательно появлялись в поле зрения в ходе прогресса науки; постепенное развитие, посредством которого они достигли своей должной чистоты и ясности; и, как необходимую часть такой истории, я дам обзор некоторых основных споров, которые имели место в отношении каждой части знания.

Изложение и обсуждение фундаментальных идей каждой науки может с полным основанием называться философией такой науки. Эти идеи содержат в себе элементы тех истин, которые наука открывает и провозглашает; и в прогрессе наук, как в мире в целом, так и в уме каждого отдельного исследователя, наиболее важные шаги состоят в ясном постижении этих идей и в приведении их в соответствие с наблюдаемыми фактами. Я поэтому в серии книг буду рассматривать философию чистых наук, философию механических наук, философию химии и тому подобное, и буду анализировать и исследовать идеи, которые эти науки соответственно включают.

В этом предприятии, неизбежно несколько долгом и включающем много глубоких и тонких дискуссий, я возьму в качестве карты страны передо мной, которой должен руководствоваться мой курс, схему наук, которую я был вынужден сформировать, путешествуя по истории каждой из них по порядку. Каждая из наук, о прогрессе которых я тогда повествовал, зависит от нескольких фундаментальных идей, о которых я должен говорить: некоторые из этих идей свойственны одной области умозрения, другие общи для многих. Предварительное перечисление идей, собранных таким образом, может послужить как для того, чтобы показать курс и границы этой части нашего плана, так и разнообразие интереса, который он предлагает.

8 History of the Inductive Sciences.

Я должен буду, следовательно, последовательно говорить об идеях, которые являются фундаментом геометрии и арифметики (и которые также регулируют все науки, зависящие от них, как астрономия и механика); а именно, об идеях пространства, времени и числа (книга II): об идеях, на которых более специфически покоятся механические науки (как механика, гидростатика, физическая астрономия); об идеях силы и материи, или, скорее, об идее причины, которая является основой этих наук (книга III): об идеях, которые включают вторичные механические науки (акустика, оптика и термотика); а именно, об идеях внешности объектов и сред, посредством которых мы воспринимаем их качества (книга IV): об идеях, которые являются основой механико-химической и химической науки; полярности, химическом сродстве и субстанции; и об идее симметрии, необходимой части философии кристаллографии (книги V, VI): об идеях, на которых основываются классификационные науки (минералогия, ботаника и зоология); а именно, об идеях сходства, его градаций и естественного сродства (книги VII, VIII): наконец, о тех идеях, на которых основаны физиологические науки; об идеях отдельных жизненных сил, таких как ассимиляция и раздражимость; и об идее конечной причины (книга IX): у нас есть, помимо этого, палетиологические науки, которые исходят главным образом из концепции исторической причинности (книга X):

Ясно, что когда мы продвинулись так далеко, мы подошли к грани тех умозрений, которые имеют дело как с умом, так и с телом. Расширение нашей философии на такую область, если она может быть справедливо так расширена, будет одним из наиболее важных результатов наших исследований; но именно по этой причине мы должны полностью изучить уроки, которые мы извлекаем в тех областях умозрения, где наши доктрины наиболее надежны, прежде чем мы рискнем отправиться в регион, где наши принципы будут казаться более ненадежными и где они неизбежно менее точны.

Мы теперь переходим к исследованию вышеуказанных идей и к таким эссе по философии каждой науки, которые может подсказать этот курс исследования.

КНИГА II.

ФИЛОСОФИЯ ЧИСТЫХ НАУК.

То, как мы приходим к рассмотрению человеческого знания, подобно тому, как Коперник был приведен к рассмотрению небес. Когда объяснение небесных движений не могло быть приведено в порядок до тех пор, пока он предполагал, что все сонмище звезд вращается вокруг наблюдателя, он попробовал, не получится ли лучше, если он заставит вращаться наблюдателя, а звезды оставит в покое. Мы можем сделать подобную попытку в метафизике относительно нашего способа взгляда на объекты. Если наш взгляд на них должен полностью управляться свойствами самих объектов, я не вижу, как человек может знать что-либо о них априори. Но если вещь, как объект чувств, регулируется устройством нашей способности познания, я могу очень легко представить себе эту возможность.

Кант, Критика чистого разума, Предисловие.

КНИГА II.

ФИЛОСОФИЯ ЧИСТЫХ НАУК.

[Основной вопрос, обсуждавшийся в последней книге, был таков (см. гл. V и VI): как возможны необходимые и всеобщие истины? И ответ, данный тогда, был таков: что необходимость и всеобщность истин происходят из фундаментальных идей, которые они включают. И мы переходим в этой книге к тому, чтобы проиллюстрировать эту доктрину на примере истин геометрии и арифметики, которые выводят свою необходимость и всеобщность из фундаментальных идей пространства и времени или числа.

Вопрос, исследуемый таким образом, — это тот, с которым Кант взялся иметь дело в своем знаменитом труде «Критика чистого разума» (Kritik der reinen Vernunft): и наше решение проблемы, насколько это касается идей пространства и времени, в основном согласуется с его решением. Аргументы, содержащиеся в главах II и VII этой книги, являются ведущими аргументами относительно пространства и времени в «Критике» Канта. Кант, однако, вместо того чтобы называть пространство и время идеями, называет их необходимыми формами нашего опыта, как я указал в тексте.

Но хотя я принял аргументы Канта относительно пространства и времени, все, что следует в последующих книгах в отношении других идей, не имеет сходства с какими-либо доктринами Канта или его школы (за исключением, возможно, некоторых взглядов на идею причины). Природа и характер других научных идей, которые я исследовал в последующих книгах, были установлены путем анализа истории различных наук, для которых эти идеи существенны, и исследования трудов основных первооткрывателей в этих науках.]

ГЛАВА I. О чистых науках.

1. Все внешние объекты и события, которые мы можем созерцать, рассматриваются как имеющие отношения пространства, времени и числа; и они подчинены общим условиям, которые налагают эти идеи, а также частным законам, которые принадлежат каждому классу объектов и происшествий. Специальные законы природы, рассматриваемые под различными аспектами, которые составляют различные науки, получаются путем смешанного обращения к опыту и к фундаментальным идеям каждой науки. Но помимо наук, сформированных таким образом с помощью специального опыта, условия, которые вытекают из тех более всеобъемлющих идей, упомянутых первыми, — пространства, времени и числа — составляют совокупность науки, применимую к объектам и изменениям всех видов и выведенную без необходимости прибегать к какому-либо наблюдению в частности. Эти науки, таким образом развернутые из одних лишь идей, не смешанные с какой-либо отсылкой к явлениям материи, называются поэтому чистыми науками. Основными науками этого класса являются геометрия, теоретическая арифметика и алгебра, рассматриваемая в ее самом общем смысле как исследование отношений пространства и числа посредством общих символов.

2. Эти чистые науки не были включены в наш обзор истории наук, потому что они не являются индуктивными науками. Их прогресс состоял не в сборе законов из явлений, истинных теорий из наблюдаемых фактов и более общих законов из более ограниченных, а в прослеживании следствий самих идей и в обнаружении наиболее общих и глубоких аналогий и связей, которые преобладают среди таких концепций, которые выводимы из этих идей. Эти науки не имеют принципов, кроме определений и аксиом, и никакого процесса доказательства, кроме дедукции; этот процесс, однако, принимает здесь весьма примечательный характер и демонстрирует комбинацию простоты и сложности, строгости и всеобщности, совершенно не имеющую аналогов в других предметах.

3. Всеобщность истин и строгость доказательств этих чистых наук привлекали внимание в самые ранние времена; и было замечено, что они предлагают упражнение и дисциплину интеллектуальных способностей в форме, особенно свободной от примеси посторонних элементов. Они усердно культивировались греками как с целью такой дисциплины, так и из любви к умозрительной истине, которая преобладала среди этого народа: и название «математика», которым они обозначаются, указывает на этот их характер дисциплинарных исследований.

4. Как уже было сказано, идеи, которые включают эти науки, распространяются на все объекты и изменения, которые мы наблюдаем во внешнем мире; и поэтому рассмотрение математических отношений составляет большую часть многих наук, которые рассматривают явления и законы внешней природы, таких как астрономия, оптика и механика. Такие науки поэтому часто называются смешанной математикой, так как отношения пространства и числа в этих отраслях знания комбинируются с принципами, собранными из специальных наблюдений; в то время как геометрия, алгебра и подобные предметы, которые не включают никакого результата опыта, называются чистой математикой.

5. Пространство, время и число могут быть осмыслены как формы, которыми формуется знание, полученное из наших ощущений, и которые независимы от различий в материи нашего знания, возникающих из самих ощущений. Отсюда науки, которые имеют эти идеи своим предметом, могут называться формальными науками. С этой точки зрения они отличаются от наук, в которых, помимо этих чисто формальных законов, посредством которых исправляются явления, мы стремимся применить к явлениям идею причины или некоторые другие идеи, которые проникают глубже в принципы природы. Мы таким образом в «Истории» разделили формальную астрономию и формальную оптику от физической астрономии и физической оптики.

Мы теперь переходим к нашему исследованию идей, которые составляют фундамент этих формальных или чисто математических наук, начиная с идеи пространства.

ГЛАВА II. Об идее пространства.

1. Говоря о пространстве как об идее, я намерен подразумевать, как уже было сказано, что постижение объектов как существующих в пространстве и отношений положения и т. д., преобладающих среди них, не является следствием опыта, а результатом особого устройства и активности ума, который независим от всякого опыта в своем происхождении, хотя постоянно сочетается с опытом в своем упражнении.

То, что идея пространства таким образом независима от опыта, уже было указано при разговоре об идеях в целом: но может быть полезно проиллюстрировать эту доктрину далее в этом частном случае.

Я утверждаю, следовательно, что пространство не является понятием, полученным из опыта. Опыт дает нам информацию относительно вещей вне нас: но наше постижение их как вне нас принимает как должное их существование в пространстве. Опыт знакомит нас с тем, каковы форма, положение, величина конкретных объектов: но то, что они имеют форму, положение, величину, предполагает, что они находятся в пространстве. Мы не можем вывести из явлений путем наблюдения привычку представлять вещи себе как находящиеся в пространстве; ибо никакой единичный акт наблюдения невозможен иначе, как начиная с такого представления и осмысления объектов как уже существующих в пространстве.

2. То, что наш способ представления пространства себе не происходит из опыта, ясно также из того, что через этот способ представления мы приходим к положениям, которые являются строго всеобщими и необходимыми. Положения такого рода не могли бы быть получены из опыта; ибо опыт может учить нас только ограниченным числом примеров и, следовательно, никогда не может надежно установить всеобщее положение: и, опять же, опыт может только информировать нас о том, что что-то есть так, и никогда не может доказать, что оно должно быть так. То, что две стороны треугольника больше третьей, есть всеобщая и необходимая геометрическая истина: она верна для всех треугольников; она верна таким образом, что противоположное не может быть мыслимо. Опыт не мог бы доказать такое положение. И опыт не доказал его; ибо, возможно, никто никогда не делал проверку как средство устранения сомнений: и никакая проверка не могла бы, по сути, добавить в малейшей степени к достоверности этой истины. Искать доказательство геометрических положений путем обращения к наблюдению не доказывает ничего в действительности, кроме того, что человек, который прибегает к таким основаниям, не имеет должного постижения природы геометрического доказательства. Мы слышали о людях, которые убедили себя путем измерения, что геометрическое правило относительно квадратов на сторонах прямоугольного треугольника верно: но это были люди, чьи умы были поглощены практическими привычками и в которых умозрительное развитие идеи пространства было подавлено другими занятиями. Практическая проверка правила может проиллюстрировать, но не может доказать его. Правило, конечно, будет подтверждено такой проверкой, потому что то, что верно в общем, верно и в частном: но правило не может быть доказано из любого количества проверок, ибо никакое накопление частных случаев не составляет всеобщий случай. Для всех людей, которые могут видеть силу любого доказательства, вышеупомянутое геометрическое правило столь же очевидно, и его очевидность столь же независима от опыта, как утверждение, что шестнадцать и девять составляют двадцать пять. В то же время истинность геометрического правила совершенно независима от числовых истин и проистекает из одних лишь отношений пространства. Это не могло бы быть так, если бы наше постижение отношений пространства было плодом опыта: ибо опыт не имеет элемента, из которого такая истина и такое доказательство могли бы возникнуть.

3. Таким образом, существование необходимых истин, таких как истины геометрии, доказывает, что идея пространства, из которой они проистекают, не происходит из опыта. Такие истины немыслимы в предположении, что они собраны из наблюдения; ибо впечатления чувств не включают никакого свидетельства необходимости. Но мы можем легко понять необходимый характер таких истин, если мы предположим, что существуют определенные необходимые условия, при которых только ум получает впечатления чувств. Поскольку эти условия заключены в устройстве ума и применяются к каждому восприятию объекта, которого ум может достичь, мы легко видим, что их правила должны включать не только все, что было, но и все, что может быть предметом опыта. Наши ощущения каждое по отдельности не могут передать никакой информации, кроме как о себе самих; каждое не может содержать следа другого дополнительного ощущения; и таким образом никакое отношение и связь между двумя ощущениями не могут быть даны самими ощущениями. Но способ, которым ум воспринимает эти впечатления как объекты, может и будет вводить необходимые отношения между ними: и таким образом, осмысливая идею пространства как условие восприятия в уме, мы можем осмыслить существование необходимых истин, которые применяются ко всем воспринимаемым объектам.

4. Если мы рассматриваем впечатления чувств как простые материалы нашего опыта, такие материалы могут быть накоплены в любом количестве и в любом порядке. Но если мы предположим, что эта материя имеет определенную форму, данную ей в акте принятия умом, мы можем понять, как это происходит, что эти материалы подчинены неизбежным правилам; — как ничто не может быть воспринято вне отношений, которые принадлежат такой форме. И поскольку существуют такие истины, применимые к нашему опыту и возникающие из природы пространства, мы можем таким образом рассматривать пространство как форму, которую материалы, данные опытом, необходимо принимают в уме; как расположение, происходящее от воспринимающего ума, а не от одних лишь ощущений.

5. Таким образом, эта фраза — что пространство есть форма, принадлежащая нашей воспринимающей способности — может быть использована для выражения того, что мы не можем воспринимать объекты как находящиеся в пространстве без операции ума, так же как и чувств — без активных, так же как и пассивных способностей. Эта фраза, однако, не является необходимой для изложения наших доктрин. Называем ли мы концепцию пространства условием восприятия, формой восприятия, или идеей, или любым другим термином, это нечто изначально присущее воспринимающему уму, а не воспринимаемым объектам. И именно потому, что постижение всех объектов таким образом подчинено определенным ментальным условиям, формам или идеям, наше знание включает определенные незыблемые отношения и необходимые истины. Принципы таких истин, насколько они касаются пространства, происходят из идеи пространства, и мы должны постараться представить такие принципы в их общей форме. Но прежде чем мы это сделаем, мы можем заметить некоторые из условий, которые принадлежат не нашим идеям в целом, а этой идее пространства в частности.

ГЛАВА III. О некоторых особенностях идеи пространства.

1. Некоторые из идей, которые мы должны будем исследовать, включают концепции определенных отношений объектов, как идея причины и сходства; и могут казаться подсказанными опытом, позволяя нам абстрагировать это общее отношение из частных случаев. Но будет видно, что пространство не является такой общей концепцией отношения. Ибо мы не говорим о пространствах, как мы говорим о причинах и сходствах, но о пространстве. И когда мы говорим о пространствах, мы понимаем под этим выражением части одного и того же идентичного везде распространенного пространства. Мы мыслим всеобщее пространство; которое не составлено из этих частичных пространств как своих составных частей, ибо оно осталось бы, если бы они были убраны; и их нельзя мыслить, не предполагая абсолютное пространство. Абсолютное пространство существенно едино; и сложность, которая существует в нем, и концепция различных пространств зависят лишь от границ. Пространство должно, следовательно, быть, как мы сказали, не общей концепцией, абстрагированной из частностей, а всеобщим способом представления, совершенно независимым от опыта.

2. Пространство бесконечно. Мы представляем его себе как бесконечно большую величину. Такая идея, как идея сходства или причины, без сомнения, найдена в бесконечном числе частных случаев и в этой мере включает эти случаи. Но эти идеи не включают бесконечное число случаев как части бесконечного целого. Когда мы говорим, что все тела и частичные пространства существуют в бесконечном пространстве, мы используем выражение, которое не применяется в том же смысле ни к каким случаям, кроме случаев пространства и времени.

3. То, что здесь сказано, может показаться отрицанием реального существования пространства. Следует заметить, однако, что мы не отрицаем, а отчетливо утверждаем существование пространства как реального и необходимого условия всех воспринимаемых объектов; и что мы не только допускаем, что объекты видятся внешними по отношению к нам, но мы основываем на факте того, что они так видятся, наш взгляд на природу пространства. Если, однако, будет сказано, что мы отрицаем реальность пространства как объекта или вещи, это правда. И не кажется легким поддерживать, что пространство существует как вещь, когда рассматривается, что эта вещь бесконечна во всех своих измерениях; и, более того, что это вещь, которая, будучи ничем сама по себе, существует только для того, чтобы другие вещи могли существовать в ней. И те, кто поддерживает реальное существование пространства, должны также поддерживать реальное существование времени в том же смысле. Теперь две бесконечные вещи, таким образом реально существующие и все же существующие только как другие вещи существуют в них, — это понятия столь экстравагантные, что мы вынуждены прибегнуть к какому-то другому способу объяснения состояния дела.

4. Таким образом, пространство — это не объект, свойства которого мы воспринимаем, а форма нашего восприятия; не вещь, которая воздействует на наши чувства, а идея, которой мы подчиняем впечатления чувств. И его особенности, по-видимому, зависят от того, что это не только форма ощущения, но и интуиции; что в отношении пространства мы не только воспринимаем, но созерцаем объекты. Мы видим объекты в пространстве, бок о бок, внешними друг по отношению к другу; пространство и объекты, поскольку они занимают пространство, имеют части, внешние по отношению к другим частям; и имеют целое, таким образом составленное из соположения частей. Этот способ постижения принадлежит только идеям пространства и времени. Пространство и время составлены из частей, но причина и сходство не постигаются как составленные из частей. И термин «интуиция» (в его строгом смысле) применим только к тому способу созерцания, в котором мы таким образом смотрим на объекты как на составленные из частей и постигаем отношения этих частей в то же самое время и тем же самым актом, которым мы постигаем сами объекты.

5. Как мы сказали, пространство, ограниченное границами, дает начало различным концепциям, которые мы часто должны рассматривать. Будучи ограниченным, пространство принимает форму или фигуру; и разнообразие концепций, таким образом привлеченных к нашему вниманию, бесконечно. Мы имеем каждую возможную форму линии, прямой линии и кривой; и кривых бесконечное число — круги, параболы, гиперболы, спирали, геликоиды. Мы имеем плоские поверхности различных форм — параллелограммы, многоугольники, эллипсы; и мы имеем твердые фигуры — кубы, конусы, цилиндры, сферы, сфероиды и так далее. Все они имеют свои различные свойства, зависящие от отношений их границ; и исследование их свойств составляет дело науки геометрии.

6. Пространство имеет три измерения, или направления, в которых оно может быть измерено; оно не может иметь больше или меньше. Самое простое измерение — это измерение прямой линии, которая имеет только длину. Поверхность имеет как длину, так и ширину: и твердое пространство имеет длину, ширину и толщину или глубину. Происхождение такого различия измерений будет видно, если мы поразмыслим, что каждая часть пространства имеет границу и распространена как в направлении, в котором распространяется ее граница, так и в направлении от ее границы; ибо иначе она не была бы границей. Точка не имеет измерений. Линия имеет только одно измерение — расстояние от ее границы, или ее длину. Плоскость, ограниченная прямой линией, имеет измерение, которое принадлежит этой линии, а также имеет другое измерение, возникающее из расстояния ее частей от этой граничной линии; и это может быть названо шириной. Твердое тело, ограниченное плоскостью, имеет измерения, которые имеет эта плоскость; и имеет также третье измерение, которое мы можем назвать высотой или глубиной, если мы рассматриваем твердое тело распространенным выше или ниже плоскости; или толщиной, если мы опускаем всякое рассмотрение верха и низа. И никакое пространство не может иметь никаких измерений, которые не сводимы к этим трем.

Мы можем теперь перейти к рассмотрению способа, которым идея пространства используется в формировании геометрии.

ГЛАВА IV. Об определениях и аксиомах, которые относятся к пространству.

1. Отношения пространства постигались с особой отчетливостью и ясностью с самого первого развертывания умозрительных способностей человека. Это было следствием обстоятельства, которое мы только что заметили, что самые простые из этих отношений и те, от которых зависят другие, видятся интуицией. Следовательно, как только люди были приведены к умозрению относительно отношений пространства, они приняли верные принципы и получили истинные результаты. Говорят, что наука геометрия имела свое происхождение в Египте, до рассвета греческой философии: но знание ранних египтян (исключая их мифологию) по-видимому было чисто практическим; и, вероятно, их геометрия состояла только в некоторых максимах землемерия, что и означает этот термин. Греки времен Платона, однако, не только овладели многими из наиболее примечательных элементарных теорем науки; но и в нескольких случаях достигли границы науки в ее элементарной форме; как когда они предложили себе задачи удвоения куба и квадратуры круга.

Но дедукция этих теорем посредством систематического процесса и первичное изложение самых простых принципов, включенных в идею пространства, которые такая дедукция требует, не имели места, насколько нам известно, до периода несколько более позднего. «Начала геометрии» Евклида, в которых эта задача была выполнена, по сей день являются стандартным трудом по предмету: автор этого труда преподавал математику с большим успехом в Александрии, в царствование Птолемея Лага, около 280 лет до Рождества Христова. Принципы, которые Евклид делает основой своей системы, были очень мало упрощены с его времени; и все эссе и споры, которые касаются этих принципов, имели отсылку к форме, в которой они изложены им.

2. Определения. — Первые принципы геометрии Евклида являются, как должны быть первые принципы любой системы геометрии, определениями и аксиомами относительно различных идеальных концепций, которые он вводит; как прямые линии, параллельные линии, углы, круги и тому подобное. Но следует заметить, что эти определения и аксиомы очень далеки от того, чтобы быть произвольными гипотезами и предположениями. Они имеют свое происхождение в идее пространства и являются лишь способами демонстрации этой идеи таким образом, чтобы сделать ее дающей основания для дедуктивного рассуждения. Аксиомы являются необходимыми следствиями концепций, относительно которых они утверждаются; и определения являются не менее необходимыми ограничениями концепций; не требуемыми для того, чтобы прийти к тому или иному следствию; но необходимыми для того, чтобы было возможно сделать какие-либо следствия и установить какие-либо общие истины.

Например, если мы положим конец одного прямого посоха на середину другого прямого посоха и будем перемещать первый посох в различные положения, мы тем самым изменим углы, которые первый посох образует с другим в правую сторону и в левую. Но если мы поместим посох в то специальное положение, в котором эти два угла равны, каждый из них есть прямой угол, согласно Евклиду; и это есть определение прямого угла, за исключением того, что Евклид использует абстрактную концепцию прямых линий, вместо того чтобы говорить, как мы сделали, о посохах. Но этот выбор случая, в котором два угла равны, не является простым актом каприза; как это могло бы быть, если бы он выбрал случай, в котором эти углы неравны в любой пропорции. Ибо следствия, которые могут быть сделаны относительно случаев неравных углов, не ведут к общим истинам без некоторой отсылки к тому особому случаю, в котором углы равны: и таким образом становится необходимым выделить и определить этот специальный случай, отмечая его специальной фразой. И это определение не только дает полное и отчетливое знание того, что такое прямой угол, любому, кто может сформировать концепцию угла в целом; но также поставляет принцип, из которого все свойства прямых углов могут быть дедуцированы.

3. Аксиомы. — Относительно других концепций также, как круги, квадраты и тому подобное, возможно установить определения, которые являются достаточной основой для нашего рассуждения, насколько такие фигуры затронуты. Но, помимо этих определений, было найдено необходимым ввести определенные аксиомы среди фундаментальных принципов геометрии. Они самого простого характера; например, что две прямые линии не могут пересекать друг друга более чем в одной точке, и аксиома относительно параллельных линий. Подобно определениям, эти аксиомы проистекают из идеи пространства и представляют эту идею под различными аспектами. Они отличаются от определений; и определения не могут быть сделаны занимающими место аксиом в рассуждении, посредством которого устанавливаются элементарные геометрические свойства. Например, определение параллельных прямых линий состоит в том, что они таковы, что, как бы далеко они ни были продолжены, они никогда не могут встретиться: но, чтобы рассуждать относительно таких линий, мы должны далее принять некоторую аксиому относительно них: например, мы можем очень удобно принять эту аксиому; что две прямые линии, которые пересекают одна другую, не являются обе параллельными третьей прямой линии. Определение и аксиома видятся неразрывно связанными нашей интуицией свойств пространства; но аксиома не может быть доказана из определения никаким строгим дедуктивным доказательством. И если бы мы взяли любое другое определение двух параллельных прямых линий (как то, что они обе перпендикулярны третьей прямой линии), мы все равно, в тот или иной момент нашего прогресса, столкнулись бы с той же трудностью доказательного установления их свойств без некоторого дальнейшего предположения.

1 This axiom is simpler and more convenient than
that of Euclid. It is employed by the late Professor
Playfair in his Geometry.

4. Таким образом, элементарные свойства фигур, которые являются основой нашей геометрии, являются необходимыми результатами нашей идеи пространства; и связаны друг с другом природой этой идеи, а не просто нашими гипотезами и конструкциями. Определения и аксиомы должны быть объединены, чтобы выразить эту идею, насколько того требуют цели дедуктивного рассуждения. Эти словесные провозглашения результатов идеи не могут быть сделаны зависящими друг от друга по логическому следствию; но имеют взаимную зависимость более интимного рода, которую слова не могут полностью передать. Невозможно разрешить эти истины в определенные гипотезы, из которых все остальное будет необходимым логическим следствием. Необходимость не гипотетическая, а интуитивная. Аксиомы требуют не того, чтобы их даровали, а того, чтобы их видели. Если бы кто-либо согласился с ними, не видя их истинности, его согласие было бы бесполезным для целей рассуждения: ибо он был бы также неспособен видеть, в каких случаях они могут быть применены. Ясное обладание идеей пространства является первым требованием для всякого геометрического рассуждения; и эта ясность идеи может быть проверена путем исследования того, предлагают ли себя аксиомы уму как очевидные.

5. Необходимость идей, добавляемых к ощущениям для получения знания, в современную эпоху часто упускалась из виду или отрицалась. Поскольку основа необходимых истин, которую предоставляют идеи, была таким образом утрачена, возникло представление, что основа необходимости все еще сохраняется в определениях; что мы можем обладать необходимыми истинами, утверждая в особенности то, что определение неявно содержит в себе в общем виде. Также считалось, что это справедливо для геометрии: что все свойства круга, например, неявно содержатся в определении круга. То, что это само по себе не является основанием необходимости истин, касающихся круга, — что мы не могли бы таким образом развернуть определение в суждения, не обладая интуицией отношений, к которым ведет определение, — уже было показано. Но недостаточность вышеприведенного объяснения оснований необходимой геометрической истины проявилась и в другом отношении. Оказалось невозможным составить систему определений, из которых одних можно было бы вывести всю геометрическую истину. Выяснилось, что аксиомы не могут быть вытеснены. Нельзя было дать такое определение прямой линии, которое сделало бы аксиому о прямых линиях излишней. И таким образом стало ясно, что источником геометрических истин является не только определение; и в этом результате мы находим подтверждение доктрины, которую мы здесь отстаиваем, а именно: этот источник истины следует искать в форме или условиях нашего восприятия; в идее, которую мы неизбежно соединяем с чувственными впечатлениями; в активности, а не в пассивности разума.

2 I formerly stated views similar to these in some
‘Remarks’ appended to a work which I termed The
Mechanical Euclid, published in 1837. These Remarks, so
far as they bear upon the question here discussed, were
noticed and controverted in No. 135 of the Edinburgh
Review. As an examination of the reviewer’s objections
may serve further to illustrate the subject, I shall annex
to this chapter an answer to the article to which I have
referred.

6. Это станет еще более очевидным, когда мы перейдем к рассмотрению того, каким образом мы осуществляем наблюдение за пространственными отношениями. Но прежде всего мы можем сделать замечание, которое способствует выявлению связи между нашим представлением о прямой линии и аксиомой, положенной в основу наших рассуждений о пространстве. Аксиома такова: две прямые линии, соединенные обоими концами, не могут иметь промежуточные части, расходящиеся таким образом, чтобы заключать в себе пространство. Необходимость этой аксиомы того же рода, что и необходимость определения прямого угла, о котором мы уже говорили. Ибо подобно тому, как линия, стоящая на другой, образует прямые углы, когда она делает углы по обе стороны от себя равными, так и линия является прямой линией, когда она делает две части пространства по обе стороны от себя подобными. И так как существует только одно положение первой упомянутой линии, которое может сделать углы равными, так существует только одна форма линии, которая может сделать пространства вблизи линии подобными с одной и с другой стороны: и поэтому не может быть двух прямых линий, подобных тем, что описывает аксиома, которые между одними и теми же пределами давали бы две разные границы для таким образом разделенного пространства. И таким образом мы видим основание для этой аксиомы. Возможно, этот взгляд можно прояснить еще больше, если взять лист бумаги, сложить его и загладить сгиб. Таким образом, мы получим прямую линию на сгибе; и эта линия делит поверхность бумаги, в том виде, как она была первоначально расправлена, на два подобных пространства. А то, что эти пространства подобны в той мере, в какой это касается сгиба, разделяющего их, видно из того, что эти две части совпадают, когда бумага сложена. И таким образом сгиб на листе бумаги одновременно иллюстрирует определение прямой линии согласно вышеприведенному взгляду и подтверждает аксиому о том, что две такие линии не могут заключать в себе пространство.

Если бы разделение двух частей пространства было произведено не прямой, а какой-либо другой линией; если бы, например, бумага была разрезана вогнутой линией, то при перевертывании одной из частей легко увидеть, что край одной части был бы вогнут в одну сторону, а край другой части — в другую, и эти две линии заключили бы в себе пространство. И каждая из них разделила бы все пространство на две части, которые не были бы подобными; ибо одна часть имела бы вогнутый край, а другая — выпуклый. Между любыми двумя точками можно провести бесчисленное множество линий, некоторые выпуклые в одну сторону, некоторые — в другую; но прямая линия — это линия, которая не является выпуклой ни в ту, ни в другую сторону; это единственная средняя мера, от которой другие могут отклоняться в противоположных направлениях.

Подобные соображения достаточно показывают, что единственность прямой линии, соединяющей любые две точки, является результатом наших фундаментальных представлений о пространстве. И все же вышеупомянутые представления о подобной форме двух частей пространства по обе стороны линии и о форме линии, которая является промежуточной среди всех других форм, носят столь неопределенный характер, что их нельзя должным образом положить в основу нашей элементарной геометрии; и их гораздо удобнее заменить, как это было сделано почти во всех трактатах по геометрии, аксиомой о том, что две прямые линии не могут заключать в себе пространство.

7. Но мы можем заметить, что в предшествующем изложении мы рассматривали пространство только в одном из его аспектов: как плоскость. Лист бумаги, который мы взяли для иллюстрации природы прямой линии, предполагался идеально плоским или ровным: ибо в противном случае, складывая его, мы могли бы получить линию, не являющуюся прямой. Теперь это допущение плоскости, по-видимому, принимает как нечто само собой разумеющееся то самое представление о прямой линии, которое лист бумаги должен был иллюстрировать; ибо определение плоскости, данное в «Началах» геометрии, гласит, что это поверхность, на которой лежат все прямые линии, проведенные из одной точки поверхности в другую. И таким образом, приведенное выше объяснение природы прямой линии — что она делит плоское пространство на подобные части с каждой стороны — представляется несовершенным или бесполезным.

На это мы ответим, что объяснение должно быть сделано полным и обоснованным путем выведения понятия плоскости из соображений того же рода, что и те, которые мы использовали для прямой линии. Любая часть твердого пространства может быть разделена на две части поверхностями, проходящими через любую заданную линию или границы. И эти поверхности могут быть выпуклыми либо с одной, либо с другой стороны, и они допускают бесчисленные изменения от выпуклости с одной стороны до выпуклости с другой в любой степени. До тех пор, пока поверхность выпукла в любую сторону, две части пространства, которые она разделяет, не являются подобными, так как одна имеет выпуклую, а другая — вогнутую границу. Но существует определенное промежуточное положение поверхности, в котором две части пространства, разделяемые ею, имеют границы, в точности подобные друг другу. В этом положении поверхность не является ни выпуклой, ни вогнутой, а плоской. И таким образом, плоская поверхность определяется этим условием — тем, что она является единственной поверхностью, представляющей собой промежуточную форму среди всех выпуклых и вогнутых поверхностей, которыми можно разделить твердое пространство, — и тем, что она разделяет такое пространство на две части, границы которых, хотя они и представляют собой одну и ту же поверхность в двух противоположных положениях, в точности подобны.

Таким образом, плоскость является простейшей и наиболее симметричной границей, которой может быть разделено твердое тело; а прямая линия — простейшей и наиболее симметричной границей, которой может быть разделена плоскость. Эти представления получаются путем рассмотрения границ бесконечного пространства, способного к воображаемому делению в любом направлении. И подобно тому, как ограниченное пространство может быть разделено на две части плоскостью, а плоскость, в свою очередь, разделена на две части прямой линией, так и линия делится на две части точкой, которая является общей границей двух частей; конец одной и начало другой части сами по себе не имеют ни величины, ни формы, ни частей.

8. Геометрические свойства плоскостей и тел выводимы из первых принципов «Начал» без каких-либо новых аксиом; определение плоскости, процитированное выше, — что все прямые линии, соединяющие ее точки, лежат в плоскости, — является достаточным основанием для всех рассуждений по этим предметам. И таким образом, взгляды, которые мы представили на природу пространства, будучи словесно выраженными посредством определенных определений и аксиом, становятся фундаментом длинного ряда дедуктивных рассуждений, посредством которых устанавливается весьма обширная и любопытная совокупность истин, а именно вся наука элементарной планиметрии и стереометрии.

Эта наука имеет незаменимое применение и постоянную значимость для каждого исследователя законов природы; ибо отношения пространства и числа — это алфавит, на котором написаны эти законы. Но помимо интереса и важности такого рода, которыми обладает геометрия, она имеет огромное и особое значение для всех, кто желает понять основы человеческого знания и методы, с помощью которых оно приобретается. Ибо изучающий геометрию обретает, с той степенью проницательности и ясности, которую нематематический читатель может лишь слабо вообразить, убеждение в том, что существуют необходимые истины, многие из которых носят весьма сложный и поразительный характер; и что несколько самых простых и самоочевидных истин, которые только может постичь человеческий разум, могут путем систематической дедукции привести к самым отдаленным и неожиданным результатам.

При проведении таких философских исследований, как то, которым мы сейчас заняты, для исследователя весьма полезно в некоторой степени изучить геометрию; поскольку благодаря этому изучению он может в полной мере осознать такие особенности человеческого знания, как те, что мы упомянули. С помощью урока, извлеченного таким образом из созерцания геометрических истин, мы пытались обосновать дальнейшие положения: что эти истины суть лишь различные аспекты одной и той же фундаментальной идеи и что основания необходимости, которой обладают эти истины, коренятся в идее, из которой они проистекают, причем эта идея является не производным результатом опыта, а его первичным правилом. Когда читатель получит ясное и удовлетворительное представление об этих доктринах, насколько они применимы к нашему знанию о пространстве, он, как мы можем надеяться, преодолеет основную трудность, которая возникнет при следовании курсу представленных ему размышлений. Тогда он будет готов идти вперед вместе с нами; увидеть, насколько широка область, к которой применимы эти же доктрины, и сколь богатый и разнообразный урожай знания произрастает из этих, казалось бы, скудных принципов.

Но прежде чем мы оставим предмет, находящийся сейчас на нашем рассмотрении, мы постараемся ответить на некоторые возражения, которые были сделаны против представленных здесь взглядов, и попытаемся дополнительно проиллюстрировать активные силы, которые мы приписали разуму.

ГЛАВА V. О некоторых возражениях, которые были сделаны против доктрин, изложенных в предыдущей главе.

3 In order to render the present chapter more
intelligible, it may be proper to state briefly the
arguments which gave occasion to the review. After noticing
Stewart’s assertions, that the certainty of mathematical
reasoning arises from its depending upon definitions, and
that mathematical truth is hypothetical; I urged,—that no
one has yet been able to construct a system of mathematical
truths by the aid of definitions alone; that a definition
would not be admissible or applicable except it agreed with
a distinct conception in the mind; that the definitions
which we employ in mathematics are not arbitrary or
hypothetical, but necessary definitions; that if Stewart had
taken as his examples of axioms the peculiar geometrical
axioms, his assertions would have been obviously erroneous;
and that the real foundation of the truths of mathematics is
the Idea of Space, which may be expressed (for purposes of
demonstration) partly by definitions and partly by axioms.

В «Эдинбургском обозрении» (№ cxxxv) содержится критика работы под названием «Механический Евклид», в которой были высказаны мнения, почти совпадающие с некоторыми из тех, что были изложены в последней главе и будут изложены далее в главе XI. Хотя я полагаю, что нет таких аргументов, использованных рецензентом, ответы на которые не пришли бы сами собой в голову любому, кто внимательно прочитал то, что было сказано в предыдущих главах (за исключением, возможно, одного или двух замечаний, касающихся механических идей), может послужить прояснению предмета, если я отвечу на возражения прямо, принимая их в том виде, в каком их изложил рецензент.

I. Я не согласился с утверждением Стюарта о том, что математическая истина гипотетична или зависит от произвольных определений; поскольку под гипотезой мы понимаем предположение, которое мы можем не только сделать, но и воздержаться от него или заменить другим предположением; тогда как определения и гипотезы геометрии необходимо являются такими, какие они есть, и не могут быть изменены или исключены. Рецензент (стр. 84) сообщает нам, что он понимает Стюарта, когда тот говорит о гипотезах и определениях как об основании геометрии, как о гипотезе, что реальные объекты соответствуют нашим геометрическим определениям. «Если кристалл является точным гексаэдром, то геометрические свойства гексаэдра могут быть приписаны этому кристаллу». На это я отвечаю, что такие гипотезы, как эта, являются основаниями нашего применения геометрических истин к реальным объектам, но их никак нельзя назвать основанием самих истин; что я не думаю, что смысл, который придает рецензент, был смыслом Стюарта; но что если это было так, то этот взгляд на использование математики вовсе не затрагивает вопрос, который и он, и я предложили обсудить, а именно — основание математической достоверности. Я могу добавить, что является ли кристалл точным гексаэдром — это вопрос наблюдения и измерения, а не определения. Я думаю, читателю нетрудно увидеть, насколько мало моя доктрина затрагивается связью, на которой так настаивает рецензент. Я утверждал, что суждение, утверждающее, что квадрат на диагонали прямоугольника равен сумме квадратов на двух сторонах, не опирается на произвольные гипотезы; оппонент отвечает, что суждение о том, что квадрат на диагонали этой страницы равен сумме квадратов на сторонах, зависит от произвольной гипотезы, что страница является прямоугольником. Даже если бы этот факт был делом произвольной гипотезы, какое отношение он мог бы иметь к общему геометрическому суждению? Как мог бы отдельный факт, наблюдаемый или гипотетический, повлиять на универсальную и необходимую истину, которая была бы столь же истинной, если бы факт был ложным? Если в геометрии нет ничего произвольного или гипотетического, пока мы не дойдем до таких шагов в ее применении, то ясно, что сами истины не являются гипотетическими; что и является вопросом, который нам предстоит решить.

2. Затем рецензент (стр. 85) рассматривает доктрину о том, что аксиомы, так же как и определения, являются основаниями геометрии; и здесь он странным образом сужает и запутывает дискуссию, становясь адвокатом Стюарта, вместо того чтобы аргументировать сам вопрос. Я утверждал, что некоторые аксиомы необходимы в качестве оснований математического рассуждения в дополнение к определениям. Если Стюарт не намеревался обсуждать этот вопрос, то меня не касалось то, что он говорил об аксиомах. Но у меня были все основания полагать, что именно этот вопрос Стюарт и намеревался обсудить. Я полагаю, нет сомнений, что он намеревался высказать мнение об основаниях математического рассуждения в целом. Ибо он начинает свои рассуждения («Начала», том II, стр. 38) с оспаривания мнения Рида по этому предмету, которое изложено в общем виде; и он снова обращается к тому же предмету, утверждая в общих чертах, что первыми принципами математики являются не аксиомы, а определения. Если затем он сделал свое доказательство более узким, чем свое утверждение; если, заявив, что никакие аксиомы не нужны, он впоследствии ограничился тем, что показал, что семь из двенадцати аксиом Евклида являются бесплодными трюизмами, то мне не было никакого дела до оспаривания этого утверждения, которое оставляло мой тезис нетронутым. Я утверждал, что собственно геометрические аксиомы (что две прямые линии не могут заключать в себе пространство, и аксиома о параллельных линиях) являются незаменимыми в геометрии. Какое объяснение этим аксиомам дает рецензент, мы скоро увидим; но если Стюарт допускал, что они являются аксиомами, необходимыми для геометрического рассуждения, то он опровергал свое собственное утверждение относительно оснований такого рассуждения; и если он не сказал ничего решительного об этих аксиомах, которые являются пунктами, на которых должна решиться битва, то он оставил свое утверждение совершенно недоказанным; и мне не было необходимости продолжать войну в бесплодном и неважном углу, когда столица была сдана. Ликование рецензента по поводу того, что я не оспорил первые семь аксиом, является забавным примером самодовольного рвения адвоката.

3. Но давайте обратимся к существенному пункту — собственно геометрическим аксиомам. Каково объяснение рецензента этим аксиомам? Какую сторону альтернативы он принимает? Зависят ли они от определений, и готов ли он показать эту зависимость? Или они излишни, и может ли он воздвигнуть структуру геометрии без их помощи? Один из этих двух путей, по-видимому, он должен выбрать. Ибо мы оба начинаем с утверждения превосходства геометрии как примера доказанной истины. Именно этот атрибут придает интерес нашему нынешнему исследованию. Как же тогда рецензент объясняет это превосходство со своих позиций? Как он оценивает фундамент здания, которое мы оба согласны считать совершенным примером интеллектуального строительства?

Я полагаю, что могу принять в качестве его ответа на этот вопрос его гипотетическое утверждение о том, что сказал бы Стюарт (стр. 87), исходя из предположения, что среди оснований геометрии существовали самоочевидные недоказуемые истины: хотя, конечно, странно, что рецензент не решается определиться относительно истинности или ложности этого предположения. Если бы такие истины существовали, они были бы, говорит он, «законными порождениями» определений. Они были бы включены в определения. И снова он говорит об основании геометрической доктрины параллельных линий как о недостатке, как об истине, которая требует, но не получила доказательства. И еще раз он говорит нам, что каждая из этих предполагаемых аксиом (например, двенадцатая аксиома Евклида) является «лишь указанием на тот пункт, в котором геометрия не выполняет того, что она берется выполнить» (стр. 91); и что в действительности ее истины еще не доказаны. Суть этого в том, что геометрические аксиомы следует считать «законными порождениями» определений, потому что, хотя они, безусловно, истинны, их нельзя доказать из определений; что они включены в определения, хотя их нельзя из них вывести; и что вместо того, чтобы признать, что они имеют какое-то иное происхождение, нежели определения, мы должны провозгласить, что геометрия не выполнила того, что она берется выполнить.

На это я отвечаю, что не могу понять, что имеется в виду под «законными порождениями» принципов, если эта фраза не означает следствия таких принципов, установленные строгими и формальными доказательствами; что рецензент, если он претендует на какое-либо реальное значение своей фразы, должен обосновать ее смысл таким доказательством; он должен установить свое «законное порождение» с помощью генеалогической таблицы в удовлетворительной форме. Когда это невозможно сделать, утверждать, несмотря на это, что суждения включены в определения, — это просто предрешение вопроса; а оправдывать этот недостаток тем, что геометрия не выполняет того, что она обещала, — значит клеветать на характер той науки, которую мы претендуем сделать нашим стандартом, вместо того чтобы отказаться от произвольного и недоказанного утверждения относительно реальных оснований ее превосходства. Я добавляю далее, что если доктрина параллельных линий или любая другая геометрическая доктрина, истинность которой мы видим с совершенным пониманием ее необходимости, до сих пор не получила доказательства, удовлетворяющего какую-либо школу мыслителей, то этот недостаток должен проистекать из их ошибочных взглядов на природу доказательств и основания математической достоверности.

4. Я полагаю, таким образом, что рецензенту совершенно не удалось опровергнуть доктрину о том, что аксиомы геометрии необходимы как часть оснований этой науки. Я утверждал далее, что эти аксиомы восполняют то, чего недостает в определениях; и что они, наряду с определениями, служат для представления идеи пространства в таких аспектах, что мы можем логически рассуждать о нем. Этому рецензент противопоставляет (стр. 96) общее мнение о том, что совершенное определение — это полное объяснение имени и что критерием его совершенства является то, что мы можем подставить определение вместо имени везде, где оно встречается. Я отвечаю, что моя доктрина о том, что определение выражает часть, но не целое существенных характеристик идеи, безусловно, расходится с мнением, иногда поддерживаемым, что определение лишь объясняет слово и должно объяснять его настолько полно, чтобы оно всегда могло заменить его. Ошибочность этого общего мнения, я думаю, можно показать из таких соображений: что если мы беремся объяснить одно слово несколькими, то нас могут призвать на том же основании объяснить каждое из этих нескольких другими, и что таким образом мы не можем достичь ни предела, ни места для остановки; что на самом деле это ведет не к ясности, а к неясности, когда при обсуждении общих принципов мы таким образом подставляем определения вместо отдельных терминов; что даже если это сделано, мы не можем рассуждать, не понимая, что означают термины; и что при этом отношения наших концепций, а не произвольная эквивалентность двух форм выражения, являются основаниями нашего рассуждения.

5. Рецензент полагает, что некоторые из так называемых аксиом на самом деле являются определениями. Аксиома о том, что «величины, которые совпадают друг с другом, то есть которые заполняют одно и то же пространство, равны», является определением геометрического равенства: аксиома о том, что «целое больше своей части», является определением целого и части. Но, безусловно, существуют очень серьезные возражения против этого взгляда. Казалось бы более естественным сказать, если первая аксиома является определением слова «равный», что последняя является определением слова «больший». И как может одна короткая фраза определять два термина? Если я скажу: «жара летом больше, чем жара зимой», определяет ли это утверждение что-либо, хотя суждение совершенно понятно и отчетливо? Я думаю, таким образом, что эта попытка свести данные аксиомы к определениям совершенно несостоятельна.

6. Я заявил, что определение не может быть полезным, если мы не можем постичь возможность и истинность свойства, связанного с ним; и что если мы действительно постигаем это, мы можем по праву начать наши рассуждения с изложения свойства в качестве аксиомы; что и делает Евклид в случае с прямыми линиями и параллелями. Рецензент спрашивает (стр. 92), готов ли я распространить эту доктрину на случай кругов, для которых рассуждение обычно основывается на определении; готов ли я заменить это определение аксиомой, утверждающей возможность такого круга. На это я мог бы ответить, что я вовсе не обязан соглашаться на такое изменение; ибо я все время утверждал, что безразлично, представлены ли фундаментальные свойства, из которых мы исходим, как определения или как аксиомы, при условии, что необходимость ясно видна. Но я готов заявить, что, по моему мнению, форма нашей геометрии ничуть не стала бы хуже, если бы вместо обычного определения круга — «что это фигура, ограниченная одной линией, которая называется окружностью, и которая такова, что все прямые линии, проведенные из определенной точки внутри окружности, равны друг другу» — мы подставили аксиому и определение следующим образом: Аксиома. Если линия проведена так, что она во всех точках равноудалена от определенной точки, эта линия вернется в себя или будет одной линией, заключающей в себе пространство. Определение. Это пространство называется кругом, линия — окружностью, а точка — центром.

И когда это будет сделано, было бы верно, как отмечает рецензент, что геометрия не может сделать ни одного шага, не опираясь на аксиому. И я вовсе не колеблюсь сказать, что вышеприведенная аксиома, выраженная или подразумеваемая, не менее необходима, чем определение, и молчаливо предполагается в каждом суждении, в которое входят круги.

7. Я думаю, что теперь я разобрался с основными возражениями, которые касаются собственно аксиом геометрии. Принципы, которые изложены как первые семь аксиом «Начал» Евклида, не нуждаются, как я уже сказал, в обсуждении здесь. Это принципы, которые относятся не к пространству в частности, а к количеству вообще: такие, например, как эти: «Если к равным прибавить равные, то целые будут равны»; «Если от равных отнять равные, то остатки будут равны». Но я сделаю одно или два замечания по их поводу, прежде чем продолжу.

И Локк, и Стюарт говорили об этих аксиомах как о бесплодных трюизмах: как о суждениях, из которых невозможно вывести ни одного вывода: и рецензент утверждает, что они являются не первыми принципами, а законами мышления (стр. 88). С этим последним выражением я готов согласиться; но я бы добавил, что не только эти, но и все принципы, выражающие фундаментальные условия нашего знания, могут с равным основанием называться законами мышления; ибо эти принципы зависят от наших идей и регулируют активные операции разума, посредством которых его пассивным впечатлениям придаются связность и связь. Но утверждение, что из простых аксиом или законов человеческого мышления, которые касаются количества, нельзя сделать никаких выводов, отнюдь не верно. Вся арифметика — например, правила умножения и деления больших чисел, правило нахождения общего делителя и, короче говоря, огромный свод теории относительно чисел — покоится не на ином основании, чем такие аксиомы, которые только что были замечены, что если к равным прибавить равные, то целые будут равны. И даже когда утверждение Локка о том, что из этих аксиом нельзя вывести никаких истин, модифицируется Стюартом и рецензентом и ограничивается геометрическими истинами, оно едва ли состоятельно (хотя, по правде говоря, для нашего аргумента мало что значит, так ли это или нет). Ибо большая часть седьмой книги «Начал» Евклида (о соизмеримых и несоизмеримых величинах) и пятая книга (о пропорции) зависят от этих аксиом с добавлением только определения или аксиомы (ибо это может быть изложено и так, и так), которая выражает идею пропорциональности в числах. Так что попытка опровергнуть необходимость и использование аксиом как принципов рассуждения терпит неудачу, даже когда мы берем те примеры, которые оппоненты считают наиболее явно благоприятными для их доктрины.

8. Но, возможно, вопрос уже возник в уме читателя: какая польза может быть от формального изложения таких принципов (например, что если к равным прибавить равные, то целые будут равны), поскольку, независимо от того, изложены они или нет, они будут предполагаться в нашем рассуждении? И как можно сказать, что такие принципы необходимы, когда наше доказательство протекает столь же успешно без какой-либо ссылки на них? И ответ заключается в том, что именно потому, что это общие принципы рассуждения, которые мы естественно используем, специально не созерцая их, они требуют отделения от других шагов и формального изложения, когда мы анализируем полученные нами доказательства. В каждом ментальном процессе многие принципы объединяются и сокращаются, и таким образом в некоторой мере скрываются и затемняются. При анализе этих процессов объединение должно быть разрешено, а сокращение — расширено, и таким образом создается видимость педантичной и излишней формальности. Но то, что излишне для доказательства, необходимо для анализа доказательства. Чтобы отчетливо показать условия доказательства, их нужно показать формально. Таким же образом в доказательстве мы обычно не выражаем каждый шаг в форме силлогизма, но мы видим основания убедительности доказательства, разрешая его на силлогизмы. Ни аксиомы, ни силлогизмы не необходимы для убеждения; но они необходимы, чтобы показать условия, при которых убеждение становится неизбежным. Применение одной-единственной из только что упомянутых аксиом является столь мелким шагом в доказательстве, что кажется педантичным отводить ему заметное место; но сама сущность доказательства состоит в том, что оно состоит из нерасторжимой последовательности таких мелких шагов. Удивительное обстоятельство заключается в том, что путем накопления таких, казалось бы, незаметных продвижений мы можем в конце концов сделать столь обширный и столь верный прогресс. Полнота анализа нашего знания проявляется в малости элементов, на которые оно таким образом разложено. Мелкость любого из этих элементов истины, аксиом, например, не мешает им быть столь же существенными, как и другие, которые более очевидны. И любая попытка принять только один вид элемента, когда ход нашего анализа ставит перед нами два или более видов, является совершенно ненаучной. Аксиомы и определения являются ближайшими составными принципами наших доказательств; и тесная связь, которая соединяет определение и аксиому по одному и тому же предмету, не выражается истинно утверждением, что последняя выводится из первой. Эта связь существует в уме рассуждающего, в его концепции того, к чему относятся и определение, и аксиома, и, следовательно, в общей фундаментальной идее, модификацией которой является эта концепция.

ГЛАВА VI. О восприятии пространства.

1. Согласно вышеизложенным взглядам, некоторые из впечатлений наших чувств передают нам восприятие объектов как существующих в пространстве; поскольку в силу устройства нашего ума мы не можем получать эти впечатления иначе, как в определенной форме, предполагающей такой способ существования. Но вопрос заслуживает того, чтобы быть заданным: каковы те впечатления чувств, посредством которых мы таким образом знакомимся с пространством и его отношениями? И поскольку мы видели, что эта идея пространства подразумевает акт разума, а также впечатление на чувство, какие проявления этой активности разума мы находим в нашем наблюдении внешнего мира?

Очевидно, что зрение и осязание — это чувства, посредством которых отношения пространства воспринимаются главным образом или полностью. Не похоже, чтобы запах или чувство тепла или холода независимо от опыта подсказали нам концепцию пространства, окружающего нас. Но когда мы видим объекты, мы видим, что они протяженны и занимают пространство; когда мы касаемся их, мы чувствуем, что они находятся в пространстве, в котором находимся и мы. У нас перед глазами любой объект, например, доска, покрытая геометрическими диаграммами; и мы отчетливо воспринимаем зрением те линии, отношения которых являются предметами наших математических рассуждений. Опять же, мы видим перед собой твердый объект, например, кубическую коробку; мы видим, что она находится в пределах досягаемости; мы протягиваем руку и воспринимаем осязанием, что у нее есть стороны, ребра, углы, которые мы уже восприняли зрением.

2. Вероятно, большинство людей обычно не осознают, что в этих двух случаях есть какая-то существенная разница; что существуют какие-то разные акты разума, участвующие в восприятии зрением геометрической диаграммы на бумаге и твердого куба, лежащего на столе. Тем не менее нетрудно показать, что, по крайней мере в последнем случае, восприятие формы объекта не является непосредственным. Совсем небольшое внимание учит нас, что для того, чтобы мы могли видеть любой твердый объект, требуется акт суждения, а не просто впечатление чувств. Ибо нет никакого видимого явления, которое было бы неразрывно связано с твердостью. Если рисунок куба правильно нарисован в перспективе и искусно заштрихован, впечатление на чувство такое же, как если бы это был реальный куб. Рисунок можно принять за твердый объект. Но ясно, что в этом случае твердость придается объекту актом ментального суждения. Все, что видно, — это контур и тень, фигуры и цвета на плоской доске. Твердые углы и ребра, отношение граней фигуры, благодаря которым они образуют куб, — это вопросы вывода. Это, что очевидно в случае с нарисованным кубом, верно для любого зрения вообще. Мы видим перед собой сцену, на которой есть различные фигуры и цвета, но глаз не может видеть большего. Он видит длину и ширину, но не третье измерение. Чтобы знать, что существуют твердые тела, мы должны делать выводы, а не только видеть. И мы делаем это легко и постоянно; настолько привычно, действительно, что мы не замечаем этой операции. Тем не менее мы можем обнаружить этот скрытый процесс многими способами; например, обращая внимание на случаи, в которых привычка делать такие выводы вводит нас в заблуждение. Большинство людей испытывали это заблуждение, глядя на сцену в театре, и особенно на тот вид сцены, который называется диорамой, когда изображается интерьер здания. В этих случаях перспективные изображения различных элементов архитектуры и декора почти непреодолимо внушают нам убеждение, что перед нами пространство большой протяженности и сложной формы, а не плоский раскрашенный холст. Здесь, по крайней мере, пространство — наше собственное творение; но все же здесь оно явно создано тем же актом мысли, как если бы мы действительно находились во дворце или соборе, залы и проходы которого таким образом, кажется, заключают нас в себе. И акт, посредством которого мы таким образом создаем пространство трех измерений из видимой протяженности длины и ширины, постоянно и незаметно происходит. Мы постоянно интерпретируем таким образом язык видимого мира. Из явлений вещей, которые мы непосредственно видим, мы постоянно делаем вывод о том, что мы не можем непосредственно видеть, — об их расстоянии от нас и положении их частей.

3. Характеристики, которые мы таким образом интерпретируем, различны. Это, например, видимые формы, цвета и тени частей, понятые в соответствии с максимами перспективы (ибо о перспективе каждый имеет практическое знание, как каждый имеет о грамматике); усилие, с помощью которого мы фиксируем оба глаза на одном объекте и настраиваем каждый глаз на отчетливое зрение, и тому подобное. Правильная интерпретация информации, которую такие обстоятельства дают нам относительно истинных форм и расстояний вещей, постепенно усваивается; урок начинается в нашем самом раннем младенчестве и внушается нам каждый час, в течение которого мы используем наши глаза. Полнота, с которой усваивается урок, поистине восхитительна; ибо мы забываем, что наш вывод получен косвенно, и принимаем суждение об очевидности за интуитивное восприятие. Мы видим ширину улицы так же ясно и легко, как видим дом на другой ее стороне; и мы видим, что дом квадратный, как бы косо он ни был представлен нам. Это, однако, никоим образом не бросает никакой тени сомнения или трудности на доктрину о том, что во всех этих случаях мы действительно интерпретируем и делаем выводы. Быстрота процесса и неосознанность усилия не более примечательны в этом случае, чем когда мы понимаем смысл речи, которую слышим, или книги, которую читаем. В этих последних случаях мы просто слышим шумы или видим черные знаки; но мы создаем из этих элементов мысль и чувство, не осознавая акта, посредством которого мы это делаем. И точно таким же процессом мы видим разнообразно окрашенное пространство и собираем из него пространство, занятое твердыми объектами. В обоих случаях акт интерпретации стал настолько привычным, что мы едва ли можем остановиться на простом впечатлении чувств.

4. Но все же существуют различные способы, которыми мы можем убедиться, что эти две части процесса видения объектов различны. Разделить эти операции — это именно та задача, которую должен выполнить художник, делая рисунок того, что он видит. Он должен восстановить сознание своих реальных и подлинных ощущений и различить линии объектов такими, какими они кажутся. Сначала он находит это трудным; ибо он искушен рисовать то, что он знает о формах видимых объектов, а не то, что он видит: но по мере совершенствования в своем искусстве он учится переносить на бумагу только то, что видит, отделенное от того, что он выводит, чтобы таким образом вывод, а вместе с ним и концепция, подобная реальности, могли быть оставлены зрителю. И таким образом естественный процесс зрения — это привычка видеть то, что нельзя увидеть; а трудность искусства рисования состоит в том, чтобы научиться не видеть больше, чем видимо.

5. Но опять же; даже в самом простом рисунке мы демонстрируем нечто, чего мы не видим. Как бы ни было незначительно наше представление объектов, оно содержит нечто, что мы создаем для себя. Ибо мы рисуем контур. Теперь контур не имеет существования в природе. Нет видимых линий, представленных глазу группой фигур. Мы отделяем каждую фигуру от остальных, и граница, посредством которой мы это делаем, — это контур фигуры; и то же самое можно сказать о каждом члене каждой фигуры. Художник нашего времени сделал это замечание в работе о своем искусстве: «Эффект, который естественные объекты производят на наше чувство зрения, — это эффект множества частей, или отчетливых масс формы и цвета, а не линий. Но когда мы стремимся представить живописью объекты, которые находятся перед нами или которые изобретение поставляет нашему уму, первым и самым простым средством, к которому мы прибегаем, является эта картина, посредством которой мы отделяем форму каждого объекта от тех, что окружают его, отмечая его границу, крайнюю степень его размеров во всех направлениях, как запечатлено на нашем зрении: и это называется рисованием его контура».

4 Phillips On Painting.

6. Опять же, существуют другие способы, которыми мы видим ясные проявления акта мысли, посредством которого мы приписываем частям объектов их отношения в пространстве, причем впечатления чувств лишь подчинены этому акту. Если мы смотрим на медаль через стекло, которое переворачивает ее, мы видим, что фигуры на ней становятся вогнутыми углублениями вместо выступающих выпуклостей; ибо свет, который освещает ближайшую сторону выпуклости, будет перенесен на противоположную сторону кажущимся переворотом медали и будет, таким образом, подразумевать впадину, в которой сторона, ближайшая к свету, собирает тень. Здесь наше решение относительно того, какая часть ближе к нам, имеет отношение к стороне, с которой исходит свет. В других случаях решение более спонтанно. Если мы рисуем черные контуры, такие как те, что представляют ребра куба, видимого в перспективе, некоторые из линий будут пересекать друг друга; и мы можем заставить этот куб казаться принимающим два разных положения, определяя в своем собственном уме, что линии, которые принадлежат одному концу куба, должны пониматься как находящиеся перед или позади тех, которые они пересекают. Здесь акт воли, воздействующий на один и тот же чувственный образ, дает нам два куба, занимающие два совершенно разных положения. Опять же, многие люди могли заметить, что когда ветряная мельница в движении на расстоянии от нас (так что виден только контур парусов) стоит косо по отношению к глазу, мы можем усилием мысли заставить косину принять одно или другое из двух положений; и когда мы делаем это, паруса, которые в одном случае кажутся вращающимися справа налево, в другом случае вращаются слева направо. Человек, немного знакомый с этим ментальным усилием, может инвертировать движение так часто, как ему угодно, до тех пор, пока условия формы и света не предложат явного противоречия ни одному из положений.

Таким образом, у нас есть эти обильные и разнообразные проявления активности разума в процессе, посредством которого мы собираем из зрения отношения твердого пространства трех измерений. Но мы должны далее сделать некоторые замечания о процессе, посредством которого мы воспринимаем просто видимую фигуру; а также о способе, которым мы воспринимаем отношения пространства осязанием; и сначала об этом последнем предмете.

7. Мнение, проиллюстрированное выше, что наше зрение не дает нам прямого знания об отношениях твердого пространства и что это знание приобретается только выводом разума, было впервые ясно преподано знаменитым епископом Беркли и является доктриной, теперь общепризнанной метафизическими мыслителями.

5 Theory of Vision.

Но дает ли чувство осязания нам непосредственно знание пространства? Это вопрос, который привлек значительное внимание в недавнее время; и новый свет был пролит на него в степени, которая весьма примечательна, если учесть, что философия восприятия была видным предметом исследования с самых ранних времен. Два философа, подходя к этому исследованию с разных сторон, один — метафизик, другой — физиолог, независимо пришли к убеждению, что долгое время бытовавшее мнение, согласно которому мы приобретаем знание пространства чувством осязания, ошибочно. И доктрина, которую они преподают вместо древнего заблуждения, имеет очень важное значение для принципа, который мы пытаемся обосновать, — что наше знание пространства и его свойств проистекает скорее из активных операций, чем из пассивных впечатлений воспринимающего разума.

Несомненно, убеждение, что мы приобретаем знание формы осязанием, очень очевидно подсказывается нашими обычными привычками. Если мы хотим узнать форму любого тела в темноте или исправить впечатления, передаваемые зрением, когда мы подозреваем, что они ложны, нам остается только, как нам кажется, по крайней мере сначала, протянуть руку и коснуться объекта; и мы узнаем его форму без шанса на ошибку. В этих случаях форма кажется столь же непосредственным восприятием чувства осязания, как цвет — чувства зрения.

8. Но является ли это восприятие действительно результатом только пассивного чувства осязания? Против такого мнения д-р Браун, метафизик, о котором я говорю, настаивает, что чувство осязания само по себе, когда какой-либо объект прикладывается к руке или любой другой части тела, не может передать концепцию формы или протяженности, так же как ощущение запаха или вкуса не может этого сделать, если мы уже не имеем некоторого знания об относительном положении частей наших тел; то есть, если мы уже не обладаем идеей пространства и не отнесли в своих умах наши конечности к их положениям; что означает предположить, что концепция формы уже приобретена.

6 Lectures, Vol. i. p. 459, (1824).

9. Каким же тогда факультетом мы первоначально приобретаем наши концепции отношений положения? Браун отвечает: мышечным чувством; то есть сознательными усилиями различных мышц, посредством которых мы двигаем наши конечности. Когда мы ощупываем форму и положение тел рукой, наше знание приобретается не простым прикосновением к телу, а восприятием пути, который должны проделать пальцы, чтобы следовать за поверхностью тела или перейти от одного тела к другому. Мы осознаем малейшие из волевых актов, посредством которых мы таким образом ощупываем форму и место; мы знаем, двигаем ли мы палец вправо или влево, вверх или вниз, к себе или от себя, через большое или малое пространство; и все эти сознательные акты связаны вместе и регулируются в наших умах идеей протяженного пространства, в котором они выполняются. Что эта идея пространства не заимствована из зрения и не перенесена на мышечные чувства по привычке, очевидно. Ибо человек, рожденный слепым, может ощупывать свой путь с помощью посоха, и его концепции положения определяются условиями пространства не меньше, чем у того, кто пользуется глазами. И мышечное сознание, которое открывает нам положение объектов и частей объектов, когда мы ощупываем их с помощью руки, проявляется тысячей других способов и во всех наших конечностях: ибо наши привычки стоять, ходить и все другие позы и движения регулируются нашим ощущением нашего положения и положения окружающих объектов. И таким образом, мы не можем коснуться ни одного объекта, не узнав чего-то относительно его положения; не то чтобы чувство осязания непосредственно передавало такое знание; но мы уже узнали из мышечного чувства, постоянно упражняемого, положение конечности, которой объект таким образом касается.

10. Справедливость этого различения, я думаю, будет признана всеми людьми, которые внимательно следят за самим процессом, и может быть поддержана многими убедительными доводами. Возможно, одним из самых поразительных доказательств в его пользу является то, что, как я уже намекал, это мнение, к которому пришел другой выдающийся философ, сэр Чарльз Белл, рассуждая исключительно на физиологических принципах. Из его исследований следовало, что помимо нервов, которые передают импульс воли от мозга к мышце, посредством которого производится каждое движение наших конечностей, существует другой набор нервов, которые несут обратно в мозг чувство состояния мышцы и таким образом регулируют ее активность; и дают нам сознание нашего положения и отношения к окружающим объектам. Движение руки и пальцев, или сознание этого движения, должно быть объединено с чувством осязания, собственно так называемым, чтобы создать вход к знанию таких отношений. Это сознание мышечного усилия, которое он назвал шестым чувством, является нашим проводником, показывает сэр Ч. Белл, в обычном практическом управлении нашими движениями; и он заявляет, что, дав это объяснение восприятия как физиологической доктрины, он впоследствии с удовлетворением увидел, что оно подтверждается размышлениями д-ра Брауна.

7 Bridgewater Treatise, p. 195. Phil.
Trans. 1826, Pt. ii. p. 167.

11. Таким образом, оказывается, что наше сознание отношений пространства неразрывно и фундаментально связано с нашими собственными действиями в пространстве. Мы воспринимаем только тогда, когда действуем; наши ощущения требуют интерпретации нашими волевыми актами. Постижение протяженности и фигуры далеко от того, чтобы быть процессом, в котором мы инертны и пассивны. Мы рисуем линии нашими пальцами; мы конструируем поверхности, изгибая наши руки; мы порождаем пространства движением наших рук. Когда геометр велит нам формировать линии, или поверхности, или тела движением, он предполагает, что его предписание должно быть принято только как гипотетическое; нам нужно только вообразить такие движения. Но все же эта гипотеза истинно представляет происхождение нашего знания; мы воспринимаем пространства движением сначала, как мы воображаем пространства движением впоследствии: — или если не всегда фактическим движением, то по крайней мере потенциальным. Если мы воспринимаем длину посоха, держа его два конца в наших двух руках, не проводя пальцем вдоль него, это потому, что привычным движением мы уже приобрели меру расстояния наших рук в любой позе, которую мы осознаем. Даже в самом простом случае наши восприятия проистекают не из осязания, а из шестого чувства; и это шестое чувство по крайней мере, как бы то ни было с другими пятью, подразумевает активный разум вместе с пассивным чувством.

12. При внимательном рассмотрении станет ясно, что значительная часть восприятий, касающихся пространства, которые поначалу кажутся полученными только с помощью зрения, на самом деле приобретаются посредством этого шестого чувства. Так, мы рассматриваем видимое небо как единую поверхность, окружающую нас и замыкающуюся в себе, образуя тем самым полусферу. Но такой способ осмысления объекта зрения никогда не мог бы прийти нам в голову, если бы мы не были способны поворачивать голову, следовать за этой поверхностью, преследовать ее, пока не обнаружим, что она замыкается в себе. И когда мы это делаем, мы неизбежно представляем ее себе как вогнутую оболочку, внутри которой мы находимся. Одно лишь чувство зрения, без способности к мышечному движению, не могло бы привести нас к восприятию неба как свода или полусферы. В таких обстоятельствах мы воспринимали бы только то, что предстает перед глазом в одном положении; и если бы различные образы возникали последовательно, мы не смогли бы связать их как части одной и той же картины из-за отсутствия какого-либо восприятия их относительного положения. Они были бы множеством разрозненных и бессвязных зрительных ощущений. Мышечное чувство соединяет их части в целое, делая их лишь различными фрагментами одной универсальной сцены.

8 It has been objected to this view that we might
obtain a conception of the sky as a hemisphere, by being
ourselves turned round, (as on a music-stool, for instance,)
and thus seeing in succession all parts of the sky. But this
assertion I conceive to be erroneous. By being thus turned
round, we should see a number of pictures which we should
put together as parts of a plane picture; and when we came
round to the original point, we should have no possible
means of deciding that it was the same point: it
would appear only as a repetition of the picture.
That sight, of itself, can give us only a plane picture, the
doctrine of Berkeley, appears to be indisputable; and, no
less so, the doctrine that it is the consciousness of our
own action in space which puts together these pictures so
that they cover the surface of a solid body. We can see
length and breadth with our eyes, but we must thrust out our
arm towards the flat surface, in order that we may, in our
thoughts, combine a third dimension with the other two.

13. Эти соображения указывают на ошибочность весьма любопытного представления, сделанного доктором Ридом, о тех убеждениях, к которым пришел бы человек, если бы обладал зрением без чувства осязания. Чтобы проиллюстрировать этот предмет, Рид использует вымысел о народе, который он называет идоменианами, не имеющем никаких чувств, кроме зрения. Он описывает их представления об отношениях пространства как совершенно отличные от наших. Аксиомы их геометрии совершенно противоречат нашим аксиомам. Например, среди них считается самоочевидным, что две прямые линии, которые пересекаются один раз, должны пересечься во второй раз; что сумма трех углов любого треугольника больше двух прямых углов; и тому подобное. Эти парадоксы получаются путем прослеживания отношений линий на поверхности вогнутой сферы, которая окружает наблюдателя и на которой, как можно предположить, представлены ему все видимые явления. Но из сказанного выше следует, что к понятию такой сферы и такой связи видимых объектов, которые наблюдаются в разных направлениях, невозможно прийти с помощью одного лишь зрения. Когда наблюдатель объединяет в своем представлении отношения длинных линий и крупных фигур, как он видит их, поворачивая голову вправо и влево, вверх и вниз, он перестает быть идоменианином. И таким образом, наши представления о свойствах пространства, полученные посредством упражнения одного способа восприятия, не противоречат тем, что получены иным путем; но все такие представления, как бы они ни были произведены или внушены, находятся в гармонии друг с другом, являясь, как уже было сказано, лишь различными аспектами одной и той же идеи.

14. Если наши восприятия положения окружающих нас объектов зависят не только от чувства зрения, но и от мышечного ощущения, приходящего в действие, когда мы поворачиваем голову, то очевидно, что то же самое верно и тогда, когда мы поворачиваем глаз, а не голову. И таким образом мы можем узнавать форму объектов не путем пристального взгляда, а путем прослеживания их границ глазом. Пока голова остается совершенно неподвижной, глаз может блуждать вдоль контуров видимых объектов, изучать каждую точку последовательно и перескакивать с одной точки на другую; каждое такое действие сопровождается мышечным сознанием, которое дает нам знать о направлении, в котором движется взгляд. И мы можем таким образом собирать информацию о фигурах и местах, которые мы прослеживаем зрительным лучом, подобно тому как слепой узнает формы вещей, которые он прослеживает своей тростью, осознавая движения своей руки.

15. Этот взгляд на способ, которым глаз воспринимает положение, подкрепленный аналогией других органов, используемых для той же цели, далее подтверждается сэром Чарльзом Беллом физиологическими доводами. Он учит нас, что когда объект виден, мы используем два чувства: существует впечатление на сетчатке; но мы получаем также идею положения или отношения в пространстве, которую не входит в задачу сетчатки давать, благодаря нашему осознанию усилий произвольных мышц глаза: и он проследил в деталях ход нервов, посредством которых эти мышцы передают свою информацию. Постоянное поисковое движение глаза, как он его называет, является средством, с помощью которого мы осознаем положение объектов вокруг нас.

9 Phil. Trans. 1823. On the Motions of the
Eye.

10 Bridgewater Treatise, p. 282. I have
adopted, in writing the above, the views and expressions of
Sir Charles Bell. The essential part of the doctrine there
presented is, that the eye constantly makes efforts to turn,
so that the image of an object to which our attention is
drawn, shall fall upon a certain particular point of the
retina; and that when the image falls upon any other point,
the eye turns away from this oblique into the direct
position. Other writers have maintained that the eye thus
turns not because the point on which the image falls in
direct vision is the most sensible point, but that
it is the point of greatest distinctness of vision.
They urge that a small star, which disappears when the eye
is turned full upon it, may often be seen by looking a
little away from it: and hence, they infer that the parts of
the retina removed from the spot of direct vision, are more
sensible than it is. The facts are very curious, however
they be explained, but they do not disturb the doctrine
delivered in the text.

16. В наши нынешние задачи не входит следовать физиологии этого предмета; но мы можем заметить, что сэр Ч. Белл исследовал особые обстоятельства, относящиеся к этой операции глаза. Мы узнаем от него, что та конкретная точка глаза, которая таким образом прослеживает формы видимых объектов, является частью сетчатки, называемой чувствительным пятном; будучи той частью, которая наиболее отчетливо чувствительна к впечатлениям света и цвета. Эта часть, впрочем, не является пятном определенного размера и формы, ибо оказывается, что, начиная с определенной точки сетчатки, отчетливая чувствительность уменьшается во все стороны постепенно. И поисковое движение глаза возникает из желания, которое мы инстинктивно чувствуем, получить на чувствительном пятне изображение объекта, на который направлено внимание. Мы испытываем беспокойство и нетерпение, пока глаз не повернется так, чтобы это было достигнуто. И по мере того как наше внимание переносится с точки на точку сцены перед нами, глаз, и эта точка глаза в частности, перемещаются вместе с мыслями; а мышечное чувство, которое сообщает нам об этих движениях органа зрения, передает нам знание о формах и местах, которые мы таким образом последовательно обозреваем.

17. Насколько много активности в процессе, посредством которого мы воспринимаем очертания объектов, видно далее из языка, которым мы описываем их формы. Мы применяем к ним не только прилагательные формы, но и глаголы движения. Крутой холм «вырывается» из равнины; красивая фигура имеет «скользящий» контур. Мы имеем

The windy summit, wild and high,

Roughly rushing on the sky.

Эти термины выражают путь глаза, когда он следует за линиями, которыми такие формы ограничены и отмечены. Подобным образом другой современный поэт говорит о Соракте, что он

From out the plain

Heaves like a long-swept wave about to break,

And on the curl hangs pausing.

11 Byron, Ch. Har. vi. st. 75.

Таким образом, мышечное чувство, которое неразрывно связано с актом, исходящим из нашего собственного разума, не только дает нам всю ту часть наших восприятий пространства, в которой мы используем чувство осязания, но также, по крайней мере в значительной мере, другую большую часть таких восприятий, в которой мы используем чувство зрения. Как мы видели ранее, что наше знание о твердом пространстве и его свойствах немыслимо иначе, как результат ментального акта, управляемого условиями, зависящими от его собственной природы; так теперь оказывается, что наши восприятия видимой фигуры не могут быть получены без акта, совершаемого при тех же условиях. Ощущения осязания и зрения подчинены идее, которая является основой нашего умозрительного знания о пространстве и его отношениях; и эта же самая идея раскрывается нашему сознанию тем, что она практически регулирует наше взаимодействие с внешним миром.

Благодаря соображениям, подобным тем, что были приведены и упомянуты, вне всякого сомнения доказано, что в огромном числе случаев наше знание о форме и положении приобретается посредством мышечного чувства, а не непосредственно от зрения: — например, во всех случаях, когда перед нами находятся объекты настолько большие и виды настолько обширные, что мы не можем увидеть их целиком при одном положении глаза.

12 The expression in the first edition was ‘large
objects and extensive spaces.’ In the text as now given, I
state a definite size and extent, within which the sight by
itself can judge of position and figure.

 The doctrine, that we require the assistance of the muscular
sense to enable us to perceive space of three dimensions, is
not at all inconsistent with this other doctrine, that
within the space which is seen by the fixed eye, we perceive
the relative positions of points directly by vision, and
that, consequently, we have a perception of visible
figure.

 Sir Charles Bell has said, (Phil. Trans. 1823, p.
181,) ‘It appears to me that the utmost ingenuity will be at
a loss to devise an explanation of that power by which the
eye becomes acquainted with the position and relation of
objects, if the sense of muscular activity be excluded which
accompanies the motion of the eyeball.’ But surely we should
have no difficulty in perceiving the relation of the sides
and angles of a small triangle, placed before the eye, even
if the muscles of the eyeball were severed. This subject is
resumed b. iv. c. ii. sect. 11.

Теперь мы оставляем рассмотрение свойств Пространства и переходим к рассмотрению Идеи Времени.

ГЛАВА VII. Об Идее Времени.

1. Относительно Идеи Времени мы можем сделать несколько тех же замечаний, которые мы сделали относительно идеи пространства, чтобы показать, что она не заимствована из опыта, а является связующим звеном между впечатлениями чувств, происходящим из особой активности разума и формирующим фундамент как нашего опыта, так и нашего умозрительного знания.

Время не является понятием, полученным из опыта. Опыт, то есть впечатления чувств и наше осознание наших мыслей, дает нам различные восприятия; и различные последовательные восприятия, рассматриваемые вместе, иллюстрируют понятие изменения. Но сама эта связь различных восприятий — эта последовательность — предполагает, что восприятия существуют во времени. То, что вещи происходят либо вместе, либо одна за другой, постижимо только при допущении времени как условия, при котором они представлены нам.

Таким образом, время является необходимым условием представления всех событий нашему разуму. Мы не можем представить себе, чтобы это условие было устранено. Мы можем представить, что время идет, пока в нем ничего не происходит; но мы не можем представить, чтобы что-то происходило, пока время не идет.

Из этого ясно, что время не является впечатлением, полученным из опыта, подобно тому как мы получаем из опыта нашу информацию об объектах, которые существуют, и событиях, которые происходят во времени. Объекты опыта легко могут быть представлены как существующие или не существующие: — как отсутствующие, так и присутствующие. Время всегда есть и всегда присутствует, и даже в наших мыслях мы не можем сформировать противоположное предположение.

2. Таким образом, время есть нечто отличное от материи или субстанции нашего опыта и может рассматриваться как необходимая форма, которую эта материя (опыт изменения) должна принять, чтобы стать объектом созерцания для разума. Время — одно из необходимых условий, при которых мы постигаем информацию, даваемую нам нашими чувствами и сознанием. Рассматривая время как форму, принадлежащую нашей способности постигать события и изменения и при которой только весь такой опыт может быть принят разумом, мы объясняем необходимость, которую мы находим существующей, мыслить все такие изменения как происходящие во времени; и мы видим таким образом, что время не есть свойство, воспринимаемое как существующее в объектах или передаваемое нам нашими чувствами, но условие, наложенное на наше знание конституцией самого разума; вовлекающее акт мысли, так же как и впечатление чувств.

3. Мы показали, что пространство есть идея разума, или форма нашей воспринимающей способности, независимая от опыта, указав на то, что мы обладаем необходимыми и всеобщими истинами относительно отношений пространства, которые никогда не могли бы быть даны посредством опыта; но необходимость которых легко постижима, если мы предположим, что они имеют своим основанием конституцию разума. Существуют также относительно числа многие истины, абсолютно необходимые, полностью независимые от опыта и предшествующие ему; и поскольку понятие числа зависит от идеи времени, тот же аргумент мог бы быть использован, чтобы показать, что идея времени не получена из опыта, а является результатом врожденной активности разума: но мы отложим все взгляды такого рода до тех пор, пока не перейдем к рассмотрению Числа.

4. Некоторые полагали, что мы получаем понятие времени из восприятия движения. Но ясно, что восприятие движения, то есть изменения места, предполагает понятие времени и не способно быть представленным разуму каким-либо иным образом. Если мы созерцаем одно и то же тело как находящееся в разных местах в разное время и связываем эти наблюдения, мы получаем понятие движения, которое таким образом предполагает необходимые условия, подразумеваемые существованием во времени. И таким образом мы видим, что возможны необходимые истины относительно всякого Движения и, следовательно, относительно тех движений, которые являются объектами опыта; но что источником этой необходимости являются Идеи Времени и Пространства, которые, будучи всеобщими условиями знания, пребывающими в разуме, создают фундамент для необходимых истин.

ГЛАВА VIII. О некоторых особенностях Идеи Времени.

1. Идея Времени, подобно Идее Пространства, предлагает нашему вниманию некоторые характеристики, которые не принадлежат нашим фундаментальным идеям в целом, но заслуживают замечания. Эти характеристики в некоторых отношениях тесно сходны в отношении Времени и Пространства, в то время как в других отношениях особенности этих двух идей широко различаются. Мы укажем на некоторые из этих характеристик.

Время не является общим абстрактным понятием, собранным из опыта; как, например, некое общее представление об отношениях вещей. Ибо мы не рассматриваем частные времена как примеры Времени вообще (как мы рассматриваем частные причины как примеры Причины), но мы мыслим все частные времена как части единого и бесконечного Времени. Это непрерывно текущее и бесконечное время — то, что предстает перед нами, когда мы созерцаем любой ряд событий. Все действительные и возможные времена существуют как Части в этом изначальном и общем Времени. И поскольку все частные времена рассматриваются как выводимые из времени вообще, очевидно, что понятие времени вообще не может быть выведено из понятий частных времен. Понятие времени вообще, следовательно, не является общим понятием, собранным из опыта.

2. Время бесконечно. Поскольку все действительные и возможные времена существуют в общем течении времени, это общее время должно быть бесконечным. Всякое ограничение лишь делит, но не прекращает протяженность абсолютного времени. Время не имеет ни начала, ни конца; но начало и конец всякого другого существования происходят в нем.

3. Время, подобно пространству, является не только формой восприятия, но и интуиции. Мы созерцаем события как происходящие во времени. Мы рассматриваем его части как добавленные друг к другу, а события — как заполняющие большую или меньшую протяженность таких частей. Время, которое занимает любое событие, есть сумма всех таких частей, и отношение оного ко времени полностью понято, когда мы можем ясно видеть, какие части времени оно занимает, а какие нет. Таким образом, отношение известных событий ко времени воспринимается интуицией; и время есть форма интуиции внешнего мира.

4. Время мыслится как величина одного измерения; оно имеет большое сходство с линией, но вовсе не имеет сходства с поверхностью или телом. Время может рассматриваться как состоящее из ряда мгновений, которые находятся до и после друг друга; и они не имеют иного отношения, кроме этого, отношения до и после. Точно так же обстояло бы дело с рядом точек, взятых вдоль линии; каждая была бы после тех, что с одной стороны от нее, и до тех, что с другой. Действительно, аналогия между временем и пространством одного измерения настолько близка, что одни и те же термины применяются к обеим идеям, и мы едва ли знаем, к какой они принадлежат изначально. Времена и линии одинаково называются длинными и короткими; мы говорим о начале и конце линии; о моменте времени и о пределах части длительности.

5. Но, как было сказано, во времени нет ничего, что соответствовало бы более чем одному измерению в пространстве, и, следовательно, нет ничего, что имело бы какую-либо очевидную аналогию с фигурой. Время напоминает линию, бесконечно протяженную в обе стороны; все частичные времена являются частями этой линии; и никакой способ осмысления времени не предполагает нам линию, образующую какой-либо угол с исходной линией, или любую другую комбинацию, которая могла бы привести к фигурам любого рода. Аналогия между временем и пространством, которая во многих обстоятельствах столь ясна, здесь исчезает вовсе. Пространства двух и трех измерений, плоскости и тела не имеют ничего, с чем мы могли бы сравнить их в понятиях, возникающих из времени.

6. Поскольку фигура есть понятие, исключительно подходящее для пространства, существует также понятие, которое особенно принадлежит времени, а именно понятие повторения сходно отмеченных времен; или, как его можно назвать, ритм, используя это слово в общем смысле. Термин ритм наиболее часто используется для обозначения повторения времен, отмеченных слогами стиха или нотами мелодии: но легко видеть, что общее понятие такого повторения не зависит от способа, которым оно запечатлевается в чувствах. Формы такого повторения бесчисленны. Так, в такой строке, как

Quádrupedánte putrém sonitú quatit úngula cámpum,

мы имеем попеременно один долгий или сильный слог и два коротких или легких, повторяющихся снова и снова. Подобным образом в нашем собственном языке, в строке

At the clóse of the dáy when the hámlet is still,

мы имеем два легких и один сильный слог, повторенные четыре раза. Такое повторение есть сущность стихосложения. Тот же вид ритма является одним из главных элементов музыки, с той лишь разницей, что в музыке сильные слоги становятся таковыми для целей ритма только или преимущественно благодаря своей длительности; например, если бы любая из вышеуказанных строк была имитирована мелодией самым простым и очевидным образом, каждый сильный слог занимал бы ровно в два раза больше времени, чем два более слабых. Нечто весьма аналогичное такому ритму можно проследить в других частях поэзии и искусства, на чем нам здесь нет нужды останавливаться. Но в отношении нашего нынешнего предмета мы можем заметить, что благодаря введению такого ритма течение времени, которое в противном случае кажется столь совершенно простым и однородным, допускает бесконечное число разнообразных, но регулярных способов прогресса. Все виды стихосложения, которые встречаются во всех языках, и еще более разнообразные формы повторения нот различной длительности, которые слышны во всех разнообразных напевах мелодий, являются лишь примерами таких модификаций, или конфигураций, как мы можем их назвать, времени. Они включают отношения различных частей времени, как фигуры включают отношения различных частей пространства. Но все же аналогия между ритмом и фигурой отнюдь не очень близка; ибо в ритме мы имеем отношения только количества в частях времени, тогда как в фигуре мы имеем отношения не только количества, но и совершенно иного рода — а именно, положения. С другой стороны, повторение сходных элементов, которое не обязательно встречается в фигурах, совершенно существенно для того, чтобы запечатлеть в нас тот измеренный прогресс времени, о котором мы здесь говорим. И таким образом, идеи времени и пространства имеют каждая свои особые и исключительные отношения; положение и фигура принадлежат только пространству, тогда как повторение и ритм подходят времени.

7. Одной из простейших форм повторения является чередование, как когда мы имеем чередующиеся сильные и слабые слоги. Например, —

Awáke, aríse, or bé for éver fáll’n.

Или без какого-либо подчинения, как когда мы считаем числа и называем их последовательно: нечетное, четное, нечетное, четное.

8. Но самая простая из всех форм повторения — та, которая не имеет разнообразия; — в которой ряд единиц, каждая из которых считается точно сходной с остальными, следует одна за другой; как один, один, один и так далее. В этом случае, однако, мы вынуждены рассматривать каждую единицу в отношении ко всем, что предшествовали; и таким образом ряд один, один, один и так далее становится один, два, три, четыре, пять и так далее; ряд, с которым все знакомы и который может быть продолжен без предела.

Мы таким образом извлекаем из того повторения, которое допускает время, понятие Числа.

9. Отношения положения и фигуры являются предметом науки геометрии; и, как мы уже сказали, прослеживаются в весьма замечательный и обширный корпус истин, который покоится своими основаниями на аксиомах, вовлеченных в Идею Пространства. Существует, подобным образом, наука большой сложности и объема, которая имеет свое основание в Идее Времени. Но эта наука, как она обычно преследуется, применяется только к понятию Числа, которое есть, как мы сказали, простейший результат повторения. Эта наука есть Теоретическая Арифметика, или умозрительное учение о свойствах и отношениях чисел; и мы должны сказать несколько слов относительно принципов, которые необходимо принять в качестве основы этой науки.

ГЛАВА IX. Об Аксиомах, которые относятся к Числу.

1. Основания нашего умозрительного знания отношений и свойств Числа, так же как и Пространства, содержатся в том способе, которым мы представляем себе величины, являющиеся предметами наших рассуждений. Выразить эти основания в аксиомах в случае числа — дело, требующее некоторого рассмотрения, по той же причине, что и в случае геометрии; то есть потому, что эти аксиомы являются принципами, которые мы принимаем как истинные, не осознавая, что мы сделали какое-либо допущение; и мы не можем без тщательного изучения определить, когда мы изложили в форме аксиом все, что необходимо для формирования науки, и не более того, что необходимо. Мы, однако, попытаемся обнаружить принципы, которые действительно должны составлять основу теоретической арифметики.

2. Почему три и два равны четырем и одному? Потому что, если мы посмотрим на пять вещей любого рода, мы увидим, что это так. Пять — это четыре и один; они также три и два. Истинность нашего утверждения вовлечена в то, что мы вообще способны мыслить число пять. Мы воспринимаем эту истину интуицией, ибо мы не можем видеть или воображать, что видим пять вещей, не воспринимая также, что вышеуказанное утверждение истинно.

Но как мы выражаем словами этот фундаментальный принцип учения о числах? Давайте рассмотрим очень простой случай. Если мы хотим показать, что семь и два равны четырем и пяти, мы говорим, что семь — это четыре и три, следовательно, семь и два — это четыре и три и два; и поскольку три и два — это пять, это четыре и пять. Математические рассуждающие оправдывают первый вывод (отмеченный соединительным словом «следовательно»), говоря, что «когда равные прибавляются к равным, целые равны», и что таким образом, поскольку семь равно трем и четырем, если мы прибавим два к обоим, семь и два равны четырем и трем и двум.

3. Такие аксиомы, как эта, что когда равные прибавляются к равным, целые равны, являются, по сути, выражениями общего условия интуиции, посредством которого целое созерцается как составленное из частей и как тождественное совокупности частей. И еще более общая форма, в которой мы могли бы более адекватно выразить это условие интуиции, была бы такой: «Две величины равны, когда они могут быть разделены на части, которые равны, каждая каждой». Так, в вышеприведенном примере семь и два равны четырем и пяти, потому что каждая из двух сумм может быть разделена на части: четыре, три и два.

4. Во всех этих случаях человек, который никогда не видел такие аксиомы, изложенные в словесной форме, использовал бы то же рассуждение, что и практикующий математик, чтобы убедиться, что предложение истинно. Шаги рассуждения, будучи увиденными как истинные интуицией, несли бы полное убеждение, независимо от того, был ли аргумент сделан словесно полным или нет. Следовательно, аксиомы могут казаться излишними, и по этой причине о таких аксиомах часто отзывались с презрением как о пустых и бесплодных утверждениях. На самом деле, однако, хотя они не могут восполнить недостаток ясной интуиции числа и пространства у самого рассуждающего, и хотя, когда он обладает такой способностью, он будет рассуждать правильно, если никогда не слышал о таких аксиомах, они все же занимают свое место должным образом в начале наших трактатов по науке о количестве; поскольку они выражают, так просто, как слова могут выразить, те условия интуиции величин, на которых должно основываться всякое рассуждение относительно количества; и необходимы, когда мы хотим не только видеть истинность элементарных рассуждений по этим предметам, но и придать таким рассуждениям формальную и логическую форму.

5. Мы рассматривали вышеупомянутые аксиомы как основу всех арифметических операций характера сложения. Но легко видеть, что тот же принцип может быть перенесен в другие случаи; как, например, умножение, которое является лишь повторным сложением и допускает тот же вид доказательства. Так, пять раз три равны трем раз пять; почему это так? Если мы расположим пятнадцать вещей в пять рядов по три, то видно при взгляде или при воображаемом взгляде, что есть интуиция, что они могут быть также взяты как три ряда по пять. И таким образом принцип, что те целые равны, которые могут быть разложены на одни и те же частичные величины, непосредственно применим в этом, как и в другом случае.

6. Мы можем перейти к большим числам и можем обнаружить, что вынуждены использовать искусственную номенклатуру и нотацию, чтобы представлять и считать их; но рассуждение в этих случаях также остается тем же самым. И обычная уловка, с помощью которой наше рассуждение в таких примерах поддерживается, состоит в том, что число, которое является корнем нашей шкалы нотации (которое есть десять в нашей обычной системе), попеременно разделяется на части и рассматривается как единая вещь. Так, 47 и 35 — это 82; ибо 47 — это четыре десятка и семь; 35 — это три десятка и пять; откуда 47 и 35 — это семь десятков и двенадцать; то есть 7 десятков, 1 десяток и 2; что есть 8 десятков и 2, или 82. Подобное рассуждение применимо и в других случаях. И поскольку самые отдаленные и сложные свойства чисел получаются путем продолжения хода рассуждения, точно сходного с тем, посредством которого мы таким образом устанавливаем самые элементарные предложения, мы имеем в принципах, только что замеченных, фундамент всей Теоретической Арифметики.

ГЛАВА X. О Восприятии Времени и Числа.

1. Наше восприятие течения времени вовлекает ряд актов памяти. Это легко видно и принимается, когда речь идет о больших интервалах времени и сложном ряде событий. Но поскольку память необходима для того, чтобы постичь время в таких случаях, мы не можем сомневаться, что та же способность должна быть вовлечена в кратчайших и простейших случаях последовательности; ибо вряд ли будет поддерживаться, что процесс, посредством которого мы созерцаем прогресс времени, различен, когда речь идет о малых и когда о больших интервалах. Если память абсолютно необходима, чтобы соединить два события, которые начинают и заканчивают день, и чтобы воспринять отрезок времени между ними, она должна быть столь же незаменимой, чтобы соединить начало и конец минуты или секунды; хотя в этом случае усилие может быть меньше и, следовательно, легче упускается из виду. В обычных случаях мы не осознаем акт мысли, посредством которого мы вспоминаем предшествующий момент, хотя мы воспринимаем усилие, когда вспоминаем какое-то отдаленное событие. И это аналогично тому, что происходит в других случаях. Так, мы ходим, не осознавая волевых актов, посредством которых мы движем нашими мышцами; но чтобы прыгнуть, необходимо отчетливое и явное напряжение тех же мышц. Тем не менее никто не усомнится, что мы ходим так же, как и прыгаем, посредством акта воли, осуществляемого через мышцы; и подобным образом наше осознание малых, так же как и больших интервалов времени, вовлекает нечто от природы акта памяти.

2. Но этот постоянный и почти незаметный вид памяти, посредством которого мы соединяем начало и конец каждого мгновения по мере того, как оно проходит, может весьма подобающе быть отличен в обычных случаях от явных актов воспоминания, хотя может быть трудно или невозможно разделить эти две операции в целом. Этот вечный и скрытый вид памяти может быть назван чувством последовательности; и должен рассматриваться как внутреннее чувство, посредством которого мы воспринимаем себя существующими во времени, во многом так же, как посредством нашего внешнего и мышечного чувства мы воспринимаем себя существующими в пространстве. И как наши внутренние мысли и чувства, так и события, которые происходят вокруг нас, постигаются как объекты этого внутреннего чувства и, таким образом, как происходящие во времени.

3. Таким же образом, каким наша интерпретация уведомлений мышечного чувства подразумевает способность двигать нашими конечностями и касаться по желанию того или иного объекта; наше постижение отношений времени посредством внутреннего чувства последовательности подразумевает способность вспоминать то, что прошло, и удерживать то, что проходит. Мы способны схватить события, которые только что произошли, и удерживать их в наших умах так, чтобы мысленно измерить их расстояние во времени от событий, ныне присутствующих. И таким образом, это чувство последовательности, подобно мышечному чувству, с которым мы его сравнили, подразумевает активность самого разума и не является чувством, пассивно получающим впечатления.

4. Понятие Числа, по-видимому, требует упражнения того же чувства последовательности. На первый взгляд, действительно, мы, кажется, постигаем Число без какого-либо акта памяти или какой-либо отсылки ко времени: например, мы смотрим на лошадь и видим, что ее ног четыре; и это мы, кажется, делаем сразу, не считая их. Но нетрудно видеть, что эта кажущаяся мгновенность восприятия малых чисел есть иллюзия. Это напоминает многие другие случаи, в которых мы совершаем короткие и легкие акты так быстро и привычно, что не осознаем их; как в актах видения и артикуляции наших слов. И это тем более очевидно, что мы начинаем наше знакомство с числом с того, что считаем даже самые малые числа. Дети и очень грубые дикари должны приложить усилие, чтобы сосчитать даже свои пять пальцев, и находят трудность в том, чтобы идти дальше. И были известны люди, которые были способны по привычке или по особой природной склонности считать дюжинами так же быстро, как обычные люди единицами. Мы можем заключить, следовательно, что когда нам кажется, что мы схватываем малое число одним взглядом глаза, мы на самом деле считаем единицы его в регулярной, хотя и очень краткой последовательности. Считать требует акта памяти. В этом мы убеждаемся, когда считаем очень медленно, как когда мы считаем удары церковных часов; ибо в таком случае мы можем забыть в интервалах между ударами и сбиться со счета. Теперь не будет подвергаться сомнению, что природа процесса при счете одна и та же, считаем ли мы быстро или медленно. Нет определенной скорости счета, при которой способности, которые он требует, изменяются; и поэтому память, которая необходима в одних случаях, должна быть таковой во всех.

13 I have considered Number as involving the
exercise of the sense of succession, because I cannot draw
any line between those cases of large numbers, in which, the
process of counting being performed, there is a manifest
apprehension of succession; and those cases of small
numbers, in which we seem to see the number at one glance.
But if any one holds Number to be apprehended by a direct
act of intuition, as Space and Time are, this view will not
disturb the other doctrines delivered in the text.

Акт счета (один, два, три и так далее) есть фундамент всего нашего знания о числе. Интуиция отношений числа вовлекает этот акт счета; ибо, как мы только что видели, понятие числа не может быть получено никаким иным образом. И таким образом вся теоретическая арифметика зависит от акта разума и от условий, которые упражнение этого акта подразумевает. Они были уже объяснены в последней главе.

5. Но если постижение числа сопровождается актом разума, то постижение ритма — тем более ясно. Все формы стихосложения и размеры мелодий являются творениями человека, который таким образом реализует в словах и звуках формы повторения, возникающие внутри его собственного разума. Когда мы слышим в тихой сцене любой быстро повторяющийся звук, как те, что издаются молотом кузнеца или пилой плотника, каждый знает, как нечувствительно мы облекаем эти шумы в ритмическую форму в нашем собственном постижении. Мы делаем это даже без какого-либо внушения со стороны самих звуков. Например, если удары часов или часов с боем совершенно одинаковы, мы все же считаем их попеременно тик-так, тик-так. Что это так, может быть доказано взятием часов или часов с боем такой конструкции, что возвращающийся взмах маятника беззвучен и в которых поэтому все удары строго одинаковы: мы обнаружим, что все еще считаем их звуки как тик-так. В этом примере очевидно, что ритм полностью является нашим собственным творением. В мелодиях также, и в стихах, в которых ритм сложен, неясен и труден, мы воспринимаем, что требуется нечто с нашей стороны; ибо мы часто неспособны внести свою долю и таким образом теряем чувство размера вовсе. И когда мы рассматриваем такие случаи и внимаем тому, что происходит внутри нас, когда мы схватываем размер даже самого простого и хорошо известного напева, мы больше не будем сомневаться, что акт наших собственных мыслей необходим в таких случаях, так же как и впечатления на чувства. И таким образом понятие этой особой модификации времени, которую мы назвали ритмом, подобно всем другим взглядам, которые мы приняли на этот предмет, показывает, что мы должны, чтобы сформировать такие понятия, предоставить определенную идею нашими собственными мыслями, так же как просто получать чувствами, будь то внешними или внутренними, впечатления явлений и совокупностей явлений.

ПРИМЕЧАНИЕ К ГЛАВЕ X.

Я в последних десяти главах описал Пространство, Время и Число различными выражениями, все из которых предназначены указать на их задачу как иллюстрирующих Идеальный Элемент человеческого знания. Я назвал их Фундаментальными Идеями; Формами Восприятия; Формами Интуиции; и, возможно, другими именами. Я мог бы добавить еще другие фразы. Я мог бы сказать, что свойства Пространства, Времени и Числа являются Законами Активности Разума в постижении того, что есть. Ибо разум не может постичь какую-либо вещь или событие иначе, как сообразно со свойствами пространства, времени и числа. Это не только то, что он не делает, но он не может: и эта невозможность показывает, что закон есть закон разума, а не объектов, посторонних разуму.

Обычно некоторые из тех, кто отвергает представленные здесь доктрины, говорят, что аксиомы геометрии и других наук получены Индукцией из фактов, постоянно представляемых опытом. Но я не вижу, как Индукция может доказать, что предложение должно быть истинным. Единственное понятное использование слова Индукция представляется мне тем, в котором оно применяется к предложению, которое, будучи отделимым от фактов в нашем постижении и будучи сравненным с ними, видится согласующимся с ними. Но в случаях, о которых сейчас идет речь, предложение не отделимо от фактов. Мы не можем вывести индукцией, что две прямые линии не могут заключить пространство, потому что мы не можем созерцать частные случаи двух линий, заключающих пространство, в которых остается определить, истинно ли предложение, что обе они прямые.

Я не отрицаю, что активность разума, посредством которой он воспринимает объекты и события как связанные согласно законам пространства, времени и числа, пробуждается и развивается путем постоянного упражнения; и что мы не можем вообразить стадию человеческого существования, в которой способности не были бы пробуждены и развиты таким упражнением. Таким образом, опыт и наблюдение являются необходимыми условиями и предпосылками нашего постижения геометрических (и других) аксиом. Мы не можем видеть истинность этих аксиом без некоторого опыта, потому что мы не можем видеть ничего или быть человеческими существами без некоторого опыта. Это могло бы быть выражено словами, что такие истины приобретаются необходимо в ходе всякого опыта; но я думаю, что очень нежелательно применять к такому случаю слово Индукция, научное значение которого нам так важно сохранить свободным от путаницы. Индукция не может дать доказательных подтверждений, как я уже заявил в Книге 1, Гл. i, сек. 3, и поэтому не может быть основанием необходимых истин.

Другое выражение, которое может быть использовано для описания Фундаментальных Идей, о которых здесь идет речь, предложено языком весьма глубокого и острого Обзора предыдущего издания. Рецензент полагает, что мы переходим от частных опытов к всеобщим истинам в силу «индуктивной склонности — непреодолимого импульса разума к обобщению ad infinitum». Я уже привел причины, почему не могу принять предыдущее выражение; но я не вижу, почему пространство, время, число, причина и остальное не могут быть названы различными формами импульса разума к обобщению. Но если мы соберем вместе все Фундаментальные Идеи как результаты Обобщающего Импульса, мы все же должны разделить их как различные способы действия этого Импульса, проявляющие себя различными характерными путями в аксиомах и способах рассуждения, которые принадлежат разным наукам. Обобщающий Импульс в одном случае действует согласно Идее Пространства; в другом — согласно Идее Механической Причины; и так в других предметах.

ГЛАВА XI. О Математическом Рассуждении.

1. Дискурсивное Рассуждение. — Мы таким образом увидели, что наши понятия пространства, времени и их модификаций необходимо вовлекают определенную активность разума; и что условия этой активности формируют фундаменты тех наук, которые имеют отношения пространства, времени и числа своим объектом. На фундаментальных принципах, таким образом установленных, различные науки, которые включены в термин Чистая Математика (Геометрия, Алгебра, Тригонометрия, Конические сечения и остальная Высшая Геометрия, Дифференциальное исчисление и тому подобное), строятся рядом рассуждений. Эти рассуждения подчинены правилам Логики, как мы уже заметили; и нет необходимости здесь долго останавливаться на природе и правилах таких процессов. Но мы можем здесь заметить, что такие процессы называются дискурсивными, в противоположность операциям, посредством которых мы приобретаем наши фундаментальные принципы, которые являются, как мы видели, интуитивными. Эта оппозиция была ранее весьма знакома нашим писателям; как Мильтон, —

 .  .  .  Thus the soul reason receives,

Discursive or intuitive.—Paradise Lost, v. 438.

Ибо в таких рассуждениях мы получаем наши заключения не путем пристального взгляда на наши понятия в одном виде, что есть интуиция, а путем перехода от одного вида к другому, подобно тем, кто бежит с места на место (discursus). Так, прямая линия может быть в то же время стороной треугольника и радиусом круга: и в первом предложении Евклида линия рассматривается, сначала в одном из этих отношений, а затем в другом, и таким образом стороны определенного треугольника доказываются равными. И этим «дискурсом разума», как его называли наши старые писатели, мы отправляемся от тех аксиом, которые мы воспринимаем интуицией, путешествуем безопасно по обширному и разнообразному региону и становимся обладателями обильного запаса математических истин.

2. Технические Термины Рассуждения. — Рассуждение математики, таким образом исходящее от нескольких простых принципов ко многим истинам, ведется согласно правилам Логики. Если необходимо, математические доказательства могут быть сведены к логическим формам и выражены в Силлогизмах, состоящих из большей посылки, меньшей посылки и заключения. Но в большинстве случаев силлогизм того вида, который называется логическими писателями Энтимемой; слово, которое подразумевает нечто существующее только в мыслях и которое обозначает силлогизм, в котором одна из посылок подразумевается, а не выражена. Так, мы говорим в математическом доказательстве: «поскольку точка c есть центр круга ab, ac равно bc»; не утверждая большую посылку — что все линии, проведенные из центра круга к окружности, равны; или вводя ее только мимолетной отсылкой к определению круга. Но энтимема столь постоянно используется во всех привычных формах рассуждения, что нам не кажется, будто в ней есть что-то особенное в математических работах.

Предложения, которые доказаны как истинные в общем, называются Теоремами: но когда требуется что-то сделать, как провести линию или круг при заданных условиях, это предложение есть Задача. Теорема требует доказательства; задача — решения. И для обеих целей математик обычно делает Построение. Он направляет нас провести определенные линии, круги или другие кривые, на которых должно быть основано его доказательство того, что его теорема истинна или что его задача решена. Иногда, также, он устанавливает некоторую Лемму, или подготовительное предложение, прежде чем переходит к своей главной задаче; и часто он выводит из своего доказательства некоторое заключение в дополнение к тому, которое было заявленным объектом его предложения; и это называется Следствием.

Эти технические термины отмечены здесь не как очень важные, но для того, чтобы они не звучали странно и непонятно, если у нас будет повод использовать некоторые из них. Существует, однако, одно техническое различие, более особенное и более важное.

3. Геометрический Анализ и Синтез. — В геометрическом рассуждении, подобном тому, которое мы описали, мы вводим на каждом шагу некоторое новое соображение; и именно путем объединения всех этих соображений мы приходим к заключению, то есть доказательству предложения. Каждый шаг стремится к конечному результату, демонстрируя некоторую часть фигуры в новом отношении. К тому, что мы уже доказали, добавляется нечто большее; и поэтому этот процесс называется Синтезом, или складыванием вместе. Доказательство течет дальше, получая на каждом повороте новые вклады из разных сторон; подобно реке, питаемой и увеличиваемой многими притоками. И каждый из этих притоков течет из некоторого определения или аксиомы как своего источника или сам сформирован союзом меньших ручьев, которые имеют источники такого рода. Спускаясь вдоль своего течения, синтетическое доказательство собирает все эти приращения в один общий ствол, предложение, окончательно доказанное.

Но мы можем действовать иным образом. Мы можем начать от сформированной реки и подняться к ее источникам. Мы можем взять предложение, доказательство которого нам требуется, и можем исследовать, что подразумевает предположение его истинности. Если это истинно, то нечто другое может быть увидено как истинное; и из этого — нечто другое, и так далее. Мы можем часто, таким образом, обнаружить, из каких более простых предложений составлена наша теорема или решение, и можем разрешить их последовательно, пока не придем к некоторому предложению, которое очевидно. Это геометрический Анализ. Преуспев в этом аналитическом процессе, мы можем инвертировать его; и можем спуститься снова от простых и известных предложений к доказательству теоремы или решению задачи, которые были нашим отправным пунктом.

Этот процесс напоминает, как мы сказали, прослеживание реки до ее источников. По мере того как мы поднимаемся по течению, мы постоянно встречаем разветвления; и требуется некоторая проницательность, чтобы позволить нам увидеть, какое в каждом случае является главным потоком: но если мы продолжаем наше исследование, мы исчерпываем неисследованные долины и наконец получаем ясное знание места, откуда текут воды. Аналитическое иногда смешивают с символическим рассуждением, по каковому предмету мы сделаем замечание в следующей главе. Объект той главы — заметить некоторые другие фундаментальные принципы и идеи, не включенные в те, о которых говорилось до сих пор, которые мы находим брошенными на нашем пути по мере того, как мы продвигаемся в наших математических спекуляциях. Это задержало бы нас слишком долго и вовлекло бы в тонкие и технические рассуждения, чтобы исследовать полностью основания этих принципов; но Математика занимает столь важное место в отношении индуктивных наук, что я кратко замечу ведущие идеи, которые вовлекает дальнейший прогресс предмета.

ГЛАВА XII. Об Основаниях Высшей Математики.

1. Идея Предела. — Общие истины относительно отношений пространства, которые зависят от аксиом и определений, содержащихся в «Началах» Евклида, и которые вовлекают только свойства прямых линий и кругов, называются Элементарной Геометрией: все за пределами этого принадлежит Высшей Геометрии. К этой последней области относятся, например, все предложения относительно длин любых частей кривых линий; ибо они не могут быть получены посредством принципов одних лишь «Начал». Здесь тогда мы должны спросить, к каким другим принципам прибегает геометр и из какого источника они извлечены. Есть ли какое-либо происхождение геометрической истины, которое мы еще не исследовали?

Идея предела предоставляет новый способ обоснования математических истин. Так, в отношении длины любой части кривой — задачи, которую мы только что упомянули, — кривая не состоит из прямых линий, и поэтому мы не можем измерить длину любой кривой с помощью каких-либо положений элементарной геометрии. Однако мы можем составить фигуру, почти подобную любой кривой, соединив множество коротких прямых линий, подобно тому как многоугольное здание с очень большим числом сторон может почти напоминать круглое помещение. И чтобы приближаться все ближе и ближе к кривой, мы можем делать стороны все меньше и меньше, все более многочисленными. Тогда мы, возможно, сможем найти какой-то способ измерения, какое-то отношение этих малых линий к другим линиям, которое не нарушается умножением сторон, как бы далеко оно ни заходило. И таким образом мы можем совершить действие, эквивалентное измерению самой кривой; ибо, умножая стороны, мы можем приближаться к кривой все ближе и ближе, пока не останется никакой заметной разницы. Кривая линия есть предел многоугольника; и в этом процессе мы исходим из аксиомы: «То, что истинно вплоть до предела, истинно и в пределе».

Этот способ осмысления математических величин имеет широкое распространение и применение; ибо каждая кривая может рассматриваться как предел некоторого многоугольника; каждая изменяющаяся величина — как предел некоторой совокупности более простых форм; и таким образом отношения элементарных фигур позволяют нам продвигаться к свойствам наиболее сложных случаев.

Предел — это своеобразная и фундаментальная концепция, использование которой при доказательстве положений высшей геометрии не может быть заменено никакой комбинацией других гипотез и определений. Только что отмеченная аксиома, что то, что истинно вплоть до предела, истинно и в пределе, заложена в самом понятии предела: и этот принцип вместе с его следствиями ведет ко всем результатам, которые составляют предмет высшей математики, будь то доказанные посредством рассмотрения исчезающе малых треугольников, методами дифференциального исчисления или любым другим способом.

14 This assertion cannot be fully proved and
illustrated without a reference to mathematical reasonings
which would not be generally intelligible. I have shown the
truth of the assertion in my Thoughts on the Study of
Mathematics, annexed to the Principles of English
University Education. The proof is of this kind:—The
ultimate equality of an arc of a curve and the corresponding
periphery of a polygon, when the sides of the polygon are
indefinitely increased in number, is evident. But
this truth cannot be proved from any other axiom. For if we
take the supposed axiom, that a curve is always less than
the including broken line, this is not true, except with a
condition; and in tracing the import of this condition, we
find its necessity becomes evident only when we introduce a
reference to a Limit. And the same is the case if we attempt
to supersede the notion of a Limit in proving any other
simple and evident proposition in which that notion is
involved. Therefore these evident truths are
self-evident, in virtue of the Idea of a
Limit.

Древние не вводили эксплицитно это понятие предела в свои математические рассуждения; хотя при применении того, что называется методом исчерпывания (в котором они показывают, как исчерпать разность между многоугольником и кривой или тому подобным), они фактически действовали на основе смутного постижения принципов, эквивалентных принципам метода пределов. Тем не менее, поскольку необходимый фундаментальный принцип в их время не был четко развит, их рассуждения были одновременно излишне запутанными и недостаточно удовлетворительными. Более того, они были вынуждены ставить на место аксиом допущения, которые отнюдь не были самоочевидными; как, например, когда Архимед принял за основу своего измерения окружности круга положение о том, что дуга круга обязательно меньше двух линий, которые ее заключают, соединяя ее концы. Рассуждения старых математиков, которые претендовали на то, чтобы исходить из таких допущений, приводили к истинным результатам в действительности лишь потому, что они руководствовались скрытой отсылкой к предельному случаю таких допущений. И это скрытое использование концепции предела вновь появлялось в различных формах в ранний период современной математики; как, например, в методе неделимых Кавальери и характеристическом треугольнике Барроу; пока, наконец, Ньютон отчетливо не отнес такие рассуждения к концепции предела и не установил фундаментальные принципы и процессы, которые вводит эта концепция, с такой отчетливостью и точностью, которые требовали лишь небольших улучшений, чтобы сделать их столь же неоспоримыми, как геометрические доказательства. И когда такие процессы, которые Ньютон таким образом вывел из концепции предела, представляются с помощью общих алгебраических символов вместо геометрических чертежей, мы имеем перед собой метод флюксий, или дифференциальное исчисление; способ решения математических задач, справедливо считающийся главным оружием, с помощью которого были достигнуты блестящие триумфы современной математики.

2. Использование общих символов. — Применение алгебраических символов, о которых мы только что говорили, было еще одним из главных инструментов, которым обязаны успехи современной математики. И здесь опять-таки процессы, с помощью которых мы получаем наши результаты, зависят в своей доказательности от фундаментальной концепции — концепции произвольных символов как знаков величины и ее отношений; и от соответствующей аксиомы, что «интерпретация таких символов должна быть совершенно общей». В этом случае, как и в предыдущем, лишь постепенно математики пришли к верному пониманию оснований своих рассуждений. Ибо символы поначалу использовались только для представления чисел, рассматриваемых в отношении их числовых свойств; и таким образом сформировалась наука алгебра. Но было обнаружено, даже в случаях, относящихся к обычной алгебре, что символы часто допускали интерпретацию, которая выходила за пределы задачи и которая тем не менее не была бессмысленной, поскольку указывала на вопрос, тесно аналогичный предложенному. Так было, например, когда ответом была отрицательная величина; ибо когда Декарт ввел способ представления кривых с помощью алгебраических отношений между символами координат, или расстояний каждой из их точек от фиксированных линий, было обнаружено, что с отрицательными величинами следует обращаться как с не менее значимыми, чем с положительными. И по мере того как исследования математиков продолжались, были найдены и другие случаи, в которых символы, хотя и лишенные смысла согласно первоначальным соглашениям об их введении, все же указывали на истины, которые могли быть проверены другими способами; как в случаях, когда встречаются так называемые невозможные величины. Такие процессы обычно могут быть подтверждены на основе других принципов, и рассматриваемая истина может быть установлена посредством доказательства, в котором никакие подобные кажущиеся заблуждения не опровергают рассуждение. Но во многих таких случаях было также показано, что процесс, в котором некоторые шаги кажутся лишенными реального смысла, на самом деле включает в себя верное доказательство положения. И что мы должны здесь отметить, так это то, что это верно не случайно или лишь частично, но что результаты систематического символического рассуждения должны всегда выражать общие истины по своей природе; и не требуют для своего обоснования, чтобы каждый из шагов процесса представлял какую-то определенную операцию над величиной. Абсолютная универсальность интерпретации символов является фундаментальным принципом их использования. Это было очень убедительно показано доктором Пикоком в его «Алгебре». Он проиллюстрировал там различными способами этот принцип: «Если общие символы выражают тождество, когда они предполагаются имеющими какую-либо особую природу, они должны также выражать тождество, когда они являются общими по своей природе». И таким образом, эта универсальность символов является принципом в дополнение к тем, которые мы уже отметили; и это принцип величайшей важности в формировании математической науки, согласно той широкой общности, которую такая наука приняла в современную эпоху.

3. Связь символов и анализа. — Поскольку в наших символических рассуждениях символы рассуждают за нас, мы не обязательно здесь, как в геометрических рассуждениях, продолжаем тщательно добавлять одну известную истину к другой, пока не достигнем желаемого результата. Напротив, если у нас есть теорема, которую нужно доказать, или задача, которую нужно решить, и которую можно подвести под область наших символов, мы можем сразу же изложить данную, но недоказанную истину или данную комбинацию неизвестных величин в ее символической форме. После этого первого процесса мы можем затем приступить к прослеживанию с помощью наших символов того, какая еще истина заключена в только что изложенной, или что должны означать неизвестные символы; разрешая шаг за шагом символическое утверждение, с которого мы начали, на другие, более подходящие для нашей цели. Первый процесс есть своего рода синтез, второй называется анализом. И хотя символическое рассуждение не обязательно предполагает такой анализ, тем не менее связь настолько привычна, что термин «анализ» часто используется для обозначения символического рассуждения.

ГЛАВА XIII. Учение о движении.

1. Чистая механика. — Учение о движении, о котором мы здесь должны говорить, — это то, в котором движение рассматривается совершенно независимо от его причины, силы; ибо все рассмотрение силы относится к классу идей, совершенно отличных от тех, с которыми мы здесь имеем дело. В этом представлении оно может быть названо чистым учением о движении, поскольку оно имеет дело исключительно с пространством и временем, которые являются предметами чистой математики. (См. гл. I этой книги.) Хотя учение о движении в связи с силой, которое является предметом механики, является, безусловно, наиболее важной формой, в которой рассмотрение движения входит в формирование наших наук, чистое учение о движении, которое трактует о пространстве, времени и скорости, могло бы быть прослежено так, чтобы дать начало весьма значительному и любопытному корпусу науки. Такая наука есть наука о механизме, независимая от силы и рассматриваемая как решение задачи, которая может быть сформулирована так: «Передать любое данное движение от первого движителя к данному телу». Науку, целью которой было бы решение всех различных случаев, на которые разветвлялась бы эта задача, можно было бы назвать чистой механикой в отличие от собственно механики, или машиноведения, в которых принимается во внимание сила. Большая часть машин, которые были сконструированы для использования в производстве, были практическими решениями некоторых случаев этой задачи. У нас также есть важные вклады в такую науку в трудах математиков; например, различные исследования и доказательства, которые были опубликованы относительно формы зубьев колес, и мемуар мистера Бэббиджа о языке машин. Существует также несколько работ, которые содержат коллекции механических приспособлений, изобретенных с целью передачи и изменения движения, и эти работы могут рассматриваться как трактаты по науке о чистом механизме. Но эта наука еще не была сведена к систематической простоте, которая желательна, и, по правде говоря, не была общепризнана как отдельная наука. Она смешивалась под общим названием «механика» с другой наукой, собственно механикой, или машиноведением, которая рассматривает эффект силы, передаваемой механизмом от одной части материальной комбинации к другой. Например, механические силы, как их обычно называют (рычаг, колесо и ось, наклонная плоскость, клин и винт), почти всегда рассматривались в связи с отношением между силой и весом, а не прежде всего как способ изменения скорости и вида движения. Наука о чистом движении обычно не отделялась от науки о движении, рассматриваемом в отношении его причин.

15 On a Method of expressing by Signs the action
of Machinery. Phil. Trans. 1826, p. 250.

Недавно, действительно, необходимость такого разделения была осознана теми, кто придерживался философского взгляда на науку. Так, эта необходимость была подчеркнута М. Ампером в его «Опыте философии наук» (1834): «Задолго, — говорит он (с. 50), — до того, как я занялся настоящей работой, я заметил, что обычно опускают в начале всех книг, трактующих о науках, касающихся движения и силы, некоторые соображения, которые, будучи должным образом развиты, должны составлять особую науку: из которой некоторые части были рассмотрены либо в мемуарах, либо в специальных работах; такие, например, как работа Карно о движении, рассматриваемом геометрически, и эссе Ланца и Бетанкура о композиции машин». Затем он переходит к описанию этой науки почти так же, как это сделали мы, и предлагает назвать ее кинематикой (Cinématique), от κίνημα — движение.

2. Формальная астрономия. — Я не буду пытаться здесь далее развивать форму, которую должна принять такая наука. Но я могу отметить одну очень обширную область, которая к ней относится. Когда люди установили видимые движения Солнца, Луны и звезд с умеренной степенью регулярности и точности, они попытались представить в своем уме некоторый механизм, с помощью которого эти движения могли бы быть произведены; и таким образом они фактически предложили себе весьма обширную задачу в кинематике. Это, действительно, был взгляд, первоначально принятый относительно природы науки астрономии. Так, Платон в седьмой книге своего «Государства» говорит об астрономии как об учении о движении тел, подразумевая под этим сферы. И то же самое было верным описанием науки вплоть до времени Кеплера и даже позже: ибо Кеплер тщетно пытался соединить со знанием движений небесных тел те истинные механические концепции, которые превратили формальную астрономию в физическую.

16 P. 528.

17 Hist. Induc. Sc. ii. 130.

Астрономия древних не допускала ничего, кроме равномерных круговых движений, и поэтому могла быть полностью развита с помощью их элементарной геометрии. Но чистая наука о движении могла быть распространена на все движения, как бы они ни варьировались по скорости или пути движущегося тела. В этой форме она должна зависеть от учения о пределах; и фундаментальный принцип ее рассуждений был бы таким: скорость измеряется пределом описанного пространства, рассматриваемого в отношении времени, за которое оно описано. Я не буду далее развивать этот предмет; и чтобы завершить то, что я должен сказать относительно чистых наук, мне осталось добавить лишь несколько слов относительно их влияния на индуктивную науку в целом.

ГЛАВА XIV. О применении математики к индуктивным наукам.

1. Все объекты в мире, которые могут быть сделаны предметами нашего созерцания, подчинены условиям пространства, времени и числа; и по этой причине учения чистой математики имеют многочисленнейшие и обширные применения в каждой области наших исследований природы. И есть особенность в этих идеях, которая заставила математические науки быть во всех случаях первыми успешными усилиями пробуждающихся спекулятивных сил наций в начале их интеллектуального прогресса. Концепции, производные от этих идей, с самого начала совершенно точны и ясны, так что они являются подходящими элементами научных истин. Это не так с другими концепциями, которые составляют предметы научных исследований. Концепция статической силы, например, никогда не была представлена в отчетливой форме, пока не появились работы Архимеда: концепция ускоряющей силы была смутной в уме Кеплера и его современников и стала достаточно ясной для целей здравого научного рассуждения только в следующем столетии: верная концепция химического состава элементов постепенно, в современную эпоху, возникла из ошибочных и расплывчатых представлений древних. Если мы возьмем работы, опубликованные по таким предметам до эпохи, когда были заложены основы истинной науки, мы найдем знание не только малым, но и бесполезным. Писатели не видели никакой доказательности в том, что мы теперь считаем аксиомами науки; ни какой-либо непоследовательности там, где мы теперь видим самопротиворечие. Но это никогда не было случаем со спекуляциями относительно пространства и числа. С самого своего возникновения они были истинными, насколько они заходили. Геометрия и арифметика греков и индийцев, даже в их первой и самой скудной форме, не содержали ничего, кроме истинных положений. Интуиции людей по этим предметам никогда не позволяли им скатиться к ошибке и путанице; и истины, к которым они были приведены первыми усилиями своих способностей, так использованных, составляют часть нынешнего запаса наших математических знаний.

2. Но мы здесь озабочены не столько математикой в ее чистой форме, сколько ее применением к явлениям и законам природы. И здесь также самая ранняя история цивилизации представляет нам некоторые из наиболее примечательных примеров успеха человека в его попытках достичь науки. Пространство и время, положение и движение управляют всеми видимыми объектами; но, безусловно, наиболее заметные примеры отношений, которые возникают из таких элементов, демонстрируются вечно движущимися светилами неба, которые измеряют дни, месяцы и годы своими движениями, а место человека на Земле — своим положением. Отсюда науки о пространстве и числе с самого начала культивировались с особым вниманием к астрономии. Я в другом месте цитировал замечание Платона — что абсурдно называть науку об отношениях пространства геометрией, измерением Земли, поскольку ее важнейшая функция заключается в ее применении к небесам. И по другим поводам также видно, как сильно тот, кого можно считать представителем научных и спекулятивных тенденций своего времени и страны, был впечатлен убеждением, что формирование науки о небесных движениях должно зависеть исключительно от прогресса математики. В эпилоге к диалогу «Законы» он объявляет математическое знание первым и главным требованием для астронома и описывает те его части, которые он считает необходимыми для культивирования астрономическими спекулянтами. Кажется, это Планиметрия, Теоретическая Арифметика, Применение Арифметики к плоскостям и телам и, наконец, учение о гармониках. Действительно, склонность Платона, по-видимому, состоит скорее в том, чтобы рассматривать математику как сущность науки астрономии, чем как ее инструмент; и он, кажется, склонен, в этом, как и в других вещах, преуменьшать наблюдение и стремиться к науке, основанной только на доказательстве. «Астроном, — говорит он в том же месте, — не должен быть похож на Гесиода и лиц такого рода, чья астрономия состоит в отмечании заходов и восходов звезд; но он должен быть тем, кто понимает обращения небесных сфер, каждая из которых совершает свой собственный цикл».

18 Hist. Ind. Sc. b. iii. c. ii.

19 Epinomis, p. 990.

Большая часть математики греков, пока продолжалась их научная деятельность, была направлена на астрономию. Помимо многих любопытных положений планиметрии и стереометрии, к которым были приведены их астрономы, их арифметика, хотя и очень неудобная в своих фундаментальных допущениях (будучи шестидесятеричной, а не десятичной), культивировалась в значительной степени; и была создана наука тригонометрия, в которой задачи, касающиеся отношений пространства, решались с помощью таблиц числовых результатов, полученных ранее. Менелай Александрийский написал шесть книг о хордах, вероятно, содержащих методы вычисления таблиц этих величин; такие таблицы были хорошо известны более поздним греческим астрономам. Тот же автор также написал три книги по сферической тригонометрии, которые сохранились до сих пор.

3. Греки, однако, в первом порыве своего стремления к математической истине, во времена Платона и вскоре после, отнюдь не ограничивались теми положениями, которые имели видимое отношение к явлениям природы; но следовали многим прекрасным путям исследования, касающимся различных видов фигур, ради одной лишь их красоты; как, например, в их учении о конических сечениях, о которых они открыли все основные свойства. Но любопытно заметить, что эти исследования, таким образом преследуемые поначалу как простые вопросы любопытства и интеллектуального удовлетворения, были предназначены две тысячи лет спустя сыграть очень важную роль в установлении той системы небесных движений, которая сменила платоновскую схему циклов и эпициклов. Если бы свойства конических сечений не были доказаны греками и, таким образом, не стали знакомы математикам последующих веков, Кеплер, вероятно, не смог бы открыть те законы относительно орбит и движений планет, которые послужили поводом для величайшей революции, когда-либо случавшейся в истории науки.

4. Арабы, которые, как я уже говорил в другом месте, добавили мало своего к запасам науки, которые они получили от греков, тем не менее внесли некоторые очень важные вклады в те части чистой математики, которые служат астрономии. Их принятие индийского способа вычисления с помощью десяти цифр 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 0 и метода местных значений вместо громоздкой шестидесятеричной арифметики греков было улучшением, благодаря которому удобство и легкость числовых расчетов были неизмеримо увеличены. Арабы также сделали некоторые процессы тригонометрии гораздо более удобными, используя синус дуги вместо хорды; улучшение, на которое, по-видимому, претендует Аль-Баттани; а также используя тангенсы дуг, или, как они их называли, «вертикальные тени».

20 Delambre, Ast., M. A., p. 12.

21 Ibid. p. 17.

5. Постоянное применение математического знания к исследованиям астрономии и взаимное влияние каждой науки на прогресс другой были еще более заметны в современную эпоху. Метод первых и последних отношений Ньютона, который мы уже отметили как первое правильное изложение учения о пределе, изложен в серии лемм, или подготовительных теорем, предваряющих его трактат «Система мира». Как свойства кривых линий, так и учения о силе и движении, которые он должен был установить, требовали, чтобы общие математические процессы были методизированы и расширены. Если бы Ньютон не был самым искусным и изобретательным математиком, а также глубоким и философским мыслителем, он никогда не смог бы сделать ни одного из тех огромных шагов в открытии, быстрая последовательность которых в его работе поражает нас удивлением. И если мы видим, что великая задача, начатая им, идет медленнее в руках его непосредственных преемников и немного задерживается перед своим полным завершением, мы понимаем, что это происходит в значительной степени из-за дефекта математических методов, использовавшихся тогда. Синтетические способы исследования Ньютона, как мы уже отмечали в другом месте, были инструментом, мощным, конечно, в его могучей руке, но слишком тяжеловесным для других лиц, чтобы использовать его с эффектом. Соотечественники Ньютона цеплялись за него дольше всех из почтения к своему учителю; и английские исследователи физической астрономии по этой самой причине отстали от прогресса математической науки во Франции и Германии на широкий интервал, который они только недавно наверстали. На континенте преимущества, предлагаемые привычным использованием символов и вниманием к их симметрии и другим отношениям, были приняты без оговорок. Таким образом, дифференциальное исчисление Лейбница, которое по своему происхождению и значению было идентично методу флюксий Ньютона, вскоре превзошло своего соперника по широте и общности своего применения к задачам. Это исчисление было применено к науке механики, которой оно вместе с симметричным использованием координат придало новую форму; ибо вскоре было замечено, что самые трудные задачи могут в общем случае быть сведены к нахождению интегралов, что является обратным процессом того, с помощью которого находятся дифференциалы; так что все трудности физической астрономии были сведены к трудностям символического вычисления, которые, действительно, часто бывают достаточно упорными. Клеро, Эйлер и Д’Аламбер использовали возросшие ресурсы математической науки в теории Луны и других вопросах, касающихся системы мира; и таким образом начали преследовать такие исследования в том русле, в котором математики трудятся и по сей день. Этот путь не был лишен своих препятствий и недоумений. Мы уже цитировали в другом месте выражение Клеро, когда он получил очень сложные дифференциальные уравнения, которые содержат решение задачи о движении Луны: «Теперь интегрируйте их, кто может!». Но в не очень долгое время они были проинтегрированы, по крайней мере приближенно; и методы приближения с тех пор были улучшены; так что теперь, при должном расходе труда, они могут быть доведены до любой степени, которая считается желательной. Если методы астрономического наблюдения в будущем достигнут более высокой степени точности, чем они претендуют сейчас, так что будут обнаружены нерегулярности в движениях Солнца, Луны и планет, которые в настоящее время ускользают от нас, математическая часть теории всемирного тяготения находится в таком состоянии, что она вскоре может быть приведена в сравнение с вновь наблюдаемыми фактами. Действительно, в настоящее время математическая теория опережает такие наблюдения. Она может рискнуть предположить то, что впоследствии может быть обнаружено, а также объяснить то, что уже наблюдалось. Это случилось недавно; ибо профессор Эйри вычислил закон и величину неравенства, зависящего от взаимного притяжения Земли и Венеры; относительно которого неравенства (настолько оно мало) еще предстоит определить, может ли его эффект быть прослежен в ряде астрономических наблюдений.

22 Hist. Ind. Sc. b. vii. c. ii.

23 Ibid. p. 175.

24 Hist. Ind. Sc. b. vi. c. vi. sect. 7.

6. Как влияние математики на прогресс астрономии таким образом видно в случаях, когда теория и наблюдение подтверждают друг друга, так это влияние проявляется и другим образом, в очень немногих случаях, когда факты не были полностью сведены к согласию с теорией. Наиболее заметным случаем такого рода является состояние нашего знания о приливах. Это часть астрономии: ибо ньютоновская теория утверждает, что эти любопытные явления являются результатом притяжения Солнца и Луны. И не может быть никаких сомнений в том, что это верно как общее утверждение; однако предмет этот до настоящего времени является пятном на совершенстве теории всемирного тяготения; ибо мы очень далеки от того, чтобы быть в состоянии в этом, как и в других частях астрономии, показать, что теория точно объяснит время, величину и все другие обстоятельства явления в каждом месте на поверхности Земли. И какая часть нашей математики связана с этим единственным заметным дефектом в астрономии? Это математика движения жидкостей; часть, в которой был достигнут чрезвычайно малый прогресс и в которой все более общие задачи предмета до сих пор оставались совершенно неразрешимыми. Попытки величайших математиков — Ньютона, Маклорена, Бернулли, Клеро, Лапласа — овладеть такими вопросами все включают некоторое произвольное допущение, которое вводится потому, что задача не может быть иначе математически решена: эти допущения, как признано, делают результат дефектным, и насколько дефектным, трудно сказать. И, вероятно, именно отсутствие теории, которая могла бы обоснованно ожидаться согласующейся с наблюдениями, сделало наблюдения этого весьма любопытного явления, приливов, столь пренебрегаемыми, какими они были до самого недавнего времени. В последние годы такие наблюдения проводились, и их результаты были сведены к эмпирическим законам, так что правила явлений были установлены, хотя зависимость этих правил от лунных и солнечных сил не была показана. Здесь, следовательно, у нас есть часть нашего знания, относящаяся к фактам, несомненно зависящим от всемирного тяготения, в которой наблюдение опередило теорию в ее прогрессе и вынуждено ждать, пока ее обычный спутник не нагонит ее. Это положение, к которому математическая теория обычно была очень нетерпелива, и мы можем ожидать, что она будет не менее таковой в настоящем случае.

7. Было бы легко показать из истории других наук, например, механики и оптики, насколько существенным было культивирование чистой математики для их прогресса. Парабола была уже знакома математикам, когда Галилей обнаружил, что это теоретический путь снаряда; и расширение и обобщение законов движения никогда не могли бы быть осуществлены, если бы дифференциальное и интегральное исчисление не было под рукой, готовое проследить результаты каждой гипотезы, которая могла быть сделана. Способ Д’Аламбера выражения третьего закона движения в его наиболее общей форме, если и не доказывал закон, то, по крайней мере, сводил его применение к аналитическим процессам, которые могли быть выполнены в большинстве тех случаев, в которых они были нужны. Во многих случаях требования механической науки предлагали расширение методов чистого анализа. Задача о вибрирующих струнах дала начало исчислению частных разностей, которое было еще более стимулировано его применением к движениям жидкостей и другим механическим задачам. И у нас есть в трудах Лагранжа и Лапласа другие примеры, столь же замечательные, новых аналитических методов, к которым дали повод механические задачи, и особенно космические задачи.

25 Hist. Ind. Sc. b. vi. c. vi. sect. 7.

8. Прогресс оптики как науки был, подобным же образом, повсюду зависим от прогресса чистой математики. Первое возникновение геометрии сопровождалось некоторыми успехами, небольшими, конечно, в учении об отражении и в перспективе. Закон преломления был прослежен до своих следствий с помощью тригонометрии, которая, действительно, была необходима для выражения закона в простой форме. Шаги, сделанные в оптической науке Декартом, Ньютоном, Эйлером и Гюйгенсом, требовали геометрического мастерства, которым обладали эти философы. И если бы Юнг и Френель не были, каждый по-своему, лицами с выдающимися математическими дарованиями, они не смогли бы привести теорию волн и интерференции в состояние, в котором она могла бы быть проверена экспериментами. Мы можем увидеть, как неожиданно глубокие части чистой математики могут влиять на физическую науку, вспомнив обстоятельство, уже отмеченное в «Истории науки»; — что Френель получил одно из самых любопытных подтверждений теории (законы круговой поляризации при отражении) через интерпретацию алгебраического выражения, которое, согласно первоначальному условному значению символов, включало невозможную величину. Мы уже отмечали, что в силу принципа общности символического языка такая интерпретация часто может указывать на некоторую реальную и важную аналогию.

26 Hist. Ind. Sc. b. ix. c. xiii. sect. 2.

9. Из этого беглого очерка можно увидеть, сколь важная роль в содействии прогрессу физических наук принадлежит математике. Действительно, в прогрессе многих наук каждый шаг был настолько тесно связан с некоторым продвижением в математике, что мы едва ли можем удивляться, если некоторые лица считали математическое рассуждение наиболее существенной частью таких наук; и упускали из виду другие элементы, которые входят в их формирование. Насколько ошибочен этот взгляд, мы лучше всего увидим, обратив наше внимание на другие идеи, помимо идей пространства, числа и движения, которые входят в некоторые из наиболее заметных и почитаемых частей того, что называется точной наукой; и показав, что ясное и отчетливое развитие таких идей столь же необходимо для прогресса точного и реального знания, как и знакомство с арифметикой и геометрией.

КНИГА III.

ФИЛОСОФИЯ МЕХАНИЧЕСКИХ НАУК.

Только потому, что мы подчиняем ряды явлений, то есть всякое изменение вообще, закону причинности — отношению причины и следствия, — становится возможным опыт или эмпирическое знание.

Кант, «Критика чистого разума», ч. 1, отд. 1, кн. 2, гл. 2.

Что давит на другое или тянет его, то же самое испытывает от него давление или тягу... Если какое-либо тело, ударяясь о другое тело, изменило его движение своей силой каким бы то ни было образом, то оно само также, в свою очередь, испытает в собственном движении то же самое изменение в противоположную сторону силой другого (из-за равенства взаимного давления)... Этот закон соблюдается также и в притяжениях.

Ньютон, «Математические начала натуральной философии», в начале.

КНИГА III.

ФИЛОСОФИЯ МЕХАНИЧЕСКИХ НАУК.

ГЛАВА I. О механических науках.

В истории наук тот класс, о котором мы здесь говорим, занимает заметное и важное место; появляясь в поле зрения сразу после тех частей астрономии, которые требуют для своего культивирования лишь идей пространства, времени, движения и числа. Из нашей истории следует, что некоторые истины относительно равновесия тел были установлены Архимедом; — что после долгого периода бездействия его принципы были расширены и развиты далее в современную эпоху: — и что к этим учениям относительно равновесия и сил, которые его производят (которые составляют науку статику), были добавлены многие другие учения относительно движений тел, рассматриваемых также как производимые силами, и таким образом была создана наука динамика. Совокупность этих наук составляет область механики. Более того, философы трудились над тем, чтобы выяснить законы равновесия как жидких, так и твердых тел; и отсюда возникла наука гидростатика. И было обнаружено, что учения механики имеют весьма примечательное отношение к движениям небесных тел; в связи с чем, действительно, они поначалу главным образом и изучались. Объяснение этих космических фактов с помощью механических принципов и их следствий образует науку физическую астрономию. Это основные примеры механической науки; хотя некоторые другие части физики, такие как магнетизм и электродинамика, вводят механические учения весьма широко в свои спекуляции.

Теперь во всех этих науках мы должны рассматривать силы. Во всех механических рассуждениях силы входят либо как производящие движение, либо как удерживаемые от этого другими силами. Таким образом, сила в своем самом общем смысле есть причина движения или стремления к движению; и чтобы открыть принципы, на которых истинно покоятся механические науки, мы должны исследовать природу и происхождение нашего знания о причинах.

В этих науках, однако, мы не имеем дела с причиной в ее более общем понимании, в котором она применяется ко всем видам деятельности, материальной или нематериальной; — к влиянию мысли и воли, а также к телесному давлению и силе притяжения. Наше дело в настоящее время только с такими причинами, которые непосредственно воздействуют на материю. Мы, тем не менее, в первую очередь рассмотрим природу причины в ее самой общей форме; а затем сузим наши спекуляции так, чтобы направить их специально на механические науки.

ГЛАВА II. Об идее причины.

1. Мы видим в окружающем нас мире постоянную последовательность причин и следствий, связанных друг с другом. Законы этой связи мы узнаем в значительной степени из опыта, путем наблюдения явлений, которые предстают нашему вниманию, сменяя друг друга. Но делая это и обращая внимание на эту последовательность явлений, о которых мы знаем с помощью наших чувств, мы привносим из нашего собственного ума идею причины. Эта идея, как мы уже показали в отношении других идей, не выводится из опыта, но имеет свое происхождение в самом уме; — вводится в наш опыт активной, а не пассивной частью нашей природы.

Под причиной мы подразумеваем некоторое качество, силу или эффективность, посредством которых состояние вещей производит последующее состояние. Так, движение тел из состояния покоя производится причиной, которую мы называем силой: и в частном случае, когда тела падают на Землю, эта сила называется гравитацией. В этих случаях концепции силы и гравитации получают свое значение от идеи причины, которую они включают: ибо сила мыслится как причина движения. Что эта идея причины не выводится из опыта, мы доказываем (как и в прежних случаях) следующим соображением: что мы можем делать утверждения, включающие эту идею, которые являются строго необходимыми и всеобщими; тогда как знание, полученное из опыта, может быть истинным лишь постольку, поскольку простирается опыт, и никогда не может содержать в себе никакого доказательства своей необходимости. Мы утверждаем, что «каждое событие должно иметь причину»: и это положение мы знаем как истинное, не только вероятно, и в общем, и насколько мы можем видеть: но мы не можем предположить его ложным ни в одном единственном случае. Мы так же уверены в нем, как в истинах арифметики или геометрии. Мы не можем сомневаться, что оно должно применяться ко всем событиям, прошлым и будущим, в каждой части Вселенной, так же верно, как к тем явлениям, которые мы сами наблюдали. Какие причины производят какие следствия; — что является причиной любого конкретного события; — что будет следствием любого особого процесса; — это пункты, в которых опыт может просветить нас. Наблюдение и опыт могут быть необходимы, чтобы позволить нам судить относительно таких материй. Но что каждое событие имеет некоторую причину, опыт не может доказать, так же как не может опровергнуть. Она не может добавить ничего к доказательству истины, как бы часто она ее ни иллюстрировала. Это учение, следовательно, не могло быть приобретено ее обучением; и идея причины, которую учение включает и от которой оно зависит, не могла прийти в наш ум из области наблюдения.

2. Что мы, действительно, применяем идею причины более обширным образом, чем это могло бы быть оправдано, если бы она была выведена только из опыта, легко показать. Ибо из принципа, что все должно иметь причину, мы не только рассуждаем относительно последовательности событий, которые происходят в ходе мира и которые образуют ход опыта; но мы заключаем, что сам мир должен иметь причину; — что цепь событий, связанных общей причинностью, должна иметь Первопричину природы, отличной от самих событий. Мы вправе это делать, если наша идея причины независима от опыта и выше его: но если у нас нет идеи причины, кроме той, которую мы собираем из опыта, это рассуждение совершенно беспочвенно и бессмысленно.

3. Опять же; используя наши способности наблюдения, мы осознаем последовательность явлений и событий. Но ни одно из наших чувств или способностей внешнего наблюдения не может обнаружить в этих явлениях силу или качество, которое мы называем причиной. Причина — это то, что связывает одно событие с другим; но ни одно чувство или восприятие не раскрывает нам, или не может раскрыть, никакой связи между событиями, которые мы наблюдаем. Мы видим, что одно явление следует за другим, но мы никогда не можем увидеть ничего, что показывает, что одно явление должно следовать за другим. Мы уже отмечали, что эта истина была подчеркнута метафизиками в современную эпоху и в целом принята теми, кто тщательно исследует связь своих собственных мыслей. Аргументы, действительно, достаточно очевидны. Один шар ударяет другой и заставляет его двигаться вперед. Но по какому принуждению? Где необходимость? Если ум может увидеть какое-либо обстоятельство в этом случае, которое делает результат неизбежным, пусть это обстоятельство будет указано. Но, в действительности, нет такой обнаруживаемой необходимости; ибо мы можем представить, что это событие вообще не происходит. Ударяемый шар может оставаться неподвижным, насколько мы можем видеть. «Но законы движения не позволят ему этого сделать». Несомненно, не позволят. Но законы движения изучаются из опыта и поэтому не могут доказать никакой необходимости. Почему законы движения не должны быть иными, чем они есть? Являются ли они обязательно истинными? Что они обязательно таковы, что действительно регулируют удар тел, — это, по крайней мере, не очевидная истина; и поэтому эта необходимость не может быть в обычных умах основанием для соединения удара одного шара с движением другого. И, безусловно, если это не удается, никакой другой основы такой необходимой связи не может быть показано. В этом случае, следовательно, события не видятся как обязательно связанные. Но если этот случай, где один шар движет другой импульсом, не является примером событий, демонстрирующих необходимую связь, мы будем тщетно искать любой пример такой связи. Нет, следовательно, никакого случая, в котором можно было бы наблюдать, что события обязательно связаны: наша идея причинности, которая подразумевает, что событие обязательно связано с причиной, не может быть выведена из наблюдения.

1 Book 3. chap. ii.

4. Но можно сказать, у нас нет никакой такой идеи причины, подразумевающей необходимую связь со следствием и качество, посредством которого эта связь производится. Мы не видим ничего, кроме последовательности событий; и под причиной мы не подразумеваем ничего, кроме некоторой последовательности событий; — а именно, постоянной, неизменной последовательности. Причина и следствие — это только два события, из которых второе неизменно следует за первым. Мы обманываем себя, когда воображаем, что наша идея причинности включает что-то большее.

На это я отвечаю вопросом: каково тогда значение максимы, приведенной выше и признаваемой всеми как универсально и обязательно истинная, что каждое событие должно иметь причину? Давайте переведем эту максиму на язык только что отмеченного объяснения; и она станет такой: — «Каждое событие должно иметь некоторое другое событие, неизменно предшествующее ему». Но почему должно? Где необходимость? Почему подобные события всегда должны быть предваряемы подобными, за исключением случаев, когда другие события вмешиваются? Что существует такая необходимость, никто не может сомневаться. Все признают, что если камень поднимается, потому что он брошен вверх в одном случае, камень, который поднимается в другом случае, также был брошен вверх или подвергся некоторой эквивалентной операции. Все признают, что в этом смысле каждый вид события должен иметь некоторый другой специфический вид события, предшествующий ему. Но этот поворот мыслей людей показывает, что они видят в событиях связь, которая не является простой последовательностью. Они видят в причине и следствии не просто то, что делает, часто или всегда, предшествует и следует, но то, что должно предшествовать и следовать. События не только соединены, они связаны. Причина — это больше, чем прелюдия, следствие — это больше, чем продолжение факта. Причина мыслится не как простой повод; это сила, эффективность, которая имеет реальное действие.

5. Таким образом, мы извлекли из максимы, что каждое следствие должно иметь причину, аргументы, чтобы показать, что у нас есть идея причины, которая не заимствована из опыта и которая включает больше, чем простую последовательность. Подобные аргументы могли бы быть выведены из любых других максим универсальной и необходимой значимости, которые мы можем получить относительно причины: как, например, максимы, что причины измеряются их следствиями и что реакция равна и противоположна действию. Эти максимы мы вскоре должны будем рассмотреть; но мы можем отметить здесь, что необходимая истина, которая им принадлежит, показывает, что они и идеи, которые они включают, не являются простыми плодами наблюдения; в то время как их значение, включая, как оно делает, нечто совершенно отличное от простой концепции последовательности событий, доказывает, что такая концепция далека от того, чтобы содержать весь смысл и значение нашей идеи причины.

Прогресс мнений философов по пунктам, обсуждаемым в этой главе, был одной из самых примечательных частей истории метафизики в современную эпоху: и я поэтому кратко отмечу некоторые из ее черт.

ГЛАВА III. Современные мнения относительно идеи причины.

1. К концу семнадцатого века в умах многих из наиболее энергичных и активных спекулянтов европейского литературного мира существовала сильная тенденция приписывать все наше знание учению опыта. Эта тенденция с ее последствиями, включая среди них реакцию, которая была произведена, когда догма была доведена до явно абсурдной крайности, оказала очень мощное влияние на прогресс метафизических доктрин вплоть до настоящего времени. Я перехожу к рассмотрению некоторых из наиболее заметных мнений, которые таким образом получили распространение среди философов, насколько это касается идеи причины.

Локк был одним из метафизиков, который произвел наибольший эффект в распространении этого мнения об исключительной зависимости нашего знания от опыта. Согласуясь с этой общей системой, он учил, что наши идеи причины и следствия получены из наблюдения вещей вокруг нас. Тем не менее, несмотря на эту его догму, он стремился все же использовать эти идеи в рассуждениях о предметах, которые далеко выходят за все пределы опыта: ибо он претендовал на то, чтобы доказать из нашей идеи причинности существование Божества.

2 Essay on the Human Understanding, b. ii.
c. xxvi.

3 B. iv. c. x.

Юм заметил эту очевидную непоследовательность; но объявил себя неспособным найти какое-либо средство от дефекта, столь фатального для наиболее важных частей нашего знания. Он мог видеть в нашей вере в последовательность причины и следствия ничего, кроме привычки ассоциировать в наших умах то, что часто было ассоциировано в нашем опыте. Он поэтому утверждал, что мы не можем с логической правильностью распространять нашу веру в такую последовательность на случаи, совершенно отличные от всех тех, из которых состоял наш опыт. Мы видим, сказал он, фактическое соединение двух событий; но мы никак не можем обнаружить необходимую связь; и поэтому у нас нет средств выводить причину из следствия или следствие из причины. Единственный способ, которым мы распознаем причину и следствие в поле нашего опыта, — это как неизменная последовательность: мы тщетно ищем что-либо, что может уверить нас в безошибочном следствии. И поскольку опыт является единственным источником нашего знания, мы не можем с какой-либо справедливостью утверждать, что мир, в котором мы живем, обязательно должен был иметь причину.

4 Hume’s Phil. of the Human Mind, vol. i. p. 94.

2. Эта доктрина, взятая в сочетании с известным скептицизмом ее автора по религиозным вопросам, произвела значительное брожение в спекулятивном мире. Решение трудности, таким образом брошенной перед философами, отнюдь не было очевидным. Было тщетно пытаться найти в опыте какое-либо другое свойство причины, чем постоянная последовательность следствия. Тем не менее было столь же тщетно пытаться убедить людей, что у них нет идеи причины; или даже поколебать их веру в убедительность привычных аргументов относительно необходимости первопричины всего, что есть и происходит. Соответственно, эти враждебные и, по-видимому, непримиримые доктрины — обязательная необходимость причины каждого события и невозможность нашего знания такой необходимости — были, наконец, допущены расположиться бок о бок. Рид, Битти и другие сформировали одну партию, которая показала, как широко и постоянно идея причины пронизывает все процессы человеческого ума: в то время как другая секта, включая Брауна и, по-видимому, Стюарта, утверждала, что эта идея всегда способна быть разрешена в постоянную последовательность; и эти последние рассуждатели пытались предотвратить опасные и шокирующие выводы, которые некоторые лица могли бы попытаться сделать из их мнения, объявляя максиму «Каждое событие должно иметь причину» инстинктивным законом веры или фундаментальным принципом человеческого ума.

5 Stewart’s Active Powers, vol. i. p. 347.
Browne’s Lectures, vol. i. p. 115.

3. В то время как этот ряд дискуссий продолжался в Британии, великий метафизический гений в Германии разрешал возникшее затруднение иным способом. Спекуляции Канта, как он сам сообщает, возникли из хода мыслей, к которому подтолкнули сочинения Юма; а «Критика чистого разума» (Kritik der Reinen Vernunft) была опубликована в 1787 году с целью показать истинную природу нашего познания.

Решение только что упомянутых трудностей, предложенное Кантом, существенно отличается от вышеизложенного. Согласно Брауну, наблюдаемая последовательность и выводимая из нее причинность — память о прошлых соединениях событий и вера в подобные будущие соединения — суть факты, независимые, насколько мы можем судить, но неразрывно связанные законом нашей ментальной природы. Согласно Канту, причинность является неотъемлемым условием нашего опыта: связь событий необходима для того, чтобы мы воспринимали их как события. Будущие явления должны быть связаны причинностью так же, как и прошлые, поскольку мы не можем мыслить прошлое, настоящее и будущее без такой связи. Мы не можем сосредоточить ум на явлениях, не включая эти явления в ряд причин и следствий. Отношение причинности — это условие, при котором мы мыслим события, подобно тому как отношения пространства являются условием, при котором мы видим объекты.

6 Lectures, vol. i. p. 114.

4. В столь абстрактном предмете нелегко сделать наши различия вполне ясными. Некоторые иллюстрации Брауна, по-видимому, очень близки к доктрине Канта. Так, он говорит: «Форма тел есть отношение их элементов друг к другу в пространстве, сила тел есть их отношение друг к другу во времени». И все же, несмотря на такие сближения в выражении, кантовская доктрина представляется отличной от взглядов Стюарта и Брауна в их общепринятом понимании. Согласно шотландским философам, причина и следствие — это две вещи, соединенные в нашем уме законом нашей природы. Но этот взгляд требует от нас предположения, что мы можем помыслить отсутствие этого закона и несвязанность хода событий. Если мы можем понять, в чем заключается особая сила этого закона, мы должны быть способны вообразить, каково было бы положение дел, если бы закон не существовал. Мы должны быть способны помыслить ум, который не связывает следствия с причинами. Кантовская доктрина, напротив, учит, что мы не можем вообразить события, свободные от связи причины и следствия: эта связь есть условие нашего постижения любых реальных явлений; мы не можем мыслить реальную последовательность вещей иначе, как предполагающую действие причин. В шотландской системе прошлое и будущее по своей природе независимы, но связаны правилом; в немецкой системе они разделяют общую природу и взаимное отношение благодаря акту мышления, который делает их прошлым и будущим. В первой доктрине причина — это узы, которые связывают; в последней — это характер, который пронизывает и формирует события. Шотландские метафизики лишь утверждают универсальность отношения; немецкий мыслитель пытается сверх того объяснить его необходимость.

7 Lectures, vol. i. p. 127.

При таком положении дел иллюстрации, подобные приведенной выше иллюстрации д-ра Брауна, в которой он представляет причину как отношение того же рода, что и форма, по-видимому, не совсем точно соответствуют его мнениям. Можно ли должным образом сказать, что отношения фигуры связаны друг с другом законом нашей природы или склонностью нашего ментального устройства? Можем ли мы приписать закону нашего мышления то, что мы верим, будто три угла треугольника равны двум прямым? Если так, мы должны привести ту же причину для нашей веры в то, что две прямые линии не могут заключить пространство; или что три и два — пять. Но укажет ли нам кто-нибудь на фундаментальный закон нашего устройства как на причину веры в то, что три и два — пять? Разве мы не видим, что это так, так же ясно, как видим, что их три и два? Можем ли мы вообразить законы нашего устройства отмененными так, чтобы три и два составляли нечто отличное от пяти; чтобы замкнутое пространство лежало между двумя прямыми линиями; чтобы три угла плоского треугольника были больше двух прямых? Мы не можем этого помыслить. Если числа суть три и два; если линии суть прямые; если треугольник есть прямолинейный треугольник, следствия неизбежны. Мы не можем даже вообразить обратное. Нам не нужен закон, чтобы предписывать вещам быть тем, что они есть. Следовательно, отношение причины и следствия, будучи того же рода, что и необходимые отношения фигуры и числа, не может должным образом называться установленным в нашем уме особым законом нашего устройства: ибо мы отвергаем ту расплывчатую и неуместную фразеологию, которая говорит об отношениях фигуры и числа как об «определяемых законами веры».

5. В настоящей работе мы принимаем и усваиваем в качестве основы нашего исследования нашего познания существование необходимых истин о причинах, подобно тому как существуют необходимые истины о фигуре и числе. Мы находим такие истины повсеместно установленными и признаваемыми среди ученых и среди мыслителей в целом. Все механики согласны с тем, что противодействие равно и противоположно действию, как когда одно тело давит на другое, так и когда одно тело передает движение другому. Все рассуждающие присоединяются к утверждению не только того, что каждое наблюдаемое изменение движения имело причину, но и того, что каждое изменение движения должно иметь причину. Здесь мы имеем определенные части существенного и несомненного знания. Теперь, существенный момент во взгляде, который мы должны принять на идею причины, состоит в следующем: наш взгляд должен быть таким, чтобы сформировать прочную основу для нашего знания. Мы имеем в механических науках определенные универсальные и необходимые истины о предмете причин. Теперь, любой взгляд, который относит нашу веру в причинность к простому опыту или привычке, не может объяснить возможность таких необходимых истин, поскольку опыт и привычка никогда не могут привести к восприятию необходимой связи. Но взгляд, который учит нас признавать аксиомы о причине, как мы признаем аксиомы о пространстве, приведет нас к тому, чтобы рассматривать науку механику как столь же достоверную и универсальную, как наука геометрия; и тем самым существенно повлияет на наше суждение о природе и притязаниях нашего научного знания.

Аксиомы о причине или о силе, которая, как мы увидим, является модификацией причины, будут вытекать из идеи причины, точно так же как аксиомы о пространстве и числе вытекают из идей пространства и числа или времени. И таким образом, положения, составляющие науку механику, доказывают, что мы обладаем идеей причины, в том же смысле, в каком положения геометрии и арифметики доказывают наше обладание идеями пространства и времени или числа.

6. Идея причины, подобно идеям пространства и времени, является частью активных сил ума. Отношение причины и следствия есть отношение или условие, при котором постигаются события, каковое отношение не дается наблюдением, а поставляется самим умом. Согласно взглядам, которые объясняют наше постижение причины ссылкой на привычку или на предполагаемый закон нашей ментальной природы, причинная связь есть следствие воздействий, которым ум пассивно подчиняется; но согласно взгляду, к которому мы приходим, эта связь есть результат способностей, которые ум активно упражняет. И таким образом, отношение причины и следствия есть условие нашего постижения последовательных событий, часть постоянной и универсальной активности ума, источник необходимых истин; или, суммируя все это в одной фразе, фундаментальная идея.

ГЛАВА IV. Об аксиомах, относящихся к идее причины.

1. Причины суть абстрактные концепции. Теперь мы должны выразить, насколько можем, фундаментальный характер той идеи причины, существование которой мы только что доказали. Это может быть сделано, по крайней мере для целей рассуждения, в данном случае, как и в предыдущих, посредством аксиом. Я изложу основные аксиомы, относящиеся к этому предмету, отсылая читателя к его собственным мыслям за аксиоматическим свидетельством, которое им присуще.

Но я должен сначала заметить, что для выражения общих и абстрактных истин о причине и следствии эти термины, причина и следствие, должны пониматься в общем и абстрактном смысле. Когда одно событие порождает другое, первое событие в обычном языке часто называют причиной, а второе — следствием. Так, столкновение двух бильярдных шаров можно назвать причиной того, что один из них отклоняется от пути, по которому он двигался. Однако для наших нынешних целей мы не должны применять термин «причина» к таким явлениям, как это столкновение и отклонение, а к определенной концепции, силе, абстрагированной от всех таких частных событий и рассматриваемой как качество или свойство, посредством которого одно тело воздействует на движение другого. И точно так же в других случаях причина должна мыслиться как некое абстрактное качество, мощь или эффективность, посредством которых производится изменение; качество, не тождественное событиям, но раскрываемое посредством них. Этот абстрактный способ концептуализации силы и причины не только полезен при выражении фундаментальных принципов науки, но и предоставляет нам единственный способ, которым такие принципы могут быть изложены в общем виде и приведены к существенной истине и реальному знанию.

Понимая, таким образом, причину в этом смысле, мы переходим к нашим аксиомам.

2. Первая аксиома. Ничто не может происходить без причины.

Каждое событие, какого бы рода оно ни было, должно иметь причину в том смысле термина, который мы только что указали; и то, что оно должно ее иметь, есть универсальное и необходимое положение, на которое мы непреодолимо соглашаемся, как только оно понято. Мы верим, что каждое явление возникает, — мы мыслим, что каждое изменение происходит, — не только при наличии чего-то, предшествующего ему, но и чего-то, благодаря чему оно становится тем, что оно есть. Следствие без причины; событие без предшествующего условия, включающего эффективность, посредством которой событие производится; — это предположения, которые мы не можем допустить ни на мгновение. То, что связь следствия с причиной универсальна и необходима, есть универсальное и постоянное убеждение человечества. Оно сохраняется в умах всех людей, не потревоженное всеми нападками софистики и скептицизма; и, как мы видели в последней главе, остается непоколебимым, даже когда его основания кажутся разрушенными. Эта аксиома выражает, до некоторой степени, нашу идею причины; и когда эта идея ясно постигнута, аксиома не требует доказательства и, в самом деле, не допускает никакого, которое сделало бы ее более очевидной. Что, несмотря на свою простоту, она полезна в наших спекуляциях, мы увидим в дальнейшем; но прежде всего мы должны рассмотреть другие аксиомы, относящиеся к этому предмету.

3. Вторая аксиома. Следствия пропорциональны своим причинам, а причины измеряются своими следствиями.

Мы уже сказали, что причина есть то качество или мощь, в обстоятельствах каждого случая, посредством которых производится следствие; и эта мощь, абстрактное свойство состояния вещей, к которому она принадлежит, никак не может непосредственно подпасть под познание чувств. Причина, какого бы рода она ни была, не постигается как включающая объекты и события, которые разделяют ее природу, будучи соразмерными с определенными ее частями, как это делают пространство и время. Поэтому она не может, подобно им, измеряться повторением своих собственных частей, как пространство измеряется повторением дюймов, а время — повторением минут. Причины могут быть большими или меньшими; как, например, сила человека больше силы ребенка. Но насколько одна больше другой? Как нам сравнивать абстрактную концепцию, силу, в таких случаях, как эти?

На это очевидный и единственный ответ состоит в том, что мы должны сравнивать причины посредством их следствий; что мы должны сравнивать силу посредством чего-то, что сила может сделать. Ребенок может поднять одну вязанку; человек может поднять десять таких вязанок: у нас здесь есть средство сравнения. И независимо от того, должно ли правило применяться таким образом, то есть по количеству вещей, на которые воздействуют (вопрос, который мы должны будем рассмотреть в дальнейшем), ясно, что эта форма правила, а именно отсылка к тому или иному следствию как к нашей мере, является правильной, потому что единственно возможной формой. Причина определяет следствие. Причина будучи той же самой, следствие должно быть тем же самым. Связь этих двух управляется фиксированным и нерушимым правилом. Она не допускает никакой двусмысленности. Каждая степень интенсивности в причине имеет некоторую особую модификацию следствия, соответствующую ей. Отсюда следствие есть безотказный показатель величины причины; и если это измеримое следствие, оно дает меру причины. Мы не можем иметь другой меры; но нам не нужна другая, ибо эта точна, достаточна и полна.

Можно сказать, что одной и той же причиной производятся различные следствия. Солнечное тепло плавит воск и расширяет ртуть. Сила тяжести заставляет тела двигаться вниз, если они свободны, и давить на свои опоры, если они поддерживаются. Какое из следствий должно быть взято в качестве меры тепла или гравитации в этих случаях? На это мы отвечаем, что если бы у нас были просто различные состояния одной и той же причины для сравнения, любое из следствий могло бы быть взято. Солнечное тепло в разные дни могло бы измеряться расширением ртути или количеством расплавленного воска. Сила тяжести, если бы она была различной в разных местах, могла бы измеряться пространствами, на которые данный вес прогнул бы упругую опору, или пространствами, на которые тело упало бы за данное время. Все эти меры согласуются с общим характером нашей идеи причины.

4. Ограничение второй аксиомы. Но могут существовать обстоятельства в природе случая, которые могут далее определять род следствия, которое мы должны взять для меры причины. Например, если причины мыслятся как таковые, что способны к сложению, следствия, взятые как их мера, должны соответствовать этому условию. Это случай с механическими причинами. Веса двух тел суть причины давления, которое они оказывают вниз; и эти веса способны к сложению. Вес двух есть сумма веса каждого. Поэтому мы не свободны сказать, что веса должны измеряться пространствами, на которые они прогибают определенную упругую опору, если мы сначала не удостоверились, что весь вес прогибает ее на пространство, равное сумме прогибов, произведенных отдельными весами. Без этой предосторожности мы могли бы получить противоречивые результаты. Два веса, каждый величиной 3, как измерено по их следствиям, могли бы, если бы мы взяли прогибы пружины за следствия, быть вместе равны 5 или 7 при том же роде измерения. Ибо прогиб, произведенный двумя весами по 3, мог бы, насколько мы можем видеть заранее, быть более или менее чем вдвое больше прогиба, произведенного одним весом 3. То, что силы способны к сложению, есть условие, которое ограничивает и, как мы увидим, в некоторых случаях строго фиксирует род следствий, которые должны быть взяты как их меры.

Причины, которые таким образом способны к сложению, должны измеряться повторным сложением равных количеств. Две такие причины равны друг другу, когда они производят точно такое же следствие. До сих пор наша аксиома применяется непосредственно. Но эти две причины могут быть сложены вместе; и будучи таким образом сложены, они вдвое больше одной из них; и причина, составленная сложением трех таких, в три раза больше первой; и так далее для любой меры вообще. Этим средством, и только этим средством, мы имеем полную и последовательную меру тех причин, которые концептуализируются как подлежащие этому условию быть сложенными и умноженными.

Причины в настоящей главе должны пониматься в самом широком смысле термина; и аксиома, находящаяся под нашим рассмотрением, применяется к ним всякий раз, когда они такого рода, что допускают какую-либо меру вообще. Но случаи, которые мы имеем более конкретно в виду, суть механические причины, причины движения и равновесия тел. В этих случаях силы мыслятся как способные к сложению; и то, что было сказано о мере причин в таких случаях, применяется исключительно к механическим силам. Два веса, помещенные вместе, могут рассматриваться как единый вес, равный сумме двух. Два давления, толкающие тело в одном направлении в одной и той же точке, тождественны во всех отношениях некоторому единому давлению, их сумме, толкающему подобным образом; и это верно, независимо от того, приводят ли они тело в движение. В случаях механических сил, поэтому, мы берем некоторое определенное следствие, порожденную скорость или поддерживаемый вес, которое может зафиксировать единицу силы; и мы затем измеряем все другие силы последовательным повторением этой единицы, как мы измеряем все пространства последовательным повторением нашей единицы линейной меры.

Но эти шаги в формировании науки механики будут далее объяснены, когда мы придем к тому, чтобы проследить наши аксиомы о причине в их применении в этой науке. В настоящее время мы, возможно, достаточно объяснили аксиому, что причины измеряются своими следствиями, и мы теперь переходим к третьей аксиоме, также имеющей большое значение.

5. Третья аксиома. Противодействие равно и противоположно действию.

В случае механических сил действие причины часто происходит посредством операции одного тела на другое; и в этом случае действие всегда и неизбежно сопровождается противоположным действием. Если я давлю на камень рукой, камень давит на мою руку в ответ. Если один шар ударяет другой и приводит его в движение, второй шар уменьшает движение первого. В этих случаях операция взаимна; действие сопровождается противодействием. И во всех таких случаях противодействие есть сила точно той же природы, что и действие, приложенная в противоположном направлении. Давление, приложенное к телу в покое, сопротивляется и уравновешивается другим давлением; когда давление одного тела приводит другое в движение, тело, хотя оно уступает силе, тем не менее оказывает на давящее тело силу, подобную той, которую оно испытывает.

Теперь аксиома утверждает далее, что это противодействие равно, а также противоположно действию. Ибо противодействие есть следствие действия и определяется им. И поскольку оба, действие и противодействие, суть силы одной и той же природы, каждая может рассматриваться как причина и как следствие; и они должны, поэтому, определять друг друга общим правилом. Но это соображение ведет необходимо к их равенству: ибо поскольку правило взаимно, если бы мы могли на мгновение предположить противодействие меньшим, чем действие, мы должны были бы, по тому же правилу, предположить действие меньшим, чем противодействие. И таким образом действие и противодействие в каждом таком случае строго равны друг другу.

Легко видеть, что эта аксиома не есть положение, которое доказывается или может быть доказано опытом; но что ее истинность предшествует частному наблюдению и зависит от нашей концепции действия и противодействия. Подобно нашим другим аксиомам, эта имеет свой источник в идее; а именно, в идее причины, при том частном условии, в котором причина и следствие взаимны. Необходимая и универсальная истина, которую мы не можем не приписывать аксиоме, показывает, что она не извлечена из запасов опыта, которые никогда не могут содержать истины такого характера. Соответственно, она утверждалась с равной уверенностью и общностью теми, кто не ссылался на опыт для своих принципов, и теми, кто ссылался. Леоникус Томеус, комментатор Аристотеля, чья работа была опубликована в 1552 году, и, следовательно, в период, когда никакие правильные мнения о механическом противодействии не были распространены, по крайней мере в его школе, говорит в своих замечаниях к вопросам автора о передаче движения, что «противодействие равно и противоположно действию». Тот же принцип принимался как должное всеми сторонами во всех спорах о надлежащей мере силы, о которых нам придется говорить: и был бы строго истинным как закон движения, какую бы из соперничающих интерпретаций меры термина «действие» мы ни взяли.

6. Объем третьей аксиомы. Можно естественно спросить, распространяется ли эта третья аксиома относительно причинности на какие-либо другие случаи, кроме случаев механического действия, поскольку понятие причины в целом, безусловно, имеет гораздо более широкий объем. Например, когда горячее тело нагревает холодное, существует ли необходимо равное противодействие второго тела на первое? Охлаждает ли снежок руку мальчика ровно настолько, насколько рука нагревает снег? На это мы отвечаем, что в каждом случае, в котором одно тело действует на другое своими физическими качествами, должно быть некоторое противодействие. Никакое тело не может воздействовать на другое, не будучи само также затронутым. Но в любом физическом изменении действие есть абстрактный термин, который может быть различно понят. Горячая рука может расплавить холодное тело или может согреть его: какой род следствия должен быть взят как действие? Это остается определить другими соображениями.

Во всех случаях физического изменения, произведенного одним телом в другом, обычно возможно предположить такое значение действия, что противодействие будет того же рода, что и действие; и когда это сделано, третья аксиома причинности, что противодействие равно действию, является универсально истинной. Так, если горячее тело нагревает холодное, изменение может быть концептуализировано как перенос некоторого вещества, тепла или теплорода, от первого тела ко второму. На этом предположении первое тело теряет ровно столько тепла, сколько другое приобретает; действие и противодействие равны. Но если противодействие иного рода, чем действие, мы больше не можем применять аксиому. Если горячее тело плавит холодное, последнее охлаждает первое: здесь, следовательно, есть противодействие; но до тех пор, пока действие и противодействие изложены в этой форме, мы не можем утверждать никакого равенства между ними.

Рассматривая вторичные механические науки, мы увидим далее, каким образом мы можем концептуализировать физическое действие одного тела на другое, так что те же аксиомы, которые являются основой науки механики, будут применяться к изменениям, не являющимся на первый взгляд явно механическими.

Три аксиомы причинности, которые мы теперь изложили, суть фундаментальные максимы всякого рассуждения о причинах в отношении их количеств; и в дальнейшем будет показано, что эти аксиомы формируют основу науки механики, определяя ее форму, объем и достоверность. Мы должны, однако, в первую очередь рассмотреть, как мы приобретаем те концепции, на которых должны быть применены установленные теперь аксиомы.

[2-е изд.] [Аксиома о том, что противодействие равно и противоположно действию, может показаться находящейся в противоречии с максимой о причине, которая является общепринятой; а именно, что «причина предшествует следствию, а следствие следует за причиной». Ибо можно сказать, если А, действие, и R, противодействие, могут рассматриваться как взаимно причина друг друга, А должно предшествовать R, и все же должно следовать за ним, что невозможно. Но на это я отвечаю, что в тех случаях прямой причинности, к которым применяется максима, причина и следствие не последовательны, а одновременны. Если я давлю на некоторое препятствие, препятствие сопротивляется и возвращает давление в тот же момент, когда оно приложено, а не после какого-либо интервала времени, как бы мал он ни был. Обычная максима, что следствие следует за причиной, возникла из практики рассмотрения в качестве примеров причины и следствия не мгновенных сил или причин и мгновенных изменений, которые они производят; но взятия вместо этого последнего кумулятивных следствий, произведенных с течением времени и сравниваемых с подобными результатами, происходящими без действия причины. Так, если мы изменим длину маятника часов, это изменение производит как свое следствие последующее изменение хода часов: потому что ход измеряется накопленными следствиями гравитации маятника до и после изменения. Но маятник производит свое механическое следствие на спусковой механизм в момент своего контакта, и каждое колесо на следующее — в момент своего контакта. Как было сказано в рецензии на эту работу: «Время, потерянное в случаях косвенной физической причинности, поглощается движениями, которые происходят среди частей механизма в действии, посредством которых активные силы, таким образом преобразованные в импульс, переносятся через интервалы пространства к новым точкам действия, причем движение материи в таких случаях рассматривается как простой носитель силы». (Quarterly Rev. № cxxxv. стр. 212.)

Этот предмет я далее рассматривал в «Записках Кембриджского философского общества», том vii, часть iii.] [В этом третьем издании я добавляю эту дискуссию.]

Дискуссия вопроса: — Являются ли причина и следствие последовательными или одновременными?

Я в разное время представлял этому Обществу диссертации о метафизических основаниях и элементах нашего знания, и особенно об основаниях науки механики. Поскольку эти спекуляции не преминули вызвать некоторое внимание, как здесь, так и в других местах, я искушен выдвинуть таким же образом некоторые дополнительные рассуждения того же рода. В самом деле, непосредственный повод для настоящего мемуара сам по себе является свидетельством того, что такие предметы не считаются лишенными интереса для общего читателя; ибо я приведен к взглядам и рассуждениям, которые я сейчас собираюсь представить Обществу, некоторыми замечаниями в одном из наших самых популярных журналов («Quarterly Review», статья об «Истории и философии индуктивных наук», июнь 1841 г.). Автор, обладающий исключительной остротой и всеохватностью взгляда, сделал там замечания о доктринах, которые я изложил в «Философии индуктивных наук», каковые замечания представляются мне в высшей степени поучительными и философскими. Я не собираюсь, однако, здесь обсуждать полностью доктрины, содержащиеся в этой критике. Что касается ее общей тенденции, я замечу лишь, что автор не принимает в той форме, в которой я ее дал, отчет о происхождении и основании необходимых и универсальных истин. Я утверждал, что наше знание происходит из ощущений и идей; и что идеи, которые являются условиями восприятия, такие как пространство, время, подобие, причина, делают универсальное и необходимое знание возможным; тогда как если бы знание происходило только из ощущения, оно не могло бы иметь этих характеристик. Я, более того, перечислил длинный ряд фундаментальных идей как основ соответствующего ряда наук, о каковых науках я показал также, посредством исторического обзора, что они претендуют на обладание универсальными истинами, и их притязания признаются. Я пошел дальше: ибо я изложил аксиомы, которые вытекают из этих фундаментальных идей и которые являются логическими основаниями необходимости и универсальности в истинах каждой науки, когда наука представлена в форме доказанной системы. Рецензент не соглашается с этой доктриной, ни с аргументом, которым она поддерживается; а именно, что опыт не может привести к универсальным истинам иначе, как посредством универсальной идеи, поставляемой умом и вливаемой в частные факты, которые предоставляет наблюдение. Он считает, что существование универсальных истин в нашем знании может быть объяснено иначе. Он полагает, что достаточным отчетом о предмете является сказать, что мы переходим от частного опыта к универсальной истине в силу «индуктивной склонности — непреодолимого импульса ума к обобщению ad infinitum». Я не буду здесь останавливаться на очень сильных причинах, которые могут быть приведены, как я полагаю, для того, чтобы не принимать это как полное и удовлетворительное объяснение трудности. Вместо того чтобы делать это, я здесь ограничусь замечанием, что даже если мы примем выражения рецензента, мы все равно должны настаивать на том, что существуют различные формы импульса ума к обобщению, соответствующие каждой из фундаментальных идей нашей системы. Эти фундаментальные идеи, если они не являются ничем иным, должны по крайней мере быть приняты как классификация способов действия индуктивной склонности — как столь же многие различные пути и тенденции импульса к обобщению: и аксиомы, которые я изложил как выраженные результаты фундаментальных идей и как шаги, посредством которых эти идеи делают универсальные истины возможными, все еще не менее достойны внимания, если они изложены как результаты нашего импульса к обобщению; и как шаги, посредством которых этот импульс, во многих своих различных формах, делает универсальные истины возможными. Импульс к обобщению в той операции, посредством которой он ведет нас к аксиомам геометрии и к аксиомам механики, принимает очень различные курсы; и эти курсы вполне могут заслужить того, чтобы быть изученными отдельно. И, возможно, даже если мы примем этот взгляд на философию нашего знания, нельзя найти более простого или ясного способа описания и различения этих фундаментально различных операций индуктивной склонности, чем сказав, что в одном случае она действует согласно идее пространства, в другом — согласно идее механической причины; и подобная фразеология может быть использована для всех других случаев.

Это, таким образом, будучи понятым, моей настоящей целью является рассмотреть некоторые весьма замечательные и, как представляется мне, новые взгляды на идею причины, которые выдвигает рецензент. И они могут быть лучше всего приведены к нашей дискуссии путем рассмотрения их как попытки решить вопрос: следует ли, согласно нашим фундаментальным постижениям отношения причины и следствия, следствие за причиной в порядке времени или оно одновременно с ней.

На первый взгляд этот вопрос может показаться полностью решенным нашими фундаментальными убеждениями относительно причины и следствия и аксиомами, которые были предложены почти всеми авторами и получили всеобщее хождение среди рассуждающих на этот предмет. Что причина должна предшествовать следствию, что следствие должно следовать за причиной — это, казалось бы, самоочевидные истины, принимаемые и признаваемые всеми лицами во всех рассуждениях, в которых встречаются эти понятия. Такая доктрина обычно утверждается в общих терминах и кажется подтвержденной во всех применениях идеи причины. Тяжелое тело производит движение своим весом; произведенное движение последует во времени за давлением, которое оказывает вес. В машине тела толкают или ударяют друг друга и таким образом производят ряд движений; каждое движение в этом случае есть результат движений и конфигураций, которые предшествовали ему. Весь ряд таких движений использует время; и это время заполнено и измерено рядом причин и следствий, причем следствия, в свою очередь, являются причинами других следствий. Это обычный способ постижения универсального хода событий, в котором цепь причинности и прогресс времени рассматриваются как каждое необходимое условие и сопровождение другого.

Но это, замечает критик, неверно в прямой причинности. «Если предшествование и следствие в вопросе понимаются как интерполяция интервала времени, как бы мал он ни был, между действием причины и производством следствия, мы рассматриваем это как недопустимое. В производстве движения силой, например, хотя следствие кумулятивно при продолженном усилии причины, все же каждое элементарное или индивидуальное действие, по нашему постижению, мгновенно сопровождается соответствующим приращением импульса в движимом теле. Во всех динамических рассуждениях никто никогда не думал интерполировать мгновение времени между действием и его результирующим импульсом; не кажется это и необходимым». Это настолько очевидно, что кажется странным, что это может иметь вид новизны; однако, насколько мне известно, предмет никогда прежде не был поставлен в ту же точку зрения. Но поскольку это так, возникает вопрос, как это происходит, что время, кажется, используется в прогрессе от причины к следствию? Как это происходит, что мнение о следствии, последующем за причиной, вообще утвердилось? И на это ответ критика очевиден: — это так в случаях косвенного или кумулятивного следствия. Если шар А ударяет другой, B, и приводит его в движение, и B ударяет C и приводит его в движение, удар A может рассматриваться как причина, хотя и не прямая причина, движения C. Теперь время, а именно время движения B после того, как оно ударено A, и до того, как оно ударяет C, вмешивается между ударом A и началом движения C: то есть между причиной и ее следствием. В этом смысле следствие последует за причиной. Далее, если тело приведено в движение рядом импульсов, действующих через конечные интервалы времени, все в одном направлении, движение в конце всех этих интервалов есть следствие всех импульсов и существует после того, как они все подействовали. Это кумулятивное следствие и последующее за каждым отдельным действием причины. Но в этом случае каждый импульс производит свое следствие мгновенно, и время используется не в переходе от какой-либо причины к ее следствию, а в интервалах между действием нескольких причин, в течение которых интервалов тело продолжает двигаться с уже переданной ему скоростью. В каждом импульсе сила производит движение: и движение продолжается, пока не произойдет новое изменение, тем же родом действия. Сила может быть сказана, на языке, используемом критиком, быть преобразованной в импульс; и в последовательных импульсах последовательные части силы таким образом преобразуются; тогда как в промежуточных интервалах сила, таким образом преобразованная в импульс, переносится телом из одного места в другое, где ее ожидает новое изменение. «Причина поглощается и преобразуется в следствие и в нем сохраняется». Отсюда, как говорит автор: «Время, потерянное в случаях косвенной физической причинности, есть то, которое поглощается движениями, происходящими среди частей механизма, приведенного в действие, посредством которых активные силы, таким образом преобразованные в механизм, переносятся через интервалы пространства к новым точкам действия, причем движение материи в таких случаях рассматривается как простой носитель силы»: — и когда сила прямо противодействует силе, их взаимное уничтожение должно быть концептуализировано, как говорит рецензент, как мгновенное. Мы можем, поэтому, едва ли сопротивляться его выводу, что люди были введены в заблуждение, предполагая последовательность как черту в отношении причины и следствия; и мы можем легко согласиться с его предположением, что последовательность, когда она наблюдается, должна считаться верным указанием на косвенное действие, сопровождаемое движением частей.

Но все же, если мы обратимся на мгновение к другим родам причинности, мы, кажется, вынуждены на каждом шагу признавать истинность обычной максимы на этот предмет, что следствия последуют за причинами. Разве яд, принятый в определенный момент, не есть причина расстройства и смерти, которые следуют в последующий период? Разве ранняя благоразумность человека не есть часто причина его процветания в более поздней жизни, и его глупость, хотя на мгновение она может произвести удовлетворение, в конечном счете причина его разорения? И даже в случае механизма, если в часах, которые идут правильно, мы изменим длину маятника, не есть ли это изменение причиной изменения, которое впоследствии происходит в ходе часов? Не суть ли все эти и бесчисленные другие случаи примерами, в которых обычное понятие следствия, следующего за причиной, подтверждается? и не являются ли они непримиримыми с новой доктриной причины и следствия, будучи одновременными?

Чтобы распутать эту кажущуюся путаницу, давайте сначала рассмотрим случай, упомянутый последним, случай часов, в которых сделано некоторое изменение, которое влияет на ход.

До тех пор, пока части часов остаются неизмененными, их ход останется неизмененным; и любая часть, которая рассматривается как способная к изменению, может рассматриваться как, если угодно, причина неизмененного хода, будучи сама неизмененной. Но мы обычно не вводим позитивную идею причины, чтобы соответствовать этому отрицанию изменения. Если мы говорим о ходе как о неизмененном, мы можем также сказать, что это так, потому что нет причины изменения. Устойчивый ход есть указание на отсутствие какой-либо причины изменения; и ход измеряет прогресс времени в состоянии вещей, в котором причины изменения таким образом исключены. Если изменение происходит в какой-либо части часов, раз и навсегда, ход изменен; но новый ход устойчив, как был старый ход, и, подобно ему, измеряет равномерный прогресс времени. Но разница между новым ходом и старым вызвана разницей частей часов; и новый ход может очень правильно быть сказано быть вызванным изменением частей и быть последующим за ним: ибо он преобладает после изменения и не преобладает до него.

Но как этот взгляд примирить с тем, который только что процитирован из рецензента и, как казалось, удовлетворительно доказан им; согласно которому все механические следствия одновременны со своими причинами, а не последуют за ними? Мы имеем здесь два взгляда в тесном контакте и в кажущемся противоречии.

В ходе часов части находятся в движении; и эти движения определяются силами, возникающими из формы и связи частей механизма. Каждая из сил, таким образом приложенных в любой момент, производит свое следствие в тот же момент; и таким образом, поскольку термин «причина» относится к таким мгновенным силам, причина и следствие одновременны. Но если такие мгновенные силы действуют через последовательные интервалы времени, движение в течение каждого интервала неизменно и своим равномерным прогрессом измеряет прогресс времени. И таким образом движение машины состоит из ряда интервалов, в течение каждого из которых движение равномерно и измеряет время; отделенных друг от друга рядом изменений, при каждом из которых изменение измеряет мгновенную силу и одновременность с ней. И если в этом случае мы предположим в любой точке времени, что мгновенные силы прекращаются, последовательность их будучи завершенной, с той точки времени движение было бы равномерным. И поскольку скорость движения в каждом интервале времени определяется мгновенной силой, которая действовала последней, и предшествующим движением, скорость движения в каждом интервале времени определяется всеми предшествующими мгновенными силами. Отсюда, когда ряд мгновенных сил останавливается, скорость, с которой движение продолжается постоянно, с той точки времени, определяется предшествующим рядом таких сил, каковой ряд может рассматриваться как совокупная причина; и отсюда следует, что постоянное следствие определяется совокупной причиной; и в этом смысле следствие последует за причиной.

Таким образом мы получаем в этом случае решение трудности, которая поставлена перед нами. Мгновенное следствие или изменение одновременно с мгновенной силой или причиной, которой оно произведено. Но если мы рассматриваем ряд таких мгновенных сил как единую совокупную причину, а конечное состояние как постоянное следствие этой причины, следствие последует за причиной. В этом случае за причиной непосредственно следует следствие. Причина действует во времени: следствие продолжается во времени. Времена, занятые причиной и следствием, следуют друг за другом, одно заканчиваясь в точке времени, в которой начинается другое. Но время, которое занимает причина, действительно составлено из ряда мгновений равномерного движения, интерполированных между мгновенными силами; и в течение времени, что этот ряд причин продолжается, чтобы составить совокупную причину, ряд следствий продолжается, чтобы составить конечное следствие. Существует прогрессивная причина и прогрессивное следствие, которые идут вместе и занимают одно и то же конечное время; и эта одновременная прогрессия составлена из всех одновременных мгновенных шагов причины и следствия. Совокупная причина есть сумма прогрессии причин; конечное следствие есть последний член прогрессии следствий. На каждом шаге, как говорит рецензент, причина преобразуется в следствие; и оно сохраняется в результатах в течение промежуточных интервалов; и занятое время есть не время, которое вмешивается между причиной и следствием на каждом шаге, а время, которое вмешивается между этими преобразованиями.

Я предположил, что силы действуют в отдельные мгновения и перестают действовать в интервалах между ними; и тогда совокупность таких интервалов составляет конечное время, в течение которого действует совокупная сила. Но если действие силы будет строго непрерывным, легко будет увидеть, что все следствия относительно причины и следствия будут теми же самыми; прерывистое действие будучи просто обычным приемом, посредством которого в математических рассуждениях мы получаем результаты относительно непрерывных изменений. Все еще будет истинным, что равномерное движение, которое происходит после того, как подействовала непрерывная сила, есть следствие, последующее за причиной; тогда как изменение, которое происходит в любой момент действием силы, есть мгновенное следствие, одновременное с причиной.

Может быть возражено, что это решение не кажется непосредственно применимым: ибо движение часов не равномерно в течение какой-либо части времени. Части движутся интервалами разнообразного движения и покоя; или колебаниями назад и вперед; и последовательность сил, которая действует в течение любого колебания или любого цикла движения, повторяется в течение последующего колебания или цикла, и так далее бесконечно; и если изменение сделано в частях, это не изменение раз и навсегда, а повторяется в своей операции в каждом цикле движения.

Но будет обнаружено, что это обстоятельство не препятствует тому, чтобы то же объяснение было все еще применимым с легкой модификацией. Вместо равномерного движения в интервалах причинности мы должны будем говорить об устойчивом ходе: и вместо рассмотрения всех сил, которые влияют на движение как причины изменения равномерного движения, мы должны будем говорить об изменениях в частях механизма как причинах изменения хода. С этой модификацией все еще будет истинным, что любая мгновенная причина производит свое мгновенное следствие одновременно, тогда как постоянное следствие последует за изменением, которое является его причиной. Устойчивый ход часов принимается как нормальное состояние, в котором он измеряет прогресс времени; и в этом допущении понятие причины и следствия не приводится в поле зрения. Но устойчивая скорость, таким образом обозначающая среднее течение времени, изменение в скорости указывает на причину изменения. Изменение скорости, как мгновенный переход от одной скорости к другой, одновременно с изменением в частях. Но тогда измененная скорость как продолженное состояние, в котором, никакое новое изменение не возникая, скорость снова измеряет прогресс времени, последует за изменением частей, ибо она начинается, когда то заканчивается, и продолжается, когда прогресс того прекратился.

Если, однако, это удовлетворительное решение трудности в случае механизма, как мы применим те же взгляды к другим случаям? Рост, следствие пищи, последует за актом принятия пищи; расстройство, следствие яда, последует за введением яда в систему. Можем ли мы сказать, что животное продолжало бы оставаться неизмененным, если бы оно не принимало пищу; и что пища есть причина изменения, а именно роста? Это явно ложно; ибо если бы животное не принимало пищу, оно вскоре погибло бы. Но аналогия предыдущего случая, случая часов, позволит нам избежать этой путаницы. Как мы предположили устойчивый ход часов мерой времени, когда мы рассматривали следствие механизма, так мы предполагаем устойчивый ход действия в функциях животного мерой прогресса времени, когда мы рассматриваем причины, которые действуют на развитие и здоровье животных. Пищеварение и, конечно, питание суть часть этого нормального состояния; они вовлечены в устойчивый ход животного механизма, и мы должны предположить, что эти функции идут регулярно, чтобы животное могло сохранить свой характер животного. Пища и пищеварение могут рассматриваться как причины продолженного существования животного, тем же способом, каким форма частей часов есть причина устойчивого хода часов. И когда мы приходим к рассмотрению причин изменения, этот род причинности, который производит нормальное состояние вещей, просто измеряя течение времени, оставляется вне нашего счета. Мы можем концептуализировать равномерное состояние животного существования, животное ни растущее, ни истощающееся. Это будучи взято как нормальное состояние, любое отклонение от этого состояния указывает на причину и берется как свидетельство и мера причины изменения. И таким образом, в растущем животном пища частично сохраняет животное в продолженном животном существовании, и частично, и в дополнение к этому, вызывает его рост. Пища, в первом взгляде, всегда циркулирует в системе и предполагается равномерно вводимой; циклы питания будучи слиты в понятии равномерного существования, как колебания маятника в часах слиты в понятии равномерного хода; и элементарные шаги питания, которые, в этом взгляде, предполагаются происходящими в каждое мгновение, производят свое мгновенное следствие, ибо они необходимы в цикле животных процессов, который идет от мгновения к мгновению. Но с другой стороны, рассматривая рост, мы сравниваем состояние животного с предшествующим состоянием и рассматриваем питание, принятое в промежуточное время, как причину изменения: отсюда это питание, как совокупность, рассматривается как причина роста животного; и в этом взгляде следствие последует за причиной. Но все же здесь, как в случае механизма, прогрессивное следствие одновременно, шаг за шагом, с прогрессивной причиной. Существует ряд операций; как, например, интуссусцепция, пищеварение, ассимиляция, рост: каждая из них есть прогрессивная операция; и в прогрессе каждой операции шаги следствия и мгновенные силы одновременны. Но конец одной операции есть начало следующей, или по крайней мере частично, и отсюда мы имеем время, занятое последовательностью. Конец интуссусцепции есть начало пищеварения, конец пищеварения — начало ассимиляции, и так далее. Эти совокупные следствия следуют друг за другом; и отсюда рост последует за принятием пищи; хотя каждая мгновенная сила животной жизни, не менее чем механизма, производит следствие, одновременное с ее действием. Каждая из этих отдельных операций есть совокупная операция и занимает время; и каждое совокупное следствие есть условие действия причины в следующей операции.

Далее: если животное в постоянном состоянии, не прибавляющее и не теряющее в весе, можно принять за нормальное состояние, в котором жизненные функции измеряют время, с тем чтобы мы могли рассматривать рост как следствие, относимое к пище как к причине, то для других целей мы можем рассматривать как нормальное состояние животное, которое растет, а затем теряет в весе согласно обычному закону животной жизни; и мы должны принять это — здоровое развитие животного — за наше нормальное состояние, если нам приходится рассматривать причины, вызывающие болезнь. Если нам нужно отнести болезненное состояние животного, например, к воздействию яда, мы должны рассмотреть, насколько это состояние отклоняется от того, каким оно было бы, если бы яд не попал в организм. Обычный ход жизненных функций животного, включая его рост, является мерой времени; отклонение от этого обычного хода служит указанием на причину; а действие яда следует за причиной, поскольку яд воздействует через упомянутый цикл жизненных функций животного, который занимает время; и поскольку именно принятие яда в систему, а не какое-либо последующее действие жизненных сил в системе, рассматривается как событие, которое мы должны созерцать как причину. Возвращаясь к аналогии с часами: ход часов изменяется при изменении их частей; но само это изменение может занимать время; как если мы изменяем ход часов, нанося каплю кислоты, которая постепенно разъедает часть маятника, коррозия как совокупный эффект занимает время; и скорости до и после изменения разделены этим временем. Но нанесение капли является причиной; и таким образом, в данном случае конечный эффект следует за причиной, хотя здесь, как и в случае с механизмом, мгновенные силы всегда производят одновременный эффект.

Таким образом, мы имеем в каждом случае равномерное состояние, или состояние, которое считается равномерным, или, по крайней мере, нормальным; и которое принимается за указание и меру времени; и мы имеем также изменение, которое созерцается как отклонение от равномерности и принимается за указание и меру причины. Равномерное состояние может быть таким, которое никогда не существует, будучи чисто воображаемым; как случай, в котором не действуют никакие силы; и случай, в котором жизненные функции животного протекают постоянно, животное при этом не растет и не теряет в весе. Нормальное состояние может быть также состоянием, в котором постоянно происходит изменение, поскольку, по сути, даже состояние движения есть состояние изменения; такие состояния также являются, в более широком смысле, состоянием часов, идущих рывками, и состоянием постоянно растущего животного: в этих случаях все изменения сливаются в более широком представлении о равномерности, так что они принимаются за нормальные состояния. И во всех этих случаях последовательные изменения, которые происходят, разделены интервалами времени, измеряемыми нормальным ходом; и каждое изменение вызывается некоторой одновременной мгновенной причиной. Но, принимая причину в более широком смысле, мы группируем эти мгновенные причины и, возможно, опускаем в нашем созерцании некоторые из промежуточных интервалов; и таким образом приписываем причину предшествующему, а следствие — последующему времени.

Я могу заметить далее, в качестве следствия из сказанного, что мера времени различна, когда мы рассматриваем различные виды причинности; и в каждом случае она однородна с изменениями, которые производит причинность. При рассмотрении механических причин мы измеряем время механическими изменениями — равномерным движением или равномерной последовательностью циклов движения; вращением колеса или колебанием маятника. Но если нам приходится рассматривать физиологические изменения, ход времени измеряется физиологически — нормальным ходом жизненных операций; кровообращением, пищеварением или развитием организма; пульсом или ростом. Эти различные меры времени придают времени, постольку, поскольку оно проявляется через факты и события, различный характер в разных случаях. Феноменальное время имеет различную природу и сущность в зависимости от вида изменений, которые мы рассматриваем и которые дают нам единственное феноменальное указание на причину.

Боюсь, что я углубляюсь в вопросы, слишком абстрактные и метафизические для данного случая: но прежде чем закончить, я представлю еще один аспект этого предмета.

Излагая трудность, я ссылался на случаи как моральной, так и физической причинности; например, когда благоразумие порождает процветание или когда глупость порождает разорение. Можно спросить, должны ли мы здесь применять то же объяснение — должны ли мы предполагать нормальное состояние человеческого существования, в котором не проявляются ни благоразумие, ни глупость, и не порождаются ни процветание, ни невзгоды; — должны ли мы считать, что ход такого состояния измеряет ход времени, а отклонения от него обозначают причины упомянутого рода. Можно спросить далее, если мы сделаем это допущение, можем ли мы свести влияние таких причин, как благоразумие или неблагоразумие, к мгновенным актам, которые производят свои эффекты немедленно: и которые занимают время лишь будучи разделенными интервалами неактивного нормального морального состояния. На это я должен здесь ответить, что обсуждение таких вопросов завело бы меня слишком далеко и потребовало бы размышлений, не входящих в признанную область деятельности этого Общества, от чего я поэтому воздерживаюсь. Но я могу сказать, прежде чем оставить эту тему, что я не считаю вышеупомянутые предположения несостоятельными; и что для включения моральной причинности в максимы причинности вообще мы должны обязательно выдвинуть некую подобную гипотезу. Своеобразие того вида причинности, который проявляют воля и характер и который оказывается на волю и характер, сделало бы этот случай гораздо более сложным и трудным, чем те, что уже были рассмотрены; но в то же время дало бы нам средства объяснить то, что может показаться резким в приведенной выше аналогии. Например, мы должны были бы принять такую максиму: что в моральной причинности время не должно измеряться течением механических или физиологических событий — не часами и не пульсом. Моральная причинность имеет свои собственные часы, свой собственный пульс в ходе морального бытия человека; и этой мерой времени должно определяться отношение моральной причины и следствия.

То, что при оценке моральной причинности ход времени обязательно оценивается моральными изменениями, а не механизмами — ходом событий, а не ходом часов, — есть истина, знакомая как практическая максима всем, кто посвящает свои мысли драматическим или повествовательным вымыслам. Кто чувствует что-либо несообразное или чрезмерно поспешное в ходе событий в этом великом проявлении моральной причинности, трагедии «Отелло»? Если бы нас спросили, какое время занимают эти огромные, ужасные и сложные изменения бытия и чувств персонажей, мы бы сказали, что, измеренное по собственной шкале, событие имеет большой масштаб; — что действие является значительным во всех отношениях. Но если, вслед за прежними критиками, мы посмотрим на ход времени по дням и часам — какова мера этой истории? Сорок восемь часов.

ГЛАВА V. О происхождении наших концепций силы и материи.

1. Сила. — Когда в человеке развиваются способности наблюдения и мышления, идея причинности применяется к тем изменениям, которые мы видим и чувствуем в состоянии покоя и движения окружающих нас тел. И когда наши абстрактные концепции таким образом сформированы и названы, мы принимаем термин «Сила» и используем его для обозначения того свойства, которое является причиной произведенного, измененного или предотвращенного движения. Эта концепция, по-видимому, главным образом и первоначально внушена нашим сознанием усилий, с помощью которых мы приводим тела в движение. Латинское и греческое слова для обозначения Силы, Vis, Ϝὶς, вероятно, как и все абстрактные термины, были первоначально производными от какого-либо чувственного объекта. Первоначальным значением греческого слова была «мышца» или «сухожилие». Его первое применение в качестве абстрактного термина относится, соответственно, к мышечной силе:

Δεύτερος αὖτ’ Αἴας πολὺ μείζονα λᾶαν ἀείρας

ἦκ’ ἐπιδινήσας, ἐπέρεισε δὲ ϜÎ͂Ν’ ἀπέλεθρον.

 Then Ajax a far heavier stone upheaved,

He whirled it, and impressing Force intense

Upon the mass, dismist it.

Свойство, посредством которого тела влияют на движения друг друга, естественно уподоблялось той энергии, которую мы прикладываем к ним с подобным эффектом: и таким образом говорили, что рабочий конь, стремительный поток, опускающийся груз, упругий лук проявляют силу. Гомер говорит о силе реки, Ϝὶς ποταμοῖο; а Гесиод — о силе северного ветра, Ϝὶς ἀνέμου βορέαο.

8 Il. xxi.

9 Op. et D.

Таким образом, общее понятие силы у человека, вероятно, было впервые внушено его мышечными усилиями, то есть актом, зависящим от того мышечного чувства, которому, как мы уже видели, главным образом обязано восприятие пространства. И поскольку это так, легко понять, что направление силы, приложенной таким образом, воспринимается мышечным чувством в то же самое время, когда воспринимается сама сила; и что направление любой другой силы понимается путем сравнения с силой, которую человек должен приложить для достижения того же эффекта, точно так же, как сама сила понимается таким образом.

Это абстрактное понятие Силы долгое время оставалось в весьма расплывчатом и неясном состоянии, что можно увидеть, обратившись к Истории за примерами неудач попыток создания науки о силе и движении, предпринятых древними и их комментаторами в средние века. Постепенно, в Новое время, мы видим возрождение научной способности. Концепция Силы становится настолько отчетливой и точной, что о ней можно рассуждать последовательным образом, с доказанными следствиями; и возникает подлинная наука Механика. Основания этой науки следует искать в Аксиомах о причинности, которые мы уже изложили; эти аксиомы интерпретируются и фиксируются в своем применении постоянным обращением к наблюдаемым фактам, как мы покажем. Но мы должны, прежде всего, рассмотреть далее те первичные процессы наблюдения, посредством которых мы приобретаем первые материалы мышления по таким предметам.

2. Материя. — Концепция Силы, как мы сказали, возникает вместе с нашим сознанием наших собственных мышечных усилий. Но мы не можем представить себе такие усилия, не представляя также некоторую телесную субстанцию, против которой они направлены. Если мы давим, мы давим на что-то: если мы толкаем или бросаем, должно быть что-то, что сопротивляется толчку или принимает импульс. Без тела мышечная сила не может быть приложена, и сила вообще немыслима.

Таким образом, Сила не может существовать без Тела, на которое она действует. Две концепции, Сила и Материя, сосуществуют и коррелятивны. Сила подразумевает сопротивление; и сила эффективна только тогда, когда сопротивление вступает в игру. Если мы хватаем камень, мы не удержим его, пока закрытие руки не встретит сопротивление твердой текстуры камня. Если мы открываем ворота, мы должны преодолеть сопротивление, которое они оказывают, вращаясь на петлях. Каким бы слабым ни было сопротивление, должно быть некоторое сопротивление, иначе не было бы никакой силы. Если мы представим себе положение вещей, в котором объекты не сопротивляются нашему прикосновению, они должны также перестать подвергаться влиянию нашей силы. Такое положение вещей мы иногда представляем в наших снах; и таковы поэтические картины областей, населенных бесплотными духами. В них фигуры, которые появляются, заметны для глаза, но неосязаемы, как тень или дым; и поскольку они не сопротивляются телесным впечатлениям, то и не подчиняются им. Зритель тщетно пытается ударить или схватить их.

Et ni docta comes tenues sine corpore vitas

Admoneat volitare cavâ sub imagine formæ,

Irruat ac frustra ferro diverberet umbras.

The Sibyl warns him that there round him fly

Bodiless things, but substance to the eye;

Else had he pierced those shapes with life-like face,

And smitten, fierce, the unresisting space.

Neque illum

Prensantem nequicquam umbras et multa volentem

Dicere, preterea vidit.

He grasps her form, and clutches but the shade.

Таковы могут быть обстоятельства нереального мира снов или поэтических фантазий, приближающихся к снам: ибо в этих мирах наши воображаемые восприятия не связаны никакими жесткими условиями силы и реакции. В таких случаях разум сбрасывает господство идеи причины, как он сбрасывает даже еще более привычное господство идей пространства и времени. Но характер материального мира, в котором мы живем, когда бодрствуем, заключается в том, что мы имеем в каждый момент и в каждом месте силу, действующую на материю, и материю, сопротивляющуюся силе.

3. Твердость. — Из нашего сознания мышечного усилия мы выводим, как мы видели, концепцию силы, а вместе с ней и концепцию материи. Мы уже показали в предыдущей главе, что та же часть нашего организма, мышечная система, является органом, посредством которого мы воспринимаем протяженность и отношения пространства. Таким образом, тот же орган дает нам восприятие тела как сопротивляющегося силе и как занимающего пространство; и, объединяя эти условия, мы получаем концепцию твердых протяженных тел. В действительности это сопротивление неизбежно представляется нашему вниманию в самих фактах, из которых мы собираем понятие протяженности. Ибо действие руки, с помощью которого мы прослеживаем формы объектов, подразумевает, что мы прикладываем пальцы к их поверхности; и мы останавливаемся там из-за сопротивления, которое оказывает тело. Это сопротивление — именно то, что необходимо для того, чтобы сделать нас сознательными нашего мышечного усилия. Ни осязание, ни какое-либо другое чисто пассивное ощущение не могли бы произвести восприятие протяженности, как мы уже настаивали: ни мышечное чувство не могло бы привести к такому восприятию, если бы не ощущалось сопротивление протяжению мышц. И таким образом восприятие сопротивления входит в разум вместе с восприятием протяженных тел. Все объекты, с которыми мы имеем дело, не только протяженны, но и тверды.

10 Brown’s Lectures, i. 466.

Этот смысл термина «твердость» (общее свойство всей материи) отличается от того, в котором мы противопоставляем твердость текучести. Мы можем избежать двусмысленности, противопоставляя жесткие тела текучим. Под твердыми телами, как мы теперь говорим о них, мы подразумеваем только такие, которые сопротивляются давлению, которое мы оказываем, до тех пор, пока их части остаются на своих местах. Под текучими телами мы подразумеваем те, чьи части при легком давлении удаляются со своих мест. Капля воды перестает препятствовать контакту наших двух рук не потому, что перестает обладать твердостью в этом смысле, а потому, что ее вытесняют. Если бы она могла оставаться на своем месте, она не могла бы перестать оказывать сопротивление нашему давлению, иначе как перестав быть материей вовсе.

Восприятие твердости, подобно восприятию протяженности, подразумевает акт разума, а также впечатление чувств: как восприятие протяженности подразумевает идею пространства, так восприятие твердости подразумевает идею действия и реакции. Что Идея вовлечена в наше знание по этому предмету, видно, как и в других случаях, из того соображения, что убеждения людей, даже тех, кто не признает иного основания знания, кроме опыта, на самом деле выходят далеко за пределы возможных границ опыта. Так, Локк говорит, что «тела, которые мы ежедневно трогаем, препятствуют непреодолимой силой сближению частей наших рук, которые давят на них». Теперь очевидно, что наше наблюдение никогда не может зайти так далеко. С помощью наших чувств мы можем только воспринимать, что тела сопротивляются самым большим фактическим силам, которые мы прикладываем к ним. Но наша концепция силы ведет нас дальше: и поскольку, пока тело находится там, чтобы принять действие силы, оно должно претерпевать все это действие и должно реагировать так же сильно, как оно претерпевает: поэтому верно, что пока тело остается там, сила, которая прикладывается к нему, никогда не может преодолеть сопротивление, которое оказывает тело. И таким образом это учение, что тела сопротивляются вторжению других тел с непреодолимой силой, является, по сути, следствием аксиомы, что реакция всегда равна действию.

11 Essay, b. ii. c. 4.

4. Инерция. — Но этот принцип равенства действия и реакции проявляется и в другом. Не только когда мы прикладываем силу к телам в состоянии покоя, но и когда мы своими усилиями приводим их в движение, они реагируют. Если мы приводим в движение большой камень, камень сопротивляется; ибо операция требует усилия. Увеличивая усилие, мы можем увеличить эффект, то есть произведенное движение; но сопротивление все еще остается. И чем больше перемещаемый камень, тем больше усилие, необходимое для его перемещения. В каждом случае существует сопротивление движению, которое проявляется не в предотвращении движения, а в ответной силе, оказываемой назад на агента, которым производится движение. И это сопротивление присуще каждой части материи, ибо оно увеличивается по мере того, как мы добавляем одну часть материи к другой. Мы можем быстро толкать легкую лодку через воду; но мы можем продолжать увеличивать ее груз, пока едва не сможем сдвинуть ее с места. Это свойство материи, посредством которого она сопротивляется принятию движения, или, скорее, посредством которого она реагирует и требует адекватной силы для того, чтобы возникло какое-либо движение, называется ее инертностью, или инерцией. Что материя обладает таким свойством, есть убеждение, вытекающее из той идеи реакции, равной и противоположной действию, которую включает в себя концепция всякой силы. По каким законам эта инерция зависит от величины, формы и материала тела, должно быть предметом нашего рассмотрения в дальнейшем. Но что материя обладает этой инерцией, в силу которой, чем больше материя, тем меньше скорость, которую может сообщить ей то же усилие, есть принцип, неотделимый от самого понятия материи.

Герман говорит, что Кеплер первым ввел эту «весьма значимую» инерцию. Находится ли она у более ранних авторов, я не знаю; Кеплер, безусловно, использует ее привычно в тех попытках найти физические причины движений планет, которые были среди главных поводов к открытию истинных законов механики. Он предполагает, что медленность движений планет увеличивается (при прочих равных причинах) по мере увеличения инерции; и хотя даже в этом предположении содержится ошибка (если мы примем ту интерпретацию термина «инерция», к которой привели последующие исследования), введение такого слова было одним из шагов в определении и выражении тех законов движения, которые зависят от фундаментального принципа равенства действия и реакции.

5. Мы, таким образом, увидели, я надеюсь, удовлетворительным образом, происхождение наших концепций Силы, Материи, Твердости и Инертности. Оказалось, что орган, посредством которого мы получаем такие концепции, — это тот самый мышечный аппарат, который является главным инструментом нашего восприятия пространства; но что, помимо телесных ощущений, эти идеальные концепции, как и все другие, которые мы до сих пор рассматривали, включают также привычную активность разума, придающую нашим ощущениям смысл, которым они иначе не могли бы обладать. И среди идей, таким образом вступающих в игру, есть идея действия с равной и противоположной реакцией, которая формирует фундамент для универсальных истин, которые будут установлены в дальнейшем относительно полученных таким образом концепций.

Мы должны теперь попытаться проследить, каким образом эти фундаментальные принципы и концепции раскрываются посредством наблюдения и рассуждения, пока они не становятся обширной, но неоспоримой наукой.

ГЛАВА VI. Об установлении принципов статики.

1. Предмет главы. — В настоящей и последующих главах мы должны показать, как общие аксиомы Причинности позволяют нам построить науку Механику. Мы должны рассматривать эти аксиомы как формирующие, в первую очередь, определенные фундаментальные механические принципы, которые являются очевидной и необходимой истиной в силу их зависимости от общих аксиом Причинности; и, таким образом, как формирующие фундамент для всей структуры науки — систему истин, не менее необходимых, чем фундаментальные принципы, поскольку они выведены из них путем строгого доказательства.

Это описание построения науки Механики, как бы обще оно ни трактовалось, не может не быть техническим в своих деталях и, вероятно, будет неполно понято кем-либо, не знакомым с Механикой как математической наукой.

Я не могу опустить эту часть моего обзора, не сделав свою работу неполной; но я могу заметить, что главная ее цель — доказать более частным образом то, что я уже провозгласил в общем: что в Механике, не менее чем в Геометрии, существуют фундаментальные принципы аксиоматической очевидности и необходимости; — что эти принципы выводят свой аксиоматический характер из Идеи, которую они включают, а именно Идеи Причины; — и что через комбинацию принципов такого рода вся наука Механика, включая ее самые сложные и отдаленные результаты, существует как совокупность твердых и универсальных истин.

2. Статика и динамика. — Мы должны сначала обратить наше внимание на техническое разделение Механики на две части, в зависимости от того, производят ли силы, о которых мы рассуждаем, покой или движение; первая часть называется Статикой, вторая — Динамикой. Если камень падает или груз приводит машину в движение, задача относится к Динамике; но если камень лежит на земле или груз просто поддерживается машиной, не будучи поднят выше, вопрос относится к Статике.

3. Равновесие. — В Статике силы уравновешивают друг друга или поддерживают друг друга в равновесии. И силы, которые непосредственно уравновешивают друг друга или поддерживают друг друга в равновесии, являются необходимо и очевидно равными. Если мы видим двух мальчиков, тянущих за два конца веревки так, что ни один из них в малейшей степени не берет верх над другим, мы имеем случай, в котором две силы находятся в равновесии. Две силы очевидно равны и являются статическим примером действия и реакции, о которых говорится в третьей аксиоме о причинах. Теперь то же самое проявление встречается в каждом случае равновесия. Никакая точка или тело не могут быть удержаны в покое иначе, как в силу противодействующих сил, действующих на него; и эти силы всегда должны быть равны по своему противоположному эффекту. Когда камень лежит на полу, вес камня, направленный вниз, противодействует и уравновешивается равным давлением пола вверх. Если камень лежит на склоне, его стремление соскользнуть нейтрализуется некоторой равной и противоположной силой, возникающей, возможно, из сопротивления, которое наклонная поверхность оказывает любому движению вдоль нее. Каждый случай покоя есть случай равновесия: каждый случай равновесия есть случай равных и противоположных сил.

Самые сложные каркасы, на которых поддерживаются грузы, такие как крыша здания или снасти машины, все еще являются примерами равновесия. В таких случаях мы можем иметь много сил, все объединяющиеся, чтобы уравновесить друг друга; и равновесие будет зависеть от различных условий направления и величины сил. И чтобы понять, каковы эти условия, мы должны спросить, прежде всего, что мы понимаем под величиной таких сил; — что является мерой статических сил.

4. Мера статических сил. — Сначала мы могли бы ожидать, возможно, что, поскольку статические силы подпадают под общее понятие Причины, способ их измерения будет выведен из второй аксиомы Причинности, что причины измеряются их следствиями. Но мы обнаруживаем, что применение этой аксиомы контролируется ограничением, которое мы заметили после изложения этой аксиомы; а именно, условием, что причины должны быть способны к сложению. Далее, как мы видели, статическая сила не производит иного эффекта, кроме того, что она уравновешивает некоторую другую статическую силу; и, следовательно, мера статических сил необходимо зависит от их уравновешивания, то есть от равенства действия и реакции.

То, что статические силы способны к сложению, включено в нашу концепцию таких сил. Когда два человека тянут веревку в одном направлении, силы, которые они прикладывают, складываются. Когда два тяжелых тела помещаются в корзину, подвешенную на веревке, их веса складываются, и сумма поддерживается веревкой.

Объединяя эти соображения, станет ясно, что мера статических сил необходимо дается сразу фундаментальным принципом равенства действия и реакции. Поскольку две противоположные силы, которые уравновешивают друг друга, равны, каждая сила измеряется тем, что она уравновешивает; и поскольку силы способны к сложению, сила любой величины измеряется путем сложения надлежащего числа таких равных сил. Таким образом, тяжелое тело, которое, будучи прикрепленным к некоторой определенной упругой ветви дерева, согнуло бы ее на один дюйм, может быть принято за единицу веса. Затем, если мы уберем это первое тело и найдем второе тяжелое тело, которое также согнет ветвь на то же расстояние, это также будет единица веса; и таким же образом мы могли бы перейти к третьему и четвертому равному телу; и, складывая два, или три, или четыре тяжелых тела, мы получаем силу, в два, или три, или четыре раза большую единицы веса. И с такой коллекцией тяжелых тел, или весов, мы можем легко измерить все другие силы; ибо тот же принцип равенства действия и реакции ведет сразу к этой максиме, что любая статическая сила измеряется весом, который она могла бы поддержать.

Как было сказано, сначала можно было предположить, что нам пришлось бы применить в этом случае аксиому о том, что причины измеряются их следствиями, иным образом; что, таким образом, если то тело было единицей веса, которая сгибала ветвь дерева на один дюйм, то тело, которое сгибало ее на два дюйма, было бы двумя единицами, и так далее. Но, как мы уже заявили, меры веса должны подчиняться этому условию, что они восприимчивы к сложению: и поэтому мы не можем взять прогиб ветви за нашу меру, пока не установим то, чему нас может научить только опыт, что под бременем двух равных весов прогиб будет в два раза больше, чем с одним весом, что не является истинным, или, по крайней мере, не является ни очевидно, ни необходимо истинным. В этом, как и во всех других случаях, хотя причины должны измеряться их следствиями, мы учимся из опыта только тому, как следует интерпретировать следствия, чтобы дать истинную и последовательную меру.

Что касается, однако, меры статической силы и веса, никакой трудности на самом деле не возникало у философов с того времени, как они впервые начали размышлять на такие темы; ибо было легко увидеть, что если мы возьмем любой однородный материал, такой как дерево, или камень, или железо, части этого материала, которые геометрически равны, должны быть равны и в статическом эффекте; поскольку это подразумевалось в самой гипотезе однородного материала. И тело в десять раз больше другого из того же вещества будет иметь в десять раз больший вес. Но прежде чем люди смогли установить путем рассуждения условия, при которых веса находились бы в равновесии, требовались некоторые другие принципы в дополнение к простой мере сил. Принципы, введенные для этой цели, все еще проистекали из концепции равного действия и реакции; но требовалось немало ясности мысли, чтобы выбрать их правильно и применить успешно. Это, однако, было сделано в некоторой степени греками; и трактат Архимеда «О центре тяжести» основан на принципах, которые до сих пор могут считаться подлинной основой статического рассуждения. Я сделаю несколько замечаний о наиболее важном принципе среди тех, которые Архимед таким образом использует.

5. Центр тяжести. — Наиболее важный из принципов, входящих в доказательство Архимеда, таков: «Каждое тело имеет центр тяжести»; под центром тяжести понимается точка, в которой вся материя тела может считаться сосредоточенной для всех целей статического рассуждения. Этот принцип придавался в различных формах последующими авторами: например, считалось достаточным предположить случай гораздо более простой, чем общий; и утверждать, что два равных тела имеют свой центр тяжести в точке посередине между ними. Следует заметить, что это утверждение не только подразумевает, что два тела будут находиться в равновесии на опоре, помещенной в этой средней точке, но также, что они будут оказывать на такую опору давление, равное их сумме; ибо, поскольку эта точка является центром тяжести, вся материя двух тел может мыслиться как сосредоточенная там, и, следовательно, весь вес будет давить там. И таким образом рассматриваемый принцип сводится к тому, что когда два равных тяжелых тела поддерживаются в средней точке между ними, давление на опору равно сумме весов тел.

Ясное понимание природы и оснований этого принципа имеет большое значение: ибо в нем мы имеем фундамент значительной части науки Механики. И если можно показать, что этот принцип является необходимо истинным в силу наших Фундаментальных Идей, мы вряд ли можем сомневаться, что существуют многие другие истины того же рода и что нельзя получить здравого взгляда на доказательства и объем человеческого знания, пока мы ошибаемся в природе этих, его первых принципов.

Вышеупомянутый принцип, что давление на опору равно сумме поддерживаемых тел, часто излагается как аксиома в начале книг по Механике. И это представляется истинным местом и характером этого принципа в соответствии с рассуждениями, которые мы уже привели. Аксиома зависит от нашей концепции действия и реакции. То, что два веса поддерживаются, подразумевает, что поддерживающая сила должна быть равна силе или весу, который поддерживается.

Чтобы далее показать фундамент этого принципа, мы можем задать вопрос: — Если это не аксиома, выводящая свою истинность из фундаментальной концепции равного действия и реакции, которую всегда подразумевает равновесие, каково происхождение ее достоверности? Принцип никогда ни на мгновение не отрицается и не ставится под сомнение: он принимается как должное, еще до того, как он изложен. Никто не усомнится, что он не только истинен, но истинен с той же строгостью и универсальностью, что и аксиомы Геометрии. Будет ли сказано, что он заимствован из опыта? Опыт никогда не мог бы доказать, что принцип является универсально и строго истинным. Более того, когда из опыта мы доказываем, что суждение обладает большой точностью и общностью, мы постепенно приближаемся к этому доказательству: убеждение становится сильнее, истина надежнее по мере накопления испытаний. Но ничего подобного нет в случае, который перед нами. Нет градации от меньшей к большей достоверности; — нет колебаний, которые предшествуют уверенности. С самого начала мы знаем, что аксиома точно и определенно истинна. Чтобы убедиться в ней, нам не требуется много испытаний, а лишь ясное понимание самого утверждения.

Но на самом деле, испытания не только не необходимы для доказательства, но они и не укрепляют его. Вероятно, никто никогда не проводил испытание с целью показать, что давление на опору равно сумме двух весов. Конечно, ни один человек с ясными механическими концепциями никогда не нуждался в таком испытании, чтобы убедиться в истине; или считал истину более ясной после того, как испытание было проведено. Если бы такому человеку показали эксперимент, который, казалось бы, противоречил принципу, его выводом было бы не то, что принцип сомнителен, а то, что аппарат неисправен. Ничто не может быть менее похоже на извлечение истины из опыта, чем это.

Мы утверждаем, таким образом, что это равенство механического действия и реакции — один из принципов, которые не проистекают из нашего опыта, а регулируют его. Этому принципу должны соответствовать факты, которые мы наблюдаем; и мы не можем не интерпретировать их таким образом, чтобы они были примерами этого принципа. Механическое давление, не сопровождаемое равным и противоположным давлением, не может быть дано опытом, так же как два неравных прямых угла. С допущением таких неравенств пространство перестает быть пространством, сила перестает быть силой, материя перестает быть материей. И это равенство действия и реакции, рассматриваемое в случае, когда два тела соединены так, чтобы действовать на одну опору, ведет к аксиоме, которую мы изложили выше и которая является одним из главных фундаментов науки Механики.

[2-е изд.] [К учению о том, что механические принципы, такие как рассматриваемый здесь (что давление на точку опоры равно сумме весов), выводятся из наших Идей и не проистекают из нашего опыта, а регулируют его, естественно, выдвигаются возражения теми, кто утверждает, что все наше знание выводится из опыта. Как, спрашивают они, можем мы знать свойства давлений, рычагов и тому подобного, кроме как из опыта? Что, кроме опыта, может возможно сообщить нам, что сила, приложенная поперечно к рычагу, будет иметь какую-либо тенденцию повернуть рычаг на его центре? Это не может быть, если мы не предположим в рычаге вязкость, жесткость и тому подобное, которые являются качествами, известными только из опыта. И очевидно, что эта линия аргументации могла бы быть продолжена через весь предмет.

Мой ответ на это возражение — замечание того же рода, что и то, которое я сделал относительно Идей Пространства, Времени и Числа в последней Книге. Разум, постигая события как причины и следствия, управляется Законами своей собственной Активности; и эти Законы управляют результатами действия разума; и заставляют эти результаты соответствовать Аксиомам Причинности. Но эта активность разума пробуждается и развивается путем упражнения; и при работе с примерами причины и следствия, о которых здесь говорится (а именно, давление и сопротивление, сила и движение), активность разума необходимо управляется также телесными силами восприятия и действия. Мы являемся человеческими существами только постольку, поскольку мы существовали в пространстве и времени; и из наших человеческих способностей, развитых нашим существованием в пространстве и времени, пространство и время являются необходимыми условиями. Подобным образом мы являемся человеческими существами только постольку, поскольку мы имеем тела и телесные органы; и наши тела необходимо подразумевают материальные объекты, внешние по отношению к нам. И отсюда наши человеческие способности, развитые нашим телесным существованием в материальном мире, имеют условия материи своими необходимыми Законами. Я уже сказал (гл. v.), что наша концепция Силы возникает вместе с нашим сознанием наших собственных мышечных усилий; — что Силу нельзя мыслить без Сопротивления, чтобы она могла проявить себя; — и что это сопротивление поставляется Материей. И таким образом концепция Материи и самых общих способов, которыми Материя принимает, сопротивляется и передает силу, являются частями нашей конституции, которые, хотя и пробуждены и раскрыты нашим пребыванием в материальном мире, неотличимы от первоначальной структуры разума. Я не приписываю разуму врожденные Идеи — Идеи, которые он имел бы, даже если бы не имел общения с миром пространства, времени и материи; потому что мы не можем представить разум в таком состоянии. Но я пытаюсь указать и классифицировать те Условия всякого Опыта, к которым общение всех разумов с материальным миром необходимо привело у всех. Истины, таким образом, необходимо приобретенные в ходе всякого опыта, нельзя сказать, что они выучены из опыта в том же смысле, в котором частные факты, в определенные времена, выучиваются из опыта — выучиваются одними лицами и не выучиваются другими — выучиваются с большей или меньшей степенью достоверности. Эти последние специальные истины опыта будут очень важными предметами нашего рассмотрения; но весь наш шанс обсуждать их с какой-либо пользой зависит от того, будем ли мы держать их отдельно от необходимых и универсальных условий опыта. Здесь, как и везде, мы должны иметь в виду фундаментальную антитезу Идей и Фактов.]

6. Наклонные силы. — С помощью вышеуказанной аксиомы и нескольких других греки сделали некоторый прогресс в науке Статики. Но после короткого продвижения они столкнулись с другой трудностью, трудностью Наклонных Сил, которую они никогда не преодолели; и которую ни один математик не освоил до Нового времени. Неопубликованные рукописи Леонардо да Винчи, написанные в пятнадцатом веке, и работы Стевина и Галилея в шестнадцатом — это места, где мы находим первые твердые основания рассуждения о предмете сил, действующих наклонно друг к другу. И с того периода математики, став таким образом обладателями всех механических принципов, которые необходимы в задачах относительно равновесия, вскоре создали полную науку Статику. Последующие авторы представляли эту науку в различно модифицированных формах; ибо было обнаружено, в Механике, как и в Геометрии, что различные суждения могут быть приняты в качестве отправных точек; и что совокупность истин, которую механик должен был включить в свой курс, могла таким образом быть пройдена различными путями, каждый путь предлагал серию удовлетворительных доказательств. Фундаментальные концепции силы и сопротивления, подобно концепциям пространства и числа, могли созерцаться под различными аспектами, каждый из которых мог быть сделан основой аксиом или принципов, используемых как аксиомы. Следовательно, основания истинности Статики могут быть изложены различными способами; и было бы задачей некоторой длительности исследовать все это полностью и проследить их до их Фундаментальных Идей. Этого я не возьмусь делать здесь; но философская важность предмета делает уместным предложить несколько замечаний о некоторых главных принципах, вовлеченных в различные способы представления Статики как строго доказанной науки.

7. Сила может предполагаться действующей в любой точке своего направления. — Было заявлено в истории Механики, что Леонардо да Винчи и Галилей получили истинную меру эффекта наклонных сил с помощью рассуждений, которые были, по существу, теми же самыми. Принцип этих рассуждений — тот, что выражен в заголовке этого параграфа; и когда мы немного приучимся созерцать наши концепции силы и ее действия на материю в абстрактном виде, у нас не будет трудности в согласии с принципом в этой общей форме. Но, возможно, это будет более очевидно сначала в частном случае.

12 Hist. Ind. Sc. b. vi. c. i. sect. 2.

Если мы предположим колесо, подвижное вокруг своей оси и несущее с собой в своем движении груз (как, например, одно из колес, с помощью которых звонят в большие церковные колокола), этот груз может поддерживаться с помощью веревки (не проходящей вдоль окружности колеса, как это обычно бывает в случае с колоколами), но прикрепленной к одной из спиц колеса. Теперь принцип, который провозглашен выше, утверждает, что если веревка проходит по прямой линии через несколько спиц колеса, нет никакой разницы в механическом эффекте приложенной силы, для цели приведения колокола в движение, к которой из этих спиц прикреплена веревка. В каждом случае прикрепление веревки к колесу служит лишь для того, чтобы позволить силе произвести движение вокруг центра; и до тех пор, пока сила действует по той же линии, эффект тот же, в какой бы точке веревки ни заканчивалась линия действия.

Эта аксиома очень легко помогает нам в оценке эффекта наклонных сил. Ибо когда сила действует на одно из плеч рычага под любым наклонным углом, мы предполагаем другое плечо, выступающее из центра движения, как другая спица того же колеса, расположенная так, что она перпендикулярна силе. Это плечо мы можем, вслед за Леонардо, назвать виртуальным рычагом; ибо, согласно аксиоме, мы можем предположить, что сила действует там, где линия ее направления встречает это плечо; и таким образом мы сводим случай к тому, в котором сила действует перпендикулярно на плечо.

Основанием этой аксиомы является то, что материя в Статике необходимо мыслится как передающая силу. Что сила может быть передана из одного места в другое с помощью материи; — что мы можем толкать стержнем, тянуть веревкой — это предположения, подразумеваемые в наших концепциях силы и материи. Материя есть, как мы сказали, то, что принимает впечатление силы, а способы, только что упомянутые, являются простейшими путями, которыми это впечатление действует. И поскольку в любом из этих случаев сила могла бы быть встречена сопротивлением, равным самой силе, реакция в каждом случае была бы равна, и, следовательно, действие в каждом случае необходимо равно; и таким образом силы должны быть переданы из одной точки в другую без увеличения или уменьшения.

Это свойство материи, передавать действие силы, бывает различных видов. Мы имеем сцепление веревки, которое позволяет нам тянуть, и жесткость посоха, которая позволяет нам толкать им в направлении его длины; и далее, тот же посох имеет жесткость другого рода, в силу которой мы можем использовать его как рычаг; то есть жесткость, чтобы сопротивляться изгибу и передавать силу, которая поворачивает тело вокруг точки опоры. Существует, далее, жесткость, посредством которой твердое тело сопротивляется скручиванию. Из этих видов жесткости первый — тот, к которому относится наша аксиома; но чтобы завершить список элементарных принципов Статики, мы должны также изложить аксиомы относительно других видов жесткости. Их, однако, я здесь не изложу, так как они не включают никакого нового принципа. Подобно только что рассмотренному, они формируют часть нашей фундаментальной концепции материи; они не являются результатами какого-либо опыта, а являются гипотезами, к которым мы неотразимо ведемся, когда хотим освободить наши рассуждения о силе и материи от зависимости от специальных результатов опыта. Мы не можем даже представить (то есть, если у нас есть хоть какие-то ясные механические концепции) силу, приложенную концом посоха и сопротивляющуюся силе, которую мы устойчиво прикладываем к его головке, отличной от приложенной силы.

13 Such axioms are given in a little work (The
Mechanical Euclid) which I published on the Elements of
Mechanics.

8. Силы могут иметь эквивалентные силы, подставленные вместо них. Параллелограмм сил. — Уже было замечено, что для доказательства доктрин Статики мы можем принять различные принципы в качестве наших отправных точек и можем все еще найти курс доказательства, с помощью которого ведущие суждения, относящиеся к предмету, могут быть установлены. Таким образом, вместо того чтобы начинать наши рассуждения, как в последнем разделе мы предполагали их начинать, со случая, в котором силы действуют на различные точки одного и того же тела по одной и той же линии силы и противодействуют друг другу в силу промежуточной материи, посредством которой эффект силы переносится из одной точки в другую; мы можем предположить, что различные силы действуют в одной и той же точке, и можем таким образом начать наши рассуждения со случая, в котором мы должны созерцать силу, не принимая в расчет сопротивление или жесткость материи. Две статические силы, действующие таким образом в математической точке, эквивалентны во всех отношениях некоторой единственной силе, действующей в той же точке; и были бы удержаны в равновесии силой, равной и противоположной этой единственной силе. И правило, по которому единственная сила выводится из двух, обычно называется параллелограммом сил; суждение таково: — Что если две силы представлены по величине и направлению двумя сторонами параллелограмма, результирующая сила будет представлена таким же образом диагональю параллелограмма. Это суждение очень часто делалось современными авторами началом науки Механики: позиция, для которой, по своей простоте, оно хорошо подходит; хотя, чтобы вывести из него другие элементарные суждения науки, как, например, те, что касаются рычага, нам требуется аксиома, изложенная в последнем разделе.

9. Параллелограмм сил есть необходимая Истина. — В серии дискуссий, в которых мы здесь заняты, наше главное дело — установить природу и основания достоверности научных истин. Мы должны, следовательно, спросить, является ли это суждение, параллелограмм сил, необходимой истиной; и если так, на каких основаниях в конечном счете покоится его необходимость. Мы обнаружим, что это, подобно другим фундаментальным доктринам Статики, справедливо претендует на доказательную достоверность. Даниил Бернулли в 1726 году дал первое доказательство этого важного суждения на чистых статических принципах; и таким образом, как он говорит, «доказал, что статические теоремы не менее необходимо истинны, чем геометрические». Если мы исследуем это доказательство Бернулли, чтобы обнаружить, каковы принципы, на которых оно покоится, мы обнаружим, что рассуждение использует в своем ходе такие аксиомы, как эта; — Что если из сил, которые находятся в равновесии в точке, убрать другие силы, которые находятся в равновесии в той же точке, остаток будет в равновесии; и вообще; — Что если силы могут быть разложены на другие эквивалентные силы, они могут быть разделены, сгруппированы и рекомбинированы любым новым образом, и результат все равно будет идентичен тому, что был вначале. Таким образом, в доказательстве Бернулли две силы, которые должны быть скомпонованы, представлены p и q; p разложено на две другие силы, x и u; и q на две другие, y и v, при определенных условиях. Затем предполагается, что эти силы могут быть сгруппированы в пары x, y и u, v: и когда было показано, что x и y находятся в равновесии, они могут, согласно сказанному, быть удалены, и силы p, q эквивалентны u, v; которые, будучи в том же направлении по ходу построения, имеют результат, равный их сумме.

14 Comm. Petrop. vol. i.

Очевидно, что принятые здесь принципы являются подлинными аксиомами, зависящими от нашего представления о природе эквивалентности сил и от их способности к сложению и композиции. Если силы p и q эквивалентны силам x, u, y, v, то они эквивалентны этим силам, сложенным и скомпонованным в любом порядке; точно так же, как геометрическая фигура, согласно нашему представлению о пространстве, эквивалентна своим частям, сложенным вместе в любом порядке. Понимание сил как имеющих величину, состоящих из частей и способных к композиции, приводит к таким аксиомам в статике точно так же, как подобное понимание пространства приводит к аксиомам геометрии. И таким образом, истины статики, опирающиеся на такие основания, независимы от опыта точно так же, как независимы от него геометрические истины.

Доказательство параллелограмма сил, предложенное Даниилом Бернулли, будучи первым, является также одним из самых простых доказательств этого положения, разработанных до настоящего времени. Однако было предложено много других доказательств того же самого положения. Якоби, немецкий математик, собрал и изучил восемнадцать из них. Все они зависят либо от принципов, которые были только что изложены: что силы могут быть во всех отношениях заменены силами, эквивалентными им; либо от ранее изложенных принципов: учения о рычаге и переноса силы из одной точки в другую вдоль линии её действия. В любом случае они являются необходимыми результатами наших статических представлений, независимыми от каких-либо наблюдаемых законов движения и, по сути, от самого понятия актуального движения.

15 These are by the following mathematicians; D.
Bernoulli (1726); Lambert (1771); Scarella (1756); Venini
(1764); Araldi (1806); Wachter (1815); Kaestner; Marini;
Eytelwein; Salimbeni; Duchayla; two different proofs by
Foncenex (1760); three by D’Alembert; and those of Laplace
and M. Poisson.

Существует другой класс предполагаемых доказательств параллелограмма сил, которые включают рассмотрение движения, производимого силами. Но такие рассуждения, по сути, совершенно не относятся к предмету статики. В этой науке силы измеряются не движением, которое они производят, а силами, которые они уравновешивают, как мы уже видели. Сочетание двух сил, используемых для создания движения в одном и том же теле, одновременно или последовательно, относится к той части механики, предметом которой является движение, и должно рассматриваться при изучении законов движения. Композиция движения (как когда человек движется на корабле, в то время как корабль движется по воде) постоянно смешивалась с композицией силы. Но хотя это и делалось весьма выдающимися математиками, нам совершенно необходимо разделять эти два предмета, чтобы увидеть истинную природу доказательства истины в каждом из случаев. Условия равновесия двух сил на рычаге или трех сил в одной точке могут быть установлены без какой-либо отсылки к движениям, которые эти силы могли бы произвести при других обстоятельствах. И поскольку это возможно, такой подход является единственно научным. Доказывать подобные положения любым другим путем означало бы подкреплять истину посторонними и неубедительными доводами, что было бы чуждо нашей цели, поскольку мы ищем не только знание, но и основания нашего знания.

10. Центр тяжести стремится в самое низкое положение. — Принципы, которые мы уже упомянули, предоставляют достаточную основу для науки статики в её самых обширных и разнообразных приложениях; и условия равновесия самых сложных комбинаций механизмов могут быть выведены из этих принципов со строгостью, не уступающей геометрической. Но в некоторых более сложных случаях результаты длинных цепочек рассуждений могут быть предвидены в силу определенных максим, которые кажутся нам самоочевидными, хотя может быть нелегко проследить точную зависимость этих максим от наших фундаментальных представлений о силе и материи. К такого рода максимам относится и та, что была только что сформулирована: в любой комбинации материи, как бы она ни была поддержана, центр тяжести опустится в самое низкое положение, которое позволяет ему занять связь частей при опускании. Легко заметить, что эта максима значительно расширяет принцип, принятый греческими математиками, согласно которому каждое тело имеет центр тяжести, то есть точку, в которой, если собрать всю материю тела, эффект останется неизменным. Ибо греки утверждали это только для одного жесткого тела; тогда как в рассматриваемой нами максиме это утверждается для любых масс, соединенных нитями, стержнями, шарнирами или любым иным способом. Мы уже видели, что более современные авторы по механике, стремясь принять в качестве фундаментальных не более широкие принципы, чем это абсолютно необходимо, не приняли греческую аксиому во всей её общности, а лишь утверждали, что два равных груза имеют центр тяжести посередине между ними. Тем не менее принцип, что каждое тело, каким бы неправильным оно ни было, имеет центр тяжести и будет поддерживаться, если поддерживается этот центр, и не иначе, настолько очевиден, что его можно было бы использовать как фундаментальную истину, если бы мы не могли свести его к более простым истинам: и, исторически говоря, он принимался греками как очевидный. Подобным же образом еще более широкий принцип, что совокупность тел, как, например, гибкая цепь, висящая на одной или нескольких опорах, имеет центр тяжести и что эта точка опустится в самое низкое возможное положение, как это сделало бы одиночное тело, принимался в различные периоды истории механики; и особенно в те моменты, когда математикам-философам приходилось сталкиваться с новыми и трудными задачами. Ибо почти во всех случаях только после неоднократных усилий философам удавалось свести решение таких задач к ясной зависимости от самых простых аксиом.

11. Доказательство Стевина для наклонных сил. — Мы имеем пример такого способа решения задач в рассуждениях Стевина относительно наклонной плоскости, что, как мы отмечали в «Истории механики», было первым правильным опубликованным решением этой задачи. Стевин предполагает, что петля цепи или петля нити, нагруженная рядом равных шаров на равных расстояниях, висит на наклонной плоскости; и его рассуждение строится на допущении, что такая висящая петля найдет определенное положение, в котором она будет находиться в покое: ибо в противном случае, говорит он, её движение должно было бы продолжаться вечно, что абсурдно. Можно спросить, как проявляется этот абсурд вечного движения; и, возможно, будет добавлено, что, хотя невозможность машины с таким условием может быть доказана как отдаленный результат механических принципов, эта невозможность вряд ли может быть признана сама по себе самоочевидной истиной. Но на это мы можем ответить, что невозможность действительно очевидна в случае, рассматриваемом Стевином; ибо мы не можем представить себе петлю цепи, которая вечно скользит по своей опоре под действием собственного веса. И основание нашего убеждения в том, что этого не может быть, по-видимому, заключается в следующем соображении: когда цепь движется под действием своего веса, мы рассматриваем её движение как результат стремления достичь некоторого определенного положения, в котором она может покоиться; точно так же, как одиночный шар в чаше движется, пока не остановится в самой нижней точке чаши. Такой эффект веса в цепи мы можем представить себе, вообразив, что вся материя цепи собрана в одной единственной точке, и эта единственная тяжелая точка висит на опоре тем или иным образом, чтобы должным образом представлять способ поддержки цепи. Каким бы образом эта тяжелая точка (центр тяжести цепи) ни поддерживалась и ни контролировалась в своих движениях, всегда будет существовать некоторое положение покоя, которое она будет искать и находить. И таким образом, будет существовать некоторое соответствующее положение покоя для цепи; и бесконечное перемещение из одного положения в другое, без какой-либо склонности к покою в каком-либо положении, существовать не может.

16 Stevin. Statique, livre i. prop. 19.

Таким образом, доказательство свойства наклонной плоскости Стевином зависит от принципа, который, хотя и далек от того, чтобы быть самым простым из тех, к которым можно свести этот случай, всё же является истинным и очевидным: и доказательность этого принципа, зависящая от допущения центра тяжести, имеет ту же природу, что и доказательность греческих статических демонстраций, первых реальных достижений в этой науке.

12. Принцип виртуальных скоростей. — Мы упоминали выше утверждение, часто высказываемое, что мы можем из простых принципов механики доказать невозможность вечного движения. В действительности, однако, самое простое доказательство этой невозможности в машине, на которую действует только вес, проистекает из самой максимы, изложенной выше, что центр тяжести ищет и находит самое низкое место; или из какого-либо подобного положения. Ибо если, как это делают многие авторы, мы беремся доказать невозможность вечного движения с помощью того положения, которое включает условия равновесия и называется принципом виртуальных скоростей, мы вынуждены сначала доказать этот принцип в общем виде. И если это делается путем простого перечисления случаев (как, например, путем взятия тех пяти случаев, которые называются механическими силами), могут остаться некоторые сомнения, является ли перечисление возможных механических комбинаций полным. Соответственно, некоторые авторы пытались дать независимые и общие доказательства принципа виртуальных скоростей; и эти доказательства опираются на допущения той же природы, что и рассматриваемое нами. Это, например, случай с доказательством Лагранжа, которое зависит от того, что он называет принципом блоков. Ибо этот принцип заключается в том, что груз, как бы он ни был поддержан, например, нитью, проходящей через любое количество блоков, расположенных как угодно, будет находиться в покое только тогда, когда он не может опуститься ниже при любом малом движении блоков. И таким образом, максима, что груз опустится, если сможет, принимается в качестве основы этого доказательства.

17 See Hist. Ind Sc. b. vi. c. ii. sect. 4.

Как мы уже сказали, нет необходимости принимать такие принципы в качестве фундамента нашей механической науки. Но по разным причинам полезно обратить наше внимание на те случаи, в которых истины, воспринятые сначала в сложной и производной форме, были впоследствии сведены к своим более простым элементам; в которых также проницательные и изобретательные люди фиксировали как самоочевидные те истины, которые теперь кажутся нам достоверными только в силу доказательства. В этих случаях мы вряд ли можем сомневаться, что такие люди были приведены к утверждению открытых ими доктрин не капризной догадкой или произвольным выбором, а тем, что обладали более острым и глубоким пониманием отношений, которые были объектом их созерцания; и в науке, о которой сейчас идет речь, они были приведены к своим допущениям благодаря ясному и отчетливому владению концепциями механической причины и следствия, действия и противодействия, силы и природы её действия.

13. Жидкости давят одинаково во всех направлениях. — Доктрины, касающиеся равновесия жидкостей, зависят от принципов не менее достоверных и простых, чем те, которые относятся к равновесию твердых тел; и греки, которые, как мы видели, получили ясное представление о некоторых принципах статики, также сделали начало в родственном предмете гидростатики. У нас до сих пор сохранился трактат Архимеда «О плавающих телах», который содержит правильные решения нескольких задач, относящихся к этому предмету, и некоторых, которые отнюдь не просты. В этом трактате фундаментальное допущение таково: «Пусть будет допущено, что природа жидкости такова, что части, которые менее сжаты, уступают тем, которые более сжаты». В этом допущении или аксиоме подразумевается, что давление, оказываемое на жидкость в одном направлении, производит давление в другом направлении; таким образом, вес жидкости, возникающий от направленной вниз силы, производит боковое давление на стенки вмещающего сосуда. Давление не только отклоняется от своего первоначального направления во все другие направления, но и является во всех направлениях в точности равным, если брать равный объем жидкости. Этот принцип, который был включен в рассуждения Архимеда, до сегодняшнего дня является основой всех гидростатических трактатов и выражается, как сказано выше, словами, что жидкости давят одинаково во всех направлениях.

Относительно этого, как и относительно ранее упомянутых принципов, мы должны спросить, можно ли с полным правом сказать, что он выведен из опыта. И на это ответ должен быть таким же, как и в предыдущих случаях: что это положение не заимствовано из опыта в каком-либо обычном или точном смысле этого выражения. Я попытаюсь проиллюстрировать это. Существует много элементарных положений в физике, наше знание о которых бесспорно зависит от опыта; и в этих случаях нетрудно увидеть доказательство этой зависимости. В таких случаях эксперименты, доказывающие закон, заметно выделяются в трактатах по предмету: они приводятся с точными измерениями и с описанием средств, с помощью которых избегались ошибки: эксперименты более позднего времени либо сделали более достоверным закон, первоначально утвержденный, либо указали на необходимость некоторой его коррекции: и имена как первооткрывателей закона, так и его последующих реформаторов хорошо известны. Например, положение о том, что «упругая сила воздуха изменяется пропорционально плотности», было впервые доказано Бойлем с помощью операций, детали которых приведены в его «Защите пневматических экспериментов», и Мариоттом в его «Трактате о равновесии жидкостей», от которого он обычно называется законом Мариотта. После подтверждения многими другими экспериментаторами этот закон стали подозревать в небольшой неточности, и была назначена комиссия Французской академии наук, состоящая из нескольких выдающихся философов, чтобы установить истинность или ложность этого подозрения. Результат их исследований, по-видимому, заключался в том, что закон точен, насколько позволяют судить неизбежные неточности механизмов и измерений. Здесь мы имеем пример закона, который является простейшим по виду и форме; и который, тем не менее, не оставлен опираться на свою простоту или кажущуюся вероятность, а строго проверяется опытом. В этом случае утверждение, что закон зависит от опыта, содержит отсылку к ясным и общеизвестным местам в истории науки.

18 Shaw’s Boyle, Vol. ii. p. 671.

19 The members were Prony, Arago, Ampère, Girard,
and Dulong. The experiments were extended to a pressure of
twenty-seven atmospheres; and in no instance did the
difference between the observed and calculated elasticity
amount to one-hundredth of the whole; nor did the difference
appear to increase with the increase of pressure.—Fechner,
Repertorium, i. 110.

Теперь, что касается принципа, что жидкости давят одинаково во всех направлениях, дело обстоит совершенно иначе. Действительно, в работах по гидростатике часто утверждается, что этот принцип выведен из опыта, и иногда описывается несколько экспериментов, демонстрирующих его эффект; но они скорее иллюстрируют и объясняют, чем доказывают истинность принципа: никогда не сообщается, чтобы они были проведены с той точностью предосторожностей и измерений или той частотой повторений, которые необходимы для установления чисто экспериментальной истины. Также такие эксперименты не были важными шагами в истории науки. Не похоже, чтобы Архимед считал эксперимент необходимым для подтверждения истины закона в том виде, в каком он его применял: напротив, он формулирует его точно в той же форме, что и аксиомы, которые он использует в статике и даже в геометрии; а именно, как допущение. И ни один разумный студент, изучающий этот предмет, не находит затруднений в том, чтобы согласиться с этим фундаментальным принципом гидростатики, как только он ему предложен. Эксперимент не был необходим для его открытия; эксперимент не является необходимым для его доказательства в настоящее время; и мы можем добавить, что эксперимент, хотя и может сделать положение более легко понятным, не может добавить ничего к нашему убеждению в его истинности, когда оно уже понято.

14. Основание вышеуказанной аксиомы. — Но естественно возникнет вопрос: каково же тогда основание нашего убеждения в этой доктрине равного давления жидкости во всех направлениях? И на это я отвечу, что причины этого убеждения заключены в нашей идее жидкости, которая рассматривается как материя, а следовательно, как способная принимать, сопротивляться и передавать силу в соответствии с общим представлением о материи; и которая также рассматривается как материя, части которой совершенно подвижны друг относительно друга. Ибо из этих предположений следует, что если жидкость ограничена, давление, которое давит на одну сторону вмещающего сосуда, может вызвать выпячивание любой другой стороны наружу, если есть часть поверхности, у которой нет силы сопротивляться этому давлению изнутри. И то, что это давление, будучи таким образом переданным в направлении, отличном от первоначального, не изменяется по интенсивности, зависит от следующего соображения: любое различие в двух давлениях рассматривалось бы как дефект совершенной текучести, поскольку текучесть была бы еще более полной, если бы предполагалась эта полная и не уменьшенная передача давления во всех направлениях. Если, например, боковое давление было бы меньше вертикального, это можно было бы понять не иначе, как указывающее на некоторую жесткость или сцепление частей жидкости. Когда текучесть совершенна, два давления, которые действуют в двух разных частях жидкости, точно уравновешивают друг друга: они являются действием и противодействием; и поэтому должны быть равны с той же необходимостью, что и две прямо противоположные силы в статике.

Но можно возразить, что даже если мы допустим, что эта концепция совершенной жидкости как тела, части которого совершенно подвижны друг относительно друга, приводит нас с необходимостью к принципу равенства гидростатического давления во всех направлениях, всё же сама эта концепция получена из опыта или подсказана наблюдением. И на это мы можем ответить, что концепция жидкости, как она рассматривается в механической теории, не может быть названа выведенной из опыта, за исключением того же способа, каким можно сказать, что концепция твердого и жесткого тела приобретается опытом. Ибо если мы представим сосуд, полный маленьких гладких сферических шариков, такая совокупность шариков приближалась бы к природе жидкости, имея свои части подвижными друг относительно друга; и приближалась бы к совершенной текучести по мере того, как шарики становились бы более гладкими и мелкими. И такая совокупность шариков также обладала бы статическими свойствами жидкости; ибо она передавала бы давление из вертикального в боковое (или любое другое) направление точно так же, как это делала бы жидкость. И таким образом, совокупность твердых тел обладает тем же свойством, что и жидкость; и наука гидростатика не заимствует из опыта никаких принципов, кроме тех, которые включены в науку статику относительно твердых тел. И поскольку в этой последней части науки, как мы уже видели, ни один из принципов не зависит в своей доказательности от какого-либо специального опыта, доктрины гидростатики также не доказываются опытом, а имеют необходимую истину, заимствованную из отношений наших идей.

Вряд ли стоит ожидать, что вышеприведенное рассуждение с первого взгляда вызовет убеждение в уме читателя, если только он в некоторой степени не ознакомился с элементарными доктринами науки гидростатики, как они обычно излагаются; и не проследил с ясным и твердым пониманием некоторые из цепочек рассуждений, с помощью которых определяются давления жидкостей; как, например, объяснение того, что называется гидростатическим парадоксом. Необходимость такой дисциплины для того, чтобы читатель мог полностью войти в эту часть наших размышлений, естественно делает их менее популярными; но это неудобство неизбежно в нашем плане. Мы не можем ожидать пролить свет на философию с помощью достижений, сделанных в математических и физических науках, если мы действительно не понимаем доктрины, которые были твердо установлены в этих науках. Эта подготовка к философствованию может быть несколько утомительной; но такой труд необходим, если мы хотим преследовать умозрительную истину со всеми преимуществами, которые нынешнее состояние человеческого знания ставит в пределах нашей досягаемости.

Мы можем добавить, что последствия, к которым нас направляют предыдущие мнения, имеют очень большое значение в их отношении к нашим общим взглядам на человеческое знание. Я надеюсь быть в состоянии показать, что некоторые важные различия проиллюстрированы, некоторые запутанные парадоксы разрешены и некоторые широкие предвосхищения будущего расширения нашего знания предложены с помощью выводов, к которым привели нас предыдущие дискуссии. Но прежде чем я перейду к этим общим темам, я должен рассмотреть основания некоторых из оставшихся частей науки механики.

ГЛАВА VII. Об установлении принципов динамики.

1. В «Истории механики» я проследил шаги, с помощью которых три закона движения и другие принципы механики были открыты, установлены и расширены до широчайшей общности формы и применения. Мы имеем в этих законах примеры принципов, которые, исторически говоря, были получены путем обращения к опыту. Помня о цели и результате предыдущих дискуссий, мы не можем не обратиться с большим интересом к изучению этих частей науки; чтобы спросить, есть ли какая-либо реальная разница в основаниях и природе между знанием, полученным таким образом, и теми истинами, которые мы уже рассматривали; и которые, как мы видели, содержат свое собственное доказательство и не требуют подтверждения опытом.

2. Первый закон движения. — Первый закон движения гласит: когда тело движется, не будучи под действием какой-либо силы, оно будет продолжать движение вечно по прямой линии и с равномерной скоростью. Каково же реальное основание нашего согласия с этим положением? То, что это не является с первого взгляда самоочевидной истиной, представляется ясным; поскольку со времен Аристотеля до времен Галилея противоположное утверждение считалось истинным; и верили, что все тела в движении имеют по своей собственной природе постоянную тенденцию двигаться всё медленнее и медленнее, чтобы в конце концов остановиться. Это убеждение, действительно, вероятно, даже сейчас разделяется большинством людей, пока их внимание не будет зафиксировано на аргументах, с помощью которых устанавливается первый закон движения. Однако нетрудно привести любого человека с умозрительным складом мышления к пониманию того, что замедление, которое постоянно происходит в движении всех тел, когда они предоставлены самим себе, в действительности является эффектом посторонних сил, которые уничтожают скорость. Волчок перестает вращаться, потому что трение о землю и сопротивление воздуха постепенно уменьшают его движение, а не потому, что его движение имеет какой-либо внутренний принцип угасания или усталости. Это может быть показано, и, по сути, было показано Гуком перед Королевским обществом в то время, когда законы движения еще обсуждались, с помощью экспериментов, в которых вес волчка увеличивается, а сопротивление движению, оказываемое его опорой, уменьшается; ибо с помощью таких приспособлений его движение заставляют продолжаться гораздо дольше, чем оно продолжалось бы в противном случае. И с помощью экспериментов такого рода, хотя мы никогда не можем устранить все внешние препятствия для продолжения движения, и хотя, следовательно, всегда будет некоторое замедление; и конец движения тела, предоставленного самому себе, как бы долго он ни откладывался, должен в конце концов наступить; тем не менее мы можем установить убеждение, что если бы можно было устранить всё сопротивление, не было бы уменьшения скорости, и таким образом движение продолжалось бы вечно.

Если мы вспомним аксиомы, которые мы ранее изложили как содержащие наиболее важные условия, включенные в идею причины, будет видно, что наше убеждение в этом случае зависит от первой аксиомы причинности: ничто не может произойти без причины. Каждое изменение скорости движущегося тела должно иметь причину; и если изменение может каким-либо образом быть отнесено к присутствию других тел, говорят, что они оказывают силу на движущееся тело: и концепция силы таким образом развивается из общей идеи причины. Сила — это любая причина, которая имеет своим эффектом движение или изменение движения; и таким образом, всё изменение скорости тела, которое может быть отнесено к посторонним телам — таким как воздух, который его окружает, или опора, на которой оно покоится, — рассматривается как эффект сил; и это рассмотрение рассматривается как объяснение разницы между движением, которое действительно происходит в эксперименте, и тем движением, которое, как утверждает закон, происходило бы, если бы на тело не действовали никакие силы.

Таким образом, истинность первого закона движения зависит от аксиомы, что никакое изменение не может произойти без причины; и следует из определения силы, если мы предположим, что не может быть никакой иной, кроме внешней, причины изменения. Но для установления закона было необходимо далее убедиться, что не существует никакой внутренней причины изменения скорости, присущей всей материи вообще и действующей таким образом, что одного лишь хода времени достаточно для производства уменьшения скорости во всех движущихся телах. Из истории механической науки видно, что этот последний шаг требовал обращения к наблюдению и эксперименту; и что первый закон движения в этом отношении, по крайней мере исторически, зависит от нашего опыта.

Но несмотря на это историческое свидетельство потребности, которую мы имеем в обращении к наблюдаемым фактам, чтобы поставить этот первый закон движения вне сомнения, весьма выдающимися математиками и философами утверждалось, что закон, по правде говоря, очевиден сам по себе и на самом деле не опирается на экспериментальное доказательство. Таково, например, мнение д’Аламбера, который предлагает то, что называется априорным доказательством этого закона; то есть доказательство, выведенное только из наших идей. Когда тело приводится в движение, говорит он, либо причина, которая приводит его в движение вначале, достаточна для того, чтобы заставить его пройти один фут, либо необходимо продолженное действие причины в течение этого фута для движения. В первом случае та же причина, которая заставила тело двигаться до конца первого фута, будет справедлива для его движения через второй, третий, четвертый фут и так далее для любого числа. Во втором случае та же причина, которая заставила силу продолжать действовать в течение первого фута, будет справедлива для её действия, а следовательно, для движения тела в течение каждого последующего фута. И таким образом, тело, начав двигаться, должно продолжать двигаться вечно.

20 Dynamique.

Очевидно, что мы могли бы ответить на этот аргумент тем, что причины, по которым тело движется в течение каждого последующего фута, не обязательно должны быть все одними и теми же; ибо среди этих причин может быть время, которое истекло; и таким образом, скорость может претерпеть изменение по мере того, как время идет: и нам требуется наблюдение, чтобы сообщить нам, что этого не происходит.

Профессор Плейфэр представил почти тот же аргумент, хотя и в другой и более математической форме. Если скорость изменяется, говорит он, она должна изменяться согласно некоторому выражению вычисления, зависящему от времени, или, на математическом языке, должна быть функцией времени. Если скорость уменьшается по мере увеличения времени, это может быть выражено путем указания скорости в каждом случае как некоторого числа, из которого вычитается другая величина, или член, увеличивающийся по мере увеличения времени. Но, добавляет Плейфэр, в природе случая нет условия, с помощью которого коэффициенты или числа, которые должны быть использованы вместе с числом, представляющим время, при вычислении этого второго члена, могут быть определены как имеющие одну величину, а не любую другую. Поэтому он делает вывод, что таких коэффициентов быть не может, и что скорость в каждом случае равна некоторому постоянному числу, независимому от времени; и поэтому она одинакова для всех времен.

21 Outlines of Natural Philosophy, p. 26.

В ответ на это мы можем заметить, что обстоятельство того, что мы не видим в природе случая ничего, что определяло бы для нас коэффициенты, о которых говорилось выше, не может доказать, что они не имеют некоторого определенного значения в природе. Мы не видим в природе случая ничего, что должно было бы определять тело падать шестнадцать футов в секунду времени, а не один фут или сто футов: тем не менее, на самом деле пространство, пройденное таким образом падающими телами, определено до некоторой величины. Было бы легко назначить математическое выражение для скорости тела, подразумевающее, что одна сотая скорости или любая другая дробь теряется в каждую секунду: и где абсурдность предположения, что такое выражение действительно представляет скорость?

22 This would be the case, if, t being the
number of seconds elapsed, and C some constant
quantity, the velocity were expressed by this mathematical
formula, C(99⁄100)t.

Большинство современных авторов по механике приняли противоположное мнение и приписали наше знание этого первого закона движения опыту. Так, М. Пуассон, один из самых выдающихся математиков, писавших на эту тему, говорит: «Мы не можем утверждать априори, что скорость, сообщенная телу, не станет медленнее и медленнее сама по себе и не закончится полным угасанием. Только опытом и индукцией этот вопрос может быть решен».

23 Poisson, Dynamique, ed. 2, art. 113.

И всё же нельзя отрицать, что есть много силы в тех аргументах, с помощью которых делается попытка показать, что первый закон движения, каким мы его находим, более согласуется с нашими концепциями, чем любой другой. Закон, каким он существует, является самым простым, который мы можем себе представить. Вместо того чтобы определять с помощью экспериментов, каков закон естественного изменения скорости, мы находим, что закон заключается в том, что она не меняется вовсе. В некоторой степени закон зависит от очевидной аксиомы, что никакое изменение не может произойти без причины. Но далее возникает вопрос, не может ли само течение времени быть причиной изменения скорости. Чтобы обеспечить это, мы прибегаем к эксперименту; и результат заключается в том, что время само по себе не производит никакого такого изменения. В дополнение к условиям изменения, которые мы собираем из наших собственных идей, мы спрашиваем у опыта, какие еще условия и обстоятельства она может предложить; и ответ заключается в том, что она не может указать ни одного; когда мы устранили изменения, которые вызывают внешние причины в нашем самом представлении о них, больше нет никаких изменений. Вместо того чтобы руководствоваться опытом, мы узнаем, что по этому предмету ей нечего нам сказать. Вместо того чтобы принимать во внимание множество обстоятельств, мы обнаруживаем, что нам нужно только отвергнуть все обстоятельства. Скорость тела остается неизменной только от времени, какого бы рода ни было само тело.

Но доктрина, что время само по себе не является причиной изменения скорости в каком-либо теле, далее рекомендуется нам этим соображением: что время воспринимается нами не как причина, а только как условие других причин, производящих свои эффекты. Причины действуют во времени; но только когда причина существует, течение времени может привести к изменениям. Поэтому, когда все внешние причины изменения скорости предполагаются устраненными, скорость должна оставаться идентичной самой себе, какое бы время ни истекло. Вечность отрицания не может произвести никакого положительного результата.

Таким образом, хотя открытие первого закона движения было сделано, исторически говоря, с помощью эксперимента, мы теперь достигли точки зрения, с которой видим, что оно могло быть достоверно известно как истинное независимо от опыта. Этот закон в своей окончательной форме, когда он полностью упрощен и устойчиво созерцается, принимает характер самоочевидной истины. Мы обнаружим, что тот же процесс происходит и в других случаях. И эта черта в прогрессе науки в дальнейшем будет признана предлагающей очень важные взгляды как на природу, так и на перспективы нашего знания.

3. Тяжесть — это равномерная сила. — Мы обнаружим, что наблюдения того же рода предлагаются в той или иной степени очевидным образом в отношении других принципов динамики. Определение законов, согласно которым тела падают вниз под действием обычного притяжения тяжести, уже было отмечено в «Истории механики» как одно из самых ранних положительных достижений в доктрине движения. Эти законы были впервые правильно сформулированы Галилеем и установлены рассуждением и экспериментом, не без разногласий и споров. Суть этих доктрин такова: тяжесть — это равномерно ускоряющая сила; такая равномерная сила имеет своей характеристикой то, что она заставляет скорость увеличиваться в точном соответствии со временем движения. Отношение, которое пространства, описанные телом, имеют к временам, в которые они описаны, получается путем математического вывода из этого определения силы.

24 Hist. Ind. Sc. b. vi. c. ii. sect. 2.

Ясное определение равномерно ускоряющей силы и положение, что тяжесть является такой силой, были координационными и современными шагами в этом открытии. При определении ускоряющей силы ссылка, молчаливая или явная, была обязательно сделана на вторую из общих аксиом относительно причинности: что причины измеряются их эффектами. Сила в рассматриваемых нами случаях мыслится, как мы уже заявляли (стр. 236), как любая причина, которая, действуя извне, изменяет движение тела. Она должна, следовательно, в этом принятии измеряться величиной изменений, которые производятся. Но каким образом изменения движения должны быть использованы как меры силы, узнается из наблюдения фактов, которые мы видим происходящими в мире. Опыт интерпретирует аксиому причинности, из которой иначе мы не могли бы вывести никакого реального знания. Мы можем допустить, в силу наших общих концепций силы, что при тех же обстоятельствах большее изменение движения подразумевает большую силу, производящую его; но чего нам ожидать, когда обстоятельства меняются? Вес тела заставляет его падать из состояния покоя вначале и заставляет его двигаться быстрее, когда оно опускается ниже. Мы можем выразить это, сказав, что тяжесть, универсальная сила, которая заставляет все земные тела падать, когда они не поддержаны, своим непрерывным действием сначала дает скорость телу, когда у него её нет, а впоследствии добавляет скорость к той, которую тело уже имеет. Но как добавляемая скорость соотносится со скоростью, которая уже существует? Сила, действующая на тело в покое и на тело в движении, появляется при очень разных условиях; как связаны эффекты? Пусть сила мыслится в обоих случаях одинаковой, поскольку сила мыслится зависящей от посторонних тел, а не от состояния самой движущейся массы. Но сила будучи одинаковой, эффекты всё же могут быть разными. С первого взгляда мыслимо, что тело, на которое действует та же тяжесть, может получить меньшее приращение скорости, когда оно уже движется в направлении, в котором эта тяжесть его толкает; ибо если мы сами толкаем тело вперед, мы можем произвести мало дополнительного эффекта на него, когда оно уже движется быстро от нас. Не может ли быть правдой, подобным же образом, что хотя тяжесть всегда является одной и той же силой, её эффект зависит от скорости, которую тело под её влиянием уже обладает?

Наблюдение и рассуждение в сочетании, как мы сказали, позволили Галилею ответить на эти вопросы. Он утверждал и доказал, что мы можем последовательно и правильно измерять силу скоростью, которая ею генерируется в теле за некоторое определенное время, например, одну секунду; и далее, что если мы примем эту меру, тяжесть будет силой того же значения при всех обстоятельствах тела, на которое она влияет; поскольку оказалось, что, на самом деле, падающее тело получает равные приращения скорости в равные времена от начала до конца.

Если спросить, могли ли мы знать до или независимо от эксперимента, что тяжесть является равномерной силой в смысле, таким образом наложенном на термин; представляется ясным, что мы должны ответить, что мы не могли достичь такого знания, поскольку другие законы движения тел вниз легко мыслимы, и ничто, кроме наблюдения, не могло сообщить нам, что один из этих законов не преобладает на самом деле. Действительно, мы можем добавить, что утверждение, что сила тяжести равномерна, настолько далеко от того, чтобы быть самоочевидным, что оно даже не является истинным; ибо тяжесть изменяется в зависимости от расстояния от центра земли; и хотя это изменение настолько мало, что в случае падающих тел оно незаметно, оно отрицает строгую равномерность силы так же полно, хотя и не в той же степени, как если бы вес тела уменьшался в заметной степени, когда его переносили из нижней в верхнюю комнату дома. Это не может, тогда, быть истиной, независимой от опыта, что тяжесть равномерна.

Тем не менее, на самом деле, утверждение, что тяжесть равномерна, было принято не только до того, как оно было доказано, но даже до того, как оно было ясно понято. Все охотно признавали, что тела, которые падают свободно, равномерно ускоряются; но в то время как одни придерживались только что изложенного мнения, что равномерно ускоренное движение — это то, в котором скорость увеличивается пропорционально времени, другие утверждали, что равномерно ускоренное движение — это то, в котором скорость увеличивается пропорционально пространству; так что, например, тело при падении вертикально через двадцать футов должно приобрести вдвое большую скорость, чем то, которое падает через десять футов.

Эти два мнения оба выдвигаются собеседниками в «Диалоге» Галилея на эту тему. И последнее предположение отвергается, автор показывает не то, что оно несовместимо с опытом, а то, что оно невозможно само по себе: поскольку оно неизбежно привело бы к выводу, что падение через большое и малое вертикальное пространство заняло бы в точности одно и то же время.

25 Dialogo, iii. p. 95.

Действительно, Галилей принимает свое определение равномерно ускоренного движения как такое, которое достаточно рекомендуется своей собственной простотой. «Если мы будем внимательно следить, — говорит он, — мы обнаружим, что никакой способ увеличения скорости не является более простым, чем тот, который добавляет равные приращения в равные времена. Что мы можем легко понять, если рассмотрим близкое родство времени и движения: ибо как равномерность движения определяется равенством пространств, описанных в равные времена, так мы можем представить равномерность ускорения существующей, когда равные скорости добавляются в равные времена».

Способ Галилея поддержать свое мнение, что тела, падающие под действием тяжести, таким образом равномерно ускоряются, состоит, во-первых, в приведении максимы, что природа всегда использует самые простые средства. Но он далек от того, чтобы считать это решающим аргументом. «Я, — говорит один из его собеседников, — поскольку было бы очень неразумно с моей стороны противоречить этому или любому другому определению, которое может пожелать сделать любой автор, так как они все произвольны, могу всё же, без обиды, сомневаться, подходит ли, согласуется ли и подтверждается ли такое определение, задуманное и допущенное в абстрактном виде, в том роде ускоренного движения, которое имеют тела, когда они спускаются естественно».

26 Dialogo, iii. p. 91.

Экспериментальное доказательство того, что тела, когда они падают вниз, равномерно ускоряются, (Галилеем) выведено из наклонной плоскости; и поэтому предполагает положение, что если такое равномерное ускорение преобладает в вертикальном движении, оно также будет иметь место, когда тело вынуждено описывать наклонный прямолинейный путь. Это положение может быть показано как истинное, если (предполагая в предвосхищении третий закон движения, о котором мы вскоре должны будем говорить) мы введем концепцию равномерной статической силы как причины равномерного ускорения. Ибо сила на наклонной плоскости находится в постоянной пропорции к вертикальной силе, и эта пропорция известна из статических соображений. Но в работе, о которой мы говорим, Галилей не вводит эту абстрактную концепцию силы как основание своих доктрин. Вместо этого он предлагает, как постулат, достаточно очевидный, чтобы быть сделанным основой его рассуждений, что тела, которые спускаются по наклонным плоскостям разных наклонов, но одной и той же вертикальной высоты, все приобретают одну и ту же скорость. Но когда этот постулат был предложен одним из лиц диалога, другой собеседник говорит: «Вы рассуждаете очень вероятно; но помимо этой вероятности, я желаю увеличить вероятность настолько, чтобы она была почти такой же полной, как необходимое доказательство». Затем он приступает к описанию очень остроумного и простого эксперимента, который показывает, что когда тело заставляют качаться вверх на конце нити, оно достигает той же высоты, какой бы путь оно ни следовало, до тех пор, пока оно начинает с самой низкой точки с той же скоростью. И таким образом постулат Галилея экспериментально подтверждается, насколько сила тяжести может быть взята как пример сил, которые постулат рассматривает: и наоборот, тяжесть доказана как равномерная сила, насколько можно считать ясным, что постулат верен для равномерных сил.

27 Dialogo, iii. p. 36.

Когда мы ввели концепцию и определение ускоряющей силы, постулат Галилея, что тела, спускающиеся по наклонным плоскостям одной и той же вертикальной высоты, приобретают одну и ту же скорость, может, с помощью нескольких шагов рассуждения, быть доказан как истинный для равномерных сил: и таким образом доказательство того, что тяжесть, либо в вертикальном, либо в наклонном движении, является равномерной силой, подтверждается вышеупомянутым экспериментом; как оно также подтверждается, на подобных основаниях, многими другими экспериментами, сделанными на наклонных плоскостях и маятниках.

Таким образом, правильность концепции Галилея о равномерной силе и доктрина, что тяжесть является равномерной силой, были подтверждены одними и теми же рассуждениями и экспериментами. Мы можем сделать здесь два замечания: во-первых, что концепция, когда она установлена и правильно сформулирована, кажется настолько простой, что едва ли требует экспериментального доказательства; замечание, которое мы уже сделали в отношении первого закона движения: и во-вторых, что открытие реального закона природы было сделано путем принятия положений, которые, без дальнейшего доказательства, мы сочли бы очень ненадежными и гораздо менее очевидными, а также менее доказательными, чем закон природы в его простой форме.

4. Второй закон движения. — Когда тело, вместо того чтобы падать вниз из состояния покоя, брошено в любом направлении, оно описывает кривую линию, пока его движение не остановится. В этом и во всех других случаях, в которых тело описывает кривой путь в свободном пространстве, его движение определяется вторым законом движения. Закон в своей общей форме таков: когда тело таким образом брошено и на него действует сила в направлении, поперечном его движению, результатом является то, что с движением, с которым тело брошено, комбинируется другое движение, в точности такое же, как то, которое та же сила сообщила бы телу в покое.

Легко будет понять, что основой этого закона является аксиома, уже изложенная, что эффекты измеряются их причинами. В силу этой аксиомы эффект тяжести, действующей на тело в направлении, поперечном его движению, должен измерять ускоряющую или отклоняющую силу тяжести при этих обстоятельствах. Если этот эффект изменяется с изменяющейся скоростью и направлением тела, на которое таким образом воздействуют, отклоняющая сила тяжести также будет изменяться с этими обстоятельствами. Более простое предположение заключается в том, что отклоняющая сила тяжести одинакова, какова бы ни была скорость и направление тела, которое подвергается её влиянию: и это предположение, которое, как мы находим, подтверждается фактами. Например, шар, уроненный с вершины вертикальной мачты корабля, когда он устойчиво плывет вперед, упадет у основания мачты, точно так же, как если бы он был уронен, пока корабль был в покое; таким образом показывая, что движение, которое тяжесть дает шару, комбинируется с горизонтальным движением, которое шар разделяет с кораблем с самого начала. Эта общая и простая концепция движений как комбинированных друг с другом представляет, как доказано, способ, которым движение, произведенное тяжестью, модифицирует любое другое движение, которое тело могло иметь ранее.

Дискуссии, которые завершились общим принятием этого второго закона движения среди авторов по механике, были сильно смешаны с аргументами за и против системы Коперника, которая представляла землю вращающейся вокруг своей оси. Ибо очевидным аргументом против этой системы было то, что если каждая точка поверхности земли таким образом находится в движении с запада на восток, камень, уроненный с вершины башни, остался бы позади, так как башня удалялась бы от него: и ответом было то, что по этому закону движения камню было бы сообщено движение земли, так же как и то движение, которое возникло бы от его тяжести к земле; и что движение камня относительно башни было бы таким же, как если бы и земля, и башня были в покое. Галилей далее настаивал, как на презумпции в пользу мнения, что два движения — круговое движение, возникающее от вращения земли, и движение вниз, возникающее от тяжести камня, — были бы скомбинированы способом, который мы описали (ни одно из них не нарушая и не уменьшая другое), — что первое движение было по своей природе не подвержено никакому изменению или уменьшению, как мы узнаем из первого закона движения. И предмет не был легко отброшен. Эксперимент с камнем, уроненным с вершины мачты, был проделан в различных формах Гассенди; и в его послании «De Motu impresso a Motore translato» правило, о котором сейчас идет речь, поддерживается ссылкой на эти эксперименты. Таким образом, общая истина, второй закон движения, была установлена полностью и вне спора.

28 Dialogo, ii. p. 114.

Но когда этот закон был доказан как истинный в общем смысле, с такой точностью, какую допускали грубые эксперименты, подобные экспериментам Галилея и Гассенди, оставалось еще установить (предполагая, что наше знание закона является результатом только опыта), верен ли он с той точной и строгой точностью, которую могли проверить более утонченные способы экспериментирования. Мы так охотно верим в простоту законов природы, что строгая точность такого закона, известного как по крайней мере приблизительно истинного, принималась как должное, пока не появится какое-либо основание подозревать обратное. И всё же не было недостатка в расчетах, которые могли бы подтвердить закон как истинный до последней степени точности. Лаплас рассказывает («Syst. du Monde», книга iv, глава 16), что одно время он допускал возможность того, что эффект тяжести на луну может быть слегка модифицирован направлением и скоростью луны; и что таким образом можно было бы найти объяснение ускорения луны (отклонение её наблюдаемого места от вычисленного, которое долго озадачивало математиков). Но спустя некоторое время было обнаружено, что эта черта в движении луны возникла от другой причины; и второй закон движения был подтвержден как истинный в самом строгом смысле.

Таким образом, мы видим, что, хотя существовали аргументы, которые могли быть выдвинуты в пользу этого закона, основываясь на необходимых отношениях идей, люди убедились в его истинности только тогда, когда он был проверен и подтвержден реальным экспериментом. И все же в данном случае, как и в предыдущих, когда закон был установлен вне всякого сомнения, люди были весьма склонны полагать, что он не является простым результатом наблюдения, — что содержащаяся в нем истина не была получена из опыта, — что его можно было принять за истину в силу рассуждений, предшествующих опыту, — и что эксперименты служили лишь для того, чтобы сделать закон более ясным и понятным, подобно тому как наглядные чертежи в геометрии служат для иллюстрации геометрических истин; наше знание, как они полагали, в механике, так же как и в геометрии, не заимствовано из чувств. Многим казалось самоочевидным, что действие силы в любом направлении не может быть увеличено или уменьшено каким-либо движением, поперечным направлению силы, которое тело может иметь в то же самое время: или, выражаясь иначе, что если движение тела слагается из горизонтального и вертикального движений, то только вертикальное движение будет подвержено воздействию вертикальной силы. Этот принцип, действительно, не только казался очевидным многим лицам, но даже в наши дни принимается как аксиома многими выдающимися математиками. Он, например, так используется в «Небесной механике» Лапласа, которую можно рассматривать как эталон математической механики нашего времени; и в «Аналитической механике» Лагранжа, наиболее совершенном примере тонкости мысли по таким предметам, который когда-либо появлялся, а также силы математического обобщения. И таким образом, мы имеем здесь еще один пример того обстоятельства, которое мы уже отмечали, говоря о Первом законе движения (ст. 2 этой главы) и о законе, согласно которому тяжесть является равномерной силой (ст. 3); а именно, что закон, хотя исторически установленный экспериментами, кажется, будучи однажды открытым и сведенным к своей наиболее простой и общей форме, самоочевидным. Я тем более желаю привлечь внимание к этой особенности в различных частях истории науки, поскольку она, как будет обнаружено, ведет к некоторым весьма обширным и важным взглядам, которые будут рассмотрены в дальнейшем.

29 I may observe that the rule that we may
compound motions, as the Law supposes, is involved
in the step of resolving them; which is done in the
passage to which I refer. (Méc. Analyt. ptie. i.
sect. i. art. 3. p. 225.) ‘Si on conçoit que le mouvement
d’un corps et les forces qui le sollicitent soient
decomposées suivant trois lignes droites
perpendiculaires entre elles, on pourra considérer
séparément les mouvemens et les forces relatives à chacun de
ces trois directions. Car à cause de la perpendicularité des
directions il est visible que chacun de ces mouvemens
partiels peut être regardé comme indépendant des deux
autres, et qu’il ne peut recevoir d’altération que de la
part de la force qui agit dans la direction de ce mouvement;
l’on peut conclure que ces trois mouvemens doivent suivre,
chacun en particulier, les lois des mouvemens rectilignes
accélérés ou retardés par les forces données.’ Laplace makes
the same assumption in effect, (Méc. Cél. p. i. liv.
i. art. 7), by resolving the forces which act upon a point
in three rectangular directions, and reasoning separately
concerning each direction. But in his mode of treating the
subject is involved a principle which belongs to the Third
Law of Motion, namely, the doctrine that the velocity is as
the force, of which we shall have to speak elsewhere.

5. Третий закон движения. — Мы имеем в определении ускоряющей силы меру сил, поскольку они участвуют в создании движения. Ранее, говоря о принципах статики, мы определили меру сил или давлений, поскольку они используются для создания равновесия. Но эти два аспекта силы тесно связаны; и нам требуется закон, который установил бы правило их связи. С помощью того же самого мышечного усилия, которым мы можем поддерживать тяжелый камень, мы можем также привести его в движение. Тогда возникает вопрос: как определяется скорость и характер его движения? Ответ на этот вопрос содержится в Третьем законе движения, и он заключается в следующем: количество движения, которое любое давление производит в массе за данное время, пропорционально давлению. Под количеством движения понимается произведение чисел, выражающих скорость и массу тела: и, следовательно, если масса тела одинакова в сравниваемых нами случаях, правило таково: скорость пропорциональна силе, которая ее производит; и это один из самых простых способов выражения Третьего закона движения.

В соответствии с нашим общим планом мы должны спросить: каково основание этого правила? Какова самая простая и удовлетворительная форма, к которой мы можем свести его доказательство? Или, если взять пример: если двойное давление оказывается на данную массу, расположенную так, что она способна к движению, почему оно должно производить двойную скорость за то же время?

Чтобы ответить на этот вопрос, предположим, что двойное давление разложено на два отдельных давления: одно из них произведет определенную скорость; и вопрос в том, почему равное давление, действующее на ту же массу, произведет равную скорость в дополнение к прежней? Или, выражая дело иначе, вопрос в том, почему каждая из двух сил произведет свой отдельный эффект, не измененный одновременным действием другой силы?

Такая постановка вопроса заставляет его казаться очень близким к тем случаям, которые включены во Второй закон движения, и поэтому может показаться, что этот Третий закон не имеет оснований, отличных от Второго. Но необходимо помнить, что слово «сила» имеет разное значение в этом случае и в том; здесь оно означает давление; в формулировке Второго закона его значением была ускоряющая или отклоняющая сила, измеряемая создаваемой скоростью или отклонением. И таким образом, Третий закон движения, насколько позволяют наши рассуждения, по-видимому, покоится на ином фундаменте, чем Второй.

Соответственно, та часть Третьего закона движения, которую мы сейчас рассматриваем, а именно, что создаваемая скорость пропорциональна силе, была получена, по сути, в результате отдельного ряда исследований. Первым примером этого закона, который изучали математики, было движение тел по наклонным плоскостям: ибо сила, побуждающая тело двигаться вниз по наклонной плоскости, известна из статики, и, следовательно, скорость его спуска должна была быть определена. Галилей первоначально в своих попытках решить эту задачу о спуске тела по наклонной плоскости не исходил из принципа, который мы сформулировали (определение силы, действующей вниз по наклонной плоскости из статических соображений), каким бы очевидным он ни казался; но принял, как мы уже видели, предположение, по-видимому, гораздо более сомнительное, — а именно, что тело, скользящее вниз по гладкой наклонной плоскости, всегда приобретает одну и ту же скорость, до тех пор, пока вертикальная высота падения остается прежней. И это предположение (ибо поначалу это было не более чем предположение) он подтвердил остроумным экспериментом, в котором тела приобретали или теряли одну и ту же скорость при спуске или подъеме на одну и ту же высоту, хотя их пути были различными в других отношениях.

30 Dial. della Sc. Nuov. iii. p. 96. See
Hist. Ind. Sci. b. vi. c. ii. sect. 5.

Такова была форма, в которой учение о движении тел по наклонным плоскостям было впервые представлено в «Диалогах» Галилея о науке о движении. Но его ученик Вивиани был недоволен введенным таким образом допущением; и в последующих изданиях «Диалогов» кажущаяся пропасть в рассуждениях была значительно сужена путем сведения доказательства к принципу, почти идентичному третьему закону движения, как мы его только что сформулировали. В добавленном таким образом доказательстве, «Мы согласны», — говорит собеседник, — «что в движущемся теле импульс, энергия, количество движения или стремление к движению настолько велики, насколько велика сила или наименьшее сопротивление, достаточное для его поддержания»; и поскольку импульс или количество движения в ходе доказательства принимаются равными скорости, произведенной за данное время, очевидно, что сформулированный таким образом принцип сводится к следующему: произведенная скорость пропорциональна статической силе. И таким образом, этот закон движения, по-видимому, в школе Галилея был предложен и установлен сначала экспериментально, но впоследствии подтвержден и доказан априорными соображениями.

31 Dialogo, p. 104.

Мы видим в приведенном выше рассуждении ряд абстрактных терминов, которые, по крайней мере поначалу, не очень четко определены, таких как «импульс», «количество движения» и т. д. Из них «количество движения» было выбрано для выражения той величины, которая в движущемся теле измеряет статическую силу, приложенную к телу. Эта величина, как мы только что видели, пропорциональна скорости в данном теле. Она также в разных телах пропорциональна массе тела. Эта часть третьего закона движения вытекает из нашего представления о материи в целом как состоящей из частей, способных к сложению. Двойное давление должно требоваться для создания той же скорости в двойной массе; ибо если масса уменьшена вдвое, каждая половина потребует равного давления; и сложение как давлений, так и масс будет происходить, не нарушая эффектов.

Мера количества материи тела, рассматриваемая как влияющая на скорость, которую давление производит в теле, называется его инерцией, как мы уже указывали (гл. V). Инерция — это свойство, благодаря которому большая масса материи требует большей силы, чем малая масса, чтобы придать ей равную скорость. Она принадлежит каждой части материи; и части инерции добавляются всякий раз, когда добавляются части материи. Следовательно, инерция пропорциональна количеству материи; что является лишь другим способом выражения этого третьего закона движения, насколько это касается количества материи.

Но как мы узнаем количество материи тела? Мы можем ответить, что принимаем вес в качестве меры количества материи: но тогда нас могут снова спросить, откуда следует, что вес пропорционален инерции; что он должен быть, чтобы количество материи было пропорционально и тому, и другому. Мы отвечаем, что это представляется верным экспериментально, потому что все тела падают с равными скоростями под действием силы тяжести, когда устранены известные причины различий. Наблюдения за падающими телами, действительно, не отличаются большой точностью: но эксперименты, ведущие к тому же результату и способные обеспечить большую точность, были проведены Ньютоном на маятниках; как он рассказывает в своих «Математических началах натуральной философии», книга III, предл. 6. Все они, по его словам, согласуются с идеальной точностью: и таким образом, вес и инерция пропорциональны во всех случаях, а следовательно, каждый из них пропорционален количеству материи, измеренному другим.

Концепция инерции, как мы уже видели в главе V, включает в себя понятие действия и противодействия; и таким образом, законы, включающие инерцию, зависят от идеи взаимной причинности. Правило, что скорость пропорциональна силе, зависит от принципа причинности, согласно которому эффект пропорционален причине; при этом эффект здесь оценивается так, чтобы быть согласованным как с другими законами движения, так и с экспериментом.

Но здесь, как и в других случаях, снова возникает вопрос: действительно ли эксперимент необходим для доказательства этого закона? Если мы обратимся к авторитетам, нам будет нелегко решить. Д’Аламбер против необходимости экспериментального доказательства. «Зачем», — говорит он, — «нам прибегать к этому принципу, используемому в наши дни всеми, что сила пропорциональна скорости? ... принципу, покоящемуся исключительно на этой расплывчатой и неясной аксиоме, что эффект пропорционален причине. Мы не будем здесь исследовать», — добавляет он, — «является ли этот принцип необходимо истинным; мы лишь признаем, что доказательства, которые до сих пор приводились, не кажутся нам безупречными: и мы не будем, подобно некоторым геометрам, принимать его как чисто случайную истину; что означало бы разрушить достоверность механики и свести ее к не более чем экспериментальной науке. Мы ограничимся наблюдением», — продолжает он, — «что, достоверный или сомнительный, ясный или неясный, он бесполезен в механике и, следовательно, должен быть изгнан из науки». Хотя Д’Аламбер отвергает третий закон движения в этой форме, он принимает другой, эквивалентного значения, который кажется ему обладающим аксиоматической достоверностью; и эта процедура согласуется с курсом, который он берет, претендуя для науки механики на нечто большее, чем просто экспериментальная истина. Напротив, Лаплас считает этот третий закон установленным экспериментом. «Пропорциональна ли сила», — говорит он, — «скорости? Это», — отвечает он, — «мы не можем знать априори, видя, что мы находимся в неведении относительно природы движущей силы: мы должны поэтому для этой цели прибегнуть к опыту; ибо все, что не является необходимым следствием немногих данных, которые у нас есть относительно природы вещей, является для нас лишь результатом наблюдения». И далее он говорит: «Здесь, следовательно, у нас есть два закона движения — закон инерции [первый закон движения] и закон силы, пропорциональной скорости, — которые даны наблюдением. Это самые естественные и самые простые законы, которые мы можем себе представить, и без сомнения они вытекают из самой природы материи; но эта природа будучи неизвестной, они являются для нас лишь наблюдаемыми фактами: единственными, однако, которые механика заимствует из опыта».

32 Dynamique, Pref. p. x.

33 Méc. Cél. p. 15.

34 p. 18.

Мне кажется, из взглядов, представленных в этой и нескольких других частях настоящей работы, будет ясно, что мы не можем с полным основанием сказать, что у нас есть очень «немногие данные относительно природы вещей» при размышлении о законах вселенной; поскольку все следствия, вытекающие из отношений наших фундаментальных идей, неизбежно регулируют наше знание вещей, насколько у нас есть какое-либо такое знание. Не можем мы сказать и того, что природа материи нам неизвестна в каком-либо смысле, в котором мы можем представить знание как возможное. Природа материи не более неизвестна, чем природа пространства или числа. В нашем представлении о материи, как и о пространстве и числе, заключены определенные отношения, которые являются необходимым фундаментом нашего знания; и все, что независимо от этих отношений, является не неизвестным, а непостижимым.

Читателю уже должно быть ясно из фразеологии, используемой этими двумя выдающимися математиками, что вопрос относительно формирования третьего закона движения может быть решен только путем тщательного рассмотрения того, что мы подразумеваем под наблюдением и опытом, природой и материей. Но, вероятно, будет общепризнано, что, принимая во внимание уже предложенные объяснения необходимых условий опыта и концепции инерции, этот закон движения, что инерция пропорциональна количеству материи, является почти или полностью самоочевидным.

6. Действие и противодействие равны в движущихся телах. — Когда мы должны рассматривать тела как воздействующие друг на друга и влияющие на движения друг друга, третий закон движения все еще применяется; но наряду с этим мы также используем общий принцип, что действие и противодействие равны и противоположны. Действие и противодействие здесь следует понимать как количество движения, произведенное и уничтоженное, в соответствии с мерой действия, установленной Третьим законом движения: и случаи, в которых этот принцип таким образом используется, составляют столь значительную часть тех, в которых используется третий закон движения, что некоторые авторы (во главе с Ньютоном) сформулировали равенство действия и противодействия как третий закон движения.

Третий закон движения будучи однажды установленным, равенство действия и противодействия в смысле приобретенного и потерянного количества движения неизбежно следует. Так, если вес, висящий на нити через край гладкого горизонтального стола, тянет другой вес вдоль стола, висящий вес движется медленнее, чем он двигался бы, если бы не был так соединен, и, таким образом, теряет скорость из-за соединения; в то время как другой вес приобретает благодаря соединению всю скорость, которую он имеет, ибо если бы его оставили в покое, он бы покоился. И давления, которые сдерживают спуск первого тела и ускоряют движение второго, равны во все моменты времени, ибо каждое из этих давлений есть натяжение нити: и, следовательно, по третьему закону движения, количество движения, приобретенное одним телом, и количество движения, потерянное другим в силу действия этой нити, равны. И аналогичное рассуждение может быть применено в любом другом случае, где тела соединены.

Случай, когда одно тело не толкает или тянет, а ударяет другое, поначалу казался механикам имеющим иную природу, чем другие; но небольшого размышления было достаточно, чтобы показать, что удар, по сути, является лишь коротким и сильным давлением; и что, следовательно, общее правило равенства потерянного и приобретенного количества движения применимо к этому, так же как и к другим случаям.

Таким образом, чтобы определить случай прямого действия тел друг на друга, нам не требуется никакого нового закона движения. Равенство действия и противодействия, которое неизбежно входит в любую концепцию механического процесса, в сочетании с мерой действия, как она дана третьим законом движения, позволяет нам проследить последствия каждого случая, будь то давление или удар.

7. Принцип Д’Аламбера. — Но каков будет результат, когда тела не действуют прямо друг на друга, а косвенно соединены каким-либо образом с помощью рычагов, нитей, блоков или иным способом, так что одна часть системы имеет механическое преимущество перед другой? Результат все равно должен определяться принципом, что действие и противодействие уравновешивают друг друга. Действие и противодействие, будучи давлениями в одном смысле, должны уравновешивать друг друга по законам статики, ибо эти законы определяют равновесие давления. Теперь действие и противодействие, согласно их мерам в Третьем законе движения, суть количество движения, приобретенное и потерянное, когда действие прямое; и если косвенное действие не вносит какой-либо модификации закона, они должны иметь ту же меру. Но, по сути, мы не можем хорошо представить себе, чтобы в этом случае происходила какая-либо модификация закона; ибо прямое действие — это лишь один (предельный) случай косвенного действия. Так, если два тяжелых тела действуют в разных точках рычага, действие каждого на другое косвенно; но если две точки сходятся, действие становится прямым. Следовательно, правило должно быть тем, которое мы уже сформулировали; ибо если бы правило было ложным для косвенного действия, оно было бы также ложным для прямого действия, для которого мы показали его истинность. И таким образом мы получаем общий принцип, что в любой системе тел, которые действуют друг на друга, действие и противодействие, оцениваемые по приобретенному и потерянному количеству движения, уравновешивают друг друга согласно законам равновесия. Этот принцип, который настолько общ, что служит ключом к решению всех возможных механических задач, обычно называется принципом Д’Аламбера. Экспериментальные доказательства, которые убедили людей в истинности Третьего закона движения, были, многие или большинство из них, доказательствами закона в этом расширенном смысле. И таким образом, доказательство принципа Д’Аламбера, как из идеи механического действия, так и из опыта, включено в доказательство уже сформулированного закона.

8. Связь динамических и статических принципов. — Принцип равновесия Д’Аламбера, только что сформулированный, есть закон, который он хотел бы подставить вместо Третьего закона движения; и он таким образом устранил бы необходимость в независимом доказательстве этого закона. Подобным образом Второй закон движения некоторыми авторами выводится из принципа сложения статических сил; и они таким образом устранили бы необходимость обращения к эксперименту в этом случае. Лаплас придерживается этого курса и, таким образом, как мы видели, основывает на опыте только Первый и Третий законы движения. Ньютон, с другой стороны, признает ту же связь предложений, но для другой цели; ибо он выводит сложение статических сил из Второго закона движения.

Тесную связь этих трех принципов — сложения (статических) сил, сложения (ускоряющих) сил со скоростями и измерения (движущих) сил скоростями — нельзя отрицать; однако представляется отнюдь не легким устранить необходимость независимых доказательств последних двух из этих принципов. Оба могут быть доказаны или проиллюстрированы экспериментом: и эксперименты, которые доказывают один, отличаются от тех, которые устанавливают другой. Например, из простых расчетов видно, что когда мы применяем наши принципы к колебаниям маятника, Второй закон доказывается тем фактом, что колебания происходят с одинаковой скоростью в восточном и западном, а также в северном и южном направлениях: при тех же обстоятельствах Третий закон доказывается тем, что мы находим, что время малого колебания пропорционально квадратному корню из длины маятника; и подобные различия можно было бы указать в других экспериментах, касательно их отношения к тому или иному закону.

9. Механические принципы становятся постепенно более простыми и более очевидными. — Я снова укажу в целом на два обстоятельства, которые я уже отмечал в частных случаях законов движения. — Истины часто поначалу принимаются в форме, которая далека от того, чтобы быть наиболее очевидной или простой; — и однажды открытые истины постепенно упрощаются, так что принимают вид самоочевидных истин.

Первое обстоятельство иллюстрируется несколькими примерами, которые нам пришлось рассмотреть. Допущение, что вечный двигатель невозможен, предшествовало знанию первого закона движения. Предполагаемое равенство скоростей, приобретенных при спуске по двум наклонным плоскостям одной и той же высоты, было впоследствии сведено к третьему закону движения самим Галилеем. В «Истории» мы отметили допущение Гюйгенса о равенстве фактического спуска и потенциального подъема центра тяжести: это было впоследствии сведено Германом и Бернулли к статической эквивалентности воздействий тяжести и викарных воздействий эффективных сил, действующих на каждую точку; и, наконец, к принципу Д’Аламбера, который утверждает, что приобретенные и потерянные движения уравновешивают друг друга.

35 B. vi. c. v. sect. 2.

Это раннее утверждение принципов, которые теперь кажутся ни очевидными, ни самоочевидными, не следует рассматривать как безосновательное допущение со стороны первооткрывателей, которыми оно было сделано. Напротив, это свидетельство глубокой проницательности и ясной мысли, которые требовались для того, чтобы сделать такие открытия. Ибо эти результаты действительно являются строгими следствиями законов движения в их простейшей форме: и доказательство их, вероятно, присутствовало, хотя и в неразвитом виде, в умах первооткрывателей. Нам рассказывают о студентах-геометрах, которые благодаря особой способности ума воспринимали доказательство некоторых более продвинутых предложений геометрии, не проходя через вводные шаги. Мы должны предположить наличие аналогичной способности к механическим рассуждениям, которая, существуя в умах Стевина, Галилея, Ньютона и Гюйгенса, привела их к тем допущениям, которые в конечном итоге разрешились в законы движения.

Мы можем заметить далее, что простота и очевидность, которые законы механики в конце концов приобрели, во многом способствуются употреблением слов лучшими авторами по таким предметам. Термины, которые первоначально, до того как законы движения были полностью известны, использовались в весьма расплывчатом и колеблющемся смысле, были впоследствии ограничены и сделаны точными, так что утверждения, которые поначалу кажутся тождественными предложениями, становятся отчетливыми и важными принципами. Таким образом, «сила», «движение», «количество движения» — это термины, которые использовались, хотя и в свободной манере, с самого начала механических спекуляций. И до тех пор, пока эти слова сохраняли расплывчатость обычного языка, было бы бесполезной и бесплодной трюизмом сказать, что «количество движения пропорционально силе» или что «тело теряет столько движения, сколько передает другому». Но когда «количество движения» и «количество движения» определяются как произведение массы и скорости, эти два предложения немедленно становятся отчетливыми формулировками третьего закона движения и его следствий. Подобным образом, утверждение, что «тяжесть есть равномерная сила», принималось до того, как было решено, что такое равномерная сила; но это утверждение стало значимым и полезным только тогда, когда этот пункт был должным образом определен. Утверждение, что «когда разные движения передаются одному и тому же телу, их эффекты слагаются», становится вторым законом движения, когда мы определяем, что такое сложение движений. И тот же процесс можно наблюдать в других случаях.

И таким образом мы видим, насколько хорошо форма, которую наука в конечном итоге принимает, приспособлена для упрощения знания. Определения, которые принимаются, и термины, которые становятся общепринятыми в точных смыслах, создают полную гармонию между материей и формой нашего знания; так что истины, которые поначалу были неожиданными и сокровенными, стали привычными фразами и через несколько поколений звучат даже для обычных ушей как тождественные предложения.

10. Спор о мере силы. — В «Истории механики» мы дали отчет о споре, который некоторое время занимал математиков Европы: следует ли считать силы движущихся тел пропорциональными скорости или квадрату скорости. Нам не нужно здесь вспоминать события этого спора; но мы можем заметить, что его история как метафизического спора примечательна в том отношении, что он был окончательно и полностью урегулирован; ибо теперь среди математиков принято считать, что обе стороны были правы и что результаты механического действия могут быть выражены с равной точностью посредством «количества движения» и «живой силы». Это, в одном смысле, как сказал Д’Аламбер, спор о словах; но мы не должны делать вывод, что по этой причине он был легкомысленным или бесполезным; ибо такие споры являются одним из главных средств сведения принципов нашего знания к их предельной простоте и ясности. Термины, которые используются в науке механики, теперь навсегда освобождены в умах математиков от той двусмысленности, которая была полем битвы в войне «живых сил».

36 B. vi. c. v. sect. 2.

37 D’Alembert has also remarked (Dynamique,
Pref. xxi.) that this controversy ‘shows how little justice
and precision there is in the pretended axiom that causes
are proportional to their effects.’ But this reflection is
by no means well founded. For since both measures are true,
it appears that causes may be justly measured by
their effects, even when very different kinds of effects are
taken. That the axiom does not point out one
precise measure, till illustrated by experience or
by other considerations, we grant: but the same thing occurs
in the application of other axioms also.

Но мы можем заметить, что истинной причиной этого спора была именно та тенденция, которую мы замечали, — склонность человека принимать в своих спекуляциях определенные общие предложения как истинные и фиксировать смысл терминов так, чтобы они согласовывались с этой истиной. Было общепризнано, что при взаимном действии тел всегда сохраняется одно и то же количество силы; и вопрос был в том, какой из двух мер это правило могло быть лучше всего подтверждено. Мы видим, следовательно, что спор касался не только определения, но определения в сочетании с общим предложением. Можно легко представить, что такой вопрос был отнюдь не маловажным; и мы можем заметить мимоходом, что такие споры, хотя их обычно впоследствии клеймят как ссоры о словах и определениях, в действительности являются событиями, имеющими значительные последствия в истории науки; поскольку они рассеивают всякую двусмысленность и расплывчатость в использовании терминов и выявляют условия, при которых фундаментальные принципы нашего знания могут быть представлены наиболее ясно и просто.

Стоит на мгновение остановиться на перспективе, которую мы таким образом получили относительно прогресса знания, как это проиллюстрировано в истории механики. Общая трансформация наших взглядов от расплывчатых к определенным, от сложных к простым, от неожиданных открытий к самоочевидным истинам, от кажущихся противоречий к тождественным предложениям весьма примечательна, но она отнюдь не специфична для нашего предмета. Те же обстоятельства, более или менее заметные, более или менее развитые, появляются в истории других наук, в зависимости от точки прогресса, которой каждая достигла. Они касаются весьма важных доктрин относительно перспектив, пределов и самой природы нашего знания. И хотя эти доктрины требуют рассмотрения в отношении всего корпуса науки, все же особый способ, которым они иллюстрируются обзором истории механики, которым мы только что занимались, делает это место удобным для их представления читателю.

ГЛАВА VIII. О парадоксе универсальных предложений, полученных из опыта.

1. Ранее было сказано, что опыт не может установить никаких универсальных или необходимых истин. Количество испытаний, которые мы можем провести для любого предложения, неизбежно ограничено, и одно лишь наблюдение не может дать нам никакого основания для распространения вывода на неиспытанные случаи. Наблюдаемые факты не имеют видимой связи необходимой зависимости, и никакое упражнение наших чувств не может позволить нам обнаружить такую связь. Мы никогда не можем приобрести из простого наблюдения фактов право утверждать, что предложение истинно во всех случаях и что оно не могло быть иным, чем мы его находим.

38 B. i. c. iv. Of Experience

И все же, как мы только что видели в истории законов движения, мы можем продолжать собирать наши знания из наблюдения, расширяя и упрощая их, пока они не приблизятся или не достигнут полной универсальности и кажущейся необходимости. Могут ли законы движения, как мы их теперь знаем, быть строго сведены к абсолютной необходимости в природе вещей, мы не решились абсолютно утверждать. Но мы видели, что некоторые из наиболее острых и глубоких математиков верили, что для этих законов движения, или некоторых из них, существовала такая доказуемая необходимость, принуждающая их быть такими, какие они есть, и никакими другими. Большинство тех, кто тщательно изучал принципы механики, признают, что некоторые, по крайней мере, из первичных законов движения приближаются очень близко к этому характеру необходимой истины; и признаются, что было бы трудно представить какую-либо другую последовательную систему фундаментальных принципов. И почти все математики признают за этими законами абсолютную универсальность; так что мы можем применять их без колебаний или сомнений в случаях, наиболее удаленных от тех, до которых распространился наш опыт. Какой астроном побоялся бы ссылаться на известные законы движения, рассуждая о двойных звездах; хотя эти объекты находятся на неизмеримо удаленном расстоянии от той солнечной системы, которая была единственным полем нашего наблюдения механических фактов? Какой философ, размышляя относительно магнитной жидкости или светоносного эфира, колебался бы применить к нему механические принципы, которые применимы к жидкостям с известными механическими свойствами? Когда мы утверждаем, что количество движения в мире не может быть увеличено или уменьшено взаимными действиями тел, не чувствует ли каждый математик убежденность, что было бы нефилософским ограничением ограничивать это предложение такими способами действия, которые мы испытали?

И все же никто не может сомневаться, что исторически эти законы были собраны из опыта. Что это так, не является предметом догадок. Мы знаем время, лиц, обстоятельства, относящиеся к каждому шагу каждого открытия. Я в «Истории» дал отчет об этих открытиях; и в предыдущих главах настоящей работы я далее исследовал природу и значение принципов, которые были таким образом выявлены.

Здесь, следовательно, имеется кажущееся противоречие. Опыт, казалось бы, сделал то, что мы доказали, что она сделать не может. Она привела людей к предложениям, по крайней мере универсальным, и к принципам, которые кажутся некоторым лицам необходимыми. Каково объяснение этого противоречия, решение этого парадокса? Истинно ли, что опыт может открыть нам универсальные и необходимые истины? Обладает ли она какой-то тайной добродетелью, какой-то не подозреваемой силой, с помощью которой она может обнаружить связи и следствия, которые мы объявили вне ее сферы? Может ли она видеть больше, чем просто явления, и наблюдать больше, чем просто факты? Может ли она проникнуть каким-то образом в природу вещей? — спуститься ниже поверхности явлений к их причинам и истокам, чтобы быть в состоянии сказать, что может и что не может быть; — какие события частичны, а какие универсальны? Если это так, мы действительно ошиблись в ее характере и силах; и весь ход наших рассуждений становится сомнительным и неясным. Но тогда, когда мы возвращаемся на свой путь, мы не можем найти точку, в которой отклонились, мы не можем обнаружить ложный шаг в нашей дедукции. Все еще кажется, что через опыт, строго называемый таковым, мы не можем открыть необходимые и универсальные истины. Наши чувства не могут дать нам никаких доказательств необходимой связи в явлениях. Наше наблюдение должно быть ограничено и не может свидетельствовать о чем-либо, что находится за его пределами. Общий взгляд на наши способности, по-видимому, доказывает, что невозможно, чтобы люди делали то, что история науки механики показывает, что они сделали.

2. Но чтобы попытаться решить этот парадокс, давайте снова обратимся к истории механики. В случаях, относящихся к этой науке, в которых были достигнуты предложения наиболее бесспорной универсальности и наиболее приближающиеся к характеру необходимых истин (как, например, законы движения), каков источник аксиоматического характера, который принимают таким образом предложения? Ответ на этот вопрос, мы можем надеяться, прольет некоторый свет на недоумение, в котором мы, по-видимому, находимся.

Теперь ответ на этот вопрос заключается в том, что законы движения заимствуют свой аксиоматический характер из того, что они являются лишь интерпретациями аксиом причинности. Эти аксиомы, будучи проявлениями идеи причины под различными аспектами, обладают наиболее строгой универсальностью и необходимостью. И поскольку законы движения являются примерами этих аксиом, эти законы должны быть не менее универсальными и необходимыми. Как следует понимать эти аксиомы; — в каком смысле следует принимать «причину» и «эффект», «действие» и «противодействие», опыт и наблюдение, по сути, учили исследователей по этому предмету; и без этого обучения законы движения никогда не могли бы быть отчетливо известны. Если две силы действуют вместе, каждая должна произвести свой эффект, согласно аксиоме причинности; и, следовательно, эффекты отдельных сил должны быть сложены. Но долгий курс дискуссий и экспериментов должен научить людей, какого рода это сложение сил. Опять же; действие и противодействие должны быть равны; но много размышлений и некоторые испытания потребовались, чтобы показать, что такое действие и противодействие. Те метафизики, которые формулировали законы движения без обращения к опыту, предлагали только такие законы, которые были расплывчатыми и неприменимыми. Но все же эти лица проявляли неистребимое убеждение, принадлежащее спекулятивной природе человека, что существуют законы движения, то есть универсальные формулы, связывающие причины и эффекты, когда происходит движение. Те механики, опять же, которые наблюдали факты, включающие равновесие и движение, и формулировали некоторые узкие правила, не пытаясь подняться к какому-либо универсальному и простому принципу, получали законы не менее бесплодные и бесполезные, чем метафизики; ибо они не могли сказать, в каких новых случаях, или будут ли вообще, их законы будут подтверждены; — им требовалось более общее правило, чтобы показать им пределы правила, которое они открыли. Они ошибались в каждой попытке решить новую проблему, потому что их интерпретация терминов аксиом, хотя и верная, возможно, в определенных случаях, не была верной в целом.

Таким образом, Папп ошибся, пытаясь интерпретировать как случай рычага задачу поддержки веса на наклонной плоскости; таким образом Аристотель ошибся, интерпретируя доктрину, что вес тел является причиной их падения; таким образом Кеплер ошибся, интерпретируя правило, что скорость тел зависит от силы; таким образом Бернулли ошибся, интерпретируя равенство действия и противодействия на рычаге в движении. В каждом из этих случаев истинные доктрины, уже установленные (будь то экспериментом или иным образом), были ошибочно применены. И ошибка была исправлена дальнейшим размышлением, которое указало, что необходим другой способ интерпретации, чтобы аксиома, к которой апеллировали в каждом случае, могла сохранить свою силу в наиболее общем смысле. И в рассуждениях, которые избегали или исправляли такие ошибки и которые вели к существенным общим истинам, целью спекулятора всегда было придать признанным максимам, которые подсказывала идея причины, такое значение, которое было бы согласовано с их универсальной значимостью. Правило не принималось как частное вначале, а впоследствии обобщалось все шире и шире; но с самого начала предполагалась универсальность правила, и вопрос был в том, как его следует понимать, чтобы оно было универсально истинным. На каждой стадии спекуляции закон рассматривался как общий закон. Это не был аспект, который он постепенно приобретал благодаря накапливающимся вкладам опыта, а черта его первоначального и врожденного характера. Что должно происходить универсально, опыт, возможно, был нужен, чтобы показать: но что то, что происходило, должно происходить универсально, было подразумеваемо в природе знания. Универсальность законов движения не была собрана из опыта, как бы сильно сами законы могли быть таковыми.

39 Hist. Ind. Sc. b. vi. c. v. sect. 2.

3. Таким образом, мы получаем решение нашего парадокса, насколько касается рассматриваемого нами случая. Законы движения заимствуют свою форму из идеи причинности, хотя их материя может быть дана опытом: и, следовательно, они обладают универсальностью, которую опыт дать не может. Они, безусловно, и универсально значимы; и единственный вопрос для наблюдения — решить, как их следует понимать. Они подобны общим математическим формулам, которые известны как истинные, даже когда мы не знаем, каковы неизвестные величины, которые они включают. С другой стороны, должно быть признано, что до тех пор, пока эти формулы не интерпретируются реальным изучением природы, они не только бесполезны, но и вредны; наполняя умы людей расплывчатыми общими терминами, пустыми максимами и непонятными абстракциями, которые они принимают за знание. Такого извращения спекулятивных склонностей человеческой природы мир видел слишком много во все века. И все же мы не должны по этой причине презирать эти формы истины, поскольку без них никакое общее знание невозможно. Без общих терминов, максим и абстракций мы не можем иметь никакой науки, никакой спекуляции; едва ли, действительно, последовательную мысль или упражнение разума. Курс реального знания состоит в том, чтобы получить из мысли и опыта правильную интерпретацию наших общих терминов, реальное значение наших максим, истинные обобщения, которые включают наши абстракции.

4. Если спросят, как опыт способен научить нас правильно интерпретировать общие термины, которые включают аксиомы причинности; — откуда она черпает свет, который она должна пролить на эти общие понятия; ответ очевиден; — а именно, что отношения причинности являются условиями опыта; — что общие понятия иллюстрируются в частных случаях, о которых она берет на себя знание. События, которые происходят вокруг нас и которые являются объектами нашего наблюдения, мы не можем представить иначе, как подчиненными законам причины и эффекта. Каждое событие должно иметь причину; — каждый эффект должен быть определен своей причиной; — эти максимы истинны в отношении явлений, которые формируют материалы нашего опыта. Именно к ним эти истины и относятся. Именно в мире, который мы имеем перед глазами, эти предложения универсально подтверждаются; и поэтому именно наблюдением того, что мы видим, мы должны научиться тому, как эти предложения следует понимать. Каждый факт, каждый эксперимент является примером этих утверждений; и поэтому именно вниманием к фактам и экспериментам и знакомством с ними мы узнаем значение выражений, в которых сделаны утверждения; точно так же, как в любом другом случае мы узнаем значение языка, наблюдая способ, которым он применяется в известных случаях. Опыт — это интерпретатор природы; при этом подразумевается, что она должна делать свою интерпретацию на той всеобъемлющей фразеологии, которая является подлинным языком науки.

5. Мы можем на мгновение вернуться к возражению, что опыт не может дать нам общих истин, поскольку после любого количества испытаний, подтверждающих правило, мы можем, насколько можем предвидеть, иметь одно, которое нарушает правило. Когда мы видели тысячу камней, падающих на землю, мы можем увидеть один, который не падает при тех же кажущихся обстоятельствах. Как тогда, спрашивается, может опыт научить нас, что все камни, строго говоря, упадут, если не поддерживаются? И на это мы отвечаем, что неправда, что мы можем представить один камень подвешенным в воздухе, в то время как тысяча других падают, не веря в какую-то особую причину, поддерживающую его; и что, следовательно, такое предположение не составляет исключения из закона, что тяжесть есть сила, которой все тела побуждаются вниз. Несомненно, мы можем представить тело, когда оно брошено или упало, движущимся по линии, совершенно отличной от других тел: так, определенный снаряд, используемый туземцами Австралии и недавно привезенный в эту страну, когда его бросают из руки надлежащим образом, описывает кривую и возвращается к месту, откуда был брошен. Но разве кто-нибудь поэтому хотя бы на мгновение предположил, что законы движения различны для этого и для других тел? Напротив, разве не каждый человек спекулятивного склада немедленно был побужден спросить, как это было, что известные причины, которые модифицируют движение, сопротивление воздуха и другие причины, произвели в этом случае столь своеобразный эффект? И если бы движение было еще более необъяснимым, это не вызвало бы никакой неуверенности, было ли оно согласовано с действием тяжести и законами движения. Если тело внезапно изменяет свое направление или движется каким-либо другим неожиданным образом, мы никогда не сомневаемся, что есть причина изменения. Мы можем оставаться в полном неведении относительно природы этой причины, но это невежество никогда не вызывает ни на мгновение сомнения, что причина существует и точно соответствует эффекту. И таким образом опыт может доказать или открыть нам общие правила, но она никогда не может доказать, что общие правила не существуют. Аномалии, исключения, необъяснимые явления могут напомнить нам, что нам еще многое предстоит узнать, но они никогда не могут заставить нас предположить, что истины не являются универсальными. Мы можем наблюдать факты, которые показывают нам, что мы не полностью поняли значение наших общих законов, но мы никогда не можем найти факты, которые показывают, что наши законы не имеют значения. Наш опыт ограничен пределами причины и эффекта и не может дать нам никакой информации относительно какого-либо региона, где это отношение не преобладает. Весь ряд внешних событий и объектов, через все время и пространство, существует только и представляется только как подчиненный этому отношению; и поэтому мы тщетно пытаемся представить себе, когда, где и как могут возникнуть исключения из этого отношения. Допущение связи причины и эффекта существенно для нашего опыта, как признание максим, которые выражают эту связь, существенно для нашего знания.

40 Called the Bo-me-rang.

6. Я таким образом попытался объяснить в некоторой мере, как, по крайней мере в области нашего механического знания, опыт может открыть универсальные истины, хотя она не может дать им их универсальность; и как такие истины, хотя и заимствуют свою форму из наших идей, не могут быть поняты иначе, как путем реального изучения внешней природы. И таким образом, в отношении законов движения и других фундаментальных принципов механики, анализ наших идей и история прогресса науки хорошо иллюстрируют друг друга.

Если парадокс открытия универсальных истин опытом таким образом решен в одном случае, гораздо более широкий вопрос предлагает себя нам; — насколько трудность и насколько решение применимы к другим предметам. Легко видеть, что этот вопрос включает самые серьезные и обширные доктрины относительно всего компаса человеческого знания: и взгляды, к которым мы были приведены в настоящей книге этой работы, мы верим, приспособлены пролить много света на общий аспект предмета. Но после дискуссий столь абстрактных и, возможно, неясных, как те, в которых мы были заняты в течение нескольких глав, я охотно откладываю на будущее исследование, которое, возможно, покажется большинству читателей еще более сокровенным и трудным. И мы имеем, по сути, много других специальных областей знания для обзора, прежде чем мы будем приведены порядком нашего предмета к тем общим вопросам и доктринам, тем антитезам, приведенным в поле зрения и снова разрешенным, которые предполагает взгляд на всю территорию человеческого знания и которыми демонстрируются природа и условия знания.

Прежде чем мы оставим предмет механической науки, мы сделаем несколько замечаний по другой доктрине, которая составляет часть установленных истин науки, а именно, доктрине всемирного тяготения.

ГЛАВА IX. Об установлении закона всемирного тяготения.

Доктрина всемирного тяготения является чертой столь большого значения в истории науки, что мы не пройдем мимо нее без нескольких замечаний о природе и доказательствах доктрины.

1. В некоторой степени доктрина притяжения тел согласно закону обратного квадрата расстояния демонстрирует в своем прогрессе среди людей те же общие черты, которые мы заметили в истории законов движения. Эта доктрина поддерживалась априори на основании своей простоты и утверждалась положительно, даже прежде чем была ясно понята: — несмотря на это предвосхищение, ее установление на основании фактов было задачей огромного труда и проницательности: — когда она была так установлена в общем виде, в более поздние периоды возникало случайное подозрение, что она может быть только приблизительно верной: — эти подозрения вели к дальнейшим исследованиям, которые показали, что правило является строго точным: — и в настоящее время есть математики, которые утверждают не только то, что она истинна, но и то, что это необходимое свойство материи. Очень немногих слов по каждому из этих пунктов будет достаточно.

2. Я показал в «Истории науки», что притяжение солнца согласно обратному квадрату расстояния было угадано Буллиальдом, Гуком, Галлеем и другими, прежде чем было доказано Ньютоном. Вероятно, причина, которая подсказала это предположение, заключалась в том, что тяжесть можно было рассматривать как своего рода эманацию; и что, таким образом, подобно свету или любому другому эффекту, диффундирующему из центра, она должна следовать закону, только что сформулированному, причем эффективность силы ослабляется при удалении от центра в точном соответствии с пространством, через которое она диффундирует. Нельзя отрицать, что такой взгляд представляется сильно рекомендованным аналогией.

41 B. vii. c. i.

Когда Ньютоном было доказано, что планеты действительно удерживаются на своих эллиптических орбитах центральной силой, его расчеты также показали, что вышеуказанный закон силы должен быть, по крайней мере, весьма приближенно верным, поскольку в противном случае афелии орбит не могли бы оставаться столь почти неподвижными, как это наблюдалось. И все же, когда казалось, что движение лунного апогея невозможно объяснить без какого-либо нового предположения, априорный аргумент в пользу закона обратных квадратов не помешал Клеро проверить гипотезу о добавлении малого члена к выражению древнего закона: но когда для проверки точности этой гипотезы расчет движения лунного апогея был доведен до большей степени точности, чем это было достигнуто ранее, оказалось, что новый член исчезает сам собой, и что закон обратных квадратов теперь объясняет все движение в целом. И таким образом, как и в случае со вторым законом движения, самое тщательное исследование привело к выводу, что простейшее правило является строго истинным.

3. Подобные события произошли в истории другой части закона тяготения: а именно, что притяжение пропорционально количеству притягиваемой материи. Эту часть закона можно также сформулировать следующим образом: вес тел, возникающий вследствие гравитации, пропорционален их инерции; и, следовательно, ускоряющая сила, действующая на все тела при одних и тех же обстоятельствах, одинакова. Ньютон провел эксперименты, которые доказали это применительно к земным телам; он обнаружил, что на нитях равной длины шары из всех веществ — золота, серебра, свинца, стекла, дерева и т. д. — совершают колебания за равные промежутки времени. Но несколько лет назад среди немецких астрономов возникли сомнения в том, является ли этот закон строго верным применительно к планетарным телам. Некоторые расчеты, по-видимому, доказывали, что притяжение Юпитера, проявляющееся в возмущениях, которые он производит в малых планетах Юноне, Весте и Палладе, отличается от притяжения, которое он оказывает на свои собственные спутники. И этим философам не казалось немыслимым предположение, что притяжение планеты может быть таким избирательным. Но когда г-н Эри получил более точное определение массы Юпитера, исходя из его влияния на свои спутники, выяснилось, что это подозрение было необоснованным и что в данном случае не было никакого исключения из универсальности правила, согласно которому это космическое притяжение пропорционально притягиваемой массе.

42 Prin. lib. iii. prop. 6.

4. Далее: когда таким образом было показано, что взаимное притяжение частей, согласно вышеупомянутому закону, преобладает во всем пространстве Солнечной системы, все еще можно было сомневаться, распространяется ли этот же закон на другие области Вселенной. Можно было бы, пожалуй, вообразить, что каждая неподвижная звезда имеет свой особый закон силы. Но исследование движений двойных звезд вокруг друг друга, проведенное двумя Гершелями и другими, по-видимому, показывает, что эти тела описывают эллипсы, подобно планетам; и тем самым распространяет закон обратных квадратов на части Вселенной, невообразимо удаленные от всей Солнечной системы.

5. Поскольку каждое сомнение, возникшее в отношении универсальности и точности закона тяготения, в конечном итоге подтверждало это правило, неудивительно, что умы людей с новой силой вернулись к тем взглядам, которые поначалу представляли этот закон как необходимую истину, способную быть установленной одним лишь разумом. Когда Ньютоном было доказано, что гравитация действительно является универсальным атрибутом материи, насколько мы можем судить, его ученики не удовлетворились этим, не утверждая, что она является существенным качеством. Это доктрина, которой придерживался Котс в предисловии ко второму изданию «Математических начал натуральной философии» (1712): «Гравитация, — говорит он, — есть первичное качество тел, подобно протяженности, подвижности и непроницаемости». Но сам Ньютон отнюдь не заходил так далеко. В своем втором письме к Бентли (1693) он говорит: «Вы иногда говорите о гравитации как о чем-то существенном и присущем материи; прошу вас, не приписывайте мне это понятие. Причину гравитации, — добавляет он, — я не берусь знать и хотел бы уделить больше времени на ее обдумывание».

Котс отстаивает свое мнение, настаивая на том, что мы узнаем из опыта, что все тела обладают гравитацией, и что мы не узнаем иным путем, что они протяженны, подвижны или тверды. Но мы уже видели, что идеи пространства, времени и реакции, от которых зависят протяженность, подвижность и твердость, являются не результатами, а условиями опыта. Мы не можем представить себе тело иначе как протяженным; мы не можем представить, чтобы оно оказывало механическое действие, не обладая каким-либо видом твердости. Но насколько наши представления о теле были развиты до сих пор, мы не находим затруднений в том, чтобы представить себе два тела, которые не притягивают друг друга.

6. Ньютон излагает во втором издании «Математических начал» (книга III) следующее «Правило философствования»: «Качества тел, которые не могут быть усилены или ослаблены и которые принадлежат всем телам, над которыми мы можем проводить эксперименты, должны считаться качествами всех тел вообще». И это правило цитируется в шестом предложении третьей книги «Математических начал» (следствие 2), чтобы доказать, что гравитацию, пропорциональную количеству материи, можно утверждать как качество всех тел вообще. Но мы можем заметить, что само по себе правило философствования, имеющее сомнительный авторитет, не может уполномочить нас приписывать универсальность эмпирическому результату. Геометрические и статические свойства представляются необходимыми, а следовательно, и универсальными: но Ньютон, по-видимому, склонен утверждать подобную универсальность гравитации, совершенно не связанную с какой-либо необходимостью. Было бы крайне неадекватным утверждением, более того, ложным представлением статической истины, если бы мы сказали, что, поскольку каждое тело, которое до сих пор подвергалось испытанию, обнаруживало наличие центра тяжести, мы осмеливаемся утверждать, что все тела без исключения имеют центр тяжести. И если мы когда-нибудь сможем утверждать абсолютную универсальность закона тяготения, нам придется основывать эту истину на более ясном развитии наших идей о материи и силе, а не на правиле философствования, которое, пока не доказано иное, должно оставаться лишь правилом благоразумия, которое оппонент может отказаться признать.

7. Другие лица, вместо того чтобы утверждать, что гравитация по своей природе существенна для материи, выдвигали гипотезы относительно того или иного механизма, посредством которого производится это взаимное притяжение тел. Так, картезианцы приписывали стремление тел к центру вихрю; сам Ньютон, по-видимому, был склонен относить это стремление к упругости эфира; Лесаж предложил любопытную гипотезу, в которой это притяжение объясняется импульсом бесконечных потоков частиц, постоянно текущих через Вселенную во всех направлениях. В этих спекуляциях сила гравитации сводится к давлению или импульсу твердых тел или жидкостей. С другой стороны, были предложены гипотезы, в которых твердость и другие физические качества тел объяснялись представлением тел как совокупности точек, из которых исходят как отталкивающие, так и притягивающие силы. Этот взгляд на строение тел был поддержан и развит Бошковичем и поэтому называется «теорией Бошковича»; обсуждение ее более уместно будет рассмотрено нами в будущем, когда мы будем говорить о вопросе, состоят ли тела из атомов. Но мы можем заметить, что сам Ньютон, по-видимому, склонялся к этому способу рассмотрения физических свойств тел, как это, безусловно, делали его последователи. В своем предисловии к «Математическим началам», после упоминания центральных сил, проявляющихся в космических явлениях, он говорит: «Хотелось бы, чтобы мы могли вывести остальные явления природы из механических принципов тем же способом рассуждения. Ибо многое побуждает меня подозревать, что все эти явления могут зависеть от некоторых сил, посредством которых частицы тел, по причинам, еще не известным, либо притягиваются друг к другу и сцепляются согласно правильным фигурам, либо отталкиваются и удаляются друг от друга: поскольку эти силы неизвестны, философы до сих пор тщетно пытались познать природу».

43 See Vince, Observations on the Hypothesis
respecting Gravitation, and the Critique of that work,
Edinb. Rev. vol. xiii.

8. Но обе эти гипотезы — та, посредством которой сцепление и твердость сводятся к силам притяжения и отталкивания, и та, посредством которой притяжение сводится к импульсу и давлению сред, — до сих пор являются лишь способами представления механических законов природы; и ни одна из них не может быть утверждена как обладающая какой-либо очевидной истиной или непререкаемым авторитетом в исключение другой. Это соображение может позволить нам оценить реальный вес трудности, ощущаемой при согласии с взаимным притяжением тел, не находящихся в контакте друг с другом; ибо часто утверждают, что это притяжение тел на расстоянии является абсурдным предположением.

Эта доктрина часто клеймится таким образом как популярными, так и учеными авторами. Долгое время в философии принималось за максиму (как сообщает нам Монбоддо), что тело не может действовать там, где его нет, так же как и тогда, когда его нет. Но на это мы отвечаем, что время является необходимым условием нашего представления о причинности, в отличие от пространства. Действие силы может быть представлено только как происходящее в последовательности моментов, в каждом из которых причина и следствие непосредственно следуют друг за другом: и таким образом интервал времени между причиной и ее отдаленным следствием заполняется непрерывной последовательностью событий, связанных той же цепью причинности. Но в пространстве нет такой видимой необходимости непрерывности; действие и противодействие могут происходить на расстоянии друг от друга; все, что необходимо, — это чтобы они были равными и противоположными.

44 Ancient Metaphysics, vol. ii. p. 175.

Несомненно, существование притяжения становится более приемлемым для обыденного восприятия, если предположить некоторый промежуточный механизм — шнур, стержень или жидкость, — посредством которого силы могут передаваться из одной точки в другую. Но такие образы скорее подходят для удовлетворения тех предрассудков, которые возникают из раннего применения наших идей о силе, чем для демонстрации реальной природы этих идей. Если мы предположим, что два тела тянут друг друга с помощью стержня или шнура, мы лишь предполагаем, в дополнение к тем равным и противоположным силам, действующим на два тела (которые одни лишь существенны для взаимного притяжения), некоторую способность сопротивляться поперечному давлению в каждой точке промежуточной линии: это дополнительное предположение совершенно бесполезно и никак не связано с существенными условиями данного случая. Когда ньютонианцев обвиняли во введении в философию неизвестной причины, которую они называли притяжением, они справедливо отвечали, что знают о притяжении столько же, сколько их оппоненты об импульсе. В каждом случае мы имеем знание о рассматриваемой концепции постольку, поскольку мы ясно постигаем ее в условиях тех аксиом механической причинности, которые формируют основу нашей науки по таким предметам.

Изучив таким образом степень достоверности и общности, до которой дошло наше знание закона всемирного тяготения благодаря прогрессу механических открытий и спекуляций до настоящего времени, мы могли бы перейти к другим отраслям науки и исследовать таким же образом их основания и условия. Но прежде чем мы это сделаем, стоит на мгновение обратить внимание на эффект, который прогресс механических идей среди математиков и механиков произвел на умы других лиц, которые лишь косвенным и производным образом разделяют влияние науки.

ГЛАВА X. О всеобщем распространении ясных механических идей.

1. Мы видели, как прогресс знаний по вопросу о движении и силе произвел в ходе мировой истории великое изменение в умах проницательных и склонных к умозрениям людей; так что такие лица теперь могут рассуждать с полной твердостью и точностью о предметах, по которым поначалу их мысли были расплывчатыми и запутанными; и могут постигать как истины полной достоверности и очевидности законы, на открытие которых потребовалось много труда и времени. Это полное развитие и ясное проявление механических идей произошло только среди математиков и философов. Но все же прогресс мысли по таким предметам — продвижение от неясного к ясному и от заблуждения к истине — можно проследить в мире в целом и среди тех, кто непосредственно не занимался точными науками. Это диффузное и побочное влияние науки проявляется, хотя и колеблющимся и изменчивым образом, различными признаками в различные периоды истории литературы. Мнения и рассуждения, которые выдвигаются по механическим предметам, и, прежде всего, принятие в обычный язык терминов и фраз, принадлежащих к преобладающим механическим системам, демонстрируют нам самые глубокие открытия и спекуляции философов в их влиянии на более обычные и привычные ходы мысли. Этот эффект отнюдь не является маловажным, и мы укажем некоторые примеры таких признаков, о которых мы упомянули.

2. Открытия древних в умозрительной механике были, как мы видели, очень скудными и едва ли распространяли свое влияние на нематематический мир. Тем не менее, привычное использование термина «центр тяжести» сохранило и подсказало самую важную часть того, чему греки могли научить. Другие фразы, которые они использовали, такие как «импульс», «энергия», «добродетель», «сила» и тому подобное, никогда не имели точного значения даже среди математиков; и поэтому никогда в древнем мире не становились средством формирования правильных привычек мышления. Я указал в «Истории науки» несколько обстоятельств, которые, по-видимому, свидетельствуют об общей путанице идей, преобладавшей по механическим вопросам во времена Римской империи. Я привел там в качестве одного из примеров этой путаницы басню, рассказанную Плинием и другими о рыбе-прилипале, маленькой рыбе, которая, как говорили, останавливала корабль, просто прилипая к нему. Эта история была приведена как свидетельствующая об отсутствии какого-либо устойчивого понимания равенства действия и противодействия; поскольку рыба, если бы у нее не было какого-либо неподвижного препятствия, за которое можно было бы ухватиться, должна была бы тянуться вперед кораблем так же сильно, как она тянула корабль назад. Если бы писатели, говорящие об этом чуде, проявили хоть какое-то восприятие необходимости противодействия, производимого либо быстрым движением плавников рыбы в воде, либо каким-либо иным способом, их нельзя было бы обвинить в этой путанице мыслей; но из их выражений, я думаю, очевидно, что они не видели такой необходимости. Их идея механического действия была недостаточно отчетливой, чтобы позволить им увидеть абсурдность предположения об интенсивном давлении без препятствия, против которого оно могло бы проявиться.

45 Hist. Ind. Sc. b. iv. c. i. sect. 2.

46 See Prof. Powell, On the Nature and Evidence
of the Laws of Motion. Reports of the Ashmolean
Society. Oxford. 1837. Professor Powell has made an
objection to my use of this instance of confusion of
thought; the remark in the text seems to me to justify what
I said in the History. As an evidence that the fish was not
supposed to produce its effect by its muscular power acting
on the water, we may take what Pliny says, Nat. Hist.
xxxii. 1, ‘Domat mundi rabiem, nullo suo labore; non
retinendo, aut alio modo quam adhærendo:’ and also what he
states in another place (ix. 41), that when it is preserved
in pickle, it may be used in recovering gold which has
fallen into a deep well. All this implies adhesion alone,
with no conception of reaction.

3. Мы можем проследить и в более современные времена признаки общего невежества в отношении механических истин. Так, фраза о стрельбе по объекту «в упор» подразумевает веру в то, что пушечное ядро описывает путь, первая часть которого является прямой линией. Это заблуждение было исправлено истинными механическими принципами, которые Галилей и его последователи выявили на свет; но эти принципы проложили себе путь к всеобщему вниманию главным образом вследствие их применения к движениям Солнечной системы и к спорам, которые происходили относительно этих движений. Так, самым мощным аргументом против принятия системы Вселенной Коперника был аргумент тех, кто спрашивал: почему камень, брошенный с башни, не отстает от движения Земли? Ответ на этот вопрос, ныне общеизвестный, включает ссылку на истинную доктрину сложения движений. Далее; настойчивые и энергичные попытки Кеплера создать физическую теорию Вселенной были сорваны его незнанием первого закона движения, который сообщает нам, что тело сохраняет свою скорость без какой-либо поддерживающей силы. Он исходил из предположения, что сила Солнца необходима для поддержания движения планет, а также для его отклонения и изменения; и он был таким образом приведен к системе, которая представляла Солнце как несущее планеты по их орбитам посредством вихря, создаваемого его вращением. То же пренебрежение законами движения господствовало при формировании системы вихрей Декарта. Хотя Декарт сформулировал словами законы движения, он и его последователи показали, что у них не было практической привычки ссылаться на эти механические принципы; и они не осмеливались доверить планетам двигаться в свободном пространстве без какого-либо окружающего механизма для их поддержки.

47 Hist. Ind. Sc. b. v. c. iv. and b. vii.
c. i.

48 I have, in the History, applied to Descartes the
character which Bacon gives to Aristotle, ‘Audax simul et
pavidus:’ though he was bold enough to enunciate the laws of
motion without knowing them aright, he had not the courage
to leave the planets to describe their orbits by the agency
of those laws, without the machinery of contact.

4. Когда, наконец, математики, следуя за Ньютоном, осмелились рассматривать движение каждой планеты как механическую задачу, не отличающуюся по своей природе от движения камня, брошенного рукой; и когда решение этой задачи и ее огромные последствия стали предметом всеобщей известности и интереса; новые взгляды ввели, как это обычно бывает, новые термины, которые вскоре стали широко распространенными. Мы встречаем такие фразы, как «вылет по касательной» и «отклонение от касательной»; антитезы между «центростремительной» и «центробежной силой» или между «силой снаряда» и «центральной силой». «Центры силы», «возмущающие силы», «возмущения» и «возмущения высших порядков» упоминаются нередко: а выражение «тяготеть» и термин «всемирное тяготение» приобрели постоянное место в языке.

Тем не менее, в течение долгого времени и даже до сегодняшнего дня мы находим много признаков того, что ложные и запутанные представления по таким предметам отнюдь не искоренены. Аргументы, выдвигаемые против механической системы Вселенной, подразумевают у оппонентов отсутствие каких-либо ясных механических понятий. Многие из этого класса писателей возвращаются к точке зрения Кеплера. Это, например, случай лорда Монбоддо, который, аргументируя исходя из предположения, что сила необходима для поддержания, а также для отклонения движения, создал серию нападок на ньютоновскую философию, которые он включил в свою «Древнюю метафизику», опубликованную в 1779 году и в последующие годы. Этот писатель (как и Кеплер) измеряет силу скоростью, которую имеет тело, а не той, которую оно приобретает. Такое использование языка помешало бы нам получить какие-либо законы движения вообще. Соответственно, автор на следующей же странице после той, которую я только что процитировал, отказывается от этой меры силы и в криволинейном движении измеряет силу «падением с конца дуги». Далее; в своих возражениях против принятой теории он отрицает, что криволинейное движение является сложным, хотя его собственный способ рассмотрения такого движения предполагает это сложение единственным способом, который когда-либо подразумевался математиками. Можно было бы привести еще много примеров, чтобы показать, что отсутствие развития механических идей сделало этого философа неспособным судить о механической системе.

49 Anc. Met. vol. ii. b. v. c. vi. p. 413.

Следующая выдержка из «Древней метафизики» может быть достаточной, чтобы показать ценность критики автора по предметам, о которых мы сейчас говорим. Его цель — доказать, что в случае эллиптического движения не существуют центростремительная и центробежная силы. «Пусть любой человек движется по круговой или эллиптической линии, описанной для него; и он не обнаружит в себе стремления ни к центру, ни от него, тем более обоих. Если, конечно, он попытается совершить движение с большой скоростью или если он сделает это небрежно и невнимательно, он может сойти с линии, либо к центру, либо от него: но это следует приписать не природе движения, а нашей немощи; или, возможно, животной форме, которая более приспособлена для прогрессивного движения по прямой линии, чем для любого вида криволинейного движения. Но это не относится к сфере или сфероиду, которые одинаково приспособлены к движению во всех направлениях». Нам вряд ли нужно напоминать читателю, что способ, которым человек, бегущий по маленькому кругу, находит необходимым наклониться внутрь, чтобы возникло центростремительное наклонение для противодействия центробежной силе, является стандартным примером наших механических доктрин; и этот факт (вполне привычный как на практике, так и в теории) находится в прямом противоречии с утверждением лорда Монбоддо.

50 Anc. Met. vol. i. b. ii. c. 19, p. 264.

5. Подобное отсутствие отчетливой механической мысли проявляется у некоторых из самых знаменитых метафизиков Германии. Я в другом месте отметил мнение, выраженное Гегелем, что слава, принадлежащая Кеплеру, была несправедливо перенесена на Ньютона; и я предположил в качестве объяснения этого образа мышления, что сам Гегель в знании механической истины не продвинулся дальше точки зрения Кеплера. Лица, которые обладают концепциями пространства и числа, но которые не научились иметь дело с идеями силы и причинности, могут видеть больше ценности в открытиях Кеплера, чем в открытиях Ньютона. Другой пример такого состояния ума можно найти в спекуляциях профессора Шеллинга; например, в его «Лекциях о методе академического изучения». В двенадцатой лекции, об изучении физики и химии, он говорит (стр. 266): «То, что математическая натурфилософия сделала для познания законов Вселенной со времени, когда они были открыты его (Кеплера) божественным гением, как известно, заключается в следующем: она предприняла построение тех законов, которое, согласно ее основаниям, является совершенно эмпирическим. Мы можем принять в качестве общего правила, что в любом предложенном построении то, что не является чистой общей формой, не может иметь никакого научного значения или истины. Основание, из которого выводится центробежное движение тел мира, не является необходимой формой, это эмпирический факт. Ньютоновская сила притяжения, даже если она является необходимым допущением для чисто рефлексивного взгляда на предмет, все же не имеет никакого значения для Разума, который признает только абсолютные отношения. Основания кеплеровских законов могут быть выведены без какой-либо эмпирической добавки, чисто из доктрины Идей и двух Единств, которые сами по себе суть одно Единство, и в силу которых каждое существо, будучи абсолютным в себе, в то же время находится в абсолютном, и взаимно».

51 Hist. Ind. Sc. b. vii. c. ii. sect. 5.

Следует заметить, что в этом отрывке наши механические законы оспариваются, потому что они не являются необходимыми результатами наших идей; что, однако, как мы видели, согласно мнению некоторых выдающихся механических философов, они таковыми являются. Но предполагать эту очевидную необходимость как условие каждого продвижения в науке — значит принимать последний, возможно, недостижимый шаг за первый, который лежит перед нашими ногами. И, не спрашивая далее о «Доктрине двух Единств» или о том, каким образом из этой доктрины мы можем вывести законы Кеплера, мы можем быть вполне убеждены, что такая доктрина не может дать никакой достаточной причины, чтобы побудить нас покинуть индуктивный путь, которым до настоящего времени была приобретена вся научная истина.

6. Но не обращаясь к школам философии, противостоящим индуктивной школе, мы можем найти много свободных и расплывчатых привычек мышления по механическим предметам среди обычных классов читателей и рассуждающих. И существуют некоторые привычные способы использования фразеологии механической науки, которые в определенной степени грешат неточностью и могут порождать или увековечивать путаницу. Среди таких случаев мы можем упомянуть способ, которым центростремительная и центробежная силы, а также силы снаряда и центральные силы планет часто сравниваются или противопоставляются. Такие антитезы иногда исходят из ложного представления о том, что два члена этих пар сил одного и того же рода: тогда как, напротив, сила снаряда — это гипотетическая импульсивная сила, которая могла в какой-то прошлый период вызвать начало движения; в то время как центральная сила — это актуальная сила, которая должна действовать непрерывно и в течение всего времени движения, чтобы движение могло продолжаться по кривой. Таким же образом центробежная сила не является отдельной силой в строгом смысле, а лишь определенным результатом первого закона движения, измеряемым частью центростремительной силы, которая противодействует ей. Сравнения столь неоднородных величин подразумевают путаницу мыслей и часто подсказывают беспочвенные спекуляции и воображаемые реформы принятых мнений.

7. Я мог бы указать на другие термины и максимы, в дополнение к уже упомянутым, которые, хотя ранее использовались в свободной и расплывчатой манере, теперь точно понимаются и используются всеми здравомыслящими людьми; и тем самым обеспечивают и распространяют правильное понимание механических истин. Таковы «импульс», «инерция», «количество материи», «количество движения»; что сила пропорциональна ее эффектам; что действие и противодействие равны; что то, что выигрывается в силе с помощью механизмов, теряется во времени; что количество движения в мире не может быть ни увеличено, ни уменьшено. Когда выражение истины таким образом становится легким и простым, ясным и убедительным, значения, придаваемые словам и фразам первооткрывателями, вливаются в привычную ткань рассуждений людей, и эффект установления истинных механических принципов ощущается далеко от школы механика. Если эти термины и максимы понимаются с достаточной ясностью, они несут влияние истины тем, кто не имеет прямого доступа к ее источникам. Многие экстравагантные проекты в практической механике и многие дикие гипотезы в умозрительной физике были подавлены всеобщим распространением таких максим, которые мы только что процитировали.

8. Действительно, настолько привычны и очевидны элементарные истины механики, когда они выражены в этой простой форме, что они принимаются как трюизмы; и люди склонны оглядываться с удивлением и презрением на спекуляции, которые проводились в пренебрежении ими. Самый поверхностный мыслитель современности считает себя вправе говорить с презрением и насмешкой о гипотезе Кеплера относительно физических причин небесных движений: и приписывает себе интеллектуальное превосходство, потому что видит как самоочевидное то, что такой человек не мог открыть вовсе. Такому человеку полезно вспомнить, что реальная причина его превосходного прозрения — не превосходство его способностей, а успешные труды тех, кто предшествовал ему. Язык, который он научился использовать бессознательно, был адаптирован к установленным истинам и сформирован на их основе. Когда он привычно говорит об «ускоряющих силах» и «отклонениях от касательной», он предполагает то, чего не знал Кеплер и на установление чего Галилею и его ученикам потребовалось столько труда и размышлений. Язык часто называют инструментом мысли; но он также является пищей мысли; или, скорее, это атмосфера, в которой живет мысль: среда, существенная для активности нашей умозрительной силы, хотя и невидимая и незаметная в своем действии; и элемент, изменяющий своими качествами и изменениями рост и склад способностей, которые он питает. Таким образом, влияние предшествующих открытий на последующие, прошлого на настоящее, является наиболее проникающим и универсальным, хотя и наиболее тонким и трудным для отслеживания. Самые привычные слова и фразы связаны невидимыми нитями с рассуждениями и открытиями прежних людей и отдаленных времен. Их знание является неотъемлемой частью нашего; нынешнее поколение наследует и использует научное богатство всего прошлого. И это удел не только великих и богатых в интеллектуальном мире: тех, кто имеет ключ к древним хранилищам и кто накопил сокровища свои собственные; — но и самый скромный исследователь, когда он облекает свои рассуждения в слова, пользуется трудами величайших первооткрывателей. Когда он подсчитывает свое маленькое богатство, он обнаруживает, что у него в руках монеты, которые несут образ и надпись древних и современных интеллектуальных династий; и что в силу этого обладания ему доступны приобретения, твердое знание в пределах его досягаемости, чего никто никогда не смог бы достичь, если бы не то, что золото истины, однажды добытое из шахты, циркулирует все шире и шире среди человечества.

9. Исследовав столь полно в предыдущих примерах природу прогресса мысли, который подразумевает наука, как среди особых культиваторов науки, так и в том более широком мире общей культуры, который получает лишь косвенное влияние от научных открытий, мы не сочтем необходимым вдаваться в ту же степень детализации в отношении других областей человеческого знания. В случае механических наук мы попытались показать не только то, что Идеи необходимы для того, чтобы сформировать в науку Факты, которые предлагает нам природа, но и то, что мы можем продвинуться почти или совсем к полной идентификации Фактов с Идеями. В науках, к которым мы теперь переходим, мы не будем стремиться заполнить пропасть, которой разделены Факты и Идеи; но мы попытаемся обнаружить Идеи, которые вовлекает наше знание, показать, насколько они существенны; и в некоторых отношениях проследить способ, которым они постепенно развивались среди людей.

10. Движения небесных тел, их законы, их причины относятся к числу предметов первого раздела механических наук; и об этих науках мы ранее набросали историю, а теперь попытались изложить философию. Если бы мы взяли любой другой класс движений, их законы и причины могли бы дать начало наукам, которые были бы механическими науками в точно таком же смысле, в каком физическая астрономия является таковой. Явления магнитов, электрических тел, гальванических аппаратов, по-видимому, образуют очевидные материалы для таких наук; и если бы они рассматривались таким образом, философия таких отраслей знания естественным образом подошла бы к нашему рассмотрению в этой точке нашего прогресса.

Но при более внимательном взгляде на науки об электричестве, магнетизме и гальванизме мы обнаруживаем веские причины для переноса их в другую часть нашего расположения; мы находим целесообразным объединить их с химией и обсудить их принципы, когда мы можем связать их с принципами химической науки. Ибо хотя первые шаги и более узкие обобщения этих наук зависят от механических идей, высшие законы и широчайшие обобщения, которых мы можем достичь в отношении них, вовлекают химические отношения. Прогресс этих частей знания в некоторых отношениях противоположен прогрессу физической астрономии. В ней мы начинаем с явлений, которые, по-видимому, указывают на особые и различные качества тел, которые мы рассматриваем (а именно, небесных тел), и в конце концов обнаруживаем, что все эти качества сводятся к одному общему механическому свойству, которое существует одинаково во всех телах и частях тел. Напротив, при изучении магнитных и электрических законов мы, по-видимому, сначала имеем единое обширное явление, притяжение и отталкивание: но в наших попытках обобщить это явление мы обнаруживаем, что оно управляется условиями, зависящими от чего-то совершенно отдельного от самих тел, от присутствия и распределения особых и преходящих агентов; и, насколько мы можем обнаружить, общие законы этих агентов имеют химическую природу и приводятся в действие особыми свойствами специальных веществ. В космических явлениях все, по мере того как оно относится к механическим принципам, стремится к простоте — к постоянным равномерным силам — к одному общему, положительному свойству. В магнитных и электрических проявлениях, напротив, применение механических принципов ведет лишь к новой сложности, которая требует нового объяснения; и это объяснение вовлекает изменчивые и различные силы — градации и противопоставления качеств. Доктрина всемирного тяготения материи — это простая и конечная истина, в которой ум может успокоиться и отдохнуть. Мы относим гравитацию к механическим атрибутам материи и не видим необходимости выводить ее из каких-либо дальнейших свойств. Гравитация принадлежит материи, независимо от каких-либо условий. Но условия магнитной или электрической активности требуют исследования так же, как и законы их действия. Об этих условиях не может быть дано никакого чисто механического объяснения; мы вынуждены взять с собой также химические свойства и отношения: и таким образом магнетизм, электричество, гальванизм являются механико-химическими науками.

11. Поэтому, прежде чем рассматривать их, я буду говорить о том, что я назову вторичными механическими науками; под этим выражением я подразумеваю науки, зависящие от определенных качеств, которые наши чувства открывают нам в телах; — оптика, которая имеет видимые явления своим предметом; акустика, наука о слухе; доктрина тепла, качества, которое распознает наше осязание: этой последней науке я позволю себе иногда давать название термотика, аналогичное названиям двух других. Если бы наше знание явлений обоняния и вкуса было успешно культивировано и систематизировано, настоящая часть нашей работы была бы местом для философского обсуждения этих ощущений как предметов науки.

Отрасли знания, сгруппированные таким образом в один класс, вовлекают общие Фундаментальные Идеи, из которых их принципы выводятся способом, аналогичным, по крайней мере в определенной степени, способу, которым принципы механических наук выводятся из фундаментальных идей причинности и реакции. Мы переходим теперь к рассмотрению этих Фундаментальных Идей, их природы, развития и последствий.

КНИГА IV.

ФИЛОСОФИЯ ВТОРИЧНЫХ МЕХАНИЧЕСКИХ НАУК.

Поскольку нечто, воспринимающее, испытывает воздействие, зрение происходит под его влиянием. Но невозможно, чтобы это происходило под влиянием самого видимого цвета. Остается, следовательно, [воздействие] через посредника, так что необходимо, чтобы существовало нечто посредствующее; если же возникнет пустота, то, хотя и не точно, но вообще ничего не будет видно. По какой причине цвет необходимо видеть в свете, уже сказано. Огонь же виден в обоих случаях, и в темноте, и в свете, и это по необходимости: ибо прозрачное становится таковым под его влиянием. Тот же довод применим и к звуку, и к запаху: ибо ничто из них, соприкасаясь с органом чувств, не производит ощущения, но под влиянием запаха и звука движется посредник, а под влиянием последнего — каждый из органов чувств; когда же кто-либо поместит на сам орган чувств то, что издает звук или источает запах, оно не произведет никакого ощущения.

Аристотель. О душе, II. 7.

КНИГА IV.

ФИЛОСОФИЯ ВТОРИЧНЫХ МЕХАНИЧЕСКИХ НАУК.

ГЛАВА I. Об идее посредника, как она обычно используется.

1. О первичных и вторичных качествах. — Подобно тому как механические науки зависят от Идеи Причины и имеют свои принципы, регулируемые развитием этой Идеи, будет обнаружено, что науки, имеющие своим предметом Звук, Свет и Тепло, зависят в своих принципах от Фундаментальной Идеи Посредников, посредством которых мы воспринимаем эти качества. Подобно идее причины, эта идея посредника неизбежно используется, более или менее отчетливо, в обычных, ненаучных операциях рассудка; и признается как выраженный принцип в самых ранних умозрительных эссе человека. Но здесь также, как и в случае с механическими науками, развитие идеи и установление научных истин, которые зависят от нее, было делом последующего периода и было выполнено только посредством долгих и трудоемких исследований, проводимых с постоянной ссылкой на эксперимент и наблюдение.

Среди наиболее заметных проявлений влияния идеи посредника, о которой мы теперь должны говорить, является различение качеств тел на первичные и вторичные качества. Это различение постоянно обсуждалось в современные времена: однако среди метафизиков часто возникал предмет дискуссии, существует ли действительно такое различение и в чем заключается истинная разница. Локк излагает это так: Оригинальные или Первичные качества тел — это «такие, которые совершенно неотделимы от тела, в каком бы состоянии оно ни находилось, — такие, которые чувство постоянно находит в каждой частице материи, имеющей достаточный объем, чтобы быть воспринятой, и которые ум находит неотделимыми от каждой частицы материи, хотя и меньшей, чем та, чтобы быть воспринятой нашими чувствами по отдельности»: и он перечисляет их как твердость, протяженность, фигуру, движение или покой и число. Вторичные качества, с другой стороны, — это такие, «которые в действительности суть ничто в самих объектах, но силы производить различные ощущения в нас посредством их первичных качеств, т.е. посредством объема, фигуры, текстуры и движения их нечувствительных частей, как цвета, звуки, вкусы и т.д.».

1 Essay, b. ii. ch. viii. s. 9, 10.

Д-р Рид, пересматривая этот предмет, излагает разницу иным образом. Существует, говорит он, реальное основание для различения Первичных и Вторичных качеств, и оно заключается в следующем: «Что наши чувства дают нам прямое и отчетливое понятие о первичных качествах и сообщают нам, что они суть сами по себе; но о вторичных качествах наши чувства дают нам лишь относительное и смутное понятие. Они сообщают нам лишь то, что это качества, которые воздействуют на нас определенным образом, то есть производят в нас определенное ощущение; но относительно того, что они суть сами по себе, наши чувства оставляют нас в неведении».

2 Essays, b. ii. c. xvii.

Д-р Браун излагает это различение несколько иначе. Мы даем имя Материи, замечает он, тому, что имеет протяженность и сопротивление: это, следовательно, Первичные качества материи, потому что они составляют наше определение ее. Все другие качества являются Вторичными, поскольку они приписываются телам только потому, что мы находим их связанными с первичными качествами, которые формируют наше понятие об этих телах.

3 Lectures, ii. 12.

Нет необходимости критиковать очень строго эти различные различения. Если бы это было так, было бы легко найти возражения против них. Так, Локк, можно заметить, не указывает никакой причины для веры в то, что его вторичные качества производятся первичными. Как мы можем узнать, что цвет розы возникает из объема, фигуры, текстуры и движения ее частиц? Конечно, наши чувства не учат нас этому; и каким иным путем, согласно принципам Локка, мы можем узнать это? Утверждение Рида не более свободно от того же возражения. Как оказывается, что наше понятие Тепла более относительно наших собственных ощущений, чем наше понятие Твердости? И если мы возьмем отчет Брауна, мы все еще можем спросить, является ли наш выбор определенных качеств для формирования нашей идеи и определения Материи произвольным и без причины? Если это так, как это может создать реальное различение? если это не так, какова причина?

Я не настаиваю на этих возражениях, потому что верю, что любой из вышеперечисленных отчетов о различении Первичных и Вторичных качеств верен в основном, как бы несовершенен он ни был. Разница между такими качествами, как Протяженность и Твердость с одной стороны, и Цвет или Аромат с другой, признается всеми с убеждением настолько твердым и неразрушимым, что должен существовать некоторый фундаментальный принцип в основе этой веры, как бы трудно ни было облечь этот принцип в слова. То, что последовательные попытки выразить реальную природу этой разницы предпринимались людьми столь ясновидящими и проницательными, как те, кого я процитировал, даже если ни одна из них не является удовлетворительной, показывает, насколько сильно и глубоко укоренено восприятие истины, которое побуждает нас к таким попыткам.

Наиболее очевидный способ изложения разницы Первичных и Вторичных качеств, как он естественно представляется умозрительным умам, по-видимому, является тем, который использовал Локк, слегка модифицированным. Определенные качества тел, как их объем, фигура и движение, воспринимаются непосредственно в самих телах. Определенные другие качества, как звук, цвет, тепло, воспринимаются посредством некоторого посредника. Наше убеждение, что это так, является спонтанным и непреодолимым; и эта разница непосредственно и опосредованно воспринимаемых качеств является различением Первичных и Вторичных качеств. Мы переходим далее к исследованию этого убеждения.

2. Идея Внешности. — Рассуждая о Вторичных Качествах тел, мы вынуждены предполагать, что тела внешни по отношению к нам и воспринимаются посредством некоторого Посредника, промежуточного между нами и ими. Эти предположения являются фундаментальными условиями восприятия, неотделимыми от восприятия даже в мысли.

То, что объекты внешни по отношению к нам, что они вне нас, что они имеют внешность, так же ясно, как и то, что эти слова вообще имеют какое-либо значение. Это убеждение, действительно, вовлечено в упражнение той способности, посредством которой мы воспринимаем все вещи как существующие в пространстве; ибо этой способностью мы помещаем себя и другие объекты в одно общее пространство, и таким образом они внешни по отношению к нам. Можно заметить, что это постижение объектов как внешних по отношению к нам, хотя оно предполагает идею пространства, далеко от того, чтобы быть подразумеваемым в идее пространства. Объекты, которые мы созерцаем, рассматриваются как существующие в пространстве, и этим средством становятся наделенными определенными взаимными отношениями положения; но когда мы рассматриваем их как существующие вне нас, мы делаем дополнительный шаг, предполагая себя и объекты существующими в одном общем пространстве. Вопрос относительно Идеальной Теории Беркли был смешан с признанием этого условия внешности объектов. Этот философ утверждал, как известно, что воспринимаемые качества тел не имеют существования, кроме как в воспринимающем уме. Эта система часто понималась так, как если бы он воображал мир своего рода оптической иллюзией, подобно образам, которые мы видим, когда закрываем глаза, кажущимся вне нас, хотя они только в наших органах; и таким образом эта Идеальная Система была противопоставлена вере во внешний мир. В действительности, однако, никакого такого противопоставления не существует. Идеальная Система — это попытка объяснить ментальный процесс восприятия и преодолеть трудность того, что ум подвергается воздействию материи. Но автор этой системы не отрицал, что объекты воспринимались в условиях пространства и механической причинности; — что они были внешними и материальными, насколько эти слова описывают воспринимаемые качества. Система Беркли, однако визионерская или ошибочная, не помешала ему придерживаться взглядов столь же справедливых относительно оптики или акустики, как если бы он придерживался любой другой доктрины природы восприятия.

Но когда теория Беркли понималась как отрицание существования объектов вне нас, как на нее отвечали? Если мы исследуем ответы, которые даются Ридом и другими философами на эту гипотезу, будет обнаружено, что они сводятся к следующему: что объекты вне нас, поскольку мы воспринимаем, что они таковы; что мы воспринимаем их как внешние, тем же актом, которым мы воспринимаем их как объекты. И таким образом, на этой стадии философского исследования внешность объектов признается как одно из неизбежных условий нашего восприятия их; и следовательно, Идея Внешности принимается как одно из необходимых оснований всех рассуждений относительно всех объектов вообще.

3. Ощущение посредством посредника. — Объекты, как мы только что видели, необходимо воспринимаются как находящиеся вне нас; и, как правило, как удаленные от нас на большее или меньшее расстояние. Тем не менее они воздействуют на наши телесные органы чувств; и это неотвратимо приводит нас к убеждению, что они воспринимаются посредством чего-то промежуточного. Зрение, или слух, или обоняние, или тепло огня должны передаваться нам неким посредником ощущения. Это неизбежное убеждение проявляется во всех попытках — как самых ранних, так и самых поздних — рассуждать на подобные темы. Так, например, Аристотель говорит: «Зрение происходит в силу некоторого действия, которое испытывает чувствующий орган: однако он не может испытывать действие непосредственно от цвета объекта; единственным остающимся возможным случаем тогда является то, что на него воздействует промежуточный посредник; следовательно, должен существовать промежуточный посредник». «И то же самое, — добавляет он, — можно сказать относительно звучащих и пахучих тел; ибо они производят ощущение не путем прикосновения к чувствующему органу, но промежуточный посредник испытывает воздействие от звука или запаха, а соответствующий орган — от посредника... В звуке посредником является воздух; в запахе у нас нет для него названия». В чувстве вкуса необходимость посредника поначалу не столь очевидна, поскольку объект, который пробуют на вкус, приводится в контакт с органом; но небольшое внимание убеждает нас, что вкус твердого тела может быть воспринят только тогда, когда он передается в какой-либо жидкой среде. Пока плод не раздавлен и пока не выжаты его соки, мы не различаем его вкуса. В случае с теплом еще более ясно, что мы вынуждены предполагать наличие некой невидимой жидкости или иного средства передачи между удаленным телом, которое нас согревает, и нами самими.

4 Περὶ Ψυχῆς. ii. 7. See the motto to this Book.

Некоторым может показаться, что допущение посредника между воспринимаемым объектом и чувствующим органом вытекает из принципов, составляющих основу наших механических рассуждений, — что всякое изменение должно иметь причину и что тела могут воздействовать друг на друга только посредством контакта. Нельзя отрицать, что этот принцип весьма естественно предлагает себя в качестве основания нашей веры в посредников ощущения; и, по-видимому, именно на него ссылается Аристотель в процитированном выше отрывке. Но все же мы не можем не спросить: очевидно ли применим здесь принцип, согласно которому материя производит свой эффект только через контакт? Когда мы применяем его таким образом, мы включаем ощущение в число эффектов, производимых материальным контактом, — случай настолько отличный от любого чисто механического эффекта, что принцип, используемый таким образом, по-видимому, приобретает новое значение. Не можем ли мы тогда скорее сказать, что перед нами новая аксиома — «ощущение предполагает материальную причину, непосредственно воздействующую на орган», — нежели новое применение нашего прежнего положения: «всякое механическое изменение предполагает контакт»?

Разрешение этого сомнения не имеет существенного значения для наших рассуждений; ибо, каково бы ни было основание этого допущения, несомненно, что мы предполагаем существование посредников, посредством которых производятся ощущения зрения, слуха и тому подобные; и вскоре будет видно, что принципы, неразрывно связанные с этим допущением, являются основой рассматриваемых нами наук.

Это допущение появляется в физических доктринах всех философских школ. Пожалуй, наиболее заметно оно проявляется в постулатах эпикурейцев, которые были материалистами и распространяли на все виды причинности аксиому о существовании телесного механизма, посредством которого только и производится эффект. Так, согласно им, зрение производится определенными образами или материальными пленками, которые исходят от объекта, ударяются о глаза и таким образом становятся ощутимыми. Это мнение с большой подробностью и серьезностью отстаивает Лукреций, поэтический истолкователь эпикурейского учения среди римлян. Его фундаментальное убеждение в необходимости материального посредника является, очевидно, основой его рассуждений, хотя он и пытается показать существование такого посредника с помощью фактов. Так, он утверждает, что громким криком мы вызываем боль в горле; что, по его словам, показывает, что голос должен быть материальным, чтобы он мог повредить проход при выходе.

Haud igitur dubium est quin voces verbaque constent

Corporeis e principiis ut lædere possint.

5 De Rerum Naturâ, Lib. iv. 529.

4. Процесс восприятия вторичных качеств. — Подобия или представители объектов, посредством которых они воздействуют на наши чувства, назывались некоторыми авторами видами (species) или чувственными видами (sensible species) — термин, который оставался в употреблении до возрождения науки. Можно заметить, что концепция этих видов как пленок, сбрасываемых объектом и сохраняющих его форму, отличалась, как мы видели, от взгляда, которого придерживался Аристотель, хотя ее иногда называли перипатетической доктриной. Мы можем добавить, что это выражение впоследствии применялось для обозначения предположения об эманации любого рода и подразумевало не более чем то предположение о посреднике, о котором мы сейчас говорим. Так, Бэкон, рассмотрев феномены звука, говорит: «Videntur motus soni fieri per species spirituales: ita enim loquendum donec certius quippiam inveniatur».

6 Brown, vol. ii. p. 98.

7 Hist. Son. et Aud. vol. ix. p. 87.

Хотя фундаментальные принципы нескольких наук зависят от допущения посредника восприятия, эти принципы вовсе не зависят от какого-либо особого взгляда на процесс наших восприятий. Механизм этого процесса — любопытный предмет рассмотрения; но он относится к физиологии в большей степени, чем к метафизике или к тем отраслям физики, о которых мы сейчас говорим. Общая природа процесса одинакова для всех чувств. Объект воздействует на соответствующий посредник; посредник через надлежащий орган — глаз, ухо, нос — воздействует на нервы конкретного чувства; и посредством них ощущение тем или иным образом передается разуму. Но рассматривать впечатление на нервы как акт ощущения, который мы должны изучить, означало бы ошибиться в нашем объекте, которым является не устройство человеческого тела, а устройство человеческого разума. Это означало бы принять одно звено цепи за силу, которая удерживает конец цепи. Никакой анатомический анализ телесных условий зрения, слуха или ощущения тепла не является необходимым для наук оптики, акустики или термотики.

Это физиологическое исследование является не только посторонней частью нашего предмета, но и частичное увлечение таким исследованием может ввести исследователя в заблуждение. Мы воспринимаем объекты посредством определенных посредников и посредством определенных впечатлений на нервы: но мы не можем с полным правом сказать, что воспринимаем либо посредников, либо впечатления на нервы. Кто в акте зрения осознает маленькие цветные пятна на сетчатке? Или движения косточек слухового аппарата, пока он слышит? Конечно, никто. Это может показаться достаточно очевидным, и все же писатель незаурядной остроты, доктор Браун, выдвинул несколько весьма странных мнений, основанных на доктрине, что цветные пятна на сетчатке являются объектами, которые мы воспринимаем; и существуют некоторые предполагаемые трудности и парадоксы по этому же предмету, которые стали весьма знаменитыми (например, прямое зрение при перевернутых изображениях), возникающие из-за той же путаницы в мышлении.

Поскольку рассмотрение трудностей, возникших в отношении философии восприятия, может послужить еще большим иллюстрациям принципов, на основе которых мы неизбежно рассуждаем относительно вторичных качеств тел, я посвящу здесь несколько страниц этой теме.

ГЛАВА II. Об особенностях восприятий различных чувств.

1. Мы не можем сомневаться, что воспринимаем все вторичные качества посредством непосредственных впечатлений, производимых через надлежащий посредник ощущения на наши органы. Отсюда все чувства иногда расплывчато называют модификациями чувства осязания. Однако при размышлении станет ясно, что такой способ выражения отождествляет на словах вещи, которые в наших концепциях не имеют ничего общего. Никакое впечатление на органы осязания нельзя представить как имеющее какое-либо сходство с цветом или запахом. Никакие усилия, никакая изобретательность не могут позволить нам описать впечатления одного чувства в терминах, заимствованных у другого.

Чувства, однако, имеют каждое свои особые силы, и эти силы могут быть в некоторых отношениях сопоставлены, чтобы показать их главные сходства и различия, а также характерные привилегии и законы каждого. Это мы и сделаем как можно кратче.

Раздел I. — Прерогативы зрения.

Зрение различает цвета, как слух различает тона; зрение оценивает степени яркости, ухо — степени громкости; но при нескольких сходствах между этими двумя чувствами существуют самые примечательные различия.

2. Положение. — Зрение обладает той особой прерогативой, что оно постигает место своих объектов непосредственно и первично. Мы видим, где находится объект, в тот же самый момент, когда видим, что он такое. Если мы видим два объекта, мы видим их относительное положение. Мы не можем не заметить, что один находится выше или ниже, справа или слева от другого, если мы вообще их воспринимаем.

В звуке нет ничего соответствующего этому. Когда мы слышим шум, мы не обязательно определяем его местоположение. Легко может случиться, что мы не можем сказать, с какой стороны доносится удар грома. И хотя мы часто можем судить, в каком направлении слышится голос, это вопрос вторичного впечатления и вывода из сопутствующих обстоятельств, а не первичный факт ощущения. Суждения, которые мы формируем относительно положения звучащих тел, получаются путем сознательного или бессознательного сравнения впечатлений, произведенных на оба уха и на кости головы в целом; они не являются неотъемлемыми условиями слуха. Мы можем слышать звуки и быть неуверенными, «сверху ли они, вокруг или снизу!», но в тот момент, когда появляется что-либо видимое, как бы неожиданно это ни было, мы можем сказать: «вижу, откуда это!»

Поскольку мы можем видеть относительное положение вещей, мы можем видеть фигуру, которая есть не что иное, как относительное положение различных частей границы объекта. И таким образом весь видимый мир представляет нам сцену различных форм, окрашенных и затененных в соответствии с их формой и положением, но каждая из которых имеет отношения положения ко всем остальным; и в целом полностью заполняющих весь диапазон, который может охватить глаз.

3. Расстояние. — Расстояние объектов от нас не является предметом непосредственного восприятия, но представляет собой суждение и вывод, сформированный на основе наших ощущений, примерно так же, как наше суждение о положении на слух, хотя и более точно. Что это так, было наиболее отчетливо показано Беркли в его «Новой теории зрения». Элементы, на основе которых мы формируем наше суждение, — это усилие, с помощью которого мы фиксируем оба глаза на одном объекте, усилие, с помощью которого мы настраиваем каждый глаз на четкое зрение, и известные формы, цвета и части объектов в сравнении с их внешним видом. Правильное истолкование информации, которую дают нам эти обстоятельства относительно истинных расстояний и форм вещей, постепенно усваивается опытом, причем урок начинается в нашем самом раннем младенчестве и внушается нам каждый час, в течение которого мы используем наши глаза. Полнота, с которой усваивается этот урок, поистине восхитительна; ибо мы забываем, что наш вывод получен косвенно, и принимаем суждение на основе доказательств за интуитивное восприятие. Это, однако, не более удивительно, чем быстрота и неосознанность усилий, с которыми мы понимаем смысл речи, которую слышим, или книги, которую читаем. В обоих случаях привычка к интерпретации становится такой же знакомой, как и акт восприятия. И это относится к зрению. Мы видим ширину улицы так же ясно и легко, как видим дом на другой ее стороне. Мы видим, что дом квадратный, как бы косо он ни был представлен нам. Действительно, трудность заключается в том, чтобы восстановить сознание наших реальных и первоначальных ощущений; — обнаружить, каково кажущееся отношение линий, которые появляются перед нами. Как мы уже сказали (книга II, глава 6), в обычном процессе зрения мы предполагаем, что видим то, что нельзя увидеть; и когда мы хотим сделать картину объекта, трудность заключается в том, чтобы изобразить то, что видимо, и не более того.

Но сколь бы совершенной ни была наша привычка интерпретировать то, что мы воспринимаем, мы не могли бы интерпретировать, если бы не воспринимали. Если бы глаз не постигал видимое положение, он не мог бы вывести фактическое положение, которое собирается из видимого положения как следствие: если бы мы не видели кажущуюся фигуру, мы не могли бы прийти к какому-либо мнению относительно реальной формы. Восприятие места, которое является прерогативой глаза, есть основа всего его остального превосходства.

Точность, с которой глаз может судить о кажущемся положении, примечательна. Если бы перед нами были две звезды, удаленные друг от друга на одну двадцатую диаметра Луны, мы могли бы легко решить кажущееся направление одной от другой, как выше или ниже, справа или слева. Тем не менее восемь миллионов звезд могли бы быть размещены на видимом полушарии неба на таких расстояниях друг от друга; и таким образом глаз распознал бы относительное положение в части своего диапазона, не превышающей одну восьмимиллионную от целого. Такова точность чувства зрения в этом отношении; и, действительно, мы могли бы с полным основанием заявить о ней гораздо выше. Наше суждение о положении удаленных объектов в ландшафте зависит от признаков, гораздо более мелких, чем величина, которую мы здесь описали.

Поскольку наша цель — указать главным образом на различия чувств, мы не останавливаемся на тонкости, с которой мы различаем оттенки и нюансы, а переходим к другому чувству.

Раздел II. — Прерогативы слуха.

Чувство слуха имеет две замечательные прерогативы; оно может воспринимать определенное и особое отношение между определенными тонами, и оно может ясно воспринимать два тона вместе; в обоих этих обстоятельствах оно отличается от зрения и от других чувств.

4. Музыкальные интервалы. — Мы воспринимаем, что два тона имеют или не имеют определенных отношений друг к другу, которые мы называем консонансами: один звук является квинтой, октавой и т. д. выше другого. И когда это так, наше восприятие отношения чрезвычайно точно. Легко заметить, когда квинта фальшивит на одну двадцатую тона; то есть на одну семидесятую часть самой себя. В зрении нет ничего аналогичного этому. Цвета имеют определенные расплывчатые отношения друг к другу; они хорошо смотрятся вместе, по контрасту или по сходству; но это неопределенное, и в большинстве случаев случайное и изменчивое чувство. Отношение дополнительных цветов друг к другу, как красного к зеленому, несколько более определенно; но все же не имеет ничего от той точности и своеобразия, которые присущи музыкальному консонансу. В случае двух звуков существует точная точка, в которой достигается отношение; когда, изменяя одну ноту, мы проходим эту точку, консонанс не затухает постепенно, а мгновенно становится диссонансом; и если мы пойдем еще дальше, мы получим другой консонанс совершенно иного характера.

Мы узнаем из теории звука, что консонансы возникают, когда времена вибрации нот имеют точные простые отношения; октава имеет эти времена как 1 к 2; квинта — как 2 к 3. Согласно волновой теории света, такие отношения встречаются в цветах, однако глаз не реагирует на них каким-либо особым образом. Времена колебаний определенных красных и определенных фиолетовых лучей относятся как 2 к 3, но мы не воспринимаем никакой особой гармонии или связи между этими цветами.

5. Аккорды. — Далее, ухо обладает той прерогативой, что оно может воспринимать две ноты вместе, но отчетливо. Если две ноты, отстоящие друг от друга на квинту, звучат на двух духовых инструментах, то и они, и их музыкальное отношение ясно воспринимаются. Это не смешение, а консонанс, музыкальный интервал. В цветах дело обстоит иначе. Если синий и желтый падают на одно и то же место, они образуют зеленый; цвет прост для глаза; он не может быть разложен зрением больше, чем если бы это был простой зеленый цвет призматического спектра: для нас невозможно зрением определить, так это или нет.

Это очень примечательные различия двух чувств: два цвета могут быть объединены в кажущийся простым; два звука — нет: цвета переходят друг в друга через градации и промежуточные оттенки; звуки переходят от одного консонанса к другому без всяких градаций: самый невыносимый диссонанс — это тот, который близок к консонансу. В дальнейшем мы увидим, как эти различия влияют на шкалы звука и цвета.

6. Ритм. — Мы могли бы заметить, что, как мы видим объекты в пространстве, мы слышим звуки во времени; и что мы таким образом вводим упорядоченность среди звуков, которая имеет несколько аналогий с расположением объектов в пространстве. Но концепция времени, по-видимому, не связана особым образом с чувством слуха; способность постигать тон и время, или, в музыкальной фразеологии, мелодию и ритм, безусловно, очень различны. Поэтому я не буду здесь останавливаться на таких аналогиях.

Другие чувства не имеют никаких особых прерогатив, по крайней мере таких, которые влияли бы на формирование науки. Я могу, однако, отметить в чувстве тепла следующее обстоятельство: оно представляет нам две противоположности, тепло и холод, которые переходят друг в друга. Это не совсем уникально, ибо зрение также показывает нам белый и черный цвета, которые явно являются противоположностями и которые переходят друг в друга через оттенки серого.

Раздел III. — Парадоксы зрения.

7. Первый парадокс зрения. Прямое зрение. — Все наши чувства, по-видимому, имеют общее: они действуют посредством органов, в которых пучок нервов получает впечатление от соответствующего посредника чувства. В строении этих органов есть большие различия и особенности, соответствующие, по крайней мере частично, различиям в предоставляемой информации. Более того, в некоторых случаях, как мы отмечали в случае со слышимым положением и видимым расстоянием, то, что кажется восприятием, на самом деле является суждением, основанным на восприятиях, о которых мы не подозреваем напрямую. Поэтому будет видно, что относительно особых сил каждого чувства можно спросить: можно ли их объяснить строением особого органа; являются ли они приобретенными суждениями, а не прямыми восприятиями; или же они необъяснимы ни одним из этих способов и не могут, по крайней мере в настоящее время, быть сведены ни к чему, кроме условий интеллектуального акта восприятия.

Два из этих вопросов, касающихся зрения, широко обсуждались психологическими авторами: причина того, что мы видим объекты прямо при перевернутых изображениях на сетчатке; и того, что мы видим единично при двух таких изображениях.

Физиологи очень полно объяснили изысканно прекрасный механизм глаза, рассматриваемый как аналог оптического инструмента; и неоспоримо, что посредством определенных прозрачных линз и жидкостей на сетчатке, или тонкой сети нервов, которой выстлана задняя часть глаза, формируется перевернутое изображение объектов, на которые смотрят. Мы не можем сомневаться, что впечатление, таким образом произведенное на эти нервы, существенно для акта зрения; и поскольку мы считаем, что сами нервы чувствуют или воспринимают посредством контакта, мы можем сказать, что они воспринимают это изображение или аффекты света, которые оно указывает. Но мы не можем с полным правом сказать, что мы воспринимаем или что наш разум воспринимает это изображение; ибо мы не осознаем его, и никто, кроме анатомов, не знает о его существовании: мы воспринимаем посредством него.

Возникла трудность, на которой самым необъяснимым образом останавливались, возникающая из пренебрежения этим очевидным различием. Спрашивали, как это мы видим объект, например человека, прямо, когда непосредственный объект нашего ощущения, изображение человека на нашей сетчатке, перевернут? На это мы должны ответить, что мы видим его прямо потому, что изображение перевернуто; что перевернутое изображение является необходимым средством видения прямого объекта. Это признано, и где же тогда трудность? Возможно, ее можно сформулировать так: как это мы не судим, что человек перевернут, раз чувственное изображение таково? На это мы можем ответить, что у нас нет понятия прямого или перевернутого, кроме того, которое основано на опыте, и что весь наш опыт без исключения должен был научить нас, что такое чувственное изображение принадлежит человеку, который находится в прямом положении. Действительно, противоположное суждение немыслимо; человек прям, если его голова вверху, а ноги внизу. Но что такое чувственные изображения верха и низа? Каков бы ни был наш стандарт верха и низа, чувственным представлением верха будет изображение, движущееся по сетчатке к нижней стороне, а чувственным представлением низа будет движение к верхней стороне. Голова изображения человека направлена к изображению неба, его ноги — к изображению земли; как же тогда он может казаться иначе как прямым? Ожидаем ли мы, что весь мир должен казаться перевернутым? Пусть так: но если целое перевернуто, как меняется отношение частей? Ожидаем ли мы, что должны думать о своих собственных персонах в частности? Этого не может быть, ибо мы смотрим на них так же, как на другие объекты. Ожидаем ли мы, что вещи должны казаться падающими вверх? Конечно, нет. Ибо что мы знаем о верхе, кроме того, что это направление, в котором тела не падают? Короче говоря, вся эта трудность, хотя она в немалой степени смущала метафизиков, по-видимому, проистекает из очень ощутимой путаницы идей; из попытки сравнения того, что мы видим, с тем, что чувствует сетчатка, как если бы они были раздельно представимы. Достаточным объяснением будет сказать, что мы не видим изображение на сетчатке, а видим посредством него. Для распутывания этой путаницы не требуется гораздо большего мастерства, чем для того, чтобы увидеть, что слово, написанное черными чернилами, может означать белый цвет.

8 The explanation of our seeing objects erect when
the image is inverted has been put very simply, by saying,
‘We call that the lower end of an object
which is next the ground.’ The observer cannot look into his
own eye; he knows by experience what kind of image
corresponds to a man in an upright position. The anatomist
tells him that this image is inverted: but this
does not disturb the process of judging by experience. It
does not appear why any one should be perplexed at the
notion of seeing objects erect by means of inverted images,
rather than at the notion of seeing objects large by means
of small images; or cubical and pyramidal, by means of
images on a spherical surface; or green and red, by means of
images on a black surface. Indeed some persons have
contrived to perplex themselves with these latter questions,
as well as the first.

 The above explanation is not at all affected, as to its
substance, if we adopt Sir David Brewster’s expression, and
say that the line of visible direction is a line
passing through the center of the spherical surface of the
retina, and therefore of course perpendicular to the
surface. In speaking of ‘the inverted image,’ it has always
been supposed to be determined by such lines; and though the
point where they intersect may not have been ascertained
with exactness by previous physiologists, the philosophical
view of the matter was not in any degree vitiated by this
imperfection.

8. Второй парадокс зрения. Единичное зрение. — (1.) Малые или удаленные объекты. — Другая трудность, почему при двух изображениях на сетчатке мы видим только один объект, гораздо более реального и важного рода. Этот эффект явно ограничен определенными обстоятельствами очень точного характера; ибо если мы направим наши глаза на объект, который находится очень близко к глазу, мы видим все другие объекты двойными. Факт, следовательно, не в том, что мы неспособны получить два впечатления от двух изображений, а в том, что при определенных условиях два впечатления образуют одно. Небольшое внимание показывает нам, что эти условия заключаются в том, что обоими глазами мы должны смотреть на один и тот же объект; и далее, мы обнаруживаем, что смотреть на объект одним или другим глазом — значит направлять глаз так, чтобы изображение падало на или вблизи определенной точки около середины сетчатки. Таким образом, эти средние точки на двух сетчатках соответствуют друг другу, и мы видим изображение единичным, когда два изображения падают на соответствующие точки.

Далее, поскольку каждый глаз судит о положении и поскольку оба глаза судят сходно, объект будет виден в одном и том же месте одним глазом и другим, когда два изображения, которые он производит, сходно расположены по отношению к соответствующим точкам сетчатки.

9 The explanation of single vision with two eyes
may be put in another form. Each eye judges immediately of
the relative position of all objects within the field of its
direct vision. Therefore when we look with both eyes at a
distant prospect (so distant that the distance
between the eyes is small in comparison) the two prospects,
being similar collections of forms, will coincide
altogether, if a corresponding point in one and in the other
coincide. If this be the case, the two images of every
object will fall upon corresponding points of the retina,
and will appear single.

 If the two prospects seen by the two eyes do not exactly
coincide, in consequence of nearness of the objects, or
distortion of the eyes, but if they nearly coincide, the
stronger image of an object absorbs the weaker, and the
object is seen single; yet modified by the combination, as
will be seen when we speak of the single vision of near
objects. When the two images of an object are considerably
apart, we see it double.

 This explanation is not different in substance from the one
given in the text; but perhaps it is better to avoid the
assertion that the law of corresponding points is ‘a
distinct and original principle of our constitution,’ as I
had stated in the first edition. The simpler mode of stating
the law of our constitution appears to be to say, that each
eye determines similarly the position of objects; and that
when the positions of an object, as seen by the two eyes,
coincide (or nearly coincide) the object is seen single.

Это закон единичного зрения, по крайней мере в том, что касается малых объектов; а именно объектов настолько малых, что при их созерцании мы учитываем только их положение, а не их твердые измерения. Единичное зрение в таких случаях является результатом закона зрения просто: и ошибкой было бы призывать, как делали некоторые, влияние привычки и приобретенных суждений, чтобы определить результат в таких случаях.

Приписывать кажущуюся единичность объектов впечатлениям зрения, исправленным опытом осязания, означало бы утверждать, что человек, который не имел привычки трогать то, что он видит, видел бы все объекты двойными; а также утверждать, что человек, начинающий с двойного мира, который таким образом предлагает ему зрение, постепенно и в конце концов научился бы видеть их единичными благодаря постоянной привычке трогать объекты. Но все факты дела показывают, что такие предположения совершенно фантастичны. Никто не может в этом случае вернуться от привычного суждения о единичности объектов к первоначальному и прямому восприятию их двойственности, как рисовальщик возвращается от суждений к восприятию, изображая твердые расстояния и формы посредством перспективных картин. Никто не может указать на какой-либо случай, в котором привычка сформирована несовершенно; даже дети самого нежного возраста смотрят на объект обоими глазами и видят его как один.

10 See Brown, vol. ii. p. 81.

В случаях, когда глаза искажены (при косоглазии), используется только один глаз, или если используются оба, возникает двойное зрение; и таким образом любое нарушение соответствия движения двух глаз приведет к двоению в глазах.

Браун — один из тех, кто утверждает, что два изображения предполагают единый объект, потому что мы всегда обнаруживали, что два изображения принадлежат единому объекту. Он приводит в качестве иллюстрации то, что два слова «he conquered» по обычаю вызывают точно такое же понятие, как одно латинское слово «vicit»; и таким образом, что два визуальных изображения под влиянием привычки производят такое же убеждение в едином объекте, как одно тактильное впечатление. Но чтобы сделать эту претендующую на ценность иллюстрацию хоть сколько-нибудь значимой, должно быть правдой, что когда человек полностью выучил латинский язык, он больше не может различать никакого отдельного значения в «he» и в «conquered». Мы не можем никаким усилием воспринять двойное ощущение, когда смотрим на объект обоими глазами. Те, кто косит, учатся по привычке видеть объекты единичными: но привычка, которую они приобретают, — это привычка обращать внимание на впечатления только одного глаза за раз, а не комбинировать два впечатления. Очевидно, что если каждый глаз разворачивает перед нами одну и ту же видимую сцену, с одними и теми же объектами и теми же отношениями места, то, если один объект в каждой сцене совпадает, все два видимых впечатления будут совпадать. И здесь примечательным обстоятельством является то, что не только каждый глаз судит сам для себя об отношениях положения, которые попадают в его поле зрения; но что существует высшая и более всеобъемлющая способность, которая объединяет и сравнивает два поля зрения; которая утверждает или отрицает их совпадение; которая созерцает, как в относительном положении друг к другу, эти два видимых мира, в которых дано всякое другое относительное положение. Эта способность сопоставлять два набора видимых изображений и фигурных пространств перед чисто интеллектуальным трибуналом является одним из самых примечательных обстоятельств в чувстве зрения.

11 Lectures, vol. ii. p. 81.

9. (2.) Близкие объекты. — Мы до сих пор говорили о единичности объектов, чьи изображения занимают соответствующие положения на сетчатке двух глаз. Но здесь возникает трудность. Если объект умеренного размера, например небольшая толстая книга, удерживается на небольшом расстоянии от глаз, он производит изображение на сетчатке каждого глаза; и эти два изображения являются перспективными представлениями книги с разных точек зрения (положений двух глаз) и поэтому имеют разные формы. Следовательно, два изображения не могут занимать соответствующие точки сетчатки на всем своем протяжении. Если центральные части двух изображений занимают соответствующие точки, границы двух не будут соответствовать. Как же тогда согласуется с законом, изложенным выше, что в этом случае объект кажется единичным?

Можно заметить, что два изображения в таком случае будут различаться наиболее широко, когда объект является не просто поверхностью, а твердым телом. Если, например, книгу держать одним из ее вертикальных краев к лицу, правый глаз увидит одну сторону более прямо, чем левый глаз, а левый глаз увидит другую сторону более прямо, и контур двух изображений на двух сетчатках проявит это различие. И можно далее заметить, что это различие в изображениях, получаемых двумя глазами, является ясным и доказательным свидетельством твердости видимого объекта; поскольку ничто, кроме твердого объекта, не могло бы (без какой-либо особой уловки) произвести эти разные формы изображений в двух глазах.

Следовательно, отсутствие точного совпадения двух изображений на сетчатке является необходимым условием твердости видимого объекта и должно быть одним из признаков, посредством которых наше зрение постигает объект как твердый. И что это так, мистер Уитстон доказал экспериментально с помощью некоторых весьма остроумных и поразительных приспособлений. Он изобрел инструмент (стереоскоп), с помощью которого два изображения (нарисованные в контурах), различающиеся в точности настолько, насколько различались бы два изображения твердого тела, видимого вблизи лица, передаются: одно — одному глазу, другое — другому. И обнаружено, что когда это достигается, объект, который представляют изображения, не только видится единичным, но и постигается как твердый с ясностью и реальностью убеждения, совершенно отличной от любого впечатления, которое может дать простое перспективное представление.

12 Phil. Trans. 1839.

В то же время обнаружено, что объект тогда только постигается как единичный, когда два изображения таковы, что могут быть возбуждены одним единичным объектом, помещенным в твердом пространстве и видимым двумя глазами. Если изображения различаются больше или иначе, чем это позволяет данное условие, результатом является то, что оба видны, их линии пересекаются и мешают друг другу.

Можно заметить также, что если объект такого большого размера, что не охватывается одним взглядом глаз, он больше не постигается как единичный прямым актом восприятия; но его части рассматриваются отдельно и последовательно, и полученные таким образом впечатления складываются вместе последующим актом разума. Следовательно, объекты, которые непосредственно видятся как твердые, будут умеренного размера; в этом случае нетрудно показать, что контуры двух изображений будут различаться друг от друга лишь незначительно.

Отсюда мы приходим к следующему как к закону единичного зрения для близких объектов: — Когда два изображения в двух глазах расположены (часть за частью) почти, но не точно, на соответствующих точках, объект постигается как единичный, если два изображения таковы, какими они являются или были бы даны единичным твердым объектом, видимым двумя глазами отдельно: и в этом случае объект необходимо постигается как твердый.

Этот закон зрения не противоречит тому, который изложен выше для удаленных объектов: ибо когда объект удален на значительное расстояние, изображения в двух глазах совпадают точно, и объект видится как единичный, хотя и без какого-либо прямого постижения его твердости. Первый закон является частным случаем второго. При условии точно соответствующих точек мы имеем восприятие единичности, но нет доказательств твердости. При условии почти соответствующих точек мы можем иметь восприятие единичности, а вместе с ним — и твердости.

Мы ранее отмечали как важную особенность нашего визуального восприятия, что, хотя мы имеем два различных впечатления на чувство, которые можем созерцать отдельно и попеременно (впечатления на двух глазах), у нас есть высшая перцептивная способность, которая может распознать эти два впечатления, точно сходные друг с другом, как только два изображения одного и того же ансамбля объектов. Но теперь мы видим, что способность, посредством которой мы воспринимаем видимые объекты, может сделать гораздо больше этого: — она может не только объединить два впечатления и распознать их как принадлежащие одному объекту в силу их совпадения, но она может также объединить и отождествить их, даже когда они не совпадают точно. Она может исправить и скорректировать их небольшое различие, так что они оба постигаются как представления одной и той же фигуры. Она может вывести из них реальную форму, не согласующуюся ни с одной из них; и твердое пространство, которое они совершенно неспособны продемонстрировать. Визуальная способность решает, могут ли два глазных изображения быть картинами одного и того же твердого объекта, и если могут, она беспрекословно и необходимо принимает их как таковые. Эта способность действует так, как если бы она имела силу вызывать перед собой все возможные твердые фигуры и путем проб устанавливать, подойдет ли какая-либо из них одновременно к обоим контурам, которые даны чувством. Она предполагает реальность твердого пространства и, если это возможно, примиряет видимости с этой реальностью. И таким образом активность разума весьма замечательного и особого рода проявляется в самом обычном акте зрения.

10. Можно сказать, что эта доктрина о такой визуальной способности, как описано, очень расплывчата и неясна, поскольку нам не сказано, каковы ее пределы. Она корректирует и исправляет фигуры, которые почти совпадают, чтобы отождествить их. Но насколько почти, можно спросить, должны фигуры приближаться друг к другу, чтобы эта корректировка была возможна? Какое расхождение делает невозможным примирение, о котором мы говорим? Не невозможно ли дать определенный ответ на эти вопросы, а следовательно, невозможно ли определенно сформулировать такие законы зрения, как мы изложили? На это я отвечу, что неопределенность, которую нам ставят в упрек, не является новой трудностью, но той, с которой философы знакомы и с которой они уже примирились. Это, по сути, не что иное, как неопределенность пределов четкого зрения. Как близко к лицу должен быть поднесен объект, чтобы мы перестали видеть его четко? Расстояние, ответят, неопределенно: оно различно для разных людей; и для одного и того же человека оно варьируется в зависимости от степени усилия, внимания и привычки. Но эта неопределенность есть лишь неопределенность, в другой форме, отклонения двух глазных изображений друг от друга: и в ответ на вопрос о них мы должны по-прежнему сказать, как и прежде, что в сомнительных случаях способность постигать объект как единичный, когда это можно сделать, будет варьироваться в зависимости от усилия, внимания и привычки. Допущение, что кажущийся объект существует как реальная фигура в реальном пространстве, должно быть проверено, если возможно; но в крайних случаях, из-за непригодности точки зрения или по любой другой причине визуальной путаницы или обмана, существование реального объекта, соответствующего видимости, может быть сомнительным; как и в любом другом виде восприятия может быть сомнительно, дают ли нам наши чувства при неблагоприятных обстоятельствах истинную информацию. Расплывчатость пределов, в которых эта визуальная способность может быть успешно упражнена, не является веским аргументом против существования способности или истинности закона, который мы изложили относительно ее действия.

Раздел IV. — Восприятие видимой фигуры.

11. Видимая фигура. — Существует один постулат по предмету зрения, который кажется мне настолько экстравагантным и нефилософским, что я не счел бы необходимым замечать его, если бы он не был недавно обнародован автором большой остроты в книге, которая получила, для метафизического труда, значительное распространение. Я говорю о мнении Брауна, что у нас нет непосредственного восприятия видимой фигуры. Признаюсь, я не в состоянии полностью понять доктрину, которую он хотел бы подставить на место общепринятой. Он излагает ее так: «Когда простое аффект зрения смешивается с идеями внушения [теми, что возникают от осязания и т. д.] в том, что называют приобретенными восприятиями зрения, как, например, в восприятии сферы, с большой выпуклостью смешивается только цвет, а не маленькая цветная плоскость». Доктрина, которую Браун утверждает в этом и подобных отрывках, по-видимому, заключается в том, что мы не воспринимаем зрением одновременно цвет и фигуру; но что цвет, который мы видим, смешивается с фигурой, о существовании которой мы узнаем другими средствами, например, осязанием. Но если бы это было возможно, когда мы можем призвать другие восприятия, как это возможно, когда мы не можем или не трогаем объект? Почему Луна кажется круглой, выпуклой или серповидной? Какое чувство, кроме зрения, внушает нам идею ее фигуры? И даже в объектах, до которых мы можем дотянуться, что это за обстоятельство в чувстве зрения, которое внушает нам, что цвет принадлежит сфере, кроме того, что мы видим цвет там, где видим сферу? Если мы не видим фигуру, мы не видим положение; ибо фигура есть относительное положение частей границы. Если мы не видим положение, почему мы приписываем желтый цвет сфере слева от нас, а не кубу справа от нас? Мы ассоциируем цвет с объектом, говорит доктор Браун; но если бы его мнение было истинным, мы не могли бы ассоциировать два цвета с двумя объектами, ибо мы не могли бы постичь цвета как занимающие два разных места.

13 Lectures, vol. ii. p. 82.

14 Ib. vol. ii. p. 90.

Все рассуждение Брауна на эту тему настолько несовместимо с первыми фактами зрения, что трудно представить, как оно могло исходить от человека, который рассуждал с большой остротой относительно осязания. Чтобы доказать свое утверждение, он берется рассмотреть единственные причины, которые, по его словам, он может вообразить для веры в непосредственное восприятие видимой фигуры: (1) Что абсолютно невозможно в наших нынешних ощущениях зрения отделить цвет от протяженности; и (2) Что существуют, по факту, фигуры на сетчатке, соответствующие кажущимся фигурам объектов.

15 Lectures, vol. ii. p. 83.

По предмету первой причины он говорит, что фигура, которую мы воспринимаем как ассоциированную с цветом, есть реальная, а не кажущаяся фигура. «Есть ли, — спрашивает он, — малейшее сознание восприятия видимой фигуры, соответствующей затронутой части сетчатки?» На что, хотя он, кажется, думает, что утвердительный ответ невозможен, мы не можем не ответить, что такое сознание, несомненно, существует; что, хотя оно и затемнено тем, что стало основанием привычного вывода о реальной фигуре, на это сознание постоянно ссылается рисовальщик, и его легко вспоминает любой. Мы можем отделить цвет, говорит он снова, от фигур на сетчатке, как мы можем отделить его от длины, ширины и толщины, которые мы не видим. Но это совершенно ложно: мы не можем отделить цвет от длины, ширины и толщины иначе, как перенеся его на видимую фигуру, которую мы видим. Он не может, признает он, отделить цвет от видимой формы ствола большого дуба; но точно так же мало, думает он, он может отделить его от выпуклой массы ствола, которую (это признано всеми) он не видит непосредственно. Но в этом он ошибается: ибо если бы он сделал картину дуба, он отделил бы цвет от выпуклой формы, которую он не имитирует, но он не смог бы отделить его от видимой фигуры, которую он имитирует; и он тогда осознал бы, что факт, что он не имеет непосредственного восприятия выпуклой формы, необходимо связан с фактом, что он имеет непосредственное восприятие кажущейся фигуры; настолько отказ от непосредственного восприятия в первом случае далек от того, чтобы быть причиной для отказа от него во втором.

16 Lectures, vol. ii. p. 84.

Далее, относительно второго аргумента. Не следует, говорит он, что, поскольку определенная фигурная часть сетчатки затронута светом, мы должны видеть такую фигуру; ибо если бы определенная фигурная часть обонятельного органа была затронута запахами, мы не приобрели бы посредством обоняния никакого восприятия такой фигуры. Это просто означает, что, поскольку мы не воспринимаем положение и фигуру одним чувством, мы не можем делать это другим чувством. Но это опять же совершенно ошибочно. Офис нашего зрения — информировать нас о положении, а следовательно, о фигуре; для этой цели орган устроен так, что положение объекта определяет положение точки сетчатки, которая затронута. В органе обоняния нет ничего подобного; объекты в разных положениях и разных форм не воздействуют на разные части обонятельного нерва или части разной формы. Разные объекты, удаленные друг от друга, если воспринимаются обонянием, воздействуют на одну и ту же часть обонятельных органов. Это все вполне понятно; ибо не является офисом обоняния информировать нас о положении. Какая польза или смысл были бы в любопытном и сложном строении глаза, если бы он давал нам только такие расплывчатые и блуждающие понятия о цветах и формах цветов в саду, какие мы получаем от их запахов, когда ходим среди них с завязанными глазами? Это, как мы сказали, прерогатива зрения — постигать положение: места объектов на сетчатке дают эту информацию. Мы не предполагаем, что аффект определенной формы нервного расширения необходимо и во всех случаях даст нам впечатление фигуры; но мы знаем, что в зрении это так; и ясно, что если бы мы не приобрели наше знакомство с видимой фигурой таким образом, мы не могли бы приобрести его никаким образом.

17 Ib. p. 87.

18 When Brown says further (p. 87), that we can
indeed show the image in the dissected eye; but that ‘it is
not in the dissected eye that vision takes place;’ it is
difficult to see what his drift is. Does he doubt that there
is an image formed in the living as completely as in the
dissected eye?

Вся эта странная ошибка Брауна, по-видимому, проистекает из уже замеченной ошибки — рассмотрения изображения на сетчатке как объекта, а не как средства зрения. Это действительно то, что он говорит: «истинный объект зрения — не само удаленное тело, а свет, который достиг расширенного окончания зрительного нерва». Даже если бы это было так, мы не видим, почему мы не должны воспринимать положение впечатления на этом расширенном нерве. Но, как мы уже сказали, впечатление на нерве является средством зрения и позволяет нам назначить место, или, по крайней мере, направление, объекту, от которого исходит свет, и таким образом делает зрение возможным. Браун, действительно, преследует свой собственный особый взгляд, пока не запутывает предмет в полную путаницу. Так он говорит: «Согласно общей теории [что фигура может быть воспринята глазом], видимая сфера одновременно в моем восприятии выпукла и плоска; и если сфера одна, она воспринимается одновременно как сфера многих футов в диаметре и плоская круглая поверхность диаметром в четверть дюйма». Легко вывести эти и большие абсурды, если мы исходим из его странного и беспочвенного предположения, что объект и изображение на сетчатке воспринимаются оба. Но кто осознает изображение на сетчатке иначе, чем видя объект посредством него?

19 Lectures, vol. ii. p. 57.

20 Ib. vol. ii. p. 89.

Браун, по-видимому, воображал, что он анализирует восприятие фигуры «таким же образом, каким Беркли анализировал восприятие расстояния. Он должен был вспомнить, что такое предприятие, чтобы быть успешным, требовало от него показать, в какие элементы он его анализирует. Беркли анализировал восприятие реальной фигуры в интерпретацию видимой фигуры согласно определенным правилам, которые он отчетливо изложил. Браун анализирует восприятие видимой фигуры в отсутствие элементов. Беркли говорит, что мы не воспринимаем непосредственно расстояние, но что мы воспринимаем нечто другое, из чего выводим расстояние, а именно видимую фигуру и цвет, и наши собственные усилия в видении; Браун говорит, что мы не видим фигуру, а выводим ее; что же тогда мы видим, из чего мы ее выводим? На это он не предлагает ответа. Он утверждает, что кажущееся восприятие видимой фигуры является результатом «ассоциации» — «внушения». Но какой смысл мы можем придать этому? Внушение требует чего-то, что внушает; и не дается ни намека, что это такое, что внушает положение. Ассоциация подразумевает две ассоциированные вещи; что за ощущение мы ассоциируем с формой? Что это за визуальное восприятие, которое не является фигурой и которое мы принимаем за фигуру? Какое восприятие внушает квадрату глазу? Какие впечатления были ассоциированы с видимым треугольником, так что возрождение впечатлений возрождает понятие треугольника? Браун нигде не указал такие восприятия и впечатления; да и действительно, для него было невозможно сделать это; ибо единственные визуальные восприятия, которые он позволяет оставить, восприятия цвета, совершенно точно не внушают видимые фигуры своими различиями; красный не ассоциируется с квадратом скорее, чем с круглым, или с круглым скорее, чем с квадратом. Напротив, глаз, устроенный очень сложным и удивительным образом для того, чтобы он мог дать нам непосредственно восприятие положения, так же как и цвета, имеет одной из своих прерогатив дать нам эту информацию; и восприятие относительного положения каждой части видимой границы объекта составляет восприятие его кажущейся фигуры; которую способность мы не можем отказать глазу, не отвергая ясное и постоянное свидетельство наших чувств, делая механизм глаза бессмысленным, смешивая объект со средствами зрения и делая ментальный процесс зрения совершенно невразумительным.

Достаточно обсудив процессы восприятия, я теперь возвращаюсь к рассмотрению идей, которые эти процессы предполагают.

ГЛАВА III. Последовательные попытки научного применения идеи среды.

1. В предыдущем изложении мы с помощью различных соображений показали, что мы необходимо и повсеместно предполагаем, что восприятие вторичных качеств происходит посредством среды, находящейся между объектом и воспринимающим лицом. Восприятие подвержено различным особенностям в зависимости от природы воспринимаемого качества, но во всех случаях среда одинаково существенна для этого процесса.

Этот принцип, который, как мы видели, принимается как очевидный здравым смыслом человечества, подтверждается всяким дополнительным размышлением и дисциплиной ума и является фундаментом всех теорий, предложенных относительно процессов, посредством которых происходит восприятие, и относительно модификаций воспринимаемых таким образом качеств. Среда и способ, которым впечатление передается через среду, по-видимому, различны для разных качеств; но существование среды приводит к определенным необходимым условиям или альтернативам, которые последовательно появлялись в науке в ходе попыток людей теоретизировать относительно основных вторичных качеств: звука, света и тепла. Теперь мы должны указать на некоторые пути, поначалу несовершенные и ошибочные, которыми прослеживались следствия этого фундаментального допущения.

2. Звук. — Во всех случаях предполагается, что среда ощущения, какова бы она ни была, производит эффект передачи вторичных качеств нашему восприятию посредством своих первичных качеств. Считалось, что она действует за счет размера, формы и движения своих частей. Это фундаментальный принцип класса наук, о которых нам сейчас предстоит говорить.

С самого начала, как мы видели в недавно процитированном отрывке из Аристотеля, предполагалось, что при передаче звука средой сообщения является воздух. Но хотя первые теоретики были правы в этом, данное обстоятельство не помешало им полностью ошибиться, когда им предстояло далее определить природу процесса. Аристотель полагал, что воздух действует подобно твердому телу — как посох, который, получив импульс на одном конце, передает его на другой. Это совершенно ошибочный взгляд на то, как воздух передает импульс, посредством которого воспринимается звук. Приближение к истинному пониманию этого процесса было достигнуто путем уподобления его распространению маленьких круговых волн, которые образуются на поверхности стоячей воды, когда в нее бросают камень. Эти маленькие волны начинаются от точки возмущения и расходятся наружу, расширяясь во все стороны концентрическими кругами, пока не исчезнут. Распространение звука через воздух из точки, где он произведен, сравнивалось Витрувием с этим распространением круговых волн в воде; и таким образом понятие распространения импульса волнами жидкости было введено вместо прежнего понятия импульса негибкого тела.

21 Supr. p. 297.

Но хотя, если рассматривать природу распространения волны в широком смысле, это является справедливым представлением о движении воздуха при передаче звука, мы не можем предполагать, что этот процесс в тот период, о котором мы говорим, понимался правильно. Ибо волны воды рассматривались только как воздействующие на поверхность воды; а так как воздух не имеет поверхности, сообщение должно происходить посредством внутреннего движения, которое может иметь лишь отдаленное и неясное сходство с волнами, которые мы видим. И даже в отношении волн воды механизм, посредством которого они производятся и передаются, был совершенно не понят; так что сравнение, использованное Витрувием, следует считать скорее свободной аналогией, чем точным научным объяснением.

Никакого правильного описания таких движений не было дано до тех пор, пока формирование науки механики в Новое время не позволило философам более отчетливо понять способ, которым движение распространяется через жидкость, и распознать силы, которые этот процесс приводит в действие, чтобы продолжить однажды начатое движение. Ньютон ввел в этот предмет точное и строгое понятие унгуляции (волнообразного движения), которое является истинным ключом к объяснению импульсов, передаваемых через жидкость.

Даже в наши дни правильное понимание природы унгуляции, передаваемой через жидкость, оказывается очень трудным для всех, кроме тех, чей ум был должным образом дисциплинирован математическими занятиями. Когда мы видим, как волна бежит по поверхности воды, мы склонны сначала вообразить, что часть жидкости переносится целиком с одного места на другое. Но при небольшом размышлении мы можем легко убедиться, что это не так: ибо если мы посмотрим на поле стоящей ржи, когда над ним дует ветерок, мы увидим волны, подобные водным, бегущие по его поверхности. Однако ясно, что в этом случае отдельные стебли ржи только наклоняются вперед и назад, и никакая часть зерна не переносится на самом деле из одной части поля в другую. Это очевидно даже для обыденного восприятия. Поэт говорит о...

 . . . . The rye,

That stoops its head when whirlwinds rave

And springs again in eddying wave

As each wild gust sweeps by.

Каждая частица массы последовательно совершает небольшое движение вперед и назад; и благодаря этому большой гребень, образованный множеством таких частиц, бежит вдоль массы на любое расстояние. Это истинное понятие унгуляции в целом.

Таким образом, когда унгуляция распространяется в жидкости, передается не материя, а форма из одного места в другое. Частицы вдоль линии каждой волны принимают определенное расположение, и это расположение переходит от одной части к другой, причем частицы меняют свои места только в узких пределах, чтобы последовательно приспосабливаться к расположениям, которыми формируются последовательные волны и промежутки между волнами.

Когда такая унгуляция распространяется через воздух, волна состоит не из частиц, которые выше остальных, как в воде, а из частиц, которые ближе друг к другу, чем остальные. Волна — это не гребень возвышения, а линия сгущения; и как в воде у нас есть чередующиеся возвышенные и опущенные линии, так в воздухе у нас есть линии попеременно сгущенные и разреженные. И движение частиц не является, как в воде, движением вверх и вниз в направлении, поперечном к направлению волны, которая бежит вперед; при движении унгуляции через воздух движение каждой частицы попеременно направлено вперед и назад, в то время как движение самой унгуляции постоянно направлено вперед.

Это точное и детальное описание волнообразного движения воздуха, посредством которого передается звук, было впервые дано Ньютоном. Он далее попытался определить движения отдельных частиц и указать силу, посредством которой каждая частица воздействует на следующую, чтобы продолжить прогресс однажды начатой унгуляции. Движения каждой частицы должны быть колебательными; он предположил, что колебания управляются простейшим законом колебаний, который попадал в поле зрения математиков (законом малых колебаний маятника); и он доказал, что таким образом силы, которые приводятся в действие сжатием и расширением частей упругой жидкости, являются такими, каких требует продолжение движения.

Доказательство Ньютона точного закона колебательного движения частиц воздуха не было сочтено удовлетворительным последующими математиками; ибо было обнаружено, что тот же результат — развитие сил, достаточных для продолжения движения, — последовал бы, если бы был принят любой другой закон движения. Крамер доказал это своего рода пародией на доказательство Ньютона, в которой путем изменения нескольких фраз в этой формуле доказательства оно было сделано так, чтобы установить совершенно иной вывод.

Но общее понятие унгуляции, представленное Ньютоном, было — поскольку оно не могло не быть таковым в силу своей очевидной механической истинности — принято всеми математиками; и по мере того, как методы вычисления движений жидкостей совершенствовались, необходимые следствия этого понятия при передаче звука через воздух прослеживались с помощью безупречных рассуждений. Это было особенно сделано Эйлером и Лагранжем, чьи мемуары о таких движениях жидкостей являются одними из самых замечательных примеров, существующих в области применения утонченных математических методов к решению сложных механических задач.

Но великим шагом в формировании теории звука было, несомненно, то, что мы отметили, — введение понятия унгуляции, как мы попытались его описать: состояние, условие или расположение частиц жидкости, которое переносится из одной части пространства в другую посредством малых движений частиц, совершенно отличных от движения самой унгуляции. Это понятие, которое не является очевидным для обыденного восприятия. На первый взгляд кажется парадоксальным говорить о большой волне (как приливная волна), бегущей вверх по реке со скоростью двадцать миль в час, в то время как поток реки все это время течет вниз. Тем не менее, это очень распространенный факт. И понятие такого движения должно быть полностью усвоено всеми, кто хочет правильно рассуждать о механической передаче впечатлений через среду.

Мы описали движение звука как производимое малыми движениями частиц вперед и назад, в то время как волны, или сгущенные и разреженные линии, постоянно движутся вперед. Можно спросить, какое право мы имеем предполагать, что движение происходит такого рода, поскольку, когда слышен звук, таких движений частиц воздуха нельзя наблюдать даже с помощью утонченных методов наблюдения. Так, Бэкон высказывается против гипотезы такой вибрации, поскольку, как он замечает, ее нельзя заметить в каком-либо видимом впечатлении на пламени свечи. И на это мы отвечаем, что предположение этой вибрации делается в силу принципа, который вовлечен в исходное допущение среды; а именно: что среда при передаче вторичных качеств действует посредством своих первичных качеств — объема, фигуры, движения и других механических свойств своих частей. Это аксиома, относящаяся к идее среды. В силу этой аксиомы доказуемо, что движение воздуха, когда он как-либо потревожен, должно быть таким, как предполагается в наших акустических рассуждениях. Ибо упругость частей воздуха, приводимая в действие его расширением и сжатием, ведет по механической необходимости к такому движению, как мы описали. Мы можем добавить, что при надлежащих приспособлениях это движение может быть сделано заметным в своих видимых эффектах. Таким образом, теория звука как впечатления, передаваемого через воздух, установлена на очевидных общих принципах, хотя математические вычисления, которые требуются для исследования ее следствий, некоторые из них, являются весьма сокровенными.

3. Свет. — Ранние попытки объяснить зрение представляли его как осуществляемое посредством материальных лучей, исходящих из глаза, с помощью которых глаз ощупывал форму и другие видимые качества объекта, как слепой человек мог бы делать это своим посохом. Но это мнение не могло долго удержаться: ибо оно даже не объясняло тот факт, что свет необходим для зрения. Свет, как особая среда, был затем принят в качестве механизма зрения; но способ, которым впечатление передавалось через среду, оставался неопределенным, и древние не сделали никакого шага к созданию здравой теории по этому предмету.

В Новое время, когда господствующая философия начала приобретать механический поворот (как в теориях Декарта), свет стали считать материальной субстанцией, которая испускается светящимися телами, а также передается от всех тел к глазу, чтобы сделать их видимыми. Различные изменения направления, которым подвергаются лучи света (отражение, преломление и т. д.), Декарт объяснял, рассматривая частицы света как маленькие глобулы, которые меняют свое направление, когда они сталкиваются с другими телами, согласно законам механики. Ньютон, обладая гораздо более глубокими знаниями в механике, чем Декарт, принял в самых зрелых своих размышлениях почти тот же взгляд на природу света; и попытался показать, что отражение, преломление и другие свойства света могут быть объяснены как эффекты, которые определенные силы, исходящие от частиц тел, производят на светоносные глобулы.

Но хотя некоторые свойства света могли быть таким образом объяснены допущением частиц, испускаемых светящимися телами и отражаемых или преломляемых силами, в поле зрения появились другие свойства, которые не допускали такого же объяснения. Явления дифракции (бахрома, сопровождающая тени) никогда не могли быть истинно представлены такой гипотезой, несмотря на многие предпринятые попытки. А цвета тонких пластинок, которые показывают, что лучи света подвержены чередованию двух различных состояний через малые интервалы вдоль своей длины, заставили самого Ньютона часто и сильно склоняться к какой-либо гипотезе унгуляции. Двойное лучепреломление исландского шпата, явление само по себе очень сложное, могло, как обнаружил Гюйгенс, быть выражено с большой простотой определенной гипотезой унгуляций.

Таким образом, на рассмотрение были вынесены две гипотезы о природе светоносной среды: одна представляла свет как материю, испускаемую светящимся объектом, другая — как унгуляции, распространяющиеся через жидкость. Эти две гипотезы оставались в присутствии друг друга в течение всего прошлого века, ни одна из них не получала существенного преимущества над другой, хотя большая часть математиков, следуя Ньютону, приняла теорию испускания. Но в начале нынешнего века дополнительный класс явлений, явления интерференции двух лучей света, были приняты во внимание доктором Юнгом; и эти явления были решительно в пользу теории унгуляций, в то время как они были несовместимы с гипотезой испускания. Если бы не первоначальная предвзятость Ньютона и его школы в другую сторону, нет сомнения, что с этого периода свет, как и звук, считался бы распространяемым унгуляциями; хотя в этом случае необходимо было предположить в качестве носителя таких унгуляций особую среду или эфир. Несколько моментов явлений зрения, несомненно, оставались необъясненными теорией унгуляций, такие как поглощение и естественные цвета тел; но такие факты, хотя они не подтверждали, явно не противоречили теории светоносного эфира; и факты, которые такая теория объясняла, она объясняла с исключительной удачностью и точностью.

Но прежде чем эта теория унгуляций могла быть общепринятой, она была представлена в совершенно новом свете, будучи объединенной с фактами поляризации. Общая идея поляризации должна быть проиллюстрирована в дальнейшем; но мы можем здесь заметить, что Юнг и Френель, которые приняли теорию унгуляций, будучи некоторое время смущены новыми фактами, которые были таким образом представлены их вниманию, наконец увидели, что эти факты могут быть объяснены, если представить вибрации поперечными к лучу, причем движения частиц направлены не вперед и назад по линии, в которой движется импульс, а вправо и влево от этой линии. Это понятие поперечных вибраций, хотя и совершенно непредвиденное, не имело в себе ничего, что было бы трудно примирить с общим понятием унгуляции. Мы описали унгуляцию, или волну, как определенное состояние или расположение частиц жидкости, последовательно переносимое из одной части пространства в другую: и легко представить, что это расположение или волна может быть произведено боковым переносом частиц из их положений покоя. Когда это понятие поперечных вибраций было принято, оказалось, что объяснение явлений поляризации и явлений интерференции ведет к одной и той же теории с поистине удивительным соответствием; и это совпадение во взглядах, собранных из двух совершенно различных классов явлений, справедливо считалось почти демонстративным доказательством истинности этой теории унгуляций.

Оставалось рассмотреть, можно ли примирить доктрину поперечных вибраций в жидкости с принципами механики. И было обнаружено, что путем принятия определенных допущений, в которых не было никакой внутренней невероятности, гипотеза поперечных вибраций объясняла законы как интерференции, так и поляризации света в воздухе и в кристаллах всех видов с удивительной плодотворностью и точностью.

Таким образом, теория унгуляций света, подобно теории унгуляций звука, рекомендуется своим соответствием фундаментальному принципу вторичных механических наук, что среда должна предполагаться передающей свои специфические импульсы согласно законам механики. Хотя никто ранее не мечтал о том, что качества передаются через среду таким процессом, все же, когда это однажды предложено как единственный способ объяснения некоторых явлений, нет ничего, что могло бы помешать нам принять это полностью как удовлетворительную теорию для всех известных законов света.

4. Тепло. — В отношении тепла, как и в отношении света, жидкостная среда необходимо предполагалась в качестве носителя свойства. В течение прошлого века эта среда считалась испускаемой жидкостью. И многие из установленных законов тепла, особенно те, которые преобладают в отношении его излучения, были хорошо объяснены этой гипотезой. Другие эффекты тепла, однако, как, например, скрытая теплота и изменение консистенции тел, не были удовлетворительно связаны с гипотезой; в то время как теплопроводность, которая поначалу не казалась результатом фундаментального допущения, была в некоторой степени объяснена как внутреннее излучение.

22 See the Account of the Theory of Exchanges,
Hist. Ind. Sc. b. x. c. i. sect. 2.

23 Ib. c. ii. sect. 3.

24 Ib. c. ii. sect. 2.

25 Ib. c. i. sect. 7.

Но было отнюдь не ясно, нельзя ли заставить теорию унгуляций тепла объяснить эти явления столь же хорошо. Несколько философов склонялись к такой теории; и, наконец, Ампер показал, что доктрина, согласно которой теплота тела состоит в унгуляциях его частиц, распространяемых посредством унгуляций среды, может быть скорректирована так, чтобы объяснить все, что могла объяснить теория испускания, и, более того, объяснить факты и законы, которые были вне досягаемости этой теории. Примерно в то же время профессором Форбсом и М. Нобили было обнаружено, что лучистое тепло при определенных обстоятельствах поляризуется. Но поляризация была наиболее удовлетворительно объяснена посредством поперечных унгуляций в случае света; в то время как все попытки модифицировать теорию испускания так, чтобы включить в нее поляризацию, оказались безрезультатными. Следовательно, это открытие справедливо считалось придающим большой вес мнению, что теплота состоит в вибрациях своей собственной среды.

Но что это за среда? Является ли она той же самой, посредством которой передаются впечатления света? Это трудный вопрос; или, скорее, это вопрос, на который мы в настоящее время не можем надеяться ответить с уверенностью. Несомненно, связь между светом и теплом настолько интимна и постоянна, что мы едва ли можем удержаться от того, чтобы не рассматривать их как аффекции одной и той же среды. Но вместо того, чтобы пытаться воздвигать наши системы на таких свободных и общих взглядах на связь, делом философов нынешнего дня является скорее определение законов действия тепла и его реального отношения к свету, чтобы мы могли впоследствии быть в состоянии связать теории этих двух качеств. Возможно, в более продвинутом состоянии наших знаний мы сможем сформулировать как аксиому, что два вторичных качества, которые тесно связаны в своих причинах и следствиях, должны быть аффекциями одной и той же среды. Но в настоящее время не кажется безопасным действовать на основе такого принципа, хотя многие авторы в своих размышлениях как относительно света и тепла, так и относительно других свойств, не колебались делать это.

Некоторые другие следствия вытекают из идеи среды, которые должны стать предметом другой главы.

ГЛАВА IV. Об измерении вторичных качеств.

Раздел I. — Шкалы качеств в целом.

Конечной целью нашего исследования в каждой из вторичных механических наук является природа процессов, посредством которых передаются особые впечатления звука, света и тепла, и модификации, которым эти процессы подвержены. И основой этого исследования, как мы видели, является принцип, что эти впечатления передаются посредством среды. Но прежде чем мы придем к этой конечной цели, мы можем счесть необходимым занять себя несколькими промежуточными объектами: прежде чем мы откроем причину, может быть необходимо определить законы явлений. Даже если мы не можем немедленно установить механизм света или тепла, может быть все же интересно и важно упорядочить и измерить эффекты, которые мы наблюдаем.

Идея среды влияет на наш ход действий и в этом исследовании. Мы не можем измерять вторичные качества таким же образом, каким мы измеряем первичные качества, путем простого сложения частей. Существует это главное и примечательное различие, что, хотя оба класса качеств подвержены изменениям величины, первичные качества увеличиваются путем добавления протяженности, вторичные — путем увеличения интенсивности. Пространство удваивается, когда другое равное пространство помещается рядом с ним; один вес, присоединенный к другому, составляет сумму двух. Но когда одна степень теплоты соединяется с другой, или один оттенок красного цвета с другим, мы не можем подобным образом говорить о сумме. Компонентные части не сохраняют очевидно своего отдельного существования; мы не можем разделить сильный зеленый цвет на два более слабых, как мы можем разделить большую силу на две меньшие. Увеличение поглощается предыдущим количеством и больше не проявляется как часть целого. И это различие, которое породило два слова: протяженный и интенсивный. Протяженным является то, что имеет «partes extra partes», части вне частей: интенсивным является то, что становится сильнее посредством некоторого косвенного и неявного увеличения действия, подобно растяжению внутренних пружин машины, как подразумевает термин «интенсивный». Протяженные величины могут по желанию быть разложены на части, из которых они были первоначально составлены, или любые другие, которые допускает природа их протяженности; их пропорция очевидна; они прямо и сразу подчиняются отношениям числа. Интенсивные величины не могут быть разложены на меньшие величины; мы можем видеть, что они различаются, но мы не можем сказать, в какой пропорции; у нас нет прямого измерения их количества. Во сколько раз кипящая вода горячее крови? Ответ не может быть дан с помощью одних лишь наших ощущений тепла.

Различие, как мы сказали, связано с фундаментальным принципом, что мы не воспринимаем вторичные качества напрямую, а через среду. У нас нет естественного понимания света, или звука, или тепла, как они существуют в телах, из которых они исходят, а только как они воздействуют на наши органы. Поэтому мы можем измерять их только с помощью некоторой шкалы, предоставляемой их эффектами. И таким образом, в то время как протяженные величины, такие как пространство, время, измеримы напрямую и сами по себе; интенсивные величины, такие как яркость, громкость, теплота, измеримы только искусственными средствами и условными шкалами. Пространство, время измеряют сами себя: повторение меньшего пространства или времени, составляя большее, измеряет его. Но для света и тепла мы должны иметь фотометры и термометры, которые измеряют нечто, что предполагается индикатором рассматриваемого качества. В одном случае способ применения меры и значение получаемого числа видны интуитивно; в другом — они являются следствиями допущения и рассуждения. В одном случае это единицы, из которых складывается протяженность; в другом — это градусы, по которым возрастает интенсивность.

2. Когда мы обнаруживаем какое-либо свойство в чувственном качестве, которое сразу отсылает нас к числу или пространству, мы охотно принимаем это свойство в качестве меры; и таким образом мы совершаем переход от качества к количеству. Так, Птолемей в третьей главе Первой книги своих «Гармоник» начинает так: «Что касается различий, которые существуют в звуках как по качеству, так и по количеству, если мы рассмотрим то различие, которое относится к высоте и низкости, мы не можем сразу сказать, к какому из двух вышеуказанных классов оно относится, пока не рассмотрим причины таких симптомов». Но в конце главы, убедившись, что низкие звуки являются результатом величины струны или трубы, при прочих равных условиях, он делает вывод: «Таким образом, различие острого и низкого представляется различием количества».

Таким же образом, чтобы сформировать вторичные механические науки относительно любого из других свойств тел, мы должны свести эти свойства к зависимости от количества и таким образом сделать их подлежащими измерению. Мы не можем получить никаких научных истин относительно сравнения чувственных качеств, пока не обнаружим меры и шкалы качеств, которые мы должны рассматривать; и, соответственно, одними из самых важных шагов в таких науках были установление таких мер и шкал и изобретение необходимых инструментов.

Формирование математических наук, которые опираются на меры интенсивности чувственных качеств, происходило главным образом в течение прошлого века. Возможно, мы можем считать Ламберта, математика, который жил в Швейцарии и опубликовал свои работы около 1750 года, человеком, который первым ясно осознал важность установления таких наук. Его фотометрия, пирометрия и гигрометрия являются примерами систематического сведения чувственных качеств (света, тепла, влажности) к способам численного измерения.

Теперь мы переходим к разговору о таких способах измерения в отношении наиболее очевидных свойств тел.

Раздел II. — Музыкальная шкала.

3. Установление гармонического канона, то есть шкалы и меры музыкального места нот в отношении высокого и низкого, было первым шагом в науке гармоники. Восприятие различий и отношений музыкальных звуков является обязанностью чувства слуха; но эти отношения фиксируются и делаются точно распознаваемыми искусственными средствами. «Действительно, во всех чувствах», как справедливо говорит Птолемей в начале своих «Гармоник», «чувство обнаруживает то, что приблизительно истинно, и получает точность из другого источника: разум получает приблизительно истинное из другого источника и обнаруживает точную истину». Мы не можем иметь мер чувственных качеств, которые не отсылали бы в конечном счете к чувству; — делают ли они это непосредственно, как когда мы относим цвета к принятому стандарту; или опосредованно, как когда мы измеряем теплоту расширением, предварительно обнаружив путем обращения к чувству, что расширение увеличивается с теплотой. Такие отношения чувственных качеств не могут быть описаны словами и могут быть восприняты только их соответствующей способностью. Способность, посредством которой воспринимаются отношения звуков, есть музыкальный слух в самом широком смысле этого термина. В этом значении способность почти универсальна среди людей; ибо все люди имеют музыкальный слух, достаточно тонкий, чтобы понимать и имитировать модуляции, соответствующие различным эмоциям в речи; эти модуляции зависят от последовательности более острых и более низких тонов. Это те отношения, о которых сейчас идет речь, и они ясно воспринимаются людьми, которые имеют очень несовершенный музыкальный слух, согласно общему употреблению этой фразы. Но отношения тонов, которые встречаются в речи, несколько неопределенны; и при формировании той музыкальной шкалы, которая является основой нашей науки по этому предмету, мы берем наиболее определенные и выраженные из таких отношений нот; такие, которые встречаются не в речи, а в пении. Те музыкальные отношения двух звуков, которые мы называем октавой, квинтой, квартой, терцией, распознаются после короткого знакомства с ними. Эти аккорды или интервалы воспринимаются как имеющие каждый особый характер, который отделяет их от отношений двух звуков, взятых наугад, и делает их легкими для узнавания, когда они спеты или сыграны на инструменте; и для большинства людей нетрудно спеть звуки в последовательности точно или почти правильно. Эти музыкальные отношения, или консонансы, являются, таким образом, основой нашей музыкальной серии звуков. Но как нам назвать эти неописуемые чувственные характеры? как отсылать с безошибочной точностью к типу, который существует только в наших собственных восприятиях? Мы должны иметь для этой цели шкалу и стандарт.

Музыкальная шкала — это серия из восьми нот, восходящая определенными ступенями от первой или ключевой ноты к октаве над ней, причем каждая из нот фиксируется такими различимыми музыкальными отношениями, о которых мы говорили выше. Мы можем назвать эти ноты c, d, e, f, g, a, b, c; и мы можем тогда сказать, что g определяется тем, что оно является квинтой над c; d — тем, что оно является квартой под g; e — тем, что оно является терцией над c; и аналогично для остальных. Будет припомнено, что термины «квинта», «кварта», «терция» до сих пор вводились как выражающие определенные простые и неописуемые музыкальные отношения между звуками, которые могли бы быть обозначены любыми другими именами. Так, мы могли бы назвать квинту доминантой, а кварту субдоминантой, как это делается в одной части музыкальной науки. Но имена, которые мы использовали, являющиеся обычными, на самом деле происходят от количества нот, которые эти интервалы включают в шкалу, полученную вышеуказанным способом. Ноты c, d, e, f, g, будучи пятью, интервал от c до g является квинтой, и так далее для остальных. Фиксация этой шкалы дала средства точно описывать любую ноту, которая встречается в шкале, и метод легко применим к нотам выше и ниже этого диапазона; ибо в серии звуков, более высоких или более низких на октаву, чем эта стандартная серия, ухо обнаруживает повторение тех же отношений настолько точное, что человек может иногда вообразить, что он производит те же ноты, что и другой, когда он поет ту же мелодию на октаву выше. Следовательно, следующие восемь нот могут быть удобно обозначены повторением тех же букв, что и первые; таким образом, c, d, e, f, g, a, b, c, d, e, f, g, a, b; и легко придумать продолжение таких циклов. А другие допустимые ноты обозначаются дальнейшей модификацией стандартных, например, делая каждую ноту бемольной или диезной; которую модификацию здесь нет необходимости рассматривать, поскольку наша цель — только показать, как достижим стандарт и как он служит целям науки.

Мы можем заметить, однако, что вышеприведенное не является точным описанием первой или ранней греческой шкалы; ибо та шкала основывалась на первичном делении интервала двух октав (предельный диапазон, который она допускала) на пять тетрахордов, каждый тетрахорд включал интервал кварты. Все ноты этой серии имели разные имена, заимствованные из этого деления; таким образом, меса была средней или ключевой нотой; нота под ней была лиханос месон, следующая ниже была парипате месон, следующая ниже — гипате месон. Квинта над месой была нете диазеугменон, октава была нете гиперболеон.

26 Burney’s History of Music, vol. i. p.
28.

4. Но предполагая, что полная система таких наименований установлена, как она могла бы быть с уверенностью и строгостью применена? Человеческое ухо подвержено ошибкам, органы голоса несовершенно послушны; если бы это было не так, не было бы такой вещи, как хороший слух или хороший голос. Какие средства могут быть придуманы для нахождения по желанию идеального консонанса, квинты или кварты? Или предполагая, что такие консонансы зафиксированы признанным авторитетом, как можно ссылаться на них и приводить авторитет? Как мы можем установить стандарт звуков?

Стандарт был обнаружен в монохорде. Музыкальная струна, должным образом натянутая, может быть заставлена производить разные ноты, в пропорции к тому, как мы перехватываем более длинную или более короткую часть и заставляем эту часть вибрировать. Отношение длины струн, которые таким образом звучат нотами g и c, фиксировано и постоянно, и то же самое верно для всех других нот. Следовательно, музыкальный интервал любых нот, места которых в музыкальной шкале мы знаем, может быть воспроизведен путем измерения длин струны, которые, как известно, дают их. Если c имеет длину 180, d — 160, e — 144, f — 135, g — 120; и таким образом музыкальные отношения сведены к численным отношениям, а монохорд является полным и совершенным тонометром.

Мы здесь взяли длину струны как меру тона: но мы можем заметить, что в нас есть необходимая склонность предполагать, что основание этой меры должно быть искомо в некоторой дальнейшей причине; и когда мы рассматриваем дело далее, мы находим эту причину в частоте этих вибраций струны. Истина, что та же нота должна быть результатом той же частоты вибрации, охотно признается при легком намеке на опыт. Так, Мерсенн, когда он берется определить частоту вибраций данного звука, говорит: «Supponendum est quoscunque nervos et quaslibet chordas unisonum facientes eundem efficere numerum recursuum eodem vel equali tempore, quod perpetuâ constat experientiâ». И он переходит к применению этого к случаям, где опыт не мог подтвердить это утверждение, или, по крайней мере, не подтвердил его, как к случаю труб.

27 Harmonia, lib. ii. prop. 19.

Погоня за этими численными отношениями тонов формирует науку гармоники; о которой здесь мы не претендуем дать отчет, а только показать, как изобретение шкалы и номенклатуры, стандарта и меры тона звуков является ее необходимой основой. Поэтому мы теперь перейдем к разговору о другом предмете: цвете.

Раздел III. — Шкалы цвета.

5. Призматическая шкала цвета. — Шкала цвета должна зависеть первоначально от различий, различимых глазом, как шкала нот зависит от различий, воспринимаемых ухом. В одном отношении трудность больше в случае видимых качеств, ибо нет отношений цвета, которые глаз особо выделяет и различает, как ухо выбирает и различает октаву или квинту. Следовательно, мы вынуждены взять произвольную шкалу; и мы должны найти ту, которая фиксирована и которая включает надлежащую коллекцию цветов. Призматический спектр, или цветное изображение, производимое, когда узкий пучок света проходит косо через любую прозрачную поверхность (как поверхность призмы из стекла), предлагает очевидный стандарт, насколько он применим. Соответственно, цвета для различных целей обозначались их местом в спектре со времен Ньютона; и мы имеем таким образом средства отсылки к таким цветам, которые включены в серию: красный, оранжевый, желтый, зеленый, синий, фиолетовый, индиго и промежуточные оттенки.

Но эта шкала не способна на численную точность. Если бы спектр мог быть точно определен в отношении своих конечностей, и если бы эти цвета занимали всегда одну и ту же пропорциональную часть его, мы могли бы описать любой цвет в вышеуказанной серии мерой его положения. Но факт иной. Спектр слишком неопределен в своих границах, чтобы предоставить какую-либо отчетливую точку, с которой мы могли бы начать наши измерения; и, более того, спектры, производимые разными прозрачными телами, отличаются друг от друга. Ньютон предполагал, что спектр и его части были одними и теми же, пока преломление было одним и тем же; но его преемники обнаружили, что при той же величине преломления в разных видах стекла существуют разные величины спектра; и что еще хуже в отношении нашей нынешней цели, что спектры от разных стекол имеют цвета, распределенные в разных пропорциях. Чтобы, следовательно, сделать спектр шкалой цвета, мы должны предположить некоторое фиксированное вещество; например, мы можем взять воду, и таким образом серия, приближающаяся к цветам радуги, будет нашим стандартом. Но мы все равно имели бы крайнюю трудность в применении такого правила. Различия цвета, которые выражают термины обычного языка, не используются с полным единодушием или со строгой точностью. То, что один человек называет сине-зеленым, другой называет зелено-синим. Никто не может сказать, какова точная граница между красным и оранжевым. Таким образом, призматическая шкала цвета была неспособна на математическую точность, и это неудобство ощущалось вплоть до наших времен.

Но эта трудность была устранена любопытным открытием Волластона и Фраунгофера; которые обнаружили, что в солнечном спектре существуют определенные тонкие черные линии, которые занимают определенное место в серии цветов и могут быть наблюдаемы с идеальной точностью. У нас теперь нет неопределенности относительно того, о каком цветном свете мы говорим, когда мы описываем его как ту часть спектра, в которой встречается линия c или d Фраунгофера. И таким образом, благодаря этому открытию, призматический спектр солнечного света стал для определенных целей точным хроматометром.

6. Шкала цветов Ньютона. — Тем не менее, такой стандарт, хотя и определенный, является произвольным и кажущимся аномальным. Линии a, b, c, d и т. д. спектра Фраунгофера распределены без какого-либо видимого порядка или закона; и мы не получаем таким образом численных мер, что является тем, что во всех случаях мы желаем иметь. Другое открытие Ньютона, однако, дает нам спектр, содержащий те же цвета, что и призматический спектр, но произведенный другим способом, так что цвета имеют численное отношение. Я говорю о законах цветов тонких пластинок. Маленькие радуги, которые мы иногда видим в трещинах разбитого стекла, управляются фиксированными и простыми законами. Вид цвета, производимый в любой точке, зависит от толщины тонкой пластинки воздуха, включенной в трещину. Если толщина составляет восемь миллионных дюйма, цвет — оранжевый, если пятнадцать миллионных дюйма, мы имеем зеленый, и так далее; и таким образом эти числа, которые следуют друг за другом в регулярном порядке от красного до индиго, дают численную меру каждого цвета; которая мера, когда мы преследуем предмет, мы находим, является одной из основ всей оптической теории. Серия цветов, полученная из пластинок воздуха постепенно увеличивающейся толщины, называется шкалой цветов Ньютона; но мы можем заметить, что это не совсем то, о чем мы здесь говорим, шкала простых цветов; это серия, произведенная определенными комбинациями, являющимися результатом повторения первого спектра, и полезна главным образом как стандарт для подобных явлений, а не для цвета в целом. Реальная шкала цвета должна быть найдена, как мы сказали, в числах, которые выражают толщину производящей пленки; — в длине «приступа» (fit) в фразеологии Ньютона, или длине унгуляции в современной теории.

7. Шкалы нечистых цветов. — Стандарты, о которых только что говорилось, включают (главным образом, по крайней мере) только чистые и простые цвета; и насколько бы полными ни были эти стандарты для определенных объектов науки оптики, они недостаточны для других целей. Они не позволяют нам поставить на их место смешанные и нечистые цвета. И существует, в случае цвета, трудность, уже замеченная, которая не встречается в случае звука; две ноты, когда звучат вместе, не обязательно слышатся как одна; они распознаются как все еще две и как образующие консонанс или диссонанс. Но два цвета образуют один цвет; и глаз не может никаким образом различить зеленый, составленный из синего и желтого, и простой, неразложимый зеленый спектра. Путем композиции трех или более цветов могут быть сгенерированы бесчисленные новые цвета, которые не составляют части призматической серии; и такими композициями соткана бесконечно разнообразная ткань цвета, которая формирует одеяние природы. Как нам классифицировать и упорядочить все возможные цвета объектов, чтобы каждый имел место и имя? Как нам найти хроматометр для нечистого, а также для чистого цвета?

Хотя никакие оптические исследования не зависели от шкалы нечистых цветов, такая шкала была нужна и изобретена для других целей; например, чтобы идентифицировать и описывать объекты естественной истории. Не говоря об эссе более раннего времени, мы можем заметить Номенклатуру цветов Вернера, придуманную для цели описания минералов. Эта шкала цвета была гораздо лучше любой, которая была ранее обнародована. Она была, действительно, произвольной в выборе своих степеней и в значительной мере в их расположении; и цвета были описаны обычными терминами, хотя обычно с некоторым добавленным различием; как черно-зеленый, сине-зеленый, яблочно-зеленый, изумрудно-зеленый. Но великим достоинством шкалы было то, что она давала фиксированное условное значение этим терминам, так что они теряли большую часть своей обычной расплывчатости. Таким образом, яблочно-зеленый не означал цвет любого зеленого яблока, случайно взятого; а определенный фиксированный цвет, который студент должен был иметь в виду, видел ли он когда-либо яблоко такого точного оттенка или нет. Слова были не описанием, а записью цвета: память должна была удерживать ощущение, а не имя.

Несовершенство системы (возникающее из ее произвольной формы) было ее неполнотой: как бы хорошо она ни служила для отсылки к цветам, которые она действительно содержала, она была неприменима ни к каким другим; и таким образом, хотя перечисление Вернера распространялось более чем на сотню цветов, в природе встречается еще большее количество, которые не могут быть точно описаны с помощью него.

В таких случаях неклассифицированный цвет определяется вернерианцами путем указания его как промежуточного между двумя другими: таким образом, мы имеем объект, описанный как между изумрудно-зеленым и травянисто-зеленым. Глаз способен воспринимать градацию от одного цвета к другому; такую, которая может быть произведена постепенным смешиванием различными способами. И если мы представляем себе такое смешивание, мы можем сравнить с ним данный цвет. Но при использовании этого метода у нас нет ничего, что сказало бы нам, в какой части шкалы мы должны искать приближение к нашему неклассифицированному цвету. У нас нет правила для обнаружения, где мы должны искать границы определения цвета, которые вернерианская серия не предоставляет. Ибо не всегда между смежными членами серии находится неописанный цвет. Если мы поместим изумрудно-зеленый между яблочно-зеленым и травянисто-зеленым, мы можем все же иметь цвет, промежуточный между изумрудно-зеленым и луково-зеленым; и, фактически, вернерианская серия цветов лишена принципа самоорганизации и градации; и является, таким образом, необходимо и неизлечимо несовершенной.

8. Мы имели бы полную шкалу цветов, если бы могли сформировать серию, включающую все цвета и расположенную так, чтобы каждый цвет был промежуточным в своем оттенке между соседними членами серии; ибо тогда, брали ли мы много или мало ступеней серии для наших стандартных терминов, остальные могли бы быть восполнены законом непрерывности; и любой данный цвет либо соответствовал бы одной из ступеней нашей шкалы, либо попадал бы между двумя промежуточными. Изобретение хроматометра для нечистых цветов, следовательно, требует, чтобы мы были способны сформировать все возможные цвета таким посредничеством систематическим образом; то есть путем смешивания или комбинации определенных элементарных цветов согласно простому правилу: и мы приводимся к вопросу, было ли показано, что такой процесс возможен.

Цвета призматического спектра, очевидно, образуют непрерывный ряд; зеленый является промежуточным между своими соседями — желтым и синим, оранжевый — между красным и желтым; и если мы предположим, что два конца спектра изогнуты навстречу друг другу, так что расположение цветов может быть круговым, то фиолетовый и индиго займут свое надлежащее место между синим и красным. И все промежуточные оттенки спектра, так же как и только что названные, будут результатом такого расположения. Таким образом, все чистые цвета получаются путем попарных комбинаций трех основных цветов: красного, желтого и синего; и возникает вопрос, не являются ли эти три цвета действительно единственными основными цветами и не возникают ли все нечистые цвета из смесей этих трех в различных пропорциях. Существуют различные способы, которыми это предположение может быть применено к построению шкалы цветов; но самый простой, который, по-видимому, действительно подтверждает гипотезу о том, что все возможные цвета могут быть представлены таким образом, является следующим. Определенная комбинация красного, желтого и синего даст черный или чистый серый цвет, а при разбавлении даст все оттенки серого, которые находятся между черным и белым. Добавляя, таким образом, различные оттенки серого к чистым цветам, мы можем получить все возможные тройные комбинации красного, желтого и синего; и таким образом обнаруживается, что мы исчерпываем весь диапазон цветов. Таким образом, круг чистых цветов, о котором мы говорили, может сопровождаться несколькими другими кругами, в которых эти цвета окрашены в меньший или больший оттенок серого; и таким образом обнаруживается, что у нас есть совершенный хроматометр; каждый возможный цвет представлен либо точно, либо посредством приближенных и смежных пределов. Расположение цветов было приведено к этой окончательной и полной форме М. Мериме, чья хроматическая шкала опубликована М. Мирбелем в его «Элементах ботаники». Мы можем заметить, что такой стандарт дает нам числовой показатель для каждого цвета посредством пропорций трех основных цветов, которые его составляют; или, выражая тот же результат иначе, посредством чистого цвета, который в нем участвует, и пропорции серого, которая делает его нечистым. В такой шкале фундаментальными элементами были бы точные оттенки красного, желтого и синего, которые найдены или приняты в качестве основных; числовые показатели каждого цвета зависели бы от произвольного числа степеней, которые мы вставляем между каждыми двумя основными цветами, а также между каждым чистым цветом и абсолютной чернотой. Однако никакая подобная числовая шкала до сих пор не получила всеобщего признания.

28 The reference to Fraunhofer’s Lines, as a
means of determining the place of a colour in the prismatic
series, has been objected to, because, as is asserted, the
colours which are in the neighbourhood of each line vary
with the position of the sun, state of the atmosphere and
the like. It is very evident that coloured light refracted
by the prism will not give the same spectrum as white light.
The spectrum given by white light is of course the one here
meant. It is an usual practice of optical experimenters to
refer to the colours of such a spectrum, defining them by
Fraunhofer’s Lines.

 I do not know whether it needs explanation that the ‘first
spectrum’ in Newton’s rings is a ring of the prismatic
colours.

 I have not had an opportunity of consulting Lambert’s
Photometria, sive de mensura et gradibus luminis,
colorum, et umbræ, published in 1760, nor Mayer’s
Commentatio de Affinitate Colorum, (1758), in
which, I believe, he describes a chromatometer. The present
work is not intended to be complete as a history; and I hope
I have given sufficient historical detail to answer its
philosophical purpose.

346

Раздел IV. Шкалы света.

9. Фотометр. — Еще один инструмент, крайне необходимый в оптических исследованиях, — это фотометр, мера интенсивности света. В этом случае также конечным судьей является орган чувств — глаз; и до сих пор не было обнаружено никакого эффекта света как такового, который мы могли бы заменить таким суждением. Все инструменты, такие как инструмент Лесли, которые используют тепловой эффект света, или, по крайней мере, все, которые были предложены до сих пор, недопустимы в качестве фотометров. Но хотя глаз может судить о двух поверхностях, освещенных светом одного и того же цвета, и может определить, одинаково ли они яркие или какая из них ярче, глаз никоим образом не может на глаз определить пропорцию освещенности. Насколько сильно в таких суждениях мы подвержены влиянию контраста, легко увидеть, если мы рассмотрим, насколько различна кажущаяся яркость луны в полдень и в полночь, хотя свет, который мы получаем от нее, на самом деле одинаков в оба периода. Чтобы применить шкалу в этом случае, мы должны воспользоваться известными числовыми соотношениями света. Мы уверены, что если исключить все остальное освещение, два равных светила при одних и тех же обстоятельствах создадут освещение в два раза большее, чем одно; и мы можем легко доказать из математических соображений, что если свет не ослабляется средой, через которую он проходит, освещение на данной поверхности будет уменьшаться по мере увеличения квадрата расстояния светила. Если, следовательно, мы можем, взяв таким образом известную долю освещающего эффекта одного светила, сделать ее равной общему эффекту другого, в равенстве чего глаз является компетентным судьей, мы сравниваем эффекты двух светил. Чтобы сделать это сравнение, мы можем, вслед за Румфордом, посмотреть на тени одного и того же объекта, созданные двумя источниками света, или, вслед за Ричи, мы можем наблюдать яркость, создаваемую на двух смежных поверхностях, создав аппарат так, чтобы равенство могло быть достигнуто путем надлежащей регулировки; и таким образом измерение станет возможным. Или мы можем использовать другие методы, как это сделал Волластон, который уменьшил свет солнца, наблюдая его отраженным от яркой глобулы, и таким образом обнаружил, что свет солнца в 10 000 000 000 раз превышает свет Сириуса, самой яркой неподвижной звезды. Все эти методы неточны даже как методы сравнения и не предлагают никакого фиксированного или удобного числового стандарта; но ничего лучшего пока не было придумано.

29 Phil. Trans. 1820, p. 19.

30 Improved Photometers have been devised by
Professor Wheatstone, Professor Potter, and Professor
Steinheil; but they depend upon principles similar to those
mentioned in the text.

10. Цианометр. — Как мы таким образом измеряем яркость бесцветного света, мы можем измерить интенсивность любого конкретного цвета тем же способом; то есть путем применения стандарта, демонстрирующего градации рассматриваемого цвета, пока мы не найдем оттенок, который, как видно, совпадает с предлагаемым объектом. Такой инструмент у нас есть в цианометре, который был изобретен Соссюром с целью измерения интенсивности синего цвета неба. Мы можем ввести в такой инструмент числовую шкалу, но числа в такой шкале будут совершенно произвольными.

Раздел V. Шкалы тепла.

11. Термометры. — Когда мы переходим к ощущению тепла и ищем меру этого качества, мы на первый взгляд обнаруживаем новые трудности. Наши ощущения такого рода более изменчивы, чем ощущения зрения; ибо мы знаем, что один и тот же объект может казаться теплым одной руке и холодным другой в один и тот же момент, если руки были предварительно охлаждены и согреты соответственно. Мы также не можем получить здесь, как в случае со светом, самоочевидные числовые соотношения тепла, передаваемого при данных обстоятельствах; ибо мы знаем, что эффект, произведенный таким образом, будет зависеть от теплоты нагреваемого тела, а также от теплоты источника тепла; летнее солнце, которое согревает наши тела, не увеличит жар раскаленного железа. Причина различия этих случаев заключается в том, что тела не получают все свое тепло, как они получают весь свой свет, от непосредственного влияния очевидных внешних агентов. Не существует легко обнаруживаемого абсолютного холода, соответствующего абсолютной темноте, которую мы можем легко создать или вообразить. Следовательно, мы были бы в большом затруднении, пытаясь изобрести термометр, если бы не обнаружили косвенный эффект тепла, достаточно постоянный и измеримый, чтобы служить этой цели. Мы обнаруживаем, однако, такой эффект в расширении тел под воздействием тепла.

12. Многие очевидные явления показывают, что воздух при данных обстоятельствах расширяется под воздействием тепла; то же самое верно для жидкостей, таких как вода и винный спирт; и это свойство, как выяснилось, присуще также металлической жидкости — ртути. Более тщательное исследование показало, что увеличение объема некоторых из этих тел при увеличении тепла является фактом достаточно постоянного и регулярного характера, чтобы дать средство измерения этого ранее неосязаемого качества; и был изобретен термометр. Однако существовало много трудностей, которые нужно было преодолеть, и много моментов, которые нужно было урегулировать, прежде чем этот инструмент стал пригоден для целей науки.

Объяснение того, как это было сделано, обязательно включает важную главу истории термотики. Поэтому мы должны теперь кратко рассмотреть исторически прогресс термометра. Основными шагами этого прогресса после первого изобретения инструмента были: установление фиксированных точек в термометрической шкале, сравнение шкал различных веществ и согласование этих различий с помощью некоторого метода интерпретации их как показателей абсолютного количества тепла.

13. Потребовалось бы слишком много места, чтобы подробно изложить историю последовательных попыток, с помощью которых были осуществлены эти шаги. Термометр описан Бэконом под названием Vitrum Calendare; это был воздушный термометр. Ньютон использовал термометр из льняного масла, и он понял, что первым шагом, необходимым для придания ценности такому инструменту, является фиксация его шкалы; соответственно, он предложил свою Scala Graduum Caloris. Но когда сравнивались термометры из разных жидкостей, из их расхождений стало ясно, что эта фиксация шкалы тепла была более трудной, чем предполагалось. Однако она была осуществлена. Ньютон взял замерзающую воду, или, скорее, тающий снег, в качестве нуля своей шкалы, что действительно является фиксированной точкой; Галлей и Амонтон обнаружили (в 1693 и 1702 годах), что тепло кипящей воды является другой фиксированной точкой; и Даниэль Габриэль Фаренгейт из Данцига, тщательно применив эти две стандартные точки, создал около 1714 года термометры, которые были постоянно согласованы друг с другом. Этот результат вызвал большое восхищение в то время и был, по сути, решением только что сформулированной проблемы — фиксации шкалы тепла.

31 Phil. Trans. 1701.

14. Но полученная таким образом шкала является условной, а не естественной. Она зависит от жидкости, используемой для термометра. Процесс расширения от тепла замерзания до тепла кипения воды различен для ртути, масла, воды, винного спирта, воздуха. Степень тепла, которая находится на полпути между этими двумя стандартными точками согласно ртутному термометру, будет ниже средней точки в спиртовом термометре и выше ее в воздушном термометре. Каждая жидкость имеет свой собственный ход в процессе своего расширения. Делюк и другие сравнили ходы различных жидкостей и таким образом создали то, что мы можем назвать согласованием термометров различных видов.

15. Здесь возникает дальнейший вопрос: не существует ли какой-либо естественной меры градусов тепла? Представляется несомненным, что такая мера должна существовать и что с ее помощью все шкалы различных жидкостей должны быть согласованы. Однако это, по-видимому, не сразу пришло людям в голову. Делюк, говоря об исследованиях, которые мы только что упомянули, говорит: «Когда я предпринимал эти эксперименты, мне ни разу не приходило в голову, что они могут привести меня с какой-либо вероятностью к таблице реальных градусов тепла. Но надежда растет с успехом, а желание — с надеждой». Соответственно, он продолжал это исследование в течение долгих лет.

32 Modif. de l’Atmosph. 1782, p. 303.

Каковы принципы, которыми мы должны руководствоваться при поиске истинной меры тепла? Здесь, как и во всех науках этого класса, у нас есть общий принцип, согласно которому вторичное качество, тепло, должно предполагаться воспринимаемым каким-то образом материальной средой или жидкостью. Если мы возьмем то, что является, возможно, простейшей формой этой гипотезы, а именно, что тепло зависит от количества этой жидкости, или теплорода, который присутствует, мы обнаружим, что мы приходим к положениям, которые могут служить фундаментом для естественной меры тепла. Метод смешивания является одним из примеров такого результата. Если мы смешаем вместе две пинты воды, одну горячую и одну холодную, разве не очевидно, что температура смеси должна быть посередине между ними? Каждая из двух порций приносит с собой свое собственное тепло. Все тепло, или теплород, смеси есть сумма двух; и тепло каждой половины должно быть половиной этой суммы, и поэтому ее температура должна быть промежуточной между температурами равных порций, которые были смешаны. Делюк проводил эксперименты, основанные на этом принципе, и был приведен ими к выводу, что «расширения ртути следуют ускоренному ходу для последовательных равных приращений тепла».

Но существуют различные обстоятельства, которые препятствуют тому, чтобы этот метод смешивания был столь удовлетворительным, как на первый взгляд он обещает быть. Различная теплоемкость разных веществ, и даже одного и того же вещества при разных температурах, вносит много трудностей в эксперименты; и этот путь исследования еще не привел к удовлетворительному результату.

16. Другой способ исследования естественной меры тепла состоит в том, чтобы искать ее путем исследований закона охлаждения горячих тел. Если мы предположим, что процесс охлаждения горячих тел состоит в улетучивании некоторого материального тепла, мы можем с помощью некоторых вероятных гипотез математически определить закон, согласно которому температура уменьшается с течением времени; и мы можем принять за истинную меру температуры ту, которая придает экспериментальному закону охлаждения наиболее простую и вероятную форму.

Представляется очевидным из самых простых концепций, которые мы можем сформировать о том, как тело расстается со своим избыточным теплом, что чем горячее тело, тем быстрее оно остывает; хотя без эксперимента неясно, по какому закону скорость охлаждения будет зависеть от тепла тела. Ньютон принял как должное самый простой и кажущийся естественным закон этой зависимости: он предположил, что скорость охлаждения пропорциональна температуре, и из этого предположения он мог вывести температуру горячего железа, рассчитывая ее исходя из первоначальной температуры и времени, в течение которого оно остывало. Путем расчетов, основанных на такой базе, он градуировал свой термометр.

17. Но небольшое дальнейшее рассмотрение показало, что скорость охлаждения горячего тела зависит от температуры окружающих тел, а также от его собственной температуры. Теория обменов Прево была выдвинута с целью объяснения этой зависимости и была принята повсеместно. Согласно этой теории, все тела излучают тепло друг другу и, таким образом, постоянно отдают и получают тепло; и тело, которое горячее окружающих тел, охлаждает себя и согревает окружающие тела путем обмена тепла на тепло, в котором они оказываются в выигрыше. Следовательно, если θ — температура тел или пространства, которыми окружено горячее тело, а θ + t — температура горячего тела, скорость охлаждения будет зависеть от избытка излучения для температуры θ + t над излучением для температуры θ.

33 Recherches sur la Chaleur, 1791. Hist.
Ind. Sc. b. x. c. i. sect. 2.

Соответственно, в замечательных исследованиях Дюлонга и Пти по охлаждению тел было принято, что скорость охлаждения горячего тела представлена избытком F(θ + t) над F(θ); где F представляет некоторую математическую функцию, то есть некоторое выражение, полученное арифметическими операциями из температур θ + t и θ; хотя то, какими должны быть эти операции, оставалось нерешенным и, по сути, определялось экспериментами. И результатом их исследований было то, что функция имеет такого рода вид: когда температура увеличивается на равные интервалы, функция увеличивается в непрерывной геометрической пропорции. Это был, по сути, тот же закон, который был принят Ньютоном и другими, с той разницей, что они пренебрегли членом, который зависит от температуры окружающего пространства.

34 The formula for the rate of cooling is maθ
+ t − maθ, where the quantity m depends upon
the nature of the body, the state of its surface, and other
circumstances.—Ann. Chim. vii. 150.

18. Этот закон так хорошо согласуется с лучшими концепциями, которые мы можем сформировать о механизме охлаждения при допущении лучистого теплорода, что он придает большую вероятность шкале температуры, от которой зависит простота результата. Теперь температуры в формулах, к которым только что обращались, были выражены с помощью воздушного термометра. Следовательно, Дюлонг и Пти справедливо заявляют, что, хотя все различные вещества, используемые в качестве термометров, дают разные законы термотических явлений, их собственный успех в получении простых и общих законов с помощью воздушного термометра является сильной рекомендацией его в качестве естественной шкалы тепла. Они добавляют: «Хорошо известная единообразие основных физических свойств всех газов, и особенно совершенная идентичность их законов расширения под воздействием тепла [очень важное открытие Дальтона и Гей-Люссака], делают весьма вероятным, что в этом классе тел возмущающие причины не имеют того же влияния, что в твердых телах и жидкостях; и, следовательно, что изменения объема, производимые действием тепла, здесь находятся в более непосредственной зависимости от силы, которая их производит».

35 Annales de Chimie, vii. 153.

36 Hist. Ind. Sc. b. x. c. ii. sect. 1.

Тем не менее, мы не можем считать этот вопрос решенным, пока не получим более полное теоретическое понимание природы самого тепла. Если верно, что тепло состоит в вибрациях жидкости, тогда, хотя, как показал Ампер, законы излучения будут на математических основаниях такими же, как они есть в гипотезе эмиссии, мы не можем считать естественную шкалу тепла определенной, пока не обнаружим какие-то средства измерения теплородных вибраций, как мы измеряем светоносные вибрации. Мы будем знать, что такое количество тепла, только тогда, когда будем знать, что такое само тепло; — когда мы получим теорию, которая удовлетворительно объясняет способ, которым вещество или среда тепла производит свои эффекты. Когда мы увидим, как излучение и проводимость, расширение и разжижение — все это производится механическими изменениями одной и той же жидкости, мы тогда увидим, что такое природа того изменения, которое расширение действительно измеряет, и какое отношение оно имеет к любому более правильному стандарту тепла.

37 Ib. c. iv.

Мы можем добавить, что, пока наша термотическая теория все еще настолько несовершенна, как она есть, все попытки угадать истинную природу отношения между светом и теплом преждевременны и должны быть в высшей степени ненадежными и фантастическими. Спекуляции, в которых из общего допущения теплородной и светоносной среды и из нескольких фактов, произвольно выбранных и слабо проанализированных, утверждается общая теория света и тепла, совершенно чужды курсу индуктивной науки и не могут привести к какой-либо устойчивой и существенной истине.

20. Другие инструменты для измерения тепла. — В наши нынешние цели не входит говорить об инструментах, целью которых является измерение не чувственных качеств, а некоторого эффекта или модификации причины, которой такие качества производятся: таковы, например, калориметр, используемый Лавуазье и Лапласом, чтобы сравнить удельную теплоемкость различных веществ; и актинометр, изобретенный сэром Джоном Гершелем, чтобы определить эффект солнечных лучей посредством тепла, которое они передают за данное время; который эффект, как можно легко предположить, очень различен при различных обстоятельствах атмосферы и положения. Законы таких эффектов могут быть ценными вкладами в наше знание тепла, но интерпретация их должна зависеть от предварительного знания отношений, которые температура имеет к теплу, согласно только что объясненным взглядам.

Раздел VI. Шкалы других качеств.

21. Прежде чем оставить тему мер чувственных качеств, мы можем заметить, что существуют несколько других таких качеств, для которых было бы необходимо иметь шкалы и средства измерения, чтобы приблизиться к науке по таким предметам. Это верно, например, для вкусов и запахов. Действительно, были предприняты некоторые попытки классификации вкусов вкусовых веществ, но они еще не приняли какого-либо удовлетворительного или систематического характера; и мне неизвестно, чтобы был предложен какой-либо инструмент для измерения вкуса или запаха тел, обладающих такими качествами.

22. Качество звуков. — То же самое верно для того вида различия в звуках, который особо называется их качеством; тот характер, которым, например, звук флейты отличается от звука гобоя, когда нота одна и та же; или женский голос от мальчишеского.

23. Артикулированные звуки. — Существует также в звуках другое различие, природа которого все еще неясна, но в сведении которого к правилу, а следовательно, к мере, тем не менее был достигнут некоторый прогресс. Я говорю о различиях звука, рассматриваемых как артикулированные. Классификации звуков обычных алфавитов предлагались часто; например, та, которая располагает согласные в следующие группы:

Sharp.Flat.Sharp Aspirate.Flat Aspirate. Nasal.

pbph (f)bh (v)m

kg (hard)khghng

tdth (sharp)th (flat)n

szshzh

Легко заметить, что отношения звуков в каждой из этих горизонтальных линий аналогичны; и соответственно правила вывода и модификации слов в нескольких языках основаны на таких аналогиях. Таким же образом гласные могут быть расположены в порядке, зависящем от их звука. Но чтобы сделать такие расположения фиксированными и бесспорными, мы должны знать механизм, которым такие модификации вызываются. Были изобретены инструменты, с помощью которых некоторые из этих звуков могут быть имитированы; и если бы такие инструменты могли быть заставлены производить вышеуказанную серию артикулированных звуков посредством связанных и регулярных процессов, мы нашли бы в этом процессе меру производимого звука. Это было в значительной степени осуществлено для гласных искусственным способом профессора Уиллиса их имитации. Ибо он обнаружил, что если музыкальный язычок заставить звучать через цилиндрическую трубку, мы получаем путем постепенного удлинения цилиндрической трубки серию гласных i, e, a, o, u с промежуточными звуками. В этом инструменте, таким образом, длина трубки определяла бы гласную и могла бы быть использована численно для ее выражения. Такой инструмент, используемый таким образом, был бы мерой качества гласных и мог бы называться фтонгометром.

38 Camb. Trans. vol. iii. p. 239.

Наше дело в настоящее время, однако, не в инструментах, которые могли бы быть придуманы для измерения чувственных качеств, а в тех, которые были так использованы и таким образом стали основой наук, в которых такие качества рассматриваются; и это мы теперь сделали в достаточной степени для нашей нынешней цели.

24. Существует еще одна идея, которая, хотя до сих пор очень смутно воспринималась, имела значительное влияние на формирование как наук, о которых говорится в настоящей Книге, так и других, которые впоследствии попадут в поле нашего зрения: а именно, идея полярности. Эта идея будет предметом следующей Книги. И хотя эта идея составляет часть основы различных других обширных разделов науки, таких как оптика и химия, она занимает столь примечательное место в спекуляциях, относящихся к тому, что я назвал механико-химическими науками (магнетизм и электричество), что я обозначу обсуждение идеи полярности как философию этих наук.

КНИГА V.

ФИЛОСОФИЯ МЕХАНИКО-ХИМИЧЕСКИХ НАУК.

Давая этим сторонам название полюсов, я назову поляризацией модификацию, которая придает свету свойства, относящиеся к этим полюсам. Я до сих пор медлил с допущением этого термина в описание физических явлений, о которых идет речь; я не осмеливался ввести его в мемуары, где я опубликовал свои последние эксперименты; но разнообразие, которое предлагает это новое явление, и трудность их описания заставляют меня допустить это новое выражение, которое означает просто модификацию, которую свет претерпел, приобретая новые свойства, которые не относятся к направлению луча, а только к его сторонам, рассматриваемым под прямыми углами и в плоскости, перпендикулярной его направлению.

Малюс (1811), Mém. de Inst. том. xi. стр. 106.

КНИГА V.

ФИЛОСОФИЯ МЕХАНИКО-ХИМИЧЕСКИХ НАУК.

ГЛАВА I. Попытки научного применения идеи полярности.

1. В некоторых механических науках, таких как магнетизм и оптика, явления, как обнаруживается, зависят от положения (положения магнита или луча света) особым чередующимся образом. Эта зависимость, как она была впервые понята, была представлена посредством определенных концепций пространства и силы, как, например, путем рассмотрения двух полюсов магнита. Но во всех таких способах представления этих чередований концепциями, заимствованными из других идей, более тщательное исследование обнаруживало нечто лишнее и нечто дефектное; и по мере того, как взгляд, который философы принимали на это отношение, постепенно очищался от этих несоответствующих элементов и становился более общим и абстрактным благодаря открытию аналогичных свойств в новых случаях, стало понятно, что отношение не может быть адекватно понято без рассмотрения его как включающего особую и независимую идею, которую мы можем обозначить термином «полярность».

Мы проследим некоторые формы, в которых эта идея проявлялась в истории науки. Делая это, мы не будем начинать, как в других Книгах этой работы мы делали, с разговора о понятии, как оно используется в обычном употреблении: ибо отношение полярности носит столь абстрактный и технический характер, что оно не используется, по крайней мере, каким-либо отчетливым и очевидным образом, в каких-либо обычных или практических случаях. Идея принадлежит исключительно области спекуляции: у людей с обычными привычками мышления она, вероятно, почти или совсем не развита; и даже большинство тех, чьи умы были долго заняты наукой, находят трудность в понимании ее во всей ее общности и абстракции, очищенной от всякой нерелевантной гипотезы.

2. Магнетизм. — Название и понятие полюсов были впервые приняты в случае магнита. Если у нас есть два магнита, их конечности притягивают и отталкивают друг друга попеременно. Если первый конец одного притягивает первый конец другого, он отталкивает второй конец, и наоборот. Чтобы удобно выразить это правило, два конца каждого магнита называются северным полюсом и южным полюсом соответственно, причем названия заимствованы от полюсов земли и небес. «Эти полюса», как говорит Гильберт, «регулируют движения небесных сфер и земли. Подобным образом магнит имеет свои полюса, северный и южный; верные и определенные точки, установленные природой в камне, первичные термины его движений и эффектов, пределы и правители многих действий и добродетелей».

1 De Magn. lib. i. c. iii.

Природа оппозиции свойств, о которой мы говорим, может быть сформулирована так: Северный полюс одного магнита притягивает Южный полюс другого магнита. Северный полюс одного магнита отталкивает Северный полюс другого магнита. Южный полюс одного магнита отталкивает Южный полюс другого магнита. Южный полюс одного магнита притягивает Северный полюс другого магнита.

Будет замечено, что противоположность положения, которая указывается путем подстановки Южного полюса вместо Северного полюса в любом магните, сопровождается оппозицией механического эффекта, которая выражается путем изменения притяжения на отталкивание и отталкивания на притяжение: и таким образом мы имеем общую черту полярности — контраст свойств, соответствующий контрасту положений.

3. Электричество. — Когда явления электричества стали изучаться, оказалось, что они включают отношения, в некоторых отношениях аналогичные отношениям магнетизма.

Были различены два вида электричества, положительное и отрицательное; и оказалось, что два тела, электризованные положительно, или два электризованные отрицательно, отталкивали друг друга, как два северных или два южных магнитных полюса; в то время как положительно и отрицательно электризованное тело притягивали друг друга, как северный и южный полюса двух магнитов. В проводниках продолговатой формы электричество могло легко распределяться так, чтобы один конец был электризован положительно, а другой — отрицательно; и тогда такие проводники действовали друг на друга точно так же, как магниты.

Но в проводниках, как бы они ни были электризованы, нет никакой особой точки, которую можно было бы постоянно считать полюсом. Распределение электричества в проводнике зависит от внешних обстоятельств: и таким образом, хотя явления предлагают общую черту полярности — альтернативные результаты, соответствующие альтернативным положениям, — они не могут быть отнесены к полюсам. Должен быть принят какой-то другой способ представления сил, чем тот, который заставляет их исходить из постоянных точек, как в магните.

Явления притяжения и отталкивания в электризованных телах удобно представлялись посредством гипотезы двух электрических жидкостей, положительной и отрицательной, которые, как предполагалось, распределены в телах. Из этих жидкостей предполагалось, что каждая отталкивает свои собственные части и притягивает части противоположной жидкости: и было обнаружено, что эта гипотеза объясняет все очевидные законы электрического действия. Здесь, следовательно, у нас есть явления поляризации, объясненные новым видом механизма: две противоположные жидкости, распределенные в телах и снабжающие их, так сказать, их полярными силами. Эта гипотеза не только объясняет электрическое притяжение, но также электрическую искру: а именно, так: когда два тела, соседние поверхности которых заряжены двумя противоположными жидкостями, приближаются друг к другу, взаимное притяжение жидкостей становится все более и более интенсивным, пока, наконец, избыток жидкости на одном теле не прорывается через воздух и не устремляется к другому телу в форме, сопровождаемой светом и шумом. Когда этот перенос произошел, притяжение прекращается, положительная и отрицательная жидкости нейтрализовали друг друга. Их усилие состояло в том, чтобы соединиться; и это соединение будучи осуществленным, больше нет никакой силы в действии. Тела в своем естественном невозбужденном состоянии могут рассматриваться как занятые комбинацией двух жидкостей: и отсюда мы видим, как производство любого вида электричества обязательно сопровождается производством эквивалентного количества противоположного вида.

4. Вольтовское электричество. — Таков случай в франклиновском электричестве — том, которое возбуждается обычной электрической машиной. Изучая вольтовское электричество, мы приходим к убеждению, что жидкость, которая находится в состоянии мгновенного равновесия в электризованных проводниках, существует в состоянии тока в вольтовой цепи. И здесь мы находим полярные отношения нового рода, существующие между силами. Два вольтовых тока притягивают друг друга, когда они движутся в одном и том же направлении, и отталкивают друг друга, когда они движутся в противоположных направлениях.

Но мы находим, в дополнение к ним, другие полярные отношения более абстрактного рода, которые предположение о двух жидкостях не так легко объясняет. Например, если бы такие жидкости существовали, отличные друг от друга, можно было бы ожидать, что было бы возможно продемонстрировать одну из них отдельно от другой. Однако во всех явлениях электромоторных токов мы тщетно пытаемся получить один вид электричества отдельно. «Я не был, — говорит г-н Фарадей, — способен найти ни одного факта, который мог бы быть приведен для доказательства теории двух электричеств, а не одного, в электрических токах; или, допуская гипотезу двух электричеств, я не был способен заметить малейших оснований, что одно электричество может быть более мощным, чем другое, или что оно может присутствовать без другого, или что оно может быть изменено или в малейшей степени затронуто без соответствующего изменения в другом». «Таким образом, — добавляет он, — полярный характер сил является строгим и полным». Таким образом, мы тоже можем заметить, все лишние и ненадежные части постепенно отпадают от гипотезы, которую мы придумываем для представления полярных явлений; и абстрактное понятие полярности — равных и противоположных сил, вызванных к существованию общим условием, — остается не обремененным посторонним механизмом.

2 Researches, 516.

5. Свет. — Еще один очень важный пример применения идеи полярности — это тот, который предоставлен открытием поляризации света. Луч света может, посредством различных процессов, быть модифицирован так, что он имеет различные свойства в соответствии со своими различными сторонами, хотя это различие не воспринимается никакими обычными эффектами. Если, например, луч, модифицированный таким образом, проходит перпендикулярно через круглое стекло и падает на глаз, мы можем поворачивать стекло снова и снова в его оправе, и мы не сделаем никакой разницы в яркости пятна, которое мы видим. Но если, вместо стекла, мы смотрим через продольный срез турмалина, пятно попеременно темное и яркое, когда мы поворачиваем кристалл через последовательные квадранты. Здесь у нас есть контраст свойств (темное и яркое), соответствующий контрасту положений (положение линии восток-запад противопоставляется положению север-юг), что, как мы сказали, является общей чертой полярности. Именно с целью выражения этого характера термин «поляризация» был первоначально введен. Малюс был вынужден своими открытиями к использованию этого выражения. «Мы находим, — говорит он в 1811 году, — что свет приобретает свойства, которые относятся только к сторонам луча, — которые одинаковы для северной и южной сторон луча (используя точки компаса только ради описания) и которые различны, когда мы идем от северной и южной к восточной или западной сторонам луча. Я дам название полюсов этим сторонам луча и назову поляризацией модификацию, которая придает свету эти свойства, относящиеся к этим полюсам. Я откладывал до сих пор допущение этого термина в описание физических явлений, с которыми мы имеем дело: я не осмеливался ввести его в мемуары, в которых я опубликовал свои последние наблюдения: но разнообразие форм, в которых появляется это новое явление, и трудность их описания заставляют меня допустить это новое выражение; которое означает просто модификацию, которую свет претерпел, приобретая новые свойства, которые не относятся к направлению луча, а только к его сторонам, рассматриваемым под прямыми углами друг к другу и в плоскости, перпендикулярной его направлению».

Теория, которая представляет свет как эмиссию частиц, была в моде в то время, когда Малюс опубликовал свои открытия; и некоторые из его последователей в оптических исследованиях полагали, что явления, которые он таким образом описал, делали необходимым приписать полюса и ось каждой частице света. В этой гипотезе свет был бы поляризован, когда оси всех частиц находились бы в одном и том же направлении: и, делая такое допущение, его легко можно представить способным к прохождению через кристалл, чья ось параллельна оси светящихся частиц, и непропускаемым, когда ось кристалла находится в положении, поперечном по отношению к оси частиц.

Гипотеза частиц, обладающих полюсами, является грубым и произвольным допущением, в этом, как и в других случаях; но она служит для передачи общего понятия полярности, которое является существенной чертой явлений. На термин «поляризация света» иногда жаловались в современное время как на гипотетический и неясный. Но реальной причиной неясности было то, что идея полярности была до недавнего времени очень несовершенно развита в умах людей. Как мы видели, общее понятие полярности — противоположные свойства в противоположных направлениях — точно описывает характер оптических явлений, к которым применяется этот термин.

Следует помнить, что в оптике мы никогда не говорим о полюсах, а о плоскости поляризации луча. Слово «стороны», которое использовали Ньютон и Малюс, ни один из них, по-видимому, не удовлетворяло; Ньютон, используя его, прибегал к странному галлицизму, говоря о «береге» обычного и необычного преломления кристалла.

Современная теория оптики представляет плоскость поляризации света как зависящую не от положения, в котором лежат оси светящихся частиц, а от направления тех поперечных вибраций, из которых состоит свет. Эта теория, как мы заявили в Истории, рекомендуется необычайной серией успехов в объяснении явлений. И эта гипотеза поперечных вибраций показывает нам другой механический способ (помимо гипотезы частиц с осями), с помощью которого мы можем представить полярность луча. Но мы можем заметить, что общее понятие полярности, примененное к свету в таких случаях, существовало бы, даже если бы волновая теория была отвергнута. Идея, как мы уже говорили, независима от всякого гипотетического механизма.

Мне не нужно здесь ссылаться на различные способы, которыми свет может быть поляризован; как, например, путем отражения от поверхности воды или стекла под определенными углами, путем прохождения через кристаллы и другими способами. Во всех случаях произведенная модификация, поляризация, является идентично тем же самым свойством. Мне также не нужно упоминать различные виды явлений, которые появляются как контрасты в результате; ибо это не просто свет и тьма, или белый и черный, а красный и зеленый, и, вообще, цвет и его дополнительный цвет, представленные во многих сложных и разнообразных конфигурациях. Эти умноженные способы, в которых поляризованный свет представляет себя, ничего не добавляют к первоначальной концепции поляризации: и я поэтому перейду к другой теме.

6. Кристаллизация. — Тела, которые идеально кристаллизованы, демонстрируют самую полную регулярность и симметрию формы; и эта регулярность не только проявляется в их внешнем виде, но пронизывает всю их текстуру и проявляется в их спайности, их прозрачности и в единообразных и определенных оптических свойствах, которые существуют в каждой части, даже в самом маленьком фрагменте массы. Если мы представим кристаллы как состоящие из частиц, мы должны предположить, что эти частицы расположены самым регулярным образом; например, если мы предположим, что каждая частица имеет ось, мы должны предположить, что все эти оси параллельны; ибо направление оси частиц указывается физическими и оптическими свойствами кристалла, и поэтому это направление должно быть одинаковым для каждой части кристалла. Эта параллельность осей частиц может быть представлена как результат того обстоятельства, что каждая частица имеет полюса, причем противоположные полюса притягивают друг друга. В силу сил, действующих так, как предполагает эта гипотеза, коллекция маленьких магнитных частиц расположилась бы в параллельных положениях; и такая коллекция магнитных частиц предлагает своего рода образ кристалла. Таким образом, мы приходим к представлению частиц кристаллов как поляризованных и как определенных в своих кристаллических положениях полярными силами. Этот способ понимания строения кристаллов был принят некоторыми из наших самых выдающихся философов. Так, Берцелиус говорит: «Доказано, что регулярные формы тел предполагают усилие их атомов касаться друг друга предпочтительно в определенных точках; то есть они основаны на полярности», — он добавляет, — «полярности, которая не может быть иной, чем электрическая или магнитная полярность». В этом последнем пункте у нас утверждается идентичность различных видов полярности; принцип, о котором мы будем говорить в следующей главе. Но мы можем заметить, что даже не останавливаясь на этой связи, любое понятие, которое мы можем сформировать о структуре кристаллов, обязательно включает идею полярности. Требует ли эта полярность обязательно от нас верить, что кристаллы состоят из атомов, которые проявляют усилие касаться друг друга в определенных точках предпочтительно, — это другой вопрос. И, в согласии с тем, что было сказано относительно других видов полярности, мы, вероятно, обнаружим, при более глубоком исследовании предмета, что, хотя идея полярности существенна, механизм, которым она таким образом выражается, является ненадежным и излишним.

3 Essay on the Theory of Chemical
Properties, 1820, p. 113.

7. Химическое сродство. — Нам придется в следующей Книге говорить о химическом сродстве довольно подробно; но поскольку конечные взгляды, к которым были приведены философы, побуждают их рассматривать силы сродства как полярные силы, мы должны перечислить их среди примеров полярности. В химических процессах противоположности стремятся соединиться и нейтрализовать друг друга своим соединением. Так, кислота или щелочь соединяются с яростью и образуют соединение, нейтральную соль, которая не является ни кислой, ни щелочной.

Эта концепция противоположности и взаимной нейтрализации включает идею полярности. В концепции, как она воспринималась ранними химиками, идея входит очень смутно: но в попытках, которые были предприняты в последнее время для связи этого отношения (кислоты и основания) с другими отношениями, химические элементы представлялись как состоящие из частиц, которые обладают полюсами; подобные полюса отталкиваются, а неподобные притягивают друг друга, как они делают в магнитных и электрических явлениях. Это, однако, грубый и произвольный способ выражения полярности, и, как может быть легко показано, включает много трудностей, которые не принадлежат самой идее. Г-н Фарадей, который был приведен своими исследованиями к убеждению в полярной природе сил химического сродства, выразил их характер более общим образом и без всякого механизма частиц, наделенных полюсами. Согласно его взгляду, химический синтез и анализ всегда должны представляться как происходящие в силу равных и противоположных сил, которыми частицы соединяются или разделяются. Эти силы, в силу самого обстоятельства того, что они полярны, могут быть перенесены из точки в точку. Ибо если мы представим цепочку частиц, и если положительная сила первой частицы будет освобождена и приведена в действие, ее отрицательная сила также должна быть высвобождена: эта отрицательная сила нейтрализует положительную силу следующей частицы, и поэтому отрицательная сила этой частицы (ранее использованная в нейтрализации ее положительной силы) высвобождается: это таким же образом переносится на следующую частицу и так далее. И таким образом у нас есть положительная сила, активная на одном конце линии частиц, соответствующая отрицательной силе на другом конце, причем все промежуточные частицы взаимно нейтрализуют действие друг друга. Эта концепция переноса химического действия была действительно в более ранний период введена Гроттгусом и подтверждена Дэви. Но в руках г-на Фарадея мы видим ее избавленной от всего, что является излишним, и о ней говорят не как о линии частиц, а как об «оси силы, имеющей [в каждой точке] противоположные силы, точно равные, в противоположных направлениях».

4 Dumas, Leçons sur la Philosophie Chimique,
p. 401.

8. Общие замечания. — Таким образом, как мы видим, понятие полярности применимо ко многим большим классам явлений. Тем не менее, идея в отчетливой и общей форме является лишь недавним приобретением среди философов. Она постепенно была абстрагирована и очищена от многих посторонних гипотез, которые сначала считались существенными для нее. Мы заметили некоторые из этих гипотез; — как полюса тела; полюса частиц жидкости; две противоположные жидкости; одна жидкость в избытке и недостатке; поперечные вибрации. К ним можно было бы добавить другие. Так, д-р Праут предполагает, что полярность молекул является результатом их вращения на своих осях, причем противоположные движения смежных молекул являются причиной противоположных (положительных и отрицательных) полярностей.

5 Bridgewater Treatise, p. 559.

Но ни одна из этих гипотез не может быть доказана одним лишь фактом полярности; и они были последовательно отвергнуты, когда были приняты на этом основании. Так, Дэви в 1826 году, говоря о химических силах, говорит: «При допущении идеи двух эфирных, тонких, упругих жидкостей, притягивающих частицы друг друга и отталкивающих свои собственные частицы, способных соединяться в различных пропорциях с телами и в соответствии с их пропорциями придавать им их специфические качества и делать их эквивалентными массами, было бы естественно отнести действие полюсов к отталкиваниям веществ, соединенных с избытком одной жидкости, и притяжениям тех, что соединены с избытком другой жидкости; и история явлений, не неудовлетворительная для разума, могла бы быть таким образом составлена. Но поскольку возможно также принять совершенно иной взгляд на предмет, на идею зависимости результатов от первичных притягательных сил частей соединения на одну тонкую жидкость, я не буду входить в какое-либо обсуждение этой неясной части теории». Какая из этих теорий лучше всего представит случай, будет зависеть от рассмотрения других фактов в комбинации с полярными явлениями, как мы видим в истории оптической теории. Подобным образом г-н Фарадей доказал экспериментально ошибку всех теорий, которые приписывают электрохимическое разложение притяжению полюсов вольтовой батареи.

6 Phil. Tr. 1826, p. 415.

7 Researches, p. 495, &c.

Чтобы отчетливо представить себе идею полярности, люди облекают ее в некоторые из вышеупомянутых механических форм; однако каждая новая попытка показывает им, в какие ненужные трудности они себя при этом вовлекают. Но, с другой стороны, трудно постичь эту идею, лишенную всякого механического воплощения, и удерживать ее в такой форме, чтобы она одновременно была применима к магнетизму и электричеству, гальванизму и химии, кристаллической структуре и свету. Идея полярности становится наиболее чистой и подлинной, когда мы полностью отвергаем концепцию полюсов, как научил нас это делать Фарадей при рассмотрении электрохимического разложения; но только постепенно и путем усилий мы можем достичь этой точки абстракции и общности.

9. Здесь можно сделать еще одно замечание. В древних философских школах была общепринятой максима: «Подобное притягивает подобное», но, как мы видели, универсальная максима полярных явлений гласит: подобное отталкивает подобное и притягивает неподобное. Северный полюс притягивает южный полюс, положительная жидкость притягивает отрицательную жидкость; противоположные элементы устремляются друг к другу; противоположные движения приводят друг друга в состояние покоя. Постоянный и устойчивый ход вещей — это то, что является результатом равновесия и нейтрализации противоположных тенденций. Природа постоянно стремится к покою посредством действия таких тенденций; и постольку, поскольку полярные силы входят в ее устройство, она ищет гармонию через раздор, а единство — через оппозицию.

Хотя идея полярности до сих пор несколько расплывчата и неясна даже в умах тех, кто занимается физическими науками, она тем не менее породила некоторые общие принципы, которые были приняты как очевидные и оказали большое влияние на прогресс науки. Их мы теперь и рассмотрим.

ГЛАВА II. О связи полярностей.

1. В предыдущей главе было показано, что в тех случаях, когда явления наводят нас на идею полярности, мы также склонны предполагать наличие некоего материального механизма как способа, посредством которого проявляются полярные силы. Мы предполагаем, например, шарообразные частицы, обладающие полюсами, или вибрации жидкости, или две жидкости, притягивающиеся друг к другу; короче говоря, в каждом случае — некую гипотезу, с помощью которой существование и действие полярности воплощаются в геометрических и механических свойствах среды; и мы не можем избежать убеждения, что какая-то подобная гипотеза должна быть истинной, хотя природа связи между механизмом и явлениями должна оставаться неопределенной и произвольной.

Но поскольку каждый класс полярных явлений таким образом отсылается к некоторой дальнейшей причине, о которой мы знаем лишь то, что она имеет полярный характер, отсюда следует, что различные полярности могут быть результатом одной и той же причины, проявляющей свой полярный характер в разных аспектах. Возьмем, к примеру, гипотезу шарообразных частиц: если электричество является результатом действия, зависящего от полюсов каждого шарика, то магнетизм может зависеть от действия на экваторе каждого шарика; или, если принять предположение о поперечных вибрациях, если поляризованный свет является прямым результатом таких вибраций, то кристаллизация может иметь отношение к осям упругости среды, посредством которой вибрации становятся поперечными — постольку, поскольку нужно объяснить только полярный характер явлений. Я говорю, что это может быть так, лишь в той мере, в какой это касается полярного характера явлений; ибо то, может ли отношение электричества к магнетизму или кристаллических сил к свету быть действительно объяснено такими гипотезами, остается определить самим фактам. Но поскольку первой необходимой чертой гипотезы является то, что она должна давать полярность, а гипотеза, которая делает это, может, благодаря своим математическим отношениям, давать полярности разных видов и в разных направлениях, любые две сосуществующие полярности могут быть результатом одной и той же причины, проявляющей себя различными способами.

Заключение, к которому нас приводят эти общие соображения, состоит в том, что два сосуществующих класса полярных явлений могут быть следствиями одной и той же причины. Но те, кто изучал такие явления более глубоко и внимательно, в большинстве или во всех случаях приходили к убеждению, что различные виды полярности в таких случаях должны быть связаны и фундаментально идентичны. Поскольку это убеждение оказало большое влияние как на открытия новых фактов, так и на теоретические спекуляции современных философов, и было выдвинуто некоторыми авторами как универсальный принцип науки, я рассмотрю некоторые случаи, в которых оно было применено таким образом.

2. Связь магнитной и электрической полярности. — Полярные явления электричества и магнетизма явно аналогичны по своим законам: и очевидные факты еще в ранний период показали, что между этими двумя агентами существует некоторая связь. Были предприняты попытки установить очевидное и определенное отношение между двумя видами силы, и эти попытки исходили из рассматриваемого нами принципа, а именно: что в таких случаях два вида полярности должны быть связаны. Профессор Эрстед из Копенгагена был одним из тех, кто предпринял много попыток, основанных на этом убеждении: однако все они долгое время были безуспешными. Наконец, в 1820 году он обнаружил, что гальванический ток, проходящий под прямым углом вблизи магнитной стрелки, оказывает на нее мощную отклоняющую силу. Связь, однажды обнаруженная между магнетизмом и гальванизмом, вскоре была признана постоянной и универсальной. Она была представлена в различных гипотетических формах разными лицами; одни рассматривали гальванический ток как первичную ось, а магнит — как состоящий из гальванических токов, проходящих вокруг него под прямым углом к магнитной оси; в то время как другие представляли магнитную ось как первичную, а электрический ток — как подразумевающий магнитный ток вокруг провода. Постольку, поскольку это касалось многих общих отношений этих двух видов силы, любой способ представления служил для их выражения; и таким образом предположение о том, что две полярности, магнитная и электрическая, фундаментально идентичны, было подтверждено, насколько это касалось явлений магнитного притяжения и тому подобного.

Мне нет нужды упоминать здесь, как это было в дальнейшем подтверждено экспериментами, в которых посредством сил, таким образом выявленных, гальванический провод заставляли вращаться вокруг магнита, а магнит — вокруг гальванического провода; — в которых искусственные магниты конструировались из катушек гальванического провода; — и, наконец, в которых гальваническая искра была получена от магнита. Идентичность, которую проницательные спекуляторы угадали еще до того, как она была открыта, и которую они увидели как универсальную, как только она была выявлена, полностью проявилась во всех мыслимых формах.

Было обнаружено, что отношение электрической и магнитной полярностей заключается в том, что они поперечны друг другу, и это отношение, проявленное при различных условиях формы и положения аппарата, породило весьма любопытные и неожиданные затруднения. О степени сложности, которую может вызвать это отношение, можно судить по количеству конструкций и способов концептуализации, предложенных Эрстедом, Волластоном, Фарадеем и другими с целью создания технического запоминания результатов. Магнитная полярность дает нам северный и южный полюса стрелки; электрическая полярность делает ток положительным и отрицательным; и эти пары противоположностей связаны отношениями расположения, такими как «выше» и «ниже», «справа» и «слева», и порождают результирующее движение стрелки в ту или иную сторону.

3. Ампер, сформулировав свои гипотезы о действии вольтовых токов и строении магнитов, свел все эти технические правила к строгим дедукциям из одного общего принципа. И таким образом смутное и неясное убеждение в том, что должна существовать некоторая связь между электричеством и магнетизмом, столь долго бывшее праздной и бесплодной догадкой, развернулось в полную теорию, согласно которой магнитные и электромоторные действия являются лишь двумя различными проявлениями одних и тех же сил; и все вышеупомянутые сложные отношения полярностей сводятся к одной единственной полярности — полярности электродинамического тока.

4. Поскольку идея полярности была таким образом прочно установлена и ясно развита, она стала инструментом рассуждения. Так, она привела Ампера к утверждению, что первичные или элементарные силы в электродинамическом действии не могут быть, как думал М. Био, статическим куплетом, а должны быть прямо противоположны друг другу. Та же идея позволила г-ну Фарадею уверенно продолжать такие рассуждения: «Никакая другая известная сила не имеет такого же направления, как та, что проявляется между электрическим током и магнитным полюсом; она тангенциальна, в то время как все другие силы, действующие на расстоянии, являются прямыми. Следовательно, если магнитный полюс на одной стороне вращающейся пластины следует за ее ходом вследствие своего подчинения тангенциальной силе, оказываемой на него самим током электричества, который он сам и вызвал, то подобный полюс на другой стороне пластины должен немедленно освободить ее от этой силы; ибо токи, которые должны быть сформированы двумя полюсами, имеют противоположные направления». И в статье 1114 своих «Исследований» тот же выдающийся философ делает вывод, что если электричество и магнетизм рассматривать как результаты особого агента или состояния, проявляющегося в определенных направлениях, перпендикулярных друг другу, то одно должно быть каким-то образом преобразуемо в другое; и это он впоследствии смог доказать на самом деле.

8 Researches, 244.

Таким образом, принцип, согласно которому сосуществующие полярности магнетизма и электричества связаны и фундаментально идентичны, не только истинен, но и далек от того, чтобы быть расплывчатым или бесплодным. Он был плодотворным источником как теорий, которые в настоящее время имеют очень большую вероятность, так и открытия новых и поразительных фактов. Мы переходим к рассмотрению других подобных случаев.

5. Связь электрической и химической полярностей. — Учение о том, что химические силы, посредством которых элементы тел удерживаются вместе или разделяются, идентичны полярным силам электричества, является великим открытием современности; настолько великим и настолько недавним, что, вероятно, ученые в целом едва ли еще получили ясное представление и твердое понимание этой истины. Это учение, однако, теперь полностью утвердилось в умах самых глубоких и философски мыслящих химиков нашего времени. Полному развитию и подтверждению этой, как и других великих истин, предшествовали более расплывчатые и запутанные мнения, постепенно склонявшиеся к этой точке; и прогресс мысли и исследований был побуждаем и направляем, в этом, как и в подобных случаях, убеждением, что эти сосуществующие полярности не могут не быть тесно связаны друг с другом. В то время как окончательная и точная теория, к которой стремились предыдущие неполные и переходные теории, все еще так нова и так непривычна, для обычного читателя должно быть делом трудности и ответственности описывать шаги, посредством которых истина продвигалась от точки к точке. Поэтому, делая это, я буду руководствоваться главным образом историческими очерками прогресса этой великой теории, которые, к счастью для нас, были даны нам двумя философами, сыгравшими наиболее важные роли в этом открытии — Дэви и Фарадеем.

Будет замечено, что нас здесь интересует прогресс теории, а не эксперимента, за исключением той степени, в какой он является подтверждающим теорию. В мемуарах Дэви 1826 года «О соотношениях электрических и химических изменений» он приводит исторические детали, на которые я ссылался. Уже в 1802 году он предположил, что все химические разложения могут быть полярными. В 1806 году он попытался подтвердить это предположение и преуспел, к своему собственному удовлетворению, в установлении того, что комбинации и разложения посредством электричества могут быть отнесены к закону электрических притяжений и отталкиваний; и выдвинул гипотезу (как он ее называет), что химические и электрические притяжения производятся одной и той же причиной, действующей в одном случае на частицы, в другом — на массы. Эта гипотеза была самым поразительным образом подтверждена тем, что автор смог использовать электрическое воздействие как более мощное средство химического разложения, чем любое из тех, что применялись ранее. «Полагая, — добавляет он, — что наши философские системы чрезвычайно несовершенны, я никогда не придавал большого значения этой гипотезе; но, сформировав ее после обильной индукции фактов и получив благодаря ее применению ряд практических результатов, и считая себя в такой же степени ее автором, как и автором разложения щелочей, и развив ее в элементарном труде настолько, насколько позволяло нынешнее состояние химии, я никогда, — говорит он, — не критиковал и не исследовал то, как различные авторы принимали или объясняли ее, довольствуясь тем, что в руках других она помогала систематизации химии или минералогии или становилась инструментом открытия». Когда учение нашло широкое признание среди химиков, были предприняты попытки показать, что оно было высказано более ранними авторами: и хотя Дэви справедливо отрицает всякую ценность этих мнимых предвосхищений, они служат для того, чтобы показать, пусть и смутно, работу того убеждения в связи сосуществующих свойств, которое все время господствовало в умах людей в ходе этого исследования. «Риттер и Винтерль, — говорит Дэви, — цитировались среди других лиц как те, кто вообразил или предвосхитил отношение между электрическими силами и химическими сродствами до открытия вольтова столба. Но всякий, кто прочтет с вниманием работу Риттера «Доказательство того, что гальваническое действие существует в организованной природе» и «Prolusiones ad Chemiam saeculi decimi noni» Винтерля, не найдет ничего, что оправдывало бы это мнение». Затем он ссылается на «Вопросы» Ньютона в конце его «Оптики». «Они, — говорит он, — содержат более грандиозные и спекулятивные взгляды, которые могли бы быть применены к этому вопросу, чем любые, найденные в трудах современных электриков; но очень несправедливо по отношению к экспериментаторам, которые путем кропотливого применения новых инструментов открыли новые факты и аналогии, относить их к каким-либо таким предположениям, что все притяжения — химические, электрические, магнитные и гравитационные — могут зависеть от одной и той же причины». Совершенно верно, что такие расплывчатые мнения, хотя и возникающие из той тенденции к обобщению, которая является сущностью науки, не имеют никакой ценности, кроме той степени, в какой они становятся понятными и подтверждаются экспериментальными исследованиями.

9 Phil. Trans. 1826, p. 383.

10 Phil. Trans. 1826, p. 389.

11 Ibid. p. 384.

Явления химического разложения посредством вольтова столба, однако, привели других лиц к взглядам, очень похожим на взгляды Дэви. Так, Гротгус в 1805 году опубликовал гипотезу того же рода. «Столб Вольта, — говорит он, — это электрический магнит, каждый элемент которого, то есть каждая пара пластин, имеет положительный и отрицательный полюс. Рассмотрение этой полярности навело меня на мысль, что подобная полярность может вступить в игру между элементарными частицами воды, когда на них воздействует тот же электрический агент; и я признаюсь, что эта мысль была для меня вспышкой света».

12 Ann. Chim. lxviii. 54.

Мысль, однако, хотя и была таким образом порождена, была еще очень далека от того, чтобы быть свободной от расплывчатости, излишеств и ошибок. Я в другом месте отметил замечание Фарадея о знаменитых мемуарах Дэви 1806 года: что «способ действия, посредством которого происходят эффекты, изложен очень общо, настолько общо, действительно, что, вероятно, можно было бы составить дюжину точных схем электрохимического действия, существенно отличающихся друг от друга, но все согласующиеся с изложенным там утверждением». Когда Дэви и другие приступили к тому, чтобы придать изложению своих взглядов немного больше определенности и точности, они вскоре ввели в теорию черты, от которых впоследствии оказалось необходимым отказаться. Так, и Дэви, и Гротгус, и Риффо, и Шомпре приписывали электрическое разложение действию полюсов, а некоторые из них даже пытались определить пропорцию, в которой сила полюса уменьшается по мере увеличения расстояния от него. Фарадей, как я уже заявлял, показал, что полярность должна рассматриваться как пребывающая не только в том, что до тех пор называлось полюсами, но и в каждой точке цепи. Он приписывал электрохимическое разложение внутренним силам, пребывающим в частицах разлагаемого вещества, а не внешним силам, оказываемым полюсами. Отсюда он вскоре после этого предложил вообще отвергнуть слово «полюс» и использовать вместо него термин «электрод», означающий двери или проходы (какой бы поверхности они ни были образованы), через которые выходят разложенные элементы. То, что называлось положительным и отрицательным полюсами, он далее назвал анодом и катодом; и он ввел некоторые другие изменения в номенклатуру, связанные с ними. Затем он, как я рассказал в «Истории», изобрел вольта-электрометр, который позволил ему измерить количество вольтова действия, и это он нашел идентичным количеству химического сродства; и таким образом он был приведен к самому ясному пониманию истины, к которой он и его предшественники так долго шли, — что электрические и химические силы идентичны.

13 Hist. Ind. Sc. b. xiv. c. ix. sect. 1.

14 See Faraday’s Historical Sketch,
Researches, 481–492.

15 Art. 524.

16 In 1834. Eleventh Series of Researches. Art.
662.

17 Hist. Ind. Sc. b. xiv. c. ix. sect. 2.

18 Arts. 915, 916, 917.

Возможно, скажут, что эта прекрасная цепь открытий была полностью обязана эксперименту, а не какому-либо априорному убеждению в том, что сосуществующие полярности должны быть связаны. Я верю, что достаточно ясно изложил, что такой априорный принцип не мог быть доказан или даже понят без самого кропотливого и просвещенного использования эксперимента; но все же я думаю, что доктрина, будучи однажды полностью развернутой, ясно изложенной и установленной как истинная, овладевает умом с более полным убеждением в своей достоверности и универсальности в силу принципа, который мы сейчас рассматриваем. Когда теория приняла столь простую форму, она, кажется, приобретает огромную вероятность (по меньшей мере) благодаря своей простоте. Подобно законам движения, когда они изложены в своей наиболее общей форме, она, кажется, несет в себе свое собственное доказательство. И таким образом эта великая теория заимствует нечто от своего характера из идей, которые она включает, так же как и из экспериментов, посредством которых она была установлена.

Мы можем найти во многих последующих рассуждениях г-на Фарадея ясное доказательство того, что эта идея связи полярностей, как она теперь развита, не ограничена в своем применении фактами, уже известными экспериментально, но, подобно другим идеям, определяет исследования философа в неизвестное и дает нам форму знания еще до того, как мы обладаем его содержанием. Так, он говорит в своей Тринадцатой серии: «Я долго искал и все еще ищу эффект или состояние, которое было бы для статического электричества тем же, чем магнитная сила является для тока электричества; ибо, поскольку линии разряда связаны с определенным поперечным эффектом, мне казалось невозможным, чтобы линии напряжения или индуктивного действия, которые по необходимости предшествуют разряду, также не имели своего соответствующего поперечного состояния или эффекта». Можно было бы найти и другие подобные отрывки.

19 Art. 1658.

Теперь я рассмотрю другой случай, к которому мы можем применить принцип связанных полярностей.

9. Связь химической и кристаллической полярностей. — Тесную связь между химическим сродством и кристаллическим притяжением элементов нельзя упустить из виду. Тела никогда не кристаллизуются, кроме как тогда, когда их элементы соединяются химически; и твердые тела, которые соединяются, когда они делают это наиболее полно и точно, также кристаллизуются. Силы, которые удерживают вместе элементы кристалла квасцов, — это те же силы, которые делают его кристаллом. Нет никакого различия между двумя наборами сил.

И химические, и кристаллические силы являются полярными, как мы заявили в последней главе; но полярность в этих двух случаях разного рода. Полярность химических сил тогда представлена в наиболее отчетливой форме, когда она отождествляется с электрической полярностью; полярность частиц кристаллов имеет отношение к их геометрической форме. И ясно, что эти два вида полярности должны быть связаны. Соответственно, Берцелиус прямо утверждает необходимую идентичность этих двух полярностей. «Регулярные формы тел предполагают полярность, которая не может быть ничем иным, как электрической или магнитной полярностью». Поскольку это кажется столь неизбежным, мы могли бы ожидать обнаружить, что электрические силы проявляют некоторую связь с определенными направлениями кристаллических форм. Г-н Фарадей пытался, но тщетно, обнаружить некоторую такую связь. Он пытался установить, передает ли куб горного хрусталя электрическую силу напряжения с разной интенсивностью вдоль и поперек оси кристалла. В первом образце, казалось, было некоторое различие; но в других экспериментах, проведенных как с горным хрусталем, так и с известковым шпатом, это различие исчезло. Хотя, следовательно, мы можем рискнуть утверждать, что должна существовать некоторая очень тесная связь между электрическими и кристаллическими силами, мы пока совершенно не знаем, какова природа этой связи и в каком роде явлений она проявится.

20 Essay on Chemical Prop. 113.

21 Researches. Art. 1689.

10. Связь кристаллической и оптической полярностей. — Кристаллы представляют нам оптические явления, которые имеют явно полярный характер. Двойное лучепреломление, как одноосных, так и двуосных кристаллов, всегда сопровождается противоположной поляризацией двух лучей; и этим и другими способами свет поляризуется в направлениях, зависящих от осей кристаллической формы, то есть от направлений полярностей кристаллических частиц. Идентичность этих двух видов полярности (кристаллической и оптической) слишком очевидна, чтобы настаивать на ней; и нам здесь не нужно решать, какой гипотезой эта идентичность может быть наиболее правильно представлена. Возможно, в будущем мы найдем себя оправданными в том, чтобы рассматривать кристаллические силы как определяющие упругость светоносного эфира как различную в разных направлениях внутри кристалла, и, таким образом, как определяющие преломление и поляризацию света, который передает кристалл. Но в настоящее время мы просто отмечаем этот случай как дополнительный пример явной связи и фундаментальной идентичности двух сосуществующих полярностей.

11. Связь полярностей в целом. — Таким образом, мы находим, что связь различных видов полярностей — магнитной, электрической, химической, кристаллической и оптической — является достоверной как истина экспериментальной науки. Мы попытались показать далее, что в умах нескольких наиболее выдающихся первооткрывателей и философов такое убеждение есть нечто большее, чем просто эмпирический результат: это принцип, который регулировал их исследования, пока они были еще лишь смутно видимы и несовершенно развернуты, и придал их теориям характер общности и самоочевидности, который один лишь опыт дать не может.

Возможно, скажут, что эти доктрины — о том, что научные исследования могут полезно направляться принципами, сами по себе расплывчатыми и неясными; — что теории могут иметь доказательность, превосходящую опыт и предшествующую ему; — являются доктринами в высшей степени опасными и совершенно несовместимыми с самыми здравыми максимами современности относительно развития науки.

В справедливости и мудрости этого предостережения я полностью согласен: и хотя я показал, что этот принцип связи полярностей, правильно интерпретированный и установленный в каждом случае экспериментом, включает глубокие и всеобъемлющие истины; я считаю не менее важным заметить, что, по крайней мере на нынешней стадии наших знаний, мы не можем использовать этот принцип, не заботясь на каждом шагу о том, чтобы определить посредством ясных и решительных экспериментов его надлежащее значение и применение. Все попытки действовать иначе приводили и должны приводить к невежеству и путанице. Попытки вывести из нашей голой идеи полярности и наших фундаментальных убеждений относительно связи полярностей теории о силах, которые действительно существуют в природе, едва ли могут иметь иной результат, кроме как сбить с толку умы людей и направить их усилия по ложному пути.

Постольку, действительно, поскольку это убеждение в связи между, по-видимому, различными видами воздействий побуждает людей, занятых поиском знаний, собирать наблюдения, умножать, повторять и варьировать эксперименты и созерцать результат этого во всех аспектах и отношениях, оно может быть поводом для самых важных открытий. Соответственно, мы находим, что великие законы явлений, которые управляют движениями планет вокруг солнца, были впервые открыты Кеплером вследствие его тщательного изучения записанных наблюдений с интенсивным убеждением в существовании геометрических и арифметических гармоний в солнечной системе. Возможно, мы можем рассматривать открытие связи магнетизма и электричества профессором Эрстедом в 1820 году как пример несколько того же рода; ибо он также был сторонником определенных всеобъемлющих, но неопределенных отношений между свойствами тел; и вследствие таких взглядов питал большое восхищение к «Прологу к химии девятнадцатого века» Винтерля, уже упомянутому. М. Эрстед в 1803 году опубликовал резюме этой работы; и, делая это, хвалил взгляды Винтерля как гораздо более глубокие и всеобъемлющие, чем взгляды Лавуазье. Вскоре после этого во Франции появился обзор этой публикации, в котором о ней говорилось как о работе, пригодной только для темных веков, и как об указании на секту, которая некоторое время «опустошала Германию» и наводнила эту страну экстравагантным и непостижимым мистицизмом. Поэтому для М. Эрстеда было своего рода триумфом стать после нескольких лет труда автором одного из самых замечательных и плодотворных физических открытий своего времени.

22 Ann. Chim., Tom. 1. (1804), p. 191.

Не без некоторого основания, действительно, некоторые из немецких философов обвинялись в том, что они оперируют доктринами, обширными и глубокими по своему виду, но в действительности неопределенными, двусмысленными и неприменимыми. И наиболее заметные из таких доктрин имели отношение к принципу, который мы сейчас рассматриваем; они представляли свойства тел как состоящие в определенных полярностях и претендовали на то, чтобы вывести из самой природы вещей, с малым или вовсе без обращения к эксперименту, существование и связь этих полярностей. Так, Шеллинг в своих «Идеях к философии природы», опубликованных в 1803 году, говорит: «Магнетизм есть универсальный акт наделения Множественности Единством; но универсальная форма сведения Множественности к Единству есть Линия, чистое Продольное Протяжение: следовательно, Магнетизм есть определение чистого Продольного Протяжения; и так как это проявляется посредством абсолютного Сцепления, Магнетизм есть определение абсолютного Сцепления». И поскольку Магнетизм, посредством таких рассуждений, был задуман как доказанный в качестве универсального свойства материи, Шеллинг утверждал, что это подтверждение его взглядов, когда было обнаружено, что другие тела, помимо железа, являются магнитными. Подобным же образом он использовал такие выражения, как следующие: «Тройственный характер Универсального, Партикулярного и Индифферентности двух — как выраженный в их Идентичности, есть Магнетизм, как выраженный в их Различии, есть Электричество, и как выраженный в Тотальности, есть Химический Процесс. Таким образом, эти формы суть лишь одна форма; и Химический Процесс есть просто перенос трех Точек Магнетизма в Треугольник Химии».

23 P. 223.

24 P. 486.

Было очень естественно, что химики должны были отказаться признать в этом причудливом и расплывчатом языке (изложенном, однако, следует помнить, в 1803 году) предвосхищение доктрины Дэви об идентичности электрических и химических сил или электромагнитного воздействия Эрстеда. Однако было, пожалуй, не менее естественно, что автор таких утверждений должен был смотреть на каждый великий шаг в электрохимической теории как на иллюстрацию своих собственных доктрин. Соответственно, мы находим, что Шеллинг приветствует с должным чувством их важности открытия Фарадея. Когда он услышал об эксперименте, в котором электричество было получено из обычного магнетизма, он с энтузиазмом ухватился за это открытие, еще до того, как узнал какие-либо его детали, и провозгласил его на публичном собрании научного общества как одно из самых важных достижений современной науки. Мы имеем (так он рассуждал) три эффекта полярных сил: — Электрохимическое разложение, Электрическое действие, Магнетизм. Вольта и Дэви подтвердили экспериментально идентичность двух первых агентов: Эрстед показал, что замкнутая вольтова цепь приобретает магнитные свойства: но чтобы показать идентичность электрического и магнитного действия, требовалось, чтобы электрические силы были извлечены из магнитных. Этот великий шаг Фарадей, отметил он, сделал, произведя электрическую искру посредством магнитов.

25 Ueber Faraday’s Neueste Entdeckung.
München. 1832.

Хотя догадки и утверждения такого рода, выдвинутые Шеллингом, включают убеждение во всепроникающем влиянии и связи полярностей, которое уже было подтверждено во многих случаях, они включают этот принцип в манере настолько расплывчатой и двусмысленной, что он редко может в такой форме быть хоть сколько-нибудь полезным или ценным. Такие взгляды на полярность никогда не могут научить нас, в каких случаях мы должны, а в каких не должны ожидать обнаружения полярных отношений; и, действительно, скорее склонны распространять ошибку и путаницу, чем способствовать знанию. Соответственно, мы не можем быть удивлены, обнаружив такие доктрины, выдвигаемые их авторами как доказательство малой ценности и малой необходимости экспериментальной науки. Это делает знаменитый метафизик Гегель в своей «Энциклопедии». «Поскольку, — говорит он, — плоскость падения и отражения при простом отражении есть одна и та же плоскость, когда вводится второй отражатель, который далее распределяет освещение, отраженное от первого, положение первой плоскости по отношению ко второй плоскости, содержащей направление первого отражения и второго, имеет свое влияние на положение, освещение или затемнение объекта, как он представляется при втором отражении. Это влияние должно быть сильнейшим, когда две плоскости являются тем, что мы должны назвать негативно связанными друг с другом: — то есть, когда они находятся под прямым углом». «Но, — добавляет он, — когда люди выводят (как это сделал Малюс) из модификации, которая производится этой ситуацией в освещении отражения, что молекулы света сами по себе, то есть на своих разных сторонах, обладают разными физическими энергиями; и когда на этом основании, наряду с явлениями энтоптических цветов, с этим связанными, воздвигается широкий лабиринт самой сложной теории; мы имеем тогда один из самых замечательных примеров выводов физики из эксперимента». Если рассуждение Гегеля что-то доказывает, оно должно доказывать, что поляризация всегда сопровождает отражение при таких обстоятельствах, как он описывает: однако все физики знают, что в случае металлов, в которых отражение является наиболее полным, свет не поляризуется полностью ни под каким углом; и что в других веществах поляризация зависит от различных обстоятельств, которые показывают, сколь праздным и неприменимым является описание, которое он таким образом дает этого свойства. Его самодовольное замечание о выводах физики из эксперимента предназначено для того, чтобы рекомендовать путем сравнения его собственный метод рассмотрения природы «вещей самих по себе»; способ получения физической истины, который был более чем исчерпан Аристотелем и из которого никакие новые попытки не извлекли ничего ценного со времени его эпохи.

26 Sec. 278.

Таким образом, общее заключение, к которому мы приходим по этому предмету, состоит в том, что убеждение в существовании и связи или идентичности различных полярностей в природе, хотя и очень естественно допускаемое и во многих случаях интерпретируемое и подтверждаемое наблюдаемыми фактами, само по себе, постольку, поскольку мы в настоящее время им обладаем, является очень ненадежным руководством для научных доктрин. Когда ему позволяют диктовать наши теории, вместо того чтобы оживлять и расширять наши экспериментальные исследования, оно ведет только к ошибке, путанице, неясности и мистицизму.

Эта Пятая книга, посвященная предмету полярностей, является короткой по сравнению с большинством других. Это происходит в значительной мере из-за того обстоятельства, что идея полярности лишь недавно была постигнута и применена с какой-либо большой степенью ясности среди физиков; и даже сейчас, вероятно, воспринимается в неясной и двусмысленной манере большинством экспериментальных исследователей. Я стремился не пытаться выдвигать какие-либо доктрины по этому предмету, кроме тех, которые были полностью проиллюстрированы и подтверждены примерами признанного прогресса физических наук. Если бы я был готов обсуждать различные спекуляции, которые были опубликованы относительно универсальной распространенности полярностей во вселенной и их результатов в каждой провинции природы, я мог бы легко представить этот предмет в более расширенной форме; но это не было бы последовательным с моим планом прослеживания влияния научных идей только в той мере, в какой они действительно помогали в раскрытии и развитии научных истин. И поскольку влияние этой идеи ясно различимо как от тех, которые предшествуют, так и от тех, которые следуют, по характеру наук, к которым она дает начало, и поскольку она представляется вероятной быть в будущем большого охвата и значения, казалось лучше трактовать ее в отдельной Книге, хотя и краткости, несоразмерной остальным.

конец первого тома.

Кембридж: Напечатано в Университетской типографии.

ИСТОРИЯ НАУЧНЫХ ИДЕЙ.

ТОМ II.

Кембридж: НАПЕЧАТАНО К. Дж. КЛЕЕМ, МАГИСТРОМ ИСКУССТВ, В УНИВЕРСИТЕТСКОЙ ТИПОГРАФИИ.

КНИГА VI.

ФИЛОСОФИЯ ХИМИИ.

Философа спросили: — Сколько весит дым? Он ответил: Вычти из веса топлива вес золы, и ты получишь вес дыма. Таким образом, он принял как неоспоримое, что даже в огне Субстанция не погибает, только ее Форма претерпевает изменение. Подобным же образом положение «Ничто не может произойти из ничего» было лишь еще одним следствием Принципа Постоянства, или, скорее, Принципа Длительного Существования одного и того же субъекта с различными проявлениями.

Кант, «Критика чистого разума».

КНИГА VI.

ФИЛОСОФИЯ ХИМИИ.

ГЛАВА I. Попытки осмыслить элементарный состав.

1. Мы теперь должны представить, если возможно, идеи и общие принципы, которые вовлечены в химию — науку о составе тел. Ибо в этой, как и в других частях человеческого знания, мы обнаружим, что существуют определенные идеи, глубоко укоренившиеся в уме, хотя и сформированные и развернутые внешним наблюдением, которые являются необходимыми условиями существования такой науки. Именно эти идеи побуждают человека к такому знанию о составе тел, которые придают смысл фактам, демонстрирующим этот состав, и универсальность специальным истинам, открытым опытом. Это идеи Элемента и Субстанции.

В отличие от идеи полярности, о которой мы говорили в последней книге, эти идеи были текучими в умах людей с очень ранних времен и формировали предмет некоторых из первых спекуляций философов. Случилось, однако, как и следовало ожидать, что в первых попытках они не были ясно отличены от других понятий и были постигнуты и применены в неясной и запутанной манере. Мы не можем лучше продемонстрировать своеобразный характер и значение этих идей, чем проследив форму, которую они приняли, и эффективность, которую они проявили в этих последовательных эссе. Это, следовательно, я попытаюсь сделать, начав с идеи Элемента.

2. То, что тела составлены или сложены из определенных частей, элементов или принципов, есть концепция, которая существовала в умах людей с начала первых попыток спекулятивного знания. Учение о Четырех Элементах — Земле, Воздухе, Огне и Воде, из которых, как предполагалось, были составлены все вещи во вселенной, — является одной из самых ранних форм, в которых эта концепция была систематизирована; и это учение, как заявляют различные авторы, существовало еще во времена древних египтян. Слова, обычно используемые греческими писателями для выражения этих элементов, — это ἀρχὴ, принцип или начало, и στοιχεῖον, которое, вероятно, означало букву (слова), прежде чем оно стало означать элемент соединения. Ибо разложение слова на его буквы, несомненно, является замечательным примером успешного анализа, выполненного на ранней стадии истории человека; и могло очень естественно предоставить метафору для обозначения анализа веществ на их сокровенные части, когда люди начали созерцать такой анализ как предмет спекуляции. Латинское слово elementum само по себе, хотя по своей форме оно кажется производным абстрактным термином, происходит от некоторого корня, ныне вышедшего из употребления; вероятно, от слова, означающего расти или возникать.

1 Gilbert’s Phys. 1. i. c. iii.

2 Vossius in voce. “Conjecto esse
ab antiqua voco eleo pro oleo, id est
cresco: a qua signiflcatione proles, suboles, adolescens: ut ab juratum, juramentum; ab adjutum, adjumentum:
sic ab eletum, elementum: quia inde
omnia crescunt ac nascuntur.”

Способ, которым элементы формируют сложные тела и определяют их свойства, был поначалу, как и следовало ожидать, расплывчато и разнообразно осмыслен. Я верю, что в дальнейшем читателю станет ясно, что отношение элементов к соединению включает особую и соответствующую Фундаментальную Идею, не поддающуюся правильному представлению посредством какого-либо сравнения или комбинации других идей и направляющую нас к ясным и определенным результатам только тогда, когда она проиллюстрирована и подпитана обильным запасом экспериментальных фактов. Но поначалу особое и специальное понятие, которое требуется в справедливой концепции строения тел, не было ни распознано, ни заподозрено; и вплоть до очень позднего периода в истории химии люди продолжали пытаться постичь строение тел более ясно, подставляя вместо этой неясной и сокровенной идеи Элементарного Состава некоторую другую идею, более очевидную, более светлую и более знакомую, такую как идеи Сходства, Положения и механической Силы. Мы кратко поговорим о некоторых из этих попыток и об ошибках, которые были таким образом введены в спекуляции об отношениях элементов и соединений.

3. Соединения, предполагаемые подобными своим Элементам. — Первое понятие состояло в том, что соединения получают свои качества от своих элементов посредством сходства: — они горячие в силу горячего элемента, тяжелые в силу тяжелого элемента и так далее. Таким образом было выстроено учение о четырех элементах; ибо каждое тело либо горячее, либо холодное, влажное или сухое; и, комбинируя эти качества всеми возможными способами, люди придумали четыре элементарных вещества, как было сказано в «Истории».

3 Hist. Ind. Sc. b. i. c. ii. sec. 2.

Это предположение о выведении качеств тел из подобных качеств в элементах было, как мы увидим, совершенно беспочвенным и нефилософским, однако оно преобладало долго и повсеместно. Оно было фундаментом медицины в течение долгого периода, как в Европе, так и в Азии; расстройства делились на горячие, холодные и тому подобное; и средства располагались согласно подобным различиям. Многие читатели, возможно, вспомнят историю о негодовании, которое персидские врачи чувствовали по отношению к европейскому, когда он взялся вылечить дурные последствия огурца у пациента посредством ртутного лекарства: ибо огурец, который холодный, не мог быть нейтрализован, утверждали они, ртутью, которая в их классификации также является холодной. Подобные взгляды на действие лекарств могли бы легко быть прослежены в нашей собственной стране. Мгновение размышления может убедить нас, что когда лекарства любого рода подвергаются химии человеческого желудка и таким образом заставляются воздействовать на человеческий организм, совершенно невозможно сформировать даже самое отдаленное предположение, каким будет результат, из любых таких расплывчатых понятий об их качествах, которые может дать обычное использование наших чувств. И подобным же образом обычные операции химии порождают почти в каждом случае продукты, которые не имеют никакого сходства с используемыми материалами. Результаты печи, перегонного куба, смеси часто не имеют видимого сходства с ингредиентами, подвергаемыми воздействию. Железо становится сталью при добавлении небольшого количества древесного угля; но какой видимый след угля представлен металлом, таким образом модифицированным? Самые красивые цвета придаются стеклу и глиняной посуде минутными порциями руд черных или тусклых металлов, таких как железо и марганец. Рабочий по металлу, художник, красильщик, виноторговец, пивовар — все ремесленники, короче говоря, кто имеет дело с практической химией, способны научить спекулятивного химика тому, что является полной ошибкой ожидать, что качества элементов будут все еще обнаруживаемы, в неизмененной форме, в соединении. Это первое грубое понятие элемента, что он определяет свойства тел посредством сходства, должно быть полностью отвергнуто и оставлено, прежде чем мы сможем сделать какой-либо шаг к истинному постижению строения тел.

4 See Hadji Baba.

4. Этот шаг, соответственно, был сделан, когда гипотеза четырех элементов была оставлена и учение о трех Принципах — Соли, Сере и Ртути — было подставлено на ее место. Ибо при совершении этого изменения, как я отметил в «Истории», реальным прогрессом было признание изменений, произведенных операциями химика, как результатов, подлежащих объяснению посредством соединения и разделения субстанциальных элементов, как бы велики ни были изменения и как бы непохож ни был продукт на материалы. И этот шаг, однажды сделанный, химики продолжали постоянно продвигаться к более верному взгляду на природу элемента и, следовательно, к более удовлетворительной теории химических операций.

5 Hist. Ind. Sc. b. iv. c. 1.

5. Все же мы можем, я думаю, отметить один случай, даже в трудах выдающихся современных химиков, в котором эта максима, что мы не имеем права ожидать какого-либо сходства между элементами и соединением, упускается из виду. Я говорю о некоторых классификациях минеральных веществ. Берцелиус в своей «Системе минеральной классификации» помещает серу рядом с сульфидами. Но, безусловно, это ошибка, включающая древнее предположение о сходстве элементов и соединений; как если бы мы должны были ожидать, что сульфиды будут иметь сходство с серой. Все классификации предназначены для того, чтобы собрать вместе вещи, подобные друг другу: сульфиды металлов имеют определенные общие сходства друг с другом, которые делают их довольно отчетливым, хорошо определенным классом тел. Но сера не имеет сходств с ними и не имеет аналогий с ними, ни в физических, ни даже в химических свойствах. Это простое тело; и как ее сходства, так и ее аналогии направляют нас к тому, чтобы поместить ее вместе с другими простыми телами (селеном и фосфором), которые, соединяясь с металлами, производят соединения, не очень отличающиеся от сульфидов. Сера не может быть, или приближаться к тому, чтобы быть, сульфидом; мы не должны смешивать то, что она есть, с тем, что она делает. Сера имеет свое собственное влияние в определении свойств соединения, в которое она входит; но она не делает этого согласно сходству качеств или согласно какому-либо принципу, который должным образом ведет к близости в классификации.

6. Соединения, предполагаемые определяемыми Фигурой Элементов. — Я пропускаю причудливые способы представления химических изменений, которые использовались алхимиками; ибо эти странные изобретения мало что сделали для того, чтобы привести людей к более справедливому взгляду на отношения элементов к соединениям. Я перехожу на мгновение к попытке подставить другое очевидное понятие вместо все еще неясного понятия элементарного состава. Воображалось, что все свойства тел и их взаимные операции могут быть объяснены предположением, что они составлены из частиц различных форм — круглых или угловатых, заостренных или крючковатых, прямых или спиральных. Это очень древняя гипотеза и любимая многими случайными спекуляторами во все века. Так, Лукреций берется объяснить, почему вино проходит быстро через сито, а масло медленно, говоря нам, что последнее вещество имеет свои частицы либо больше, чем у другого, либо более крючковатые и переплетенные вместе. И он объясняет разницу сладкого и горького, предполагая, что частицы в первом случае круглые и гладкие, во втором — острые и зазубренные. Подобные предположения преобладали в современные времена при возрождении механической философии и составляют большую часть физических схем Декарта и Гассенди. Они были также приняты в значительной степени химиками. Кислоты без колебаний предполагались состоящими из остроконечных частиц; что, «я надеюсь», говорит Лемери, «никто не будет оспаривать, видя, что опыт каждого доказывает это: ему стоит лишь попробовать кислоту, чтобы убедиться в этом, ибо она колет язык, как что-либо острое и тонко нарезанное». Такое предположение не только совершенно безвозмездно и бесполезно, но, кажется, основано в некоторой степени на путанице в метафорическом и буквальном использовании таких слов, как «острый» и «колючий». Предположение однажды сделанное, было легко приспособить его, в манере столь же произвольной, к другим фактам. «Демонстративным и убедительным доказательством того, что кислота состоит из заостренных частей, является то, что не только все кислые соли кристаллизуются в края, но все растворения различных вещей, вызванные кислыми жидкостями, принимают эту фигуру при своей кристаллизации. Эти кристаллы состоят из точек, отличающихся как по длине, так и по величине друг от друга, и это разнообразие должно быть приписано более острым или более тупым краям различных сортов кислот: и так же эта разница точек в тонкости является причиной того, что одна кислота может проникать и растворять один сорт смешанного, что другая не может разредить вовсе: Так уксус растворяет свинец, чего не может сделать крепкая водка; крепкая водка растворяет ртуть, чего уксус не тронет; царская водка растворяет золото, тогда как крепкая водка не может справиться с ним; напротив, крепкая водка растворяет серебро, но ничего не может сделать с золотом, и так далее».

6 De Rerum Natura, ii. 390 sqq.

7 Chemistry, p. 25.

Ведущий факт бурного соединения и полного слияния кислоты и щелочи легко подсказал подходящую форму для частиц последней группы веществ. «Этот эффект, — добавляет Лемери, — может заставить нас обоснованно предположить, что щелочь — это землистая и твердая материя, формы которой устроены таким образом, что проникающие в них кислотные острия поражают и разделяют все, что противостоит их движению». В том же духе выдержаны рассуждения в «Механическом отчете о ядах» (1745) доктора Мида. Так, он объясняет ядовитый эффект сулемы, говоря, что частицы соли представляют собой своего рода пластинки или лезвия, которым ртуть придает дополнительный вес. Если ее пересублимировать с тремя четвертями количества ртути, она теряет свою едкость (превращаясь в каломель), что происходит из-за того, что при сублимации «кристаллические лезвия каждый раз все больше и больше разделяются силой огня»: и «разбитые кусочки кристаллов, соединяясь в маленькие массы, отличные по фигуре от их прежнего строения, теперь имеют такие маленькие режущие острия, что не могут нанести раны, достаточно глубокие, чтобы быть столь же вредоносными и смертельными: и поэтому лишь раздражают и дергают чувствительные оболочки желудка».

8 P. 199.

7. Среди всех этих весьма причудливых и необоснованных допущений мы можем заметить один истинный принцип, четко введенный, а именно: предположения, которые мы делаем относительно форм элементарных частиц тел и способа их соединения, должны быть такими, чтобы объяснять факты кристаллизации, а также простого химического изменения. На этом принципе мы в дальнейшем будем иметь случай настаивать более подробно.

Теперь я перехожу к рассмотрению более утонченной формы предположения относительно строения тел, но все еще такой, в которой делается тщетная попытка заменить своеобразную идею химического состава более привычной механической концепцией.

8. Соединения, предположительно определяемые механическим притяжением элементов. — Когда вследствие исследований и открытий Ньютона и его предшественников концепция механической силы стала ясной и привычной, насколько это касалось действия внешних сил на тело, было весьма естественно, что математики, следовавшие этим ходом рассуждений, попытались применить ту же концепцию к взаимному действию внутренних частей тела, благодаря которому они удерживаются вместе. Сам Ньютон указал путь к этой попытке. В предисловии к «Математическим началам натуральной философии» (Principia), после рассказа о том, что он сделал при расчете эффектов сил, действующих на планеты, спутники и т. д., он добавляет: «О, если бы можно было вывести остальные явления природы из механических начал тем же самым способом рассуждения. Ибо многое побуждает меня подозревать, что все эти явления зависят от некоторых сил, посредством которых частицы тел, по причинам, еще не известным, либо стремятся друг к другу и сцепляются согласно правильным фигурам, либо отталкиваются и удаляются друг от друга; а так как эти силы неизвестны, философы до сих пор тщетно пытались познать природу». Та же мысль в более поздний период получила дальнейшее развитие в одном из «Вопросов» в конце «Оптики». «Не обладают ли малые частицы тел определенными силами, свойствами или мощностями, посредством которых они действуют на расстоянии не только на лучи света, отражая, преломляя и изгибая их, но и друг на друга, производя большую часть явлений природы?» И немного далее он переходит к применению этого непосредственно к химическим изменениям. «Когда соль тартара расплывается (per deliquium [или, как мы сейчас выражаемся, расплывается на воздухе]), не происходит ли это благодаря притяжению между частицами соли тартара и частицами воды, которые плавают в воздухе в форме паров? И почему поваренная соль, или селитра, или купорос не расплываются, как не из-за отсутствия такого притяжения? Или почему соль тартара не извлекает из воздуха больше воды, чем в определенной пропорции к своему количеству, как не из-за отсутствия притягательной силы после того, как она насытилась водой?» Он продолжает приводить множество подобных случаев, все из которых сводятся к одному и тому же: химические соединения невозможно представить иначе, как притяжение частиц.

9 Query 31.

9. Последующие исследователи его школы пытались развить этот взгляд. Доктор Френд из Крайст-Черч в 1710 году опубликовал «Химические лекции, в которых почти все химические операции сводятся к истинным принципам, исходящим из законов самой природы» (Prælectiones Chymicæ, in quibus omne fere Operationes Chymicæ ad vera Principia ex ipsius Naturæ Legibus rediguntur. Oxonii habitæ). Эта книга посвящена Ньютону, и в посвящении обещание пользы для химии от влияния ньютоновских открытий обсуждается довольно широко — гораздо шире, в самом деле, чем это было оправдано впоследствии. Заявив в решительных выражениях, что единственная перспектива улучшения науки состоит в следовании по стопам Ньютона, автор добавляет: «Та сила притяжения, влияние которой вы впервые столь успешно проследили в небесных телах, действует в мельчайших корпускулах, как вы давно намекали в своих «Началах» и недавно ясно показали в своей «Оптике»; и эту силу мы только начинаем осознавать и изучать. В этих обстоятельствах я пожелал испытать, каков результат этого взгляда в химии». Работа открывается достаточно формально, с изложения общих механических принципов, из которых наиболее своеобразными являются следующие: «Существует притягательная сила, посредством которой частицы, находясь на очень малых расстояниях друг от друга, притягиваются; эта сила различна в зависимости от различной фигуры и плотности частиц; сила может быть больше на одной стороне частицы, чем на другой; сила, посредством которой частицы сцепляются вместе, возникает из притяжения и различно модифицируется в зависимости от количества контактов». Но эти принципы не применяются каким-либо определенным образом к объяснению конкретных явлений. Он действительно пытается решить вопрос о специальных растворителях. Почему азотная кислота (aqua fortis) растворяет серебро, а не золото, тогда как царская водка (aqua regia) растворяет золото, а не серебро? Это, по его словам, самый трудный вопрос в химии, и он, безусловно, является фундаментальным вопросом в формировании химической теории. Он решает его с помощью определенных предположений относительно сил притяжения частиц, а также диаметра частиц кислот и пор металлов, все из которых являются необоснованными.

10 P. 54.

10. Мы можем заметить далее, что, говоря, как я уже отмечал, о фигуре частиц, он смешивает предположение последнего раздела с тем, которое мы рассматриваем в этом. Это сочетание весьма нефилософское или, по меньшей мере, весьма недостаточное, поскольку оно делает необходимым новую гипотезу. Если тело состоит из кубических частиц, удерживаемых вместе их взаимным притяжением, то какой силой удерживаются вместе части каждого куба? Чтобы понять их структуру, мы вынуждены снова предположить силу сцепления второго порядка, связывающую частицы каждой частицы. И поэтому сам Ньютон очень справедливо говорит: «Части всех однородных твердых тел, которые полностью соприкасаются друг с другом, держатся вместе очень сильно: и для объяснения того, как это происходит, некоторые изобрели крючковатые атомы, что является предвосхищением основания». Ибо (он подразумевает) как части крючка держатся вместе?

11 Opticks, p. 364.

То же замечание применимо ко всем гипотезам, в которых частицы сложной структуры предполагаются в качестве составляющих тел: ибо, пока мы предполагаем, что тела и их известные свойства являются результатом взаимных действий этих частиц, мы вынуждены предполагать, что части каждой частицы удерживаются вместе силами, которые еще труднее представить, поскольку они раскрываются только свойствами этих частиц, которые пока неизвестны. Тем не менее, сам Ньютон не воздержался от таких гипотез: так, он говорит: «Частицу соли можно сравнить с хаосом, будучи плотной, твердой, сухой и землистой в центре, и влажной и водянистой на периферии».

12 Opticks, p. 362.

Со времен Ньютона использование термина «притяжение» как выражение причины соединения химических элементов тел привычно продолжалось; и, несомненно, сопровождалось в умах многих людей смутным представлением о том, что химическое притяжение — это каким-то образом вид механического притяжения частиц тел. Тем не менее, доктрина о том, что химическое «притяжение» и механическое притяжение являются силами одного и того же рода, никогда, насколько мне известно, не была разработана в систему химической теории; и даже не применялась с какой-либо отчетливостью в качестве объяснения каких-либо конкретных химических явлений. Любая такая попытка, в самом деле, могла лишь способствовать более ясному выявлению полной неадекватности такого способа объяснения. Ибо ведущие явления химии все таковы по своей природе, что никакое механическое соединение не может служить для их выражения без огромного накопления дополнительных гипотез. Если мы возьмем в качестве нашей проблемы изменения цвета, прозрачности, текстуры, вкуса, запаха, производимые малыми изменениями в ингредиентах, как мы можем ожидать дать механический отчет об этом, пока не сможем дать механический отчет о цвете, прозрачности, текстуре, вкусе, запахе самих по себе? И если наша механическая гипотеза об элементарном составе тел не объясняет такие явления, как эти изменения, что она может объяснить или какова ее ценность? Я не настаиваю здесь на замечании, которое впоследствии предстанет перед нами, что даже кристаллическая форма, явление гораздо более очевидно механической природы, чем те, о которых только что упоминалось, никогда еще не была в какой-либо степени объяснена такими предположениями, как то, что тела состоят из элементарных частиц, оказывающих силы той же природы, что и центральные силы, которые мы рассматриваем в механике.

Поэтому, когда Ньютон спрашивает: «Когда некоторые камни, как шпатовый свинец, растворенные в соответствующих растворителях, становятся солями, не показывают ли эти вещи, что соли — это сухая земля и водянистая кислота, соединенные притяжением?», мы можем ответить, что этот способ выражения, по-видимому, предназначен для отождествления химического соединения с механическим притяжением; что не было бы никаких возражений против любого такого отождествления, если бы мы могли таким образом объяснить или хотя бы хорошо классифицировать совокупность химических фактов; но что это никогда еще не было сделано с помощью таких выражений. Пока не будет указано на какой-либо прогресс такого рода, мы должны обязательно рассматривать силу, которая производит химическое соединение, как особый принцип, специальное отношение элементов, неверно выраженное в механических терминах. И теперь мы переходим к рассмотрению этого отношения под названием, под которым оно наиболее привычно известно.

ГЛАВА II. Установление и развитие идеи химического сродства.

1. Ранние химики обычно не вовлекали себя в путаницу, в которую впали философы-механики, сравнивая химические силы с механическими. Их внимание было занято, а их идеи формировались их собственными занятиями. Они видели, что связь элементов и соединений, с которыми им приходилось иметь дело, была особым отношением, которое должно изучаться непосредственно; и которое должно быть понято, если вообще понято, само по себе, а не путем сравнения с другим классом отношений. В разные периоды прогресса химии концепция этого отношения, все еще расплывчатая и неясная, выражалась различными способами; и наконец эта концепция была облечена в довольно последовательную фразеологию, а принципы, которые она включала, были благодаря объединенной силе мысли и эксперимента выведены на свет.

2. Сила, посредством которой элементы тел соединяются химически, будучи, как мы видели, особым воздействием, отличным от простого механического соединения или притяжения, желательно, чтобы она была обозначена отдельным и особым именем; и термин «сродство» (Affinity) был использован для этой цели большинством современных химиков. Слово «сродство» в обычном языке означает иногда сходство, а иногда родство и семейные узы. Именно из последнего смысла заимствована метафора, когда мы говорим о «химическом сродстве». Используя этот термин, мы не указываем на сходство, а на склонность к соединению. Используя это слово в обычном ненаучном смысле, мы могли бы сказать, что хлор, бром и йод имеют большое природное сродство друг с другом, ибо между ними существуют значительные сходства и аналогии; но эти тела имеют очень мало химического сродства друг к другу. Использование слова в первом смысле, смысле сходства, можно проследить у более ранних химиков; но слово, по-видимому, не приобрело своего особого химического значения до времени Бургаве. Бургаве, однако, является тем писателем, у которого мы впервые находим должное понимание своеобразия и важности идеи, которую оно теперь выражает. Когда мы делаем химический раствор, говорит он, не только частицы растворенного тела отделяются друг от друга, но они тесно соединяются с частицами растворителя. Когда царская водка растворяет золото, не видите ли вы, говорит он своим слушателям, что между каждой частицей растворителя и металла должна существовать взаимная добродетель, посредством которой каждая любит, соединяется и удерживает другую (amat, unit, retinet)? Ранее преобладало мнение, что растворитель лишь разделяет части растворенного тела: и большинство философов представляли это разделение как совершаемое механическими операциями частиц, напоминая, например, действие клиньев, разбивающих бревно. Но Бургаве решительно и серьезно указывает на недостаточность этой концепции. Это, говорит он, не объясняет того, что мы видим. У нас есть не только разделение, но и новое соединение. Существует сила, посредством которой частицы растворителя ассоциируют с собой растворенные части, а не сила, посредством которой они отталкивают и разъединяют их. Мы должны здесь представлять не механическое действие, не насильственный импульс, не антипатию, а любовь, по крайней мере, если любовь — это желание соединения. (Non igitur hic etiam actiones mechanicæ, non propulsiones violentæ, non inimicitiæ cogitandæ, sed amicitiæ, si amor dicendus copulæ cupido.) Новизна этого взгляда подтверждается тем способом, которым он извиняется за его введение. «Fateor, paradoxa hæc assertio». Бургаве, следовательно (особенно учитывая его огромное влияние как учителя химии), мы можем приписать заслугу первого распространения правильного взгляда на химическое сродство как на особую силу, источник почти всех химических изменений и операций.

13 Elementa Chemiæ, Lugd. Bat. 1732, p. 677.

3. Бургаве обычно приписывают также заслугу введения слова «сродство» среди химиков; но я не нахожу, чтобы это слово часто использовалось им в этом смысле; возможно, вовсе нет. Но как бы то ни было, термин по многим причинам вполне достоин сохранения, как я постараюсь показать. Другие термины использовались в том же смысле в течение первой части восемнадцатого века. Так, когда Жоффруа в 1718 году представил Академии Парижа свои Таблицы сродства, которые, возможно, сделали больше, чем любое другое событие, для фиксации идеи сродства, он назвал их «Таблицами отношений тел»; «Tables des Rapports»: говоря, однако, также об их «склонности к соединению» и используя другие фразы того же значения.

14 See Dumas, Leçons de Phil. Chim.
p. 364. Rees’ Cyclopædia, Art. Chemistry. In the passage of Boerhaave to
which I refer above, affinitas is rather
opposed to, than identified with, chemical combination. When, he says,
the parts of the body to be dissolved
are dissevered by the solvent, why do
they remain united to the particles of
the solvent, and why do not rather
both the particles of the solvent and
of the dissolved body collect into homogeneous bodies by their affinity?
‘denuo se affinitate suæ naturæ colligant in corpora homogenea?‘ And
the answer is, because they possess
another force which counteracts this
affinity of homogeneous particles, and
makes compounds of different elements. Affinity, in chemistry, now
means the tendency of different kinds
of matter to unite: but it appears, as
I have said, to have acquired this
sense since Boerhaave’s time.

Термин «притяжение», будучи рекомендован Ньютоном как подходящее слово для обозначения силы, которая производит химическое соединение, продолжал пользоваться большой популярностью в Англии, где ньютоновская философия рассматривалась как применимая к каждой отрасли науки. Во Франции, напротив, где Декарт все еще царствовал торжествующе, «притяжение», пароль врага, было звуком, который никогда не произносился иначе, как с неприязнью и подозрением. В 1718 году (в уведомлении о Таблице Жоффруа) секретарь Академии, указав на некоторые из особых обстоятельств химических соединений, говорит: «Симпатии и притяжения подошли бы здесь хорошо, если бы такие вещи существовали», «Les sympathies, les attractions conviendroient bien ici, si elles étaient quelque chose». А в более поздний период, в 1731 году, будучи вынужденным написать похвальное слово (éloge) Жоффруа после его смерти, он говорит: «Он дал в 1718 году своеобразную систему и Таблицу сродства, или отношений различных веществ в химии. Эти сродства дали легкость некоторым лицам, которые боялись, что это притяжения в маскировке, и тем более опасные вследствие соблазнительных форм, которые умные люди ухитрились им придать. Впоследствии было обнаружено, что этот скрупулез может быть преодолен».

Это самый ранний опубликованный пример, насколько мне известно, в котором слово «сродство» отчетливо используется для причины химического состава; и, принимая во внимание обстоятельства, слово, по-видимому, было принято во Франции, чтобы избежать слова «притяжение», которое имело налет ньютонианства. Соответственно, мы находим слово affinité, используемое в работах французских химиков с этого времени. Так, в «Трудах Французской академии» за 1746 год, в статье Маке о мышьяке, он говорит: «On peut facilement rendre raison de ces phenomènes par le moyen des affinités que les différens substances qui entrent dans ces combinaisons, ont les uns avec les autres:» и он продолжает объяснять факты ссылкой на Таблицу Жоффруа. А в «Элементах химии» Маке, которые появились несколько лет спустя, «Сродство состава» рассматривается как ведущая часть предмета, почти так же, как это практиковалось в таких книгах до настоящего времени. С этого периода слово, по-видимому, стало привычным для всех европейских химиков в смысле, о котором мы сейчас говорим. Так, в 1758 году Академия наук в Руане предложила премию за лучшую диссертацию о сродстве. Премия была разделена между М. Лимбургом из Тё, близ Льежа, и М. Ле Сажем из Женевы. Примерно в то же время другие лица (Манхерр, Николай и другие) писали на ту же тему, используя то же название.

15 A. P. 1746, p. 201.

16 Thomson’s Chemistry, iii. 10. Limbourg’s Dissertation was published at Liege, in 1761; and Le Sage’s at Geneva.

17 Dissertatio de Affinitate Corporum. Vindob. 1762.

18 Progr. I. II. de Affinitate Corporum Chimica. Jen. 1775, 1776.

Тем не менее, в 1775 году шведский химик Бергман, продолжая далее эту тему химических сродств и их выражения с помощью Таблиц, вернулся снова к старому ньютоновскому термину; и обозначил склонность тела соединяться с одним, а не с другим из двух других как «Избирательное притяжение». И поскольку его работа об «Избирательных притяжениях» имела большое распространение и большое влияние, эта фраза получила опору рядом со «Сродством», и как то, так и другое теперь находятся в обычном употреблении среди химиков.

4. Я сказал выше, что термин «Сродство» достоин того, чтобы быть сохраненным в качестве технического термина. Если мы используем слово «притяжение» в этом случае, мы отождествляем или сравниваем химическое с механическим притяжением; из которого отождествления и сравнения, как я уже отмечал, никто еще не смог извлечь средства для выражения какой-либо единой научной истины. Если такое отождествление или сравнение не предполагается, использование одного и того же слова в двух разных смыслах может привести только к путанице; и правильный курс, рекомендованный всеми лучшими аналогиями научной истории, состоит в том, чтобы принять особый термин для того особого отношения, от которого зависит химический состав. Слово «Сродство», даже если бы оно не было строго правильным согласно своему обычному значению, все же, будучи простым, привычным и хорошо установленным именно в этом употреблении, гораздо предпочтительнее любого другого.

Но далее, существуют некоторые аналогии, почерпнутые из обычного значения этого слова, которые, по-видимому, рекомендуют его как подходящее для той должности, которую оно должно исполнять. Ибо обычные механические притяжения и отталкивания, силы, посредством которых одно тело, рассматриваемое как целое, действует на другое, внешнее по отношению к нему, должны, как мы сказали, отличаться от тех более интимных связей, посредством которых части каждого тела удерживаются вместе. Теперь это различие подразумевается, если мы сравним первые отношения, притяжения и отталкивания, с союзами и войнами между государствами, а вторые, внутреннее соединение частиц, с теми узами сродства, которые соединяют граждан одного и того же государства друг с другом, и особенно с узами семьи. Мы видели, что Бургаве сравнивает соединение двух элементов соединения с их браком; «мы должны признать», — говорит выдающийся химик нашего времени, — «что есть некоторая правда в этом поэтическом сравнении». Оно содержит эту истину — что двое становятся одним для большинства целей и намерений, и что единица, таким образом сформированная (семья), не является простым сопоставлением составных частей. И таким образом идея сродства как особого принципа химического состава устанавливается среди химиков и обозначается привычным и подходящим именем.

19 Dumas, Leçons de Phil. Chim. p. 363.

5. Анализ возможен. — Мы должны, однако, попытаться получить дальнейшее понимание этой идеи, таким образом зафиксированной и названной. Мы должны попытаться извлечь, если не из самой идеи, то из процессов, посредством которых она получила признание и хождение среди химиков, некоторые принципы, которые могут определить ее применение, некоторые дополнительные особенности в отношениях, которые она подразумевает. Это мы и собираемся сделать.

Идея сродства, как уже объяснялось, подразумевает склонность к соединению. Но это соединение следует понимать как допускающее также возможность разделения. Синтез подразумевает анализ как мыслимый: или, возвращаясь к образу, который мы уже использовали, развод возможен, когда брак состоялся.

То, что существует эта возможность, является убеждением, подразумеваемым во всех исследованиях химиков с тех пор, как истинное понятие состава начало преобладать в их исследованиях. Одним из первых лиц, четко выразивших это убеждение, был Мэйо, английский врач, опубликовавший свои «Медико-физические трактаты» в 1674 году. Первый из них, «О селитре и нитро-воздушном духе» (De Sale-Nitro et Spiritu Nitro-Aerio), содержит ясную формулировку этого принципа. Показав, как в соединениях противоположных элементов, таких как кислота и щелочь, их свойства полностью исчезают и образуется новое вещество, совсем не похожее ни на один из ингредиентов, он добавляет: «Хотя эти соли, таким образом смешанные, по-видимому, уничтожены, все же возможно, чтобы они были отделены друг от друга, с их силами, все еще целыми». Он продолжает приводить примеры этого и иллюстрирует это тем же образом, на который я уже ссылался: «Salia acida a salibus volatilibus discedunt, ut cum sale fixo tartari, tanquam sponso magis idoneo, conjugium strictius ineunt». Эта идея синтеза, который оставлял полный анализ все еще возможным, была противопоставлена ранее распространенному понятию, что когда два гетерогенных тела соединялись вместе и образовывали третье тело, два компонента полностью уничтожались, а результат формировался из их руин. И эта концепция синтеза и анализа как процессов, которые возможны последовательно и попеременно, и каждый из которых предполагает возможность другого, была фундаментальным и регулятивным принципом операций и рассуждений аналитической химии со времен Мэйо до наших дней.

20 Cap. xiv. p. 233.

21 Thomson’s Chemistry, iii. 8.

6. Сродство избирательно. — Когда идея химического сродства, или склонности к соединению, была выведена на свет экспериментами и рассуждениями химиков, они сочли необходимым рассматривать эту склонность как избирательную; — каждый элемент выбирал один, а не другой из элементов, которые были ему представлены, и оставлял свой союз с одним, чтобы соединиться с другим, который он предпочитал. Это уже проявилось в отрывке, только что процитированном из Мэйо. Он добавляет в том же духе: «Я не сомневаюсь, что фиксированные соли выбирают одну кислоту, а не другую, чтобы они могли соединиться с ней в более интимном союзе». — «Nullus dubito salia fixa acidum unum præ aliis eligere, ut cum eodem arctiore unione coalescant». Та же мысль выражается и иллюстрируется другими химиками: они замечают бесчисленные случаи, в которых, когда ингредиент соединен с жидкостью, если погружается новое вещество, которое имеет большее сродство к жидкости, жидкость соединяется с новым веществом по выбору, а прежний ингредиент выпадает в осадок. Так, Шталь говорит: «В спирте селитры растворите серебро; положите медь, и серебро будет сброшено; положите железо, и медь опустится; положите цинк, железо выпадает в осадок; положите летучую щелочь, цинк отделяется; положите фиксированную щелочь, летучая оставляет свою хватку». — Как можно видеть на этом примере, мы имеем в таких случаях не только предпочтение, но и длинную градацию предпочтений. Спирт селитры соединится с серебром, но он предпочитает медь; предпочитает железо больше; цинк еще больше; летучую щелочь еще больше; фиксированную щелочь больше всего.

22 Zymotechnia, 1697, p. 117.

Было доказано, что то же самое имеет место в отношении каждого элемента; и когда это было установлено, целью химиков стало выражение этих степеней предпочтения списками, в которых вещества располагались согласно их склонности соединяться с другим веществом. Таким образом была сформирована Таблица сродства Жоффруа (1718), которую мы уже упоминали. Эта Таблица была далее улучшена другими авторами, такими как Геллерт (1751) и Лимбург (1761). Наконец, Бергман улучшил эти Таблицы еще больше, принимая во внимание не только порядок сродства каждого элемента к другим, но и сумму тенденций к соединению каждых двух элементов, которая, как он считал, определяла результирующее соединение, когда несколько элементов находились в контакте друг с другом.

7. Как мы заявили в «Истории», когда доктрина избирательных сродств приняла эту весьма определенную и систематическую форму, она была атакована Бертолле, который утверждал в своем «Опыте химической статики» (1803), что химические сродства не являются избирательными: — что, когда различные элементы сводятся вместе, их соединения зависят не от вида элементов одних, а от количества каждого, которое присутствует, причем то, которое наиболее обильно, всегда входит в наибольшей степени в результирующие соединения. Может показаться странным, что возможно, на столь позднем периоде науки, подвергнуть сомнению доктрину, которая так долго руководила ее прогрессом и направляла его. Пруст ответил Бертолле и снова утверждал, что химическое сродство избирательно. Я привел в «Истории» суждение Берцелиуса об этой полемике. «Бертолле», — говорит он, — «защищался с остротой, которая заставляет читателя колебаться в своем суждении; но огромная масса фактов окончательно решила вопрос в пользу Пруста». Я могу здесь добавить мнение, высказанное по этому предмету доктором Тернером: «Бергман ошибся, полагая, что результат химического действия во всех случаях обусловлен избирательным сродством [ибо эта сила модифицируется в своих эффектах различными обстоятельствами]: но Бертолле впал в противоположную крайность, заявив, что эффекты, ранее приписываемые этой силе, никогда ею не производятся. То, что химическое притяжение проявляется между различными телами с разной степенью энергии, является, я полагаю, бесспорным». И затем он продолжает приводить много примеров различий в сродстве, которые не могут быть объяснены действием каких-либо модифицирующих причин. Еще более недавно М. Дюма сделал обзор этой полемики; и, говоря с энтузиазмом о работе Бертолле, как о той, которая оказала неоценимую услугу ему самому в его раннем изучении химии, он поначалу кажется склонным присудить ему победу в этом споре. Но его окончательный вердикт оставляет неповрежденным общий принцип, который мы сейчас рассматриваем, что химическое сродство избирательно. «Что касается меня», — говорит он, — «я охотно допускаю представления Бертолле, когда мы имеем дело с кислотами или с основаниями, энергия которых почти равна: но когда тела, наделенные очень энергичными сродствами, находятся в присутствии других тел, сродства которых очень слабы, я предлагаю принять следующее правило: в растворе, где все остается растворенным, сильные сродства удовлетворяют себя, оставляя слабым сродствам устраивать дела друг с другом. Сильные кислоты берут сильные основания, а слабые кислоты могут соединяться только со слабыми основаниями. Известные факты находятся в полном соответствии с этим практическим правилом». Очевидно, что это признание различия между сильными и слабыми сродствами, которое действует до такой степени, что определяет результат полностью, является полным признанием избирательной природы сродства, насколько любой человек, знакомый с химическими операциями, мог бы на это претендовать. Ибо всеми должно быть допущено, что растворимость и другие сопутствующие обстоятельства влияют на ход химических соединений, поскольку они определяют, произойдет или нет тот контакт элементов, без которого сродство не может возможно действовать.

23 Hist. Ind. Sc. b. xiv. c. iii.

24 Chemistry, p. 199. 6th edition.

25 Leçons de Philosophie Chimique, p. 386.

8. Сродство определенно в отношении количества. — По мере того как химики получали более ясное представление о продуктах лаборатории как результатах состава элементов, они видели все яснее, что эти результаты определенны; что один элемент не только предпочитал соединяться с другим определенного вида, но также соединялся бы с ним до определенной степени и не далее, придавая таким образом результату не случайный и переменный, а фиксированный и постоянный характер. Так, соли, рассматриваемые как результат соединения двух противоположных принципов, кислоты и щелочи, и называемые нейтральными, когда эти принципы точно уравновешивали друг друга, Руэль (который был королевским профессором в Париже в 1742 году) допускает нейтральные соли с избытком кислоты, нейтральные соли с избытком основания и совершенные нейтральные соли. Боме утверждал против него, что не существует солей, кроме совершенно нейтральных, а другие классы являются результатами смеси и несовершенного соединения. Но этот вопрос не рассматривался адекватно, пока химики не делали каждый эксперимент с весами в руках. Когда это было сделано, они вскоре обнаружили, что в каждой нейтральной соли пропорциональные веса ингредиентов, которые ее составляли, были всегда одни и те же. Это было установлено Венцелем, чья «Доктрина сродства тел» появилась в 1777 году. Он не только установил, что пропорции элементов в нейтральных химических соединениях определенны, но также что они взаимны; то есть (чтобы выразить его результаты способом, который теперь используют химики), что если a, определенный вес определенной кислоты, нейтрализует m, определенный вес определенного основания, и b, определенный вес другой определенной кислоты, нейтрализует n, определенный вес другого определенного основания; то соединение a и n будет также нейтральным; как и соединение b и m. Те же взгляды были снова представлены Рихтером в 1792 году в его «Принципах измерения химических элементов». И вместе с этими фактами, учитывая также факт соединения элементов в кратных пропорциях, были заложены основы атомной теории; и эта теория была предложена в 1803 году мистером Дальтоном. Эта теория, однако, опирается на идею субстанции, так же как и на ту идею химического сродства, которую мы здесь рассматриваем; и обсуждение ее доказательств и истинности должно быть пока отложено.

26 Dumas, Phil. Chim. p. 198.

9. Два принципа, только что объясненные, — что сродство определенно в отношении вида и в отношении количества элементов, которые оно соединяет, — были здесь изложены как результаты экспериментального исследования. То, что они никогда не могли быть ясно поняты и, следовательно, никогда твердо установлены без трудоемких и точных экспериментов, несомненно; но все же мы можем осмелиться сказать, что, будучи однажды полностью известными, они могут показаться вдумчивым людям обладающими доказательностью, выходящей за рамки простого эксперимента. Ибо как, в самом деле, мы можем представить соединения иначе, как определенными по виду и количеству? Если бы мы предположили, что каждый элемент готов соединиться с любым другим безразлично, и безразлично в любом количестве, мы имели бы мир, в котором все было бы путаницей и неопределенностью. Не было бы фиксированных видов тел. Соли, камни и руды приближались бы друг к другу и переходили бы друг в друга с незаметными степенями. Вместо этого мы знаем, что мир состоит из тел, отличимых друг от друга определенными различиями, способных быть классифицированными и названными, и о которых могут быть высказаны общие суждения. И поскольку мы не можем представить мир, в котором это не было бы так, по-видимому, мы не можем представить состояние вещей, в котором законы соединения элементов не были бы того определенного и измеренного вида, который мы выше утверждали.

Это, возможно, станет яснее, если изложить наши фундаментальные убеждения относительно химического состава в другой форме, что я, следовательно, и собираюсь сделать.

10. Химический состав определяет физические свойства. — Как бы ни были неясны и неполны наши концепции внутренних сил, посредством которых удерживаются вместе конечные частицы тел, они включают, по крайней мере, это убеждение: — что эти силы являются тем, что определяет тела быть телами, и поэтому содержат причину всех свойств, которыми они, как тела, обладают. Силы, посредством которых частицы тела удерживаются вместе, также заставляют его быть твердым или мягким, тяжелым или легким, непрозрачным или прозрачным, черным или красным; ибо если эти силы не являются причиной этих особенностей, что может быть причиной? Самим предположением, которое мы делаем относительно этих сил, они включают все отношения, посредством которых части объединены в целое, и поэтому они, и только они, должны определять все атрибуты целого. Основанием всех наших рассуждений относительно интимного строения тел должен быть этот принцип: их состав определяет их свойства.

Соответственно, мы находим, что наши химики рассуждают из этого принципа с большой уверенностью, даже в сомнительных случаях. Так, Дэви в своих исследованиях относительно алмаза говорит: «Что некоторое химическое различие должно существовать между самым твердым и самым красивым из драгоценных камней и древесным углем, между непроводником и проводником электричества, едва ли возможно сомневаться: и кажется разумным ожидать, что очень утонченная или совершенная химия подтвердит аналогии природы; и покажет, что тела не могут быть одинаковыми по своему составу или химической природе и при этом совершенно разными по своим химическим свойствам». Очевидно, что принцип, здесь предполагаемый, настолько далек от того, чтобы быть простым результатом опыта, что к нему здесь апеллируют, чтобы доказать, что все предыдущие результаты опыта по этому предмету должны быть неполными и неточными; и что должно существовать некоторое химическое различие между древесным углем и алмазом, хотя ни одно из них до сих пор не было обнаружено.

11. Каким образом, согласно какому правилу химический состав должен определять вид вещества, мы не можем разумно ожидать определить простым предположением или допущением, без прилежного исследования природных тел и искусственных соединений. Тем не менее, даже в самые недавние времена и среди людей науки мы находим, что предположение самого произвольного характера было в одном случае смешано с этим бесспорным принципом, что элементарный состав определяет вид вещества. В классификации минералов одна школа минералогов справедливо взяла в качестве своего фундаментального принципа то, что химический состав должен решать положение минерала в системе. Но они добавили к этому принципу, произвольно и неоправданно, максиму, что элемент, который является наибольшим по количеству, должен фиксировать класс вещества. Сделать такое предположение — значит отречься сразу от всякой надежды на создание системы, которая должна управляться сходствами классифицируемых вещей; ибо как мы можем заранее знать, что пятьдесят пять процентов железа придадут веществу его преобладающие свойства, а сорок пять процентов — нет? Соответственно, системы минералогической классификации, которые были предприняты таким образом (те, что у Гаюи, Филлипса и других), оказались несогласованными сами с собой, двусмысленными и неспособными привести к каким-либо общим истинам.

12. Химический состав и кристаллическая форма соответствуют друг другу. — Таким образом, физические свойства тел зависят от их химического состава, но способом, который может определить только общее исследование тел в отношении их свойств и их состава. Мы можем, однако, осмелиться утверждать далее, что чем определеннее свойства, тем более отчетливой мы можем ожидать найти эту зависимость. Теперь, наиболее определенными из свойств тел являются те постоянные свойства, которые включают отношения пространства; то есть их фигура. Мы говорим, однако, не о той внешней фигуре, производной от внешних обстоятельств, которая, будучи далекой от того, чтобы быть постоянной и определенной, является совершенно случайной и произвольной; но о той фигуре, которая возникает из их внутренней текстуры и которая проявляется не только в регулярных формах, которые они спонтанно принимают, но и в склонности частей разделяться в определенных направлениях, и никаких других. Короче говоря, наиболее определенным из свойств совершенных химических соединений является их кристаллическая структура; и поэтому очевидно, что кристаллическая структура каждого тела и формы, которые оно принимает, должны находиться в самой интимной зависимости от его химического состава.

Здесь снова мы подведены к краю другой теории — теории кристаллической структуры, которая вызывает большой интерес среди философов со времен Гаюи. Но эта теория включает, помимо той идеи химического состава, с которой мы здесь имеем дело, другие концепции, которые входят в отношения фигуры. Эти концепции, управляемые главным образом идеей симметрии, должны быть раскрыты и исследованы, прежде чем мы сможем осмелиться обсуждать какую-либо теорию кристаллизации: и мы приступим к этому, как только сначала должным образом рассмотрим идею субстанции и ее последствия.

ГЛАВА III. Об идее субстанции.

1. Аксиома неразрушимости субстанции. — Мы теперь подходим к идее, история которой очень отличается от тех, о которых мы недавно говорили. Вместо того чтобы постепенно и недавно быть выведенной на ясный свет, как это было в случае с идеями полярности и сродства, идея субстанции содержалась в отчетливой форме с первых периодов европейской спекуляции. То, что это так, доказывается тем, что мы находим принцип, зависящий от этой идеи, распространенный как аксиома среди ранних философов Греции: — а именно, что ничто не может быть произведено из ничего. Такая аксиома, более полно изложенная, сводится к следующему: что субстанция, из которой состоит тело, неспособна быть уменьшенной (и, следовательно, неспособна быть увеличенной) в количестве, какие бы кажущиеся изменения она ни претерпевала. Ее формы, ее распределение, ее качества могут варьироваться, но сама субстанция является идентично той же самой при всех этих вариациях.

Аксиома, о которой только что говорилось, была великим принципом физической философии эпикурейской школы, как она должна быть принципом любой чисто материальной философии. Читатель Лукреция вспомнит акцент, с которым она неоднократно утверждается в его поэме:

E nilo nil gigni, in nilum nil posse reverti;

Nought comes of nought, nor ought returns to nought.

Те, кто участвовал в этих ранних попытках физической спекуляции, были естественно очень довольны ясностью, которая была дана их понятиям изменения, состава и разложения, путем твердого удержания идеи субстанции, как отмечено этой фундаментальной аксиомой. И ее авторитет никогда не переставал признаваться. Философа спросили: «Каков вес дыма?» Он ответил: «Вычтите вес пепла из веса сгоревшего дерева, и вы получите вес дыма». Этот ответ был бы одобрен всеми; и он предполагает как бесспорное, что даже под действием огня материал, субстанция, не погибает, а только меняет свою форму.

27 Kant, Kritik der R. V. p. 167.

Этот принцип неразрушимости субстанции можно легко проследить во многих рассуждениях и исследованиях, древних и современных. Например, когда химик работает с ретортой, он помещает тело, на которое он воздействует, в одну часть закрытой полости, которая своими изгибами и сообщениями разделяет, в то же время ограничивая, продукты, которые возникают в результате действия огня: и он предполагает, что этот процесс является анализом тела на его ингредиенты, а не созданием чего-либо, чего не существовало ранее, или разрушением чего-либо, что существовало ранее. И он предполагает далее, что общее количество субстанции, таким образом проанализированной, является суммой количеств ее ингредиентов. Этот принцип является самой основой химической спекуляции, как мы объясним далее более полно.

2. Идея субстанции. — Аксиома, о которой говорилось выше, зависит от идеи субстанции, которая вовлечена во все наши взгляды на внешние объекты. Мы неизбежно предполагаем, что качества и свойства, которые мы наблюдаем, являются свойствами вещей; — что прилагательное подразумевает существительное; — что существует, помимо внешних характеристик вещей, нечто, чьими характеристиками они являются. Яблоко, которое красное, круглое и твердое, — это не просто краснота, круглость и твердость: эти обстоятельства могут все измениться, в то время как яблоко остается тем же самым яблоком. За или под явлениями, которые мы видим, мы представляем нечто, о чем мы думаем; или, чтобы использовать метафору, которая получила хождение среди древних философов, атрибуты и качества, которые мы наблюдаем, поддерживаются и присущи чему-то: и это нечто поэтому называется субстратом или субстанцией — тем, что стоит под кажущимися качествами и поддерживает их.

То, что мы имеем такую идею, используя термин «идея» в том смысле, в котором я использовал его на протяжении этих рассуждений, очевидно из того, что уже было сказано. Аксиома неразрушимости субстанции доказывает существование идеи субстанции, точно так же, как аксиомы геометрии и арифметики доказывают существование идей пространства и числа. В случае субстанции, как и пространства или числа, нельзя сказать, что идеи заимствованы из опыта, ибо аксиомы имеют авторитет гораздо более всеобъемлющего и доказательного характера, чем любой, который может дать опыт. Аксиома, что ничто не может быть произведено из ничего и ничто не может быть уничтожено, настолько далека от того, чтобы быть результатом опыта, что она, по-видимому, противоречит самому очевидному наблюдению. Она имеет поначалу вид парадокса; и теми, кто ссылается на нее, она привычно используется, чтобы показать, как обманчиво обычное наблюдение. Утверждение обычно делается в этой форме: — что ничто не создается и ничто не уничтожается, несмотря на то, что обычный ход нашего опыта, по-видимому, показывает обратное. Принцип не является эмпирической, а необходимой и всеобщей истиной; — он собран не из свидетельств наших чувств, а из действия наших идей. И таким образом всеобщий и бесспорный авторитет аксиомы доказывает существование идеи субстанции.

3. Отрицание Локком идеи субстанции. — Я не буду пытаться пересматривать различные мнения, которые были обнародованы относительно этой идеи: но, возможно, стоит кратко заметить ту роль, которую она сыграла в великой полемике относительно происхождения наших идей, которую вызвал «Опыт» Локка. Целью Локка было опровергнуть существование всех идей, не происходящих из ощущения или рефлексии: и поскольку идея субстанции как отличная от внешних качеств явно не происходит непосредственно из ощущения, ни каким-либо очень очевидным или отчетливым процессом из рефлексии, Локк был склонен исключить эту идею насколько возможно. Соответственно, в своей аргументации против врожденных идей он говорит прямо: «идея субстанции, которую мы не имеем и не можем иметь путем ощущения или рефлексии». И вывод, который он делает, таков: «что мы не имеем вообще такой ясной идеи». Что тогда, можно спросить, мы подразумеваем под словом «субстанция»? На это он также отвечает, хотя несколько странно: «Мы не обозначаем ничего словом «субстанция», кроме как неопределенное предположение о «не знаю о чем», т. е. о чем-то, о чем мы не имеем никакой частной отчетливой положительной идеи, что мы принимаем за субстрат, или поддержку, тех идей, которые мы знаем». То, что, предаваясь этому тавтологическому утверждению нашего невежества и неопределенности, он все же был вынужден признать, что слово «субстанция» имело какое-то значение, и был вынужден объяснить его идентичными метафорами «субстрата» и «поддержки», является любопытным доказательством того, насколько невозможно полностью отвергнуть эту идею.

28 Essay, b. i. c. iv. s. 18.

Но, как мы уже видели, предположение о существовании субстанции настолько далеко от того, чтобы быть неопределенным, что оно несет с собой неотразимое убеждение, и субстанция необходимо представляется как нечто, что не может быть произведено или уничтожено. Можно легко предположить, следовательно, что когда полемика между Локком и его противниками дошла до этой точки, он оказался бы в некотором затруднении. И, действительно, хотя со своим привычным мастерством в полемике он сумел сохранить торжествующий тон, он был вытеснен со своих главных позиций. Так, он отвергает обвинение в том, что он считал бытие субстанции сомнительным. Он говорит: «Повсюду утверждая и строя на том, что человек есть субстанция, я не могу предполагаться сомневающимся или сомневающимся в бытии субстанции, пока я не могу сомневаться в своем собственном бытии». Он пытается занять позицию, говоря, что бытие вещей не зависит от наших идей; но если бы его спросили, как, не имея идеи субстанции, он знал, что субстанция есть, трудно представить, какой ответ он мог бы дать. Опять же, он сказал, что наша идея субстанции возникает из нашего «привыкания себя предполагать» субстрат качеств. На это его противник, епископ Стиллингфлит, очень правильно спрашивает: основан ли этот обычай на истинном разуме или нет? На что Локк отвечает, что он основан на том, что мы не можем представить, как простые идеи чувственных качеств могут существовать в одиночку; и поэтому мы предполагаем, что они существуют в и поддерживаются некоторым общим субъектом, которую поддержку мы обозначаем именем «субстанция». Таким образом, он допускает не только то, что мы необходимо предполагаем реальность субстанции, но и то, что мы не можем представить качества без субстанции; что являются уступками настолько обширными, что почти включают все, что любой защитник идеи субстанции мог бы пожелать.

29 Essay, b. ii. c. ii. and First Letter to the Bishop of Worcester.

Возможно, Локк и его последователи, отрицая наличие у нас идеи субстанции вообще, подсознательно находились под влиянием того факта, что они не могли никаким усилием ума вызвать какой-либо образ, который можно было бы считать образом субстанции вообще. То, что в этом смысле у нас нет идеи субстанции, достаточно очевидно; но в том же самом смысле у нас нет идеи пространства вообще, или времени, или числа, или причины, или сходства. Тем не менее, мы, безусловно, обладаем такой способностью представлять нашему уму пространство, время, число, причину, сходство, что приходим к многочисленным истинам посредством таких представлений. Эти общие представления я все время называл Идеями, и я не могу найти более подходящего слова; и в этом смысле, как было показано, у нас также есть Идея Субстанции.

4. Всякая ли материальная субстанция тяжела? Принцип, согласно которому количество субстанции любого тела остается неизменным при наших операциях с ним, является, как мы уже говорили, универсально значимым. Но тогда возникает вопрос: как нам определить количество субстанции и, таким образом, применить этот принцип в конкретных случаях? В вышеупомянутом случае, когда нужно было взвесить дым, явно предполагалось, что количество субстанции можно узнать по ее весу; и что, поскольку общее количество остается неизменным, общий вес также должен оставаться прежним. На каком же основании мы делаем это допущение? Всякая ли материальная субстанция тяжела? И если мы можем утверждать, что это так, на чем основывается истинность этого утверждения? Это не праздные вопросы бесплодного любопытства; ибо в истории той науки (химии), к которой Идея Субстанции применима главным образом, от решения этого вопроса зависела ни много ни мало судьба всеобъемлющей и давно устоявшейся теории (теории флогистона). Когда настаивали на том, что восстановление металла из кальцинированной формы в металлическую не может заключаться в добавлении флогистона, поскольку металл был легче, чем была окалина, некоторые отвечали, что это не является решающим аргументом, ибо флогистон был принципом легкости, уменьшающим вес тела, к которому он добавлялся. Однако этот ответ был отвергнут всеми здравомыслящими философами, и сила аргумента была в конечном итоге признана. Но почему это предположение о субстанции, не имеющей веса или обладающей абсолютной легкостью, было отвергнуто наиболее вдумчивыми мыслителями? По-видимому, предполагается, что вся материя должна быть тяжелой; каково основание этого предположения?

Основанием такого предположения представляется следующее. Наша идея субстанции включает в себя то, что субстанция есть величина, способная к сложению; и, таким образом, способная составлять путем соединения сумму, равную всем своим частям. Но субстанция и количество субстанции могут быть познаны нами только через их атрибуты и качества. А качества, которые способны постоянно и неопределенно увеличиваться и уменьшаться при увеличении и уменьшении частей, должны мыслиться неотделимыми от субстанции. Ибо качества, если они вообще отделимы от субстанции, должны быть отделимы посредством какой-либо операции, произведенной над субстанцией; а согласно идее субстанции, все такие операции эквивалентны лишь разделению, соединению и объединению частей. Следовательно, те характеристики, которые таким образом повсеместно увеличиваются и уменьшаются при прибавлении и вычитании самих вещей, принадлежат к субстанции вещей. Они являются мерами ее количества, а не просто ее отделимыми качествами.

Вес тел является такой характеристикой. Как бы мы ни соединяли или ни делили тела, мы таким же образом соединяем и делим их вес. Мы можем расчленить тело на мельчайшие части; но сумма весов частей всегда равна общему весу тела. Вес тела никоим образом не может быть увеличен или уменьшен, кроме как путем добавления чего-либо к нему или отнятия чего-либо от него. Если мы обжигаем кирпич, мы не считаем, что изменение цвета или твердости подразумевает, что что-то было создано или уничтожено. Вполне может быть, что части лишь приняли новое расположение; но если кирпич потерял вес, мы предполагаем, что что-то (например, влага) было удалено в другое место.

Таким образом, вес воспринимается как существенный для материи. Рассматривая расчленение или анализ тел, мы предполагаем, что должен существовать некий критерий количества субстанции; и этот критерий не может обладать никакими иными свойствами, кроме тех, которыми обладает их вес. Если мы предположим наличие элемента, который не имеет веса, или вес которого отрицателен, как пытались сделать некоторые защитники флогистона, мы положим конец всем спекуляциям на такие темы. Ибо если вес не является критерием количества одного элемента, например, флогистона, почему вес является критерием количества любого другого элемента? Мы можем с тем же правом предположить, что любой другой реальный или воображаемый элемент обладает легкостью вместо тяжести; или обладает особой интенсивностью тяжести, которая делает его вес не показателем его количества. Короче говоря, если мы сделаем это, мы лишим наши понятия элемента, анализа и состава всякой возможности применения; и нарушим постулаты, на которых строятся вопросы, которые мы таким образом пытаемся решить.

Мы должны, следовательно, принять постоянное и количественное свойство материи, каким является вес, в качестве показателя количества материи или субстанции, к которой оно принадлежит. Я здесь не говорю о вопросе, который иногда предлагался: является ли вес или инерция тел более правильной мерой количества материи. Ибо мера инерции регулируется тем же допущением, что и мера субстанции: что количество целого должно быть равно количеству всех частей; и инерция измеряется весом по той же причине, по которой им измеряется субстанция.

Установив таким образом достоверность и определив интерпретацию фундаментального принципа, который включает в себя Идея Субстанции, мы готовы рассмотреть его применение в науке, к которой он имеет особое отношение.

ПРИМЕЧАНИЕ К ГЛАВЕ III.

[3-е изд.] — [Учение, изложенное здесь, о том, что вся материя тяжела, было оспорено сэром Уильямом Гамильтоном из Эдинбурга. (Works of Reid, note, p. 853.) Этот автор — человек несомненной остроты ума и очень обширного чтения; но его острота проявляется в бесплодных онтологических различиях, которые представляются мне того же характера, что и спекуляции выдающихся схоластов самых бесплодных периодов темных веков. То, что у него нет представления о прогрессивной или индуктивной науке, неудивительно, если вспомнить, что он придерживается, как важной части своей философии, мнения, что изучение математики извращает и затемняет ум. Но может быть небезынтересно рассмотреть его возражения против учения, поддерживаемого здесь.]

Он говорит, во-первых, что наше рассуждение предполагает, что мы обязательно должны иметь возможность определить Количество Материи; тогда как это может быть проблемой, недоступной для человеческого определения.

На это я отвечаю, что мое рассуждение действительно предполагает, что существует наука или науки, которые делают утверждения относительно Количества Материи: Механика и Химия являются такими науками. Мое утверждение состоит в том, что для того, чтобы такие науки были возможны, Количество Материи должно быть пропорционально Весу. Если мой оппонент отрицает, что Механика и Химия могут существовать как науки, он может опровергнуть мое доказательство; но иначе нет.

2. Он говорит, что существуют два мыслимых способа оценки Количества Материи: по занимаемому Пространству и по Весу или Инерции; и что я принимаю вторую меру без достаточных оснований.

На что я отвечаю, что самые элементарные шаги в Механике и Химии противоречат представлению о том, что Количество Материи пропорционально Пространству. Они неизбежно исходят из различия между Пространством и Материей: между простым Протяжением и материальной Субстанцией.

3. Он допускает, что мы не можем сделать Протяжение тела мерой Количества Материи, потому что, говорит он, мы не знаем, является ли «сжимающая сила» таковой, чтобы произвести «наиболее плотное сжатие». То есть он предполагает сжимающую силу, предполагает наиболее плотное сжатие, предполагает своеобразную (и весьма невероятную) атомную гипотезу; и все это для того, чтобы найти причину, почему мы не должны верить в первый простой принцип Механики и Химии.

4. Он говорит о «серии кажущихся флюидов (таких как Свет или его носитель, Теплород, Электрогальванические и Магнитные агенты), которые мы не можем ни лишить их характера субстанции, ни облечь в атрибут веса».

На что мой ответ заключается в том, что именно потому, что я не могу «облечь» эти агенты в атрибут Веса, я и «лишаю их характера Субстанции». Они не являются субстанциями, а являются агентами. Эти Невесомые Агенты неправильно называются «Невесомыми Флюидами». Это, как я полагаю, я доказал; и доказательство не поколеблено отрицанием вывода без указания какого-либо изъяна в рассуждении.

5. Наконец, мой критик говорит о «логическом каноне» и о «критерии истины, субъективно необходимом и объективно достоверном»; эти вопросы я не буду тратить время читателя на обсуждение.]

ГЛАВА IV. Применение Идеи Субстанции в химии.

1. Тело равно сумме своих элементов. — С самых ранних периодов химии весы привычно использовались для определения пропорций ингредиентов и соединения; и вскоре после середины прошлого века эта практика соблюдалась настолько усердно, что Венцель и Рихтер были приведены ею к учению о Определенных Пропорциях. Но все же полная ценность и значимость весов как незаменимого инструмента в химических исследованиях не была понята до тех пор, пока не были приняты во внимание газообразные, а также твердые и жидкие ингредиенты. Когда это было сделано, было обнаружено, что принцип, согласно которому целое равно сумме своих частей, — что, как мы видели, является необходимой истиной в таких случаях, вытекающей из идеи субстанции, — может быть применен самым строгим образом. И наоборот, было обнаружено, что с помощью весов химик может решить в сомнительных случаях, что является целым, а что — частями.

Ибо химия рассматривает все изменения, относящиеся к ее области, как составы и разложения элементов; но все же может возникнуть вопрос, является ли наблюдаемое изменение тем или другим. Как мы можем различить, является ли процесс, который мы созерцаем, составом или разложением? — образовано ли новое тело путем добавления нового или вычитания старого элемента? Далее, в случае разложения мы можем спросить: каковы конечные пределы нашего анализа? Если мы разлагаем тела на другие, все более и более простые, как далеко мы можем зайти в этой последовательности процессов? Как далеко мы можем продвинуться на пути анализа? И в нашем текущем курсе, какие у нас есть доказательства того, что наш прогресс, насколько он продвинулся, перевел нас от более сложного к более простому?

На это мы отвечаем, что критерием, который позволяет нам решительно и окончательно различить, был ли наш процесс простым анализом предложенного тела на его ингредиенты или синтезом некоторых из них с каким-то новым элементом, является вышеуказанный принцип: вес целого равен весу всех частей. И никакой процесс химического анализа или синтеза не может считаться завершенным, пока он не будет подтвержден этим фактом: обнаружением того, что вес соединения равен весу его предполагаемых ингредиентов; или того, что если существует элемент, который, как мы думаем, мы отделили от целого, его потеря обнаруживается соответствующим уменьшением веса.

Я уже отмечал, какую важную роль этот принцип сыграл в великой химической полемике, которая закончилась установлением кислородной теории. Кальцинация металла была признана соединением кислорода с металлом, а не отделением флогистона от него, потому что было обнаружено, что в процессе кальцинации вес металла увеличивался, и увеличивался ровно настолько, насколько уменьшался вес окружающего воздуха. Когда кислород и водород взрывались вместе и получалось небольшое количество воды, считалось, что это действительно синтез воды, потому что, когда при процессе соблюдалась очень большая осторожность, вес полученной воды был равен весу исчезнувших газов.

2. Лавуазье. — Именно тогда, когда газы стали рассматриваться как играющие большую роль в составе жидких и твердых тел, стало ясно, что чрезвычайная точность взвешивания необходима для истинного понимания химических процессов. Именно таким образом Лавуазье и его современники обнаружили, что кислород составляет значительный ингредиент кальцинированных металлов, кислот и воды. Соотечественник Лавуазье не только воздал должное этому великому философу за то, что он постоянно проверял все свои процессы тщательным и умелым использованием весов, но и приписал ему заслугу введения максимы, что в химических операциях ничто не создается и ничто не теряется. Но я думаю, невозможно отрицать, что эта максима предполагается во всех попытках анализа, предпринятых его современниками, так же как и им самим. Эта максима действительно включена в любое ясное понятие анализа: она не могла быть результатом исследований одного химика, но была руководящим принципом рассуждений всех. Лавуазье, однако, применял этот принцип с особой прилежностью и мастерством. Применяя его, он не ограничивается простыми сложениями и вычитаниями количеств ингредиентов; но часто получает свои результаты с помощью более сложных процессов. В одном из своих исследований он говорит: «Я могу рассматривать ингредиенты, которые собраны вместе, и результат, который получен, как алгебраическое уравнение; и если я последовательно предполагаю, что каждое из количеств этого уравнения неизвестно, я могу получить его значение из остальных: и таким образом я могу исправить эксперимент расчетом, а расчет — экспериментом. Я часто пользовался этим методом, чтобы исправить первые результаты моих экспериментов и направить меня в их повторении с надлежащими предосторожностями».

30 M. Dumas, Leçons de la Philosophie Chimique. 1837. p. 157.

Максима, что целое равно сумме всех своих частей, таким образом, способна к самому важному и разнообразному применению в химии. Но она может быть применена в другой форме для исключения класса спекуляций, которые часто выдвигаются.

3. Максима относительно невесомых элементов. — Некоторые из явлений, которые принадлежат телам, такие как тепло, свет, электричество, магнетизм, были объяснены гипотетически путем допущения существования определенных флюидов; но никогда не было показано, что эти флюиды имеют вес. Следовательно, такие гипотетические флюиды были названы невесомыми элементами. Однако ясно, что до тех пор, пока эти флюиды кажутся лишенными веса, они не являются элементами тел в том же смысле, как те элементы, о которых мы до сих пор говорили. Действительно, мы можем с полным основанием сомневаться, зависят ли эти явления вообще от переносимых флюидов. Мы видели веские причины полагать, что свет — это не материя, а только движение; и то же самое представляется вероятным в отношении тепла. И вовсе не немыслимо, что подобная гипотеза относительно электричества и магнетизма может впоследствии оказаться состоятельной. Теперь, если тепло, свет и другие подобные агенты не являются материей, они не являются элементами в таком смысле, чтобы быть включенными в принцип, упомянутый выше: что тело равно сумме своих элементов. Следовательно, только что сформулированная максима, что в химических операциях ничто не создается, ничто не уничтожается, не применяется к Свету и Теплу. Они не являются вещами. И может ли тепло быть произведено там, где тепла раньше не было, и свет высечен из тьмы, идеи, которые мы в настоящее время рассматриваем, не позволяют нам сказать. Поэтому, рассуждая о химическом синтезе и анализе, мы только внесем путаницу, пытаясь включить в нашу концепцию Свет и Тепло, которые производятся и уничтожаются. Такие явления могут быть очень подходящими предметами изучения, как, несомненно, они и есть; но их нельзя изучать с пользой, рассматривая их как разделяющие природу состава и разложения.

Далее: во всех попытках объяснить процессы природы правильный путь — сначала измерить факты с точностью, а затем попытаться понять их причину. Теперь факты химического состава и разложения, веса ингредиентов и соединений — это факты, измеримые с величайшей точностью и достоверностью. Но совсем иначе обстоит дело со светом и теплом, которые сопровождают химические процессы. Когда происходит горение, дефлаграция, взрыв, как мы можем измерить свет или тепло? Даже в случаях более спокойного действия, хотя мы можем применить термометр, что говорит нам термометр относительно количества тепла? Поскольку у нас нет меры, которая имела бы какую-либо ценность в отношении таких обстоятельств в химических изменениях, если мы попытаемся объяснить эти явления на основе химических принципов, мы вводим в исследования, сами по себе совершенно точные и математически строгие, другой класс рассуждений, расплывчатых и ненадежных, единственным возможным эффектом которых является искажение всего рассуждения и неизбежная ошибочность наших выводов.

Мы приходим тогда к этой максиме: что невесомые флюиды не должны допускаться в качестве химических элементов тел.

31 See the answer to Sir William Hamilton’s objections, at the end of the last chapter.

 Since we are thus warned by a sound view of the nature of science, from considering chemical affinity as having any hold upon imponderable elements, we are manifestly still more decisively prohibited from supposing mechanical impulse or pressure to have any effect upon such elements. To make this supposition, is to connect the most subtle and incorporeal objects which we know in nature by the most gross material ties. This remark seems to be applicable to M. Poisson’s hypothesis that the electric fluid is retained at the surface of bodies by the pressure of the atmosphere.

4. Мне кажется, что наши лучшие и наиболее философски настроенные химики руководствовались этим принципом в своих исследованиях. В рассуждениях о строении тел и интерпретации химических изменений попытки включить в эти интерпретации тепло или холод, производимые добавлением или вычитанием определенного гипотетического «теплорода», становятся все более редкими среди людей науки. Такие утверждения и объяснения, часто выдвигаемые относительно света и тепла, которые появляются при различных обстоятельствах в форме огня, должны рассматриваться как несущественные части любой здравой теории. Соответственно, мы видим, что г-н Фарадей постепенно отказывается от таких взглядов. В январе 1834 года он говорит в общем о гипотезе такого рода: «Я не могу удержаться от того, чтобы не напомнить здесь прекрасную идею, выдвинутую, я полагаю, Берцелиусом в его развитии своих взглядов на электрохимическую теорию сродства, что тепло и свет, выделяющиеся во время случаев мощного соединения, являются следствием электрического разряда, который происходит в этот момент». Но в апреле того же года он отмечает, что при соединении кислорода и водорода для получения воды электрические силы в огромном количестве активны в течение этого времени, но что пламя, которое производится, дает лишь слабые следы таких сил. «Такие явления», — добавляет он, — «поэтому не могут, не должны приниматься как доказательства природы действия; но являются лишь случайными результатами, несравненно малыми по отношению к задействованным силам, и не дающими никакой информации о том, как частицы активны друг на друга или как их силы окончательно упорядочены».

32 Researches, 870.

33 Researches, 960.

В соответствии с этой максимой мы должны рассматривать как несущественную часть кислородной теории ту ее часть, на которой в то время настаивал ее автор, в которой, например, когда сера соединялась с кислородом для получения серной кислоты, горение объяснялось с помощью теплорода, который, как предполагалось, высвобождался из своего соединения с кислородом.

5. Полемика о составе воды. — Существует еще одна полемика нашего времени, к которой мы можем с большой уместностью применить рассматриваемую нами максиму. После того как слава о том, что впервые был дан верный взгляд на состав воды, долгое время спокойно покоилась на именах Кавендиша и Лавуазье, притязание в пользу Джеймса Уатта как истинного автора этого открытия было выдвинуто его сыном (г-ном Дж. Уаттом) и его панегиристом (М. Араго). Не наша цель здесь обсуждать различные вопросы, возникшие по этому предмету относительно приоритета публикации и относительно перевода мнений, опубликованных в одно время, на язык другого периода. Но если мы посмотрим на собственное изложение Уаттом своих взглядов, данное вскоре после того, как были опубликованы взгляды Кавендиша, мы заметим, что оно отмечено нарушением этой максимы: мы обнаружим, что он действительно допускает невесомые флюиды в качестве химических элементов; и тем самым показывает расплывчатость и путаницу в своем представлении о химическом составе. При таком несовершенстве его взглядов неудивительно, что Уатт не только не предвосхитил, но и не совсем точно понял открытие Кавендиша и Лавуазье. Изложение Уаттом своих взглядов таково: — «Разве мы не уполномочены заключить, что вода состоит из дефлогистированного воздуха и флогистона, лишенных части их скрытого или элементарного тепла; что дефлогистированный или чистый воздух состоит из воды, лишенной своего флогистона и соединенной с элементарным теплом и светом; и что последние содержатся в нем в скрытом состоянии, так что они не ощутимы термометром или глазом; и если свет есть лишь модификация тепла, или обстоятельство, сопутствующее ему, или составная часть горючего воздуха, то чистый или дефлогистированный воздух состоит из воды, лишенной своего флогистона и соединенной с элементарным теплом?»

34 Éloge de James Watt, Annuaire du Bur. des Long. 1839.

35 Phil. Trans. 1784, p. 332.

Когда мы сравниваем это сомнительное и гипотетическое утверждение, включающее так много постороннего и гетерогенного, с выводом Кавендиша, в котором нет ничего гипотетического или излишнего, мы можем с уверенностью согласиться с решением, которое было вынесено одним из наших современников в пользу Кавендиша. И мы можем с удовольствием признать в этом просвещенном арбитре должное понимание ценности максимы, на которой мы сейчас настаиваем. «Кавендиш», — говорит г-н Вернон Харкорт, — «отсек от гипотез их теории горения и сродства невесомой материи к весомой, как усложняющие химические соображения физическими».

36 The Rev. W. Vernon Harcourt,
Address to the British Association,
1839.—Since the first edition of this
work was published, and also since
the second edition of the History of
the Inductive Sciences, Mr. Watt’s
correspondence bearing upon the
question of the Composition of Water
has been published by Mr. Muirhead.
I do not find, in this publication, any
reason for withdrawing what I have
stated in the text above: but with
reference to the statement in the
History, it appears that Mr. Cavendish’s claim to the discovery was not
uncontested in his own time. Mr.
Watt had looked at the composition
of water, as a problem to be solved,
perhaps more distinctly than Mr. Cavendish had done; and he conceived
himself wronged by Mr. Cavendish’s
putting forwards his experiment as
the first solution of this problem.

6. Отношение тепла к химии. — Но в то время как мы таким образом осуждаем попытки объяснить термотические явления химических процессов с помощью химических соображений, можно спросить, должны ли мы полностью отказаться от надежды понять такие явления? Очевидно, можно сказать, что тепло, генерируемое в химических изменениях, всегда является очень важным обстоятельством и иногда может быть измерено и, возможно, сведено к законам; запрещено ли нам спекулировать относительно причин таких обстоятельств и таких законов? И на это мы отвечаем, что мы можем должным образом попытаться связать химические процессы с термотическими, постольку, поскольку мы получили ясный и вероятный взгляд на природу термотических процессов. Когда наша теория Термотики будет достаточно полной и достоверной, мы сможем с уместностью предпринять попытку связать ее с нашей теорией Химии. Но в настоящее время мы недостаточно продвинулись в нашем знании тепла, чтобы предпринять эту попытку с какой-либо надеждой на успех. Мы едва ли можем ожидать, что поймем роль, которую играет тепло в соединении двух тел, когда мы еще не можем постичь, каким образом оно вызывает сжижение или испарение одного тела. Мы не можем рассчитывать объяснить закон Гей-Люссака и Дальтона, что все газы расширяются одинаково от тепла, пока не узнаем, как тепло заставляет газ расширяться. Мы не можем надеяться увидеть основания закона Дюлонга и Пти, что удельная теплоемкость всех атомов одинакова, пока не узнаем гораздо больше не только об атомах, но и об удельной теплоемкости. У нас пока нет термотической теории, которая даже претендует на объяснение всех выдающихся фактов предмета: и теории, которые были предложены, самого разнообразного рода. Лаплас предполагает частицы тел, окруженные атмосферами теплорода; Коши делает тепло состоящим в продольных колебаниях эфира, поперечные колебания которого производят свет: в теории Ампера тепло состоит в колебаниях частиц тел. И до тех пор, пока у нас нет ничего более определенного в наших концепциях тепла, чем альтернатива этих и других ненадежных гипотез, как мы можем ожидать прийти к какому-либо реальному знанию, связывая результаты таких гипотез со спекуляциями Химии, теория которой, по крайней мере, столь же неясна?

37 Hist. Ind. Sci. b. x. c. 4.

38 Ib.

39 Hist. Ind. Sci. b. x. c. 4.

Наиболее масштабные попытки создания химической теории были предприняты в форме Атомной Теории, к которой я только что имел случай обратиться. Поэтому я должен, прежде чем оставить эту тему, сказать несколько слов относительно этой теории.

ГЛАВА V. Атомная теория.

1. Атомная теория, рассматриваемая на химических основаниях. — Мы уже видели, что соединения, которые являются результатом химического сродства, определенны: определенное количество одного ингредиента соединяется не с неопределенным, а с определенным количеством другого ингредиента. Но было обнаружено, в дополнение к этому принципу, что один ингредиент часто соединяется с другим в разных пропорциях, и что в таких случаях эти пропорции являются кратными одна другой. В трех солях, образованных поташем с щавелевой кислотой, количества кислоты, которые соединяются с тем же количеством щелочи, находятся точно в пропорции чисел 1, 2, 4. И то же правило существования кратных пропорций обнаруживается и в других случаях.

Очевидно, что такие результаты будут объяснены, если мы предположим, что основание и кислота состоят каждая из многочисленных определенных равных частиц, и что образование вышеупомянутых солей состоит в соединении одной частицы основания с одной частицей кислоты, с двумя частицами кислоты и с четырьмя частицами кислоты соответственно. Но далее; как мы уже заявляли, химическое сродство не только определенно, но и взаимно. Пропорции поташа и соды, которые образуют нейтральные соли, будучи 590 и 391 в одном случае, таковы во всех случаях. Эти числа представляют пропорции веса, в которых два основания, поташ и сода, вступают в аналогичные соединения; 590 поташа эквивалентно 391 соды. Эти факты относительно соединения все еще выражаются вышеуказанным предположением о равных частицах, предполагая, что веса частицы поташа и соды находятся в пропорции 590 к 391.

Но мы продолжаем наш анализ дальше. Мы находим, что поташ является соединением металлического основания, калия, и кислорода в пропорции 490 к 100; мы предполагаем, следовательно, что частица поташа состоит из частицы калия и частицы кислорода; и эти последние частицы, поскольку мы не видим в настоящее время необходимости предполагать их разделенными, так как калий и кислород являются простыми телами, мы можем назвать атомами и предположить, что они неделимы. И предполагая, что все простые тела состоят из таких атомов, а соединения образуются путем соединения двух, трех или более таких атомов, мы объясняем возникновение определенных и кратных пропорций и строим Атомную Теорию.

2. Гипотеза атомов. — Постольку, поскольку допущение таких атомов, о которых мы говорили, служит для выражения тех законов химического состава, к которым мы обращались, это ясное и полезное обобщение. Но если Атомная Теория выдвигается (а ее автор, д-р Дальтон, по-видимому, выдвинул ее с таким намерением) как утверждающая, что химические элементы действительно состоят из атомов, то есть из таких частиц, которые далее не делимы, мы не можем не заметить, что для такого вывода химическое исследование не предоставило и не может предоставить никаких удовлетворительных доказательств вообще. Наименьшие наблюдаемые количества ингредиентов, так же как и наибольшие, соединяются согласно законам пропорций и эквивалентности, которые были процитированы выше. Как мы можем вывести из таких фактов какой-либо вывод относительно существования определенных наименьших возможных частиц? Теория, когда ее догматически преподают как физическую истину, утверждает, что все наблюдаемые количества элементов состоят из пропорциональных чисел частиц, которые не могут быть далее подразделены; но все, чему учит нас наблюдение, это то, что если существуют такие частицы, они меньше, чем наименьшие наблюдаемые количества. В химическом эксперименте, по крайней мере, нет ни малейшего положительного доказательства существования таких атомов. Допущение неделимых частиц, меньших, чем наименьшие наблюдаемые, которые соединяются частица с частицей, объяснит явления; но допущение частиц, имеющих эту пропорцию, но не обладающих свойством неделимости, объяснит явления, по крайней мере, столь же хорошо. Решение вопроса, следовательно, является ли Атомная Гипотеза правильным способом осмысления химических соединений веществ, должно зависеть не от химических фактов, а от нашей концепции Субстанции. В этом смысле вопрос является древней и любопытной полемикой, и мы в дальнейшем сделаем некоторые замечания по этому поводу.

3. Химические трудности гипотезы. — Но прежде чем сделать это, мы можем заметить, что существует немалая трудность в согласовании этой гипотезы с фактами химии. Согласно теории, все соли, состоящие из кислоты и основания, аналогичны по своему атомному строению; и число атомов в одном таком соединении, будучи известным или предполагаемым, число атомов в других солях может быть определено. Но когда мы переходим в этом ходе рассуждений к другим телам, таким как металлы, мы оказываемся вовлеченными в трудности. Закись железа — это основание, которое, согласно всей аналогии, должно состоять из одного атома железа и одного атома кислорода: но перекись железа — это также основание, и из анализа этого вещества следует, что оно должно состоять из двух третей атома железа и одного атома кислорода. Здесь, следовательно, наши неделимые атомы должны быть делимы, даже на химических основаниях. И если мы попытаемся избежать этой трудности, сделав перекись железа состоящей из двух атомов железа и трех атомов кислорода, мы должны сделать соответствующее изменение в теоретическом строении всех тел, аналогичных закиси; и таким образом мы опрокидываем само основание теории. Химические факты, следовательно, не только не доказывают Атомную Теорию как физическую истину, но они не согласуются, согласно любой модификации теории, которая была разработана, с ее схемой.

Почти те же выводы следуют из попыток использовать Атомную Гипотезу для выражения другого важного химического закона — закона соединений газов согласно определенным пропорциям их объемов, экспериментально установленного Гей-Люссаком. Чтобы объяснить этот закон, было очень правдоподобно предложено, что все газы при одинаковом давлении содержат равное число атомов в одном и том же пространстве; и что когда они соединяются, они соединяются атом с атомом. Таким образом, один объем хлора соединяется с одним объемом водорода и образует соляную кислоту. Но тогда эта соляная кислота занимает пространство двух объемов; и поэтому надлежащее число частиц не может быть обеспечено, и равномерное распределение атомов во всех газах сохранено, без деления на две каждой из составных частиц, состоящих из атома хлора и атома водорода. И таким образом, в этом случае также Атомная Теория становится несостоятельной, если она понимается как подразумевающая неделимость атомов.

40 Hist. Ind. Sc. b. xiv. c. 8.

41 Dumas, Phil. Chim. 263.

Во всех этих попытках получить отчетливую физическую концепцию химического соединения с помощью Атомной Гипотезы атомы мыслятся как связанные определенными силами природы механических притяжений. Но мы уже видели, что никакой такой способ концепции не может вообще объяснить или выразить факты химического соединения; и поэтому неудивительно, что когда Атомная Теория пытается дать отчет о химических отношениях, созерцая их под таким аспектом, факты, на которых она основывается, оказываются не уполномочивающими ее положительные доктрины; и что когда эти доктрины проверяются на общем диапазоне химического наблюдения, они оказываются неспособными даже выразить, без самопротиворечия, законы явлений.

42 See Chapter I. of this book.

4. Основания Атомного Учения. — Тем не менее учение об атомах, или о субстанции как состоящей из неделимых частиц, во все века имело большое влияние на умы физических спекулянтов; и это учение никогда не пришло бы так легко и не поддерживалось бы так упорно как истинный способ осмысления химических соединений, если бы оно не было уже знакомо умам тех, кто стремится получить общее представление о строении природы. Основания допущения атомной структуры субстанции следует искать скорее в самой идее субстанции, чем в экспериментальных законах химического сродства. И вопрос о существовании атомов, таким образом зависящий от идеи, которая была предметом созерцания с самой младенческой поры философии, обсуждался во все века с интересом и изобретательностью. Именно по этой причине маловероятно, что вопрос, в той мере, в какой он относится к химии, допускает какое-либо ясное и окончательное решение. Тем не менее будет поучительно оглянуться на некоторые мнения, которые были высказаны относительно этого учения.

5. Древнее распространение Атомного Учения. — Учение о том, что материя состоит из мельчайших, простых, неделимых, неразрушимых частиц как своих конечных элементов, было распространено во все века и страны, когда тенденция человека к широким и тонким спекуляциям была активна. Мне нет нужды пытаться проследить историю этого мнения в школах Греции и Италии. Это была ведущая черта в физических догматах эпикурейцев и была принята их римскими учениками, как обильно показывает нам поэма Лукреция. Тот же догмат придерживался еще в более ранние периоды, в формах более или менее определенных, другими философами. Он приписывается Демокриту и, как говорят, был заимствован им у Левкиппа. Но это учение встречается также, как нам говорят, среди спекуляций другой интеллектуальной и острой расы — индусов. Согласно некоторым из их философских писателей, конечные элементы материи — это атомы, о которых доказано определенными рассуждениями, что они каждый составляют одну шестую часть одной из пылинок, которые плавают в солнечном луче.

43 By Mr. Colebrook. Asiatic Res. 1824.

Эта ранняя распространенность полемик самого широкого и глубокого рода, которые даже в наши дни остаются нерешенными, не имеет в себе ничего, что должно нас удивлять; или, по крайней мере, в ней нет ничего, что не соответствовало бы общему ходу истории философии. Как только какие-либо идеи ясно овладевают человеческим умом, его активность и острота в рассуждении о них таковы, что фундаментальные антитезы и конечные трудности, которые принадлежат им, вскоре выявляются. Греческие и индийские философы полностью овладели Идеей Пространства и обладали Идеей Субстанции с достаточной отчетливостью. Они были, следовательно, вполне готовы, со своими живыми и тонкими умами, обсуждать вопрос о конечной и бесконечной делимости материи, постольку, поскольку он вовлекал только идеи пространства и субстанции, и это, соответственно, они делали с большой изобретательностью и настойчивостью.

Но идеи Пространства и Субстанции далеко не достаточны, чтобы позволить людям сформировать полное общее представление о строении материи. Мы должны добавить к этим идеям идею механической Силы с ее антагонистом Сопротивлением и идею Сродства одного вида материи к другому. Теперь первой из этих идей древние обладали в очень неясном и запутанном виде; а о последней они не имели никакого представления вообще. Они делали расплывчатые допущения относительно удара и давления атомов друг на друга; но об их взаимном притяжении и отталкивании они никогда не имели концепции, кроме самого тусклого и колеблющегося рода; а о сродстве, отличном от простого локального соединения, они даже не мечтали. Их спекуляции относительно атомов, следовательно, не могут иметь для нас никакой ценности, кроме как часть истории науки. Если их доктрины кажутся нам приближающимися к выводам нашей современной философии, это должно быть потому, что наша современная философия — это та философия, которая не в полной мере воспользовалась дополнительным светом, который эксперименты и размышления поздних времен пролили на строение материи.

6. Бэкон. — Тем не менее, когда современные философы смотрят на Атомную Теорию древних с общей точки зрения, без учета специальных условий, которые такая теория должна выполнить, чтобы представить открытия современных времен, они склонны рассматривать ее с восхищением. Соответственно, мы находим, что Фрэнсис Бэкон сильно выражает такое чувство. Атомная Теория выбрана и подробно рассмотрена им как цепь, которая соединяет лучшие части физической философии древнего и современного мира. Среди его работ есть замечательная диссертация «О философии Демокрита, Парменида и Телезия»: последний из которых был одним из возродителей физической науки в современные времена. В этой работе он говорит об атомном учении Демокрита как о благоприятном примере усилий недисциплинированного интеллекта. «Hæc ipsa placita, quamvis paulo emendatiora, talia sunt qualia esse possunt illa quæ ab intellectu sibi permisso, nec continenter et gradatim sublevato, profecta videntur». — «Эти доктрины, таким образом [в древней басне] представленные в лучшей форме, являются такими проблесками истины, которые могут быть получены интеллектом, предоставленным своим собственным естественным импульсам и не восходящим последовательными и связанными шагами» [как направляет бэконовская философия]. «Соответственно», — добавляет он, — «учение об Атомах, из-за того, что оно сделало шаг за пределы периода, в который оно было выдвинуто, высмеивалось вульгарными и сурово рассматривалось в диспутах ученых, несмотря на глубокое знакомство с физической наукой, которым, как признавалось, отличался его автор и от которого он приобрел характер мага».

«Однако», — продолжает он, — «ни враждебность Аристотеля, со всем его мастерством и энергией в диспутах (хотя, подобно османским султанам, он трудился уничтожить всех своих собратьев-философов, чтобы остаться бесспорным хозяином трона науки), ни величественный и высокий авторитет Платона не могли осуществить ниспровержение учения Демокрита. И в то время как мнения Платона и Аристотеля репетировались с громкой декламацией и профессорским помпезностью в школах, это учение Демокрита всегда удерживалось в высоком почете теми, кто обладал более глубокой мудростью и кто следовал в тишине более суровым путем созерцания. Во дни римских спекуляций оно сохраняло свою почву и свою благосклонность; Цицерон везде говорит о его авторе с величайшей похвалой; и Ювенал, который, подобно поэтам в целом, вероятно, выражал преобладающее суждение своего времени, провозглашает его заслугу как благородное исключение из общей глупости своих соотечественников».

.  .  .  .  Cujus prudentia monstrat

Magnos posse viros et magna exempla daturos

 Vervecum in patriâ crassoque sub aere nasci.

«Разрушение этой философии было осуществлено не Аристотелем и Платоном, а Гейзерихом и Аттилой и их варварами. Ибо тогда, когда человеческое знание потерпело кораблекрушение, те фрагменты аристотелевской и платоновской философии плавали на поверхности, как вещи какого-то более легкого и пустого рода, и так были сохранены; в то время как более твердые материи пошли ко дну и были почти потеряны в забвении».

7. Современное распространение Атомного Учения. — Наше дело здесь — рассмотреть учение об Атомах только в его отношении к существующим физическим наукам, и я должен поэтому воздержаться от прослеживания различных его проявлений в схемах гипотетических космологов; — его места среди вихрей Декарта, его выставления в монадах Лейбница. Я, однако, процитирую отрывок из Ньютона, чтобы показать влияние, которое оно имело на его ум.

В конце своей «Оптики» он говорит: «Все эти вещи будучи рассмотрены, мне кажется вероятным, что Бог в начале сформировал материю в твердые, массивные, жесткие, непроницаемые, подвижные частицы, таких размеров и фигур, и с такими другими свойствами, и в таких пропорциях к пространству, как наиболее способствовало цели, для которой Он сформировал их; и что примитивные частицы, будучи твердыми, несравненно тверже, чем любые пористые тела, составленные из них, даже настолько очень тверды, что никогда не изнашиваются и не ломаются на куски; никакая обычная сила не будучи способной разделить то, что Бог сделал одним в первом творении. Пока частицы остаются целыми, они могут составлять тела одного и того же характера и текстуры во все века: но если бы они износились или сломались на куски, природа вещей, зависящая от них, изменилась бы. Вода и земля, составленные из старых изношенных частиц и фрагментов частиц, не были бы того же характера и текстуры сейчас, как вода и земля, составленные из целых частиц в начале. И поэтому, чтобы природа могла быть долговечной, изменения телесных вещей должны быть помещены только в различные разделения и новые ассоциации и движения этих постоянных частиц; составные тела будучи склонны ломаться не посреди твердых частиц, а там, где эти частицы сложены вместе и только касаются в нескольких точках».

Мы в дальнейшем увидим, насколько широко атомное учение распространилось среди еще более недавних философов. Не только химики приняли его как наиболее подходящую форму для выражения принципов кратных пропорций; но физики-математики, такие как Лаплас и Пуассон, сделали его основой своих теорий тепла, электричества, капиллярного действия; и предполагалось, что кристаллографы установили как существование, так и расположение таких конечных молекул.

В том виде, в котором она использовалась такими авторами, гипотеза конечных частиц была очень полезна и, несомненно, допустима. Но когда мы хотим утверждать эту теорию не как удобную гипотезу для выражения или расчета законов природы, а как философскую истину относительно строения вселенной, мы обнаруживаем, что нас сдерживают трудности рассуждения, которые мы не можем преодолеть, а также противоречивые явления, которые мы не можем согласовать. Я попытаюсь кратко изложить противоположные аргументы по этому вопросу.

8. Аргументы за и против Атомов. — Ведущие аргументы с двух сторон вопроса, в их наиболее общей форме, могут быть изложены следующим образом:

За Атомное Учение. — Явления, которые представляет природа, составлены из многих частей, но если мы продолжим разрешать большие части на меньшие, и так далее последовательно, мы должны в конце концов прийти к чему-то простому. Ибо то, что является составным, не может быть таковым иначе, как путем состава того, что просто; и если мы предположим, что весь состав удален, что гипотетически мы можем сделать, не может остаться ничего, кроме числа простых субстанций, способных к составу, но сами по себе не составленных. То есть материя, будучи растворенной, разрешается в атомы.

Против Атомного Учения. — Пространство делимо без предела, как может быть доказано Геометрией; и материя занимает пространство, следовательно, материя делима без предела, и никакая часть материи не является неделимой, или атомом.

И на аргумент с другой стороны, только что изложенный, отвечают, что мы не можем даже гипотетически лишить тело состава, если под составом мы подразумеваем отношение точки к точке в пространстве. Как бы мала ни была частица, она составлена из частей, имеющих отношение в пространстве.

Атомисты настаивают снова, что если материя бесконечно делима, конечное тело состоит из бесконечного числа частей, что является противоречием. На это отвечают, что конечное тело состоит из бесконечного числа частей в том же смысле, в каком части бесконечно малы, что не является противоречием.

Но противники Атомистов не только опровергают, но и парируют этот аргумент, извлеченный из понятия бесконечности. Ваши атомы, говорят они, неделимы никакой конечной силой; следовательно, они бесконечно тверды; и таким образом ваши конечные частицы обладают бесконечными свойствами. На это Атомисты обычно отвечают, что они не имеют в виду, что твердость их частиц бесконечна, а только настолько велика, чтобы сопротивляться всем обычным природным силам. Но здесь ясно, что их позиция становится несостоятельной; ибо, во-первых, их допущение этой точной степени твердости в частицах является совершенно необоснованным; и во-вторых, если бы оно было предоставлено, такие частицы не являются атомами, поскольку в следующий момент силы природы могут быть увеличены так, чтобы разделить частицу, хотя до сих пор неразделенную.

Таковы аргументы за и против Атомной Теории в ее первоначальной форме. Но когда эти атомы мыслятся, как они были Ньютоном и обычно его последователями, как твердые, жесткие частицы, оказывающие притягательные и отталкивающие силы, в игру вступает новый набор аргументов. Из них главный может быть изложен так: Согласно Атомной Теории, таким образом модифицированной, свойства тел зависят от притяжений и отталкиваний частиц. Следовательно, среди других свойств тел, их твердость зависит от таких сил. Но если твердость тел зависит от сил, отталкивания, например, частиц, от чего зависит твердость частиц? какой прогресс мы делаем в объяснении свойств тел, когда мы предполагаем те же свойства в нашем объяснении? и с какой целью мы предполагаем, что частицы тверды?

9. Переход к теории Бошковича. — На этот вопрос, по-видимому, нелегко дать ответ. Но если отказаться от твердости и плотности частиц как от несообразной и несостоятельной пристройки к ньютоновскому взгляду на атомную теорию, мы приходим к теории Бошковича, согласно которой материя состоит не из твердых частиц, а из простых математических центров силы. Согласно этой теории, каждое тело состоит из множества геометрических точек, из которых исходят силы, подчиняющиеся определенным математическим законам, в силу которых силы становятся на определенных малых расстояниях притягательными, на других расстояниях — отталкивающими, а на больших расстояниях — снова притягательными. Из этих сил точек возникают сцепление частей одного и того же тела, сопротивление, которое оно оказывает давлению другого тела, и, наконец, сила тяготения, которую оно оказывает на тела на расстоянии.

Эта теория является, по крайней мере, однородной и последовательной, и вполне вероятно, что она может быть использована как инструмент для исследования и выражения истинных законов природы; хотя, как мы уже говорили, попытка отождествить силы, которыми связаны частицы тел, с механическим притяжением, представляется смешением двух различных идей.

44 ‘Boscovich’s Theory,’ that all bodies may be considered as consisting of a mere collection of centers of forces, may be so conceived as possibly to involve an explanation of all the powers which their parts exert, (such powers, namely, as those which
produce optical, thermotical and chemical phenomena;) but this theory
cannot supply an explanation of the
mechanical properties of a body as a
whole, especially of its inertia. A collection of mere centers of force can
have no inertia. If two bodies are considered as two collections of centers of
force, the one attracting the other, there is in this view nothing to limit or determine the velocity with which the
one body will approach the other.
A world composed of such bodies is
not a material world: for matter (as
we have already seen in book iii.
chapter v.) implies not only force,
but something which resists the action of force.

10. Использование молекулярной гипотезы. — В этой форме, представляющей материю как совокупность молекул или центров силы, атомная теория обильно использовалась в современную эпоху как гипотеза, на основе которой могли проводиться расчеты относительно элементарных сил тел. При таком использовании она должна рассматриваться как выражение принципа, согласно которому свойства тел зависят от сил, исходящих из неподвижных точек их массы. Этот взгляд на то, как свойства тел должны рассматриваться механиком-философом, был введен Ньютоном и стал естественным следствием успеха, которого он достиг, рассуждая о центральных силах в широком масштабе. Я уже цитировал его предисловие к «Математическим началам натуральной философии», в котором он говорит: «Многие вещи побуждают меня верить, что остальные явления природы, так же как и астрономические, могут зависеть от некоторых сил, посредством которых частицы тел в силу причин, еще не известных, стремятся друг к другу и сцепляются в правильные фигуры или взаимно отталкиваются и расходятся; и философы, не зная об этих силах, до сих пор терпели неудачу в своем исследовании природы». Со времен Ньютона это направление умозрительных построений развивалось с большим усердием, а некоторыми математиками — с большим успехом. В частности, Лаплас показал, что гипотеза может во многих случаях стать гораздо более точным представлением природы, если мы предположим, что силы, проявляемые частицами, убывают с увеличением расстояния от них настолько быстро, что сила является конечной только на расстояниях, не воспринимаемых нашими чувствами, и исчезает во всех более удаленных точках. Он разработал метод выражения и расчета таких сил, и он вместе с другими математиками его школы применил этот метод ко многим важнейшим вопросам физики, таким как капиллярное действие, упругость твердых тел, теплопроводность и излучение тепла. Объяснение многих, казалось бы, не связанных между собой и любопытных наблюдаемых фактов с помощью этих математических теорий дает твердую уверенность в том, что их основные принципы верны. Но следует заметить, что фактическое строение тел как состоящих из отдельных и разрозненных частиц отнюдь не доказано этими совпадениями. Допущение в рассуждениях определенных центров силы, действующих на расстоянии, следует рассматривать не более чем как метод сведения к расчету того взгляда на строение тел, который предполагает, что они проявляют силу в каждой точке. Это математический прием того же рода, что и гипотетическое деление тела на бесконечно малые части с целью нахождения его центра тяжести; и он не подразумевает физической реальности в большей степени, чем эта гипотеза.

11. Вывод Пуассона. — Когда, следовательно, г-н Пуассон в своих взглядах на капиллярное действие трактует это гипотетическое распределение центров силы так, как если бы оно было физическим фактом, и упрекает Лапласа за то, что тот не принял во внимание их различное распределение на поверхности жидкости и под ней, он, по-видимому, слишком далеко заходит в своих притязаниях на молекулярную гипотезу. Единственное основание для допущения отдельных центров состоит в том, что мы можем таким образом объяснить действие всей массы. Интервалы между центрами нигде не входят в это объяснение: и поэтому у нас не может быть оснований предполагать, что эти интервалы различны в одной части жидкости и в другой. Г-н Пуассон утверждает, что плотность жидкости уменьшается при приближении к самой поверхности; но он допускает, что это уменьшение не обнаруживается экспериментом и что формулы, основанные на его предположении, в том, что касается результатов, идентичны формулам Лапласа. Ясно, следовательно, что его доктрина состоит лишь в утверждении необходимости истинности части гипотезы, которая не может быть подвергнута проверке экспериментом. Верно, что до тех пор, пока перед нами гипотеза отдельных центров, частицы вблизи поверхности находятся в состоянии, не симметричном состоянию других: но также верно и то, что эта гипотеза — лишь шаг в расчете. На одном этапе процесса дедукции получается слой меньшей плотности на поверхности жидкости; но в последующей точке рассуждения толщина этого слоя исчезает; он не имеет физического существования.

45 Poisson, Théorie de l’Action Capillaire.

Таким образом, молекулярная гипотеза, как она используется в подобных случаях, не отличается от доктрины сил, действующих в каждой точке массы; и этот принцип, общий для обоих противоположных взглядов, является истинной частью каждого из них.

12. Аргумент Волластона. — Была предпринята попытка в другом случае, но зависящая почти от тех же аргументов, подвергнуть доктрину предельных атомов проверке наблюдением. В случае с воздухом мы знаем, что существует уменьшение плотности при приближении к верхней границе атмосферы, если она имеет поверхность: но некоторые полагают, что если мы не допустим доктрину предельных молекул, она не будет ограничена никакой поверхностью, а будет простираться на бесконечное расстояние. Таково рассуждение Волластона. «Если воздух состоит из каких-либо предельных частиц, более не делимых, то расширение среды, состоящей из них, должно прекратиться на том расстоянии, где сила тяжести вниз равна сопротивлению, возникающему от силы отталкивания среды». Но если таких предельных частиц нет, то каждый слой потребует слоя за ним, чтобы предотвратить своим весом дальнейшее расширение, и таким образом атмосфера должна простираться на бесконечное расстояние. И Волластон полагал, что может узнать из наблюдений, рассеяна ли атмосфера таким образом во всем пространстве; ибо если так, то она, как он утверждал, должна накапливаться вокруг более крупных тел системы, таких как Юпитер и Солнце, согласно закону всемирного тяготения; и существование атмосферы вокруг этих тел, заметил он, может быть обнаружено по ее эффектам при преломлении света. Его результат состоит в том, что «все явления полностью согласуются с предположением, что земная атмосфера имеет конечную протяженность, ограниченную весом предельных атомов определенной величины, более не делимых отталкиванием их частей».

46 Phil. Trans. 1822, p. 89.

Небольшое размышление покажет нам, что такой ход рассуждений не может привести к какому-либо результату. Ибо мы ничего не знаем о законе, который связывает плотность со сжимающей силой в воздухе, столь чрезвычайно разреженном, каким мы должны предполагать его вблизи границы атмосферы. Существуют возможные законы зависимости плотности от сжимающей силы, такие, что атмосфера заканчивалась бы в силу самого закона без какого-либо допущения атомов. Это может быть доказано математическим рассуждением. Если мы предположим, что плотность воздуха пропорциональна квадратному корню из сжимающей силы, то из этого будет следовать, что на самых пределах атмосферы слои равной толщины могут соблюдать в своих плотностях такой закон пропорции, который выражается числами 7, 5, 3, 1.

47 For the compressing force on
each being as the whole weight beyond it, it will be for the four highest
strata, 16, 9, 4 and 1, of which the
square roots are as 4, 3, 2, 1, or, as
8, 6, 4, 2; and though these numbers
are not exactly as the densities
7, 5, 3, 1, those who are a little
acquainted with mathematical reasoning, will see that the difference
arises from taking so small a number
of strata. If we were to make the
strata indefinitely thin, as to avoid
error we ought to do, the coincidence
would be exact; and thus, according
to this law, the series of strata terminates as we ascend, without any
consideration of atoms.

Если спросить, как при этой гипотезе плотность самого верхнего слоя может быть равна 1, поскольку нет ничего, что сжимало бы его, мы ответим, что верхняя часть самого высокого слоя сжимает нижнюю, и что плотность уменьшается непрерывно до самой поверхности, так что потребность в сжатии и сжимающий вес исчезают вместе.

Ошибка заключения о том, что, поскольку высота атмосферы конечна, вес самого верхнего слоя должен быть конечным, — это точно такая же ошибка, как и у тех, кто заключает, что когда мы бросаем тело вертикально вверх, то, поскольку оно занимает лишь конечное время для подъема до высшей точки, скорость в последний момент подъема должна быть конечной. Ибо можно было бы сказать: если последняя скорость подъема не конечна, как может тело описать последнюю частицу пространства за конечное время? И ответ заключается в том, что нет никакой последней конечной частицы пространства, а следовательно, и никакой последней конечной скорости.

13. Постоянство свойств тел. — Мы уже видели, что при объяснении свойств материи, какими мы находим их в природе, допущение твердых, жестких, неразрушимых частиц не приносит никакой пользы или ценности. Но мы можем заметить, прежде чем оставить эту тему, что Ньютон, по-видимому, имел другую причину для допущения таких частиц, и она вполне заслуживает внимания. Он хотел выразить с помощью этой гипотезы доктрину о том, что законы природы не меняются с течением времени. Это мы уже видели в цитате из Ньютона: «Предельные частицы материи неразрушимы, неизменны, непроницаемы; ибо если бы они могли ломаться или изнашиваться, структура материальных тел сейчас была бы иной, чем та, которая была, когда частицы были новыми». Ни один философ не станет отрицать истину, которая таким образом передается утверждением об атомах; но очевидно, что человеку, отвергающему атомный взгляд, столь же легко выразить эту истину, сказав, что силы, которые проявляет материя, не меняются со временем, но, как бы они ни модифицировались новыми изменениями ее формы, всегда остаются неизменными по количеству и способны быть восстановленными к прежнему способу действия.

Теперь мы переходим к умозрениям, в которых фундаментальные концепции могут, возможно, быть выражены, по крайней мере в некоторых случаях, посредством расположения атомов; но в которых философия предмета, по-видимому, требует обращения к новой фундаментальной идее.

КНИГА VII.

ФИЛОСОФИЯ МОРФОЛОГИИ, ВКЛЮЧАЯ КРИСТАЛЛОГРАФИЮ.

Кристаллизация демонстрирует нам эффекты естественного расположения предельных частиц различных сложных тел; но мы еще едва ли достаточно знакомы с химическим синтезом и анализом, чтобы понять рациональное обоснование этого процесса. Ромбоидальная форма может возникнуть из надлежащего положения 4, 6, 8 или 9 шарообразных частиц, кубическая форма — из 8 частиц, треугольная форма — из 3, 6 или 10 частиц, гексаэдрическая призма — из 7 частиц и т. д. Возможно, со временем мы сможем установить число и порядок элементарных частиц, составляющих любой данный сложный элемент, и из этого определить фигуру, которую он предпочтет при кристаллизации, и наоборот.

Джон Дальтон, «Химическая философия» (1808), стр. 210.

КНИГА VII.

ФИЛОСОФИЯ МОРФОЛОГИИ, ВКЛЮЧАЯ КРИСТАЛЛОГРАФИЮ.

ГЛАВА I. Разъяснение идеи симметрии.

1. Мы видели в «Истории наук», что принцип, который я там назвал принципом развитой и метаморфизированной симметрии, широко применялся в ботанике и физиологии и породил область науки, называемую морфологией. Чтобы ясно понять этот принцип, необходимо получить ясное представление о симметрии, о которой мы здесь говорим. Но эта идея симметрии применима как в неорганическом, так и в органическом царствах природы; она предстает перед нашими глазами в формах минералов, так же как цветов и животных; поэтому мы должны рассмотреть ее здесь, чтобы завершить наш взгляд на минералогию, которая, как я неоднократно говорил, является неотъемлемой частью химической науки. Соответственно, я постараюсь раскрыть идею симметрии, с которой мы здесь имеем дело.

1 Hist. Ind. Sc. b. xvii. c. vi.

Конечно, будет понятно, что под термином «симметрия» я здесь подразумеваю не тот более неопределенный атрибут формы, который принадлежит к области изящных искусств, как когда мы говорим о «симметрии» здания или скульптурной фигуры, а определенное отношение или свойство, не менее строгое и точное, чем другие отношения числа и положения, которое, таким образом, является одним из верных руководств научной способности и одной из основ нашей точной науки.

2. Чтобы объяснить, что такое симметрия в этом смысле, пусть читатель вспомнит, что тела животных состоят из двух равных и подобных наборов членов, правой и левой стороны; — что некоторые цветы состоят из трех или пяти равных наборов органов, сходно и регулярно расположенных, как ирис имеет три прямых лепестка и три отогнутых, расположенных попеременно, роза имеет пять равных и подобных чашелистиков чашечки, и попеременно с ними — столько же лепестков венчика. Это упорядоченное и точно подобное распределение двух, или трех, или пяти, или любого другого числа частей есть симметрия; и в соответствии с ее различными модификациями формы, таким образом определенные, называются симметричными с различным числом членов. Классификации этих различных видов симметрии уделялось наибольшее внимание в кристаллографии, в которой эта наука является высшим и наиболее общим принципом, управляющим классами форм. Не вдаваясь глубоко в технические детали предмета, мы можем указать некоторые особенности таких классов.

Первая из фигур (1) на полях может представлять вершину кристалла, как она видится глазу, смотрящему прямо вниз на нее; центр фигуры представляет вершину пирамиды, а пространства различных форм, которые расходятся из этой точки, представляют наклонные стороны пирамиды. Теперь можно заметить, что фигура состоит из трех частей, точно подобных друг другу, и что каждая часть или член повторяется в каждой из этих частей. Грани, или пары граней, повторяются в тройках, с точно подобными формами и углами. Эта фигура называется трехчленной, или имеющей треугольную симметрию. Тот же вид симметрии может существовать в цветке, как представлено на прилагаемом рисунке, и, по сути, встречается в большом классе цветов, как, например, у всех лилейных. Следующая пара фигур (2) имеет четыре равные и подобные части, и их члены или пары членов повторяются четыре раза. Такие фигуры называются четырехчленными и, как говорят, имеют квадратную или тетрагональную симметрию. Пятиугольная симметрия, образованная пятью подобными членами, представлена на следующих фигурах (3). Она обильно встречается в растительном мире, но никогда среди кристаллов; ибо пятиугольные фигуры, которые иногда принимают кристаллы, никогда не бывают точно правильными. Но существует еще один вид симметрии (4), в котором противоположные концы точно подобны друг другу, а также противоположные стороны; это продолговатая, или двух-по-двум-членная симметрия. И, наконец, у нас есть случай простой симметрии (5), в котором две стороны объекта точно одинаковы (в противоположных положениях) без какого-либо дальнейшего повторения.

3. Эти различные виды симметрии встречаются различными способами в животном, растительном и минеральном царствах. Позвоночные животные имеют правую и левую стороны, точно одинаковые, и, таким образом, обладают простой симметрией. Тот же вид симметрии (простая симметрия) очень широко встречается в формах растений, как в большинстве листьев, в мотыльковых, масковидных и губоцветных цветах. Среди минералов кристаллы, обладающие этой симметрией, называются косопризматическими и встречаются очень часто. Продолговатая, или двух-по-двум-членная симметрия принадлежит прямопризматическим кристаллам; и ее можно увидеть у крестоцветных цветов, ибо хотя они крестообразные, крест имеет два более длинных и два более коротких плеча, или пары плеч. Квадратная или тетрагональная симметрия обильно встречается в кристаллах; для растительного мира она представляется менее свойственной; ибо хотя существуют цветы с четырьмя точно подобными и регулярно расположенными лепестками, как вороний глаз (Paris quadrifolia), эти цветы представляются, в силу различных обстоятельств, отклонениями от обычного типа растительных форм. Тригональная, или трехчленная симметрия встречается в изобилии как у растений, так и у кристаллов, в то время как пятиугольная симметрия, с другой стороны, хотя и является наиболее распространенной среди цветов, нигде не встречается в минералах и не представляется возможной формой кристаллов. Эта пятиугольная форма далее встречается в животном царстве, чего не делают продолговатые, треугольные и квадратные формы. Многие из лучистых животных Кювье представляются в этой пятиугольной форме, как морские ежи и пентакриниты, последние из которых получили отсюда свое название.

4. Регулярные, или, как их можно назвать, нормальные типы растительного мира представляются формами, которые обладают треугольной и пятиугольной симметрией; из них другие могут быть задуманы как производные, путем трансформаций, возникающих из расширения одной или нескольких частей. Таким образом, очевидно, что если в трехчленном или пятичленном цветке один из лепестков расширен больше, чем другие, он немедленно сводится от пятиугольной или тригональной к простой симметрии. А продолговатая или двух-по-двум-членная симметрия цветов крестоцветных растений (у которых тычинки — четыре большие и две маленькие, расположенные в правильной оппозиции) считается ботаниками результатом нормальной формы с десятью тычинками; Майнеке объясняет это срастанием, а Шпренгель — метаморфозом тычинок в лепестки.

2 Sprengel, Gesch. d. Bot. ii. 304.

Легко видеть, что эти различные виды симметрии включают отношения как формы, так и числа, но более особенно последнего рода; и поскольку эта симметрия часто является важным признаком в различных классах природных объектов, такие классы часто обладают любопытными числовыми свойствами. Одно из самых замечательных и обширных из них — это различие, которое преобладает между однодольными и двудольными растениями; число три является основанием симметрии первых, а число пять — вторых. Таким образом, лилейные и луковичные растения и им подобные имеют цветы из трех или шести лепестков, и другие органы следуют тем же числам: в то время как подавляющее большинство растений являются пятитычинковыми, и с их пятью тычинками имеют также другие части в пятерках. Это великое числовое различие, соответствующее ведущему различию физиологической структуры, не может не рассматриваться как в высшей степени любопытный факт в фитологии. Такие свойства чисел, таким образом связанные непостижимым образом с фундаментальными и обширными законами природы, придают числам вид таинственной важности и эффективности. Мы узнаем из истории, как сильно изучение таких свойств, какими они представлены явлениями небес, овладело умом Кеплера; возможно, именно это в более ранний период способствовало в немалой степени числовому мистицизму пифагорейцев в древности, а также арабов и других в средние века. В кристаллографии числа являются первичными признаками, в которых выражаются свойства веществ; — они появляются, во-первых, в той классификации форм, которая зависит от степени симметрии, то есть от числа соответствий; и во-вторых, в законах деривации, которые, по большей части, представляются обычными в своем появлении пропорционально числовой простоте их выражения. Но проявление управляющего числового отношения в органическом мире поражает нас как более неожиданное; и выбор числа пять как индекса симметрии двудольных растений и лучистых животных (число, которое нигде симметрично не производится в неорганических телах) делает это новой и замечательной иллюстрацией постоянства числовых отношений. Мы можем заметить, однако, что в тот момент, когда одно из этих лучистых животных имеет один из своих пяти членов расширенным или каким-либо образом своеобразно модифицированным (как случается среди морских ежей), оно сводится к общему типу животных, просто симметричных, с правой и левой стороной.

5. Нет необходимости пытаться перечислить все виды симметрии, поскольку наша цель — только объяснить, что такое симметрия, и для этой цели, вероятно, уже сказано достаточно. Будет видно, как только понятие симметрии в целом будет хорошо понято, что оно есть или включает в себя особую фундаментальную идею, не способную быть сведенной к какой-либо из идей, до сих пор исследованных. Можно сказать, возможно, что идея симметрии есть модификация или производная наших идей пространства и числа; — что симметричная форма есть та, которая состоит из частей, точно подобных, повторенных определенное число раз и расположенных так, чтобы соответствовать друг другу. Но при дальнейшем размышлении будет видно, что это повторение и соответствие частей в симметричных фигурах есть нечто особенное; ибо это не любое повторение или любое соответствие частей, которому мы должны дать имя симметрии, в том смысле, в каком мы сейчас используем этот термин. Симметричные расположения могут, без сомнения, иметь дело с пространством и положением, временем и числом; но в них, по-видимому, подразумевается фундаментальная идея регулярности, завершенности, сложной простоты, которая не является простой модификацией других идей.

6. Однако нет необходимости в этом и подобных случаях определять, является ли идея, которую мы имеем перед собой, особой и независимой фундаментальной идеей или модификацией других идей, при условии, что мы ясно воспринимаем доказательства тех аксиом, с помощью которых идея применяется в научных рассуждениях. Теперь, при применении идеи симметрии к кристаллографии, фитологии и зоологии, мы должны иметь эту идею, воплощенную в некотором принципе, который утверждает больше, чем просто геометрическое или числовое соответствие членов. Мы должны иметь ее вовлеченной в некоторое жизненное или продуктивное действие, чтобы она могла связать и объяснить факты органического мира. И нетрудно сформулировать такой принцип. Мы можем изложить его таким образом: все симметричные члены природного продукта при одинаковых обстоятельствах одинаково подвержены действию естественной формообразующей силы. Части, которые мы назвали симметричными, напоминают друг друга не только по своей форме и положению, но также по способу, которым они производятся и модифицируются естественными причинами. И этот принцип мы принимаем как необходимо истинный, как бы неизвестны и непостижимы ни были причины, определяющие явления. Таким образом, до сих пор не удалось обнаружить или представить себе каким-либо понятным образом силы, посредством которых различные грани кристалла являются следствием его первичной формы: ибо гипотеза о том, что они построены из интегрантных молекул, как полагал Гаюи, не может быть признана удовлетворительной. Но хотя механизм кристаллов все еще неясен, нет сомнений относительно принципа, который регулирует их модификации. Вся кристаллография покоится на этом принципе: если одна из первичных плоскостей или осей модифицируется каким-либо образом, все симметричные плоскости и оси должны модифицироваться таким же образом. И хотя случайные механические или другие причины могут мешать фактическому проявлению таких граней, мы не менее предполагаем их кристаллографическую реальность, как неизбежно подразумеваемую в законе симметрии кристалла. И мы применяем подобные соображения к организованным существам. Мы предполагаем, что в правильном цветке каждый из подобных членов имеет ту же организацию и подобные способности к развитию; и поэтому, если среди этих подобных частей некоторые гораздо менее развиты, чем другие, мы считаем их абортивными; и если мы хотим устранить сомнения относительно того, что является симметричными членами в таком случае, мы проводим исследование, прослеживая анатомию этих членов, или следуя за ними в их более ранних состояниях развития, или в случаях, где их способности увеличены уродством или иным образом. Сила развития может быть модифицирована внешними причинами, и таким образом мы можем перейти от одного вида симметрии к другому; как мы уже заметили. Таким образом, правильный цветок с пятиугольной симметрией, растущий на боковой ветви, имеет один лепесток, ближайший к оси растения: если этот лепесток более или менее расширен, чем другие, пятиугольная симметрия нарушается, и цветок может измениться к симметрии другого рода. Но легко видеть, что все такие концепции расширения, абортирования и любого другого вида метаморфоза исходят из предположения об идентичных способностях и тенденциях в каждом подобном члене, постольку, поскольку такие тенденции имеют какое-либо отношение к симметрии. И таким образом, принцип, который мы изложили выше, является основой того, что в «Истории» мы назвали принципом развитой и метаморфизированной симметрии.

3 Some crystalline forms, instead
of being holohedral (provided with
their whole number of faces), are
hemihedral (provided with only half
their number of faces). But in these
hemihedral forms the half of the
faces are still symmetrically suppressed.

Мы не будем в настоящее время преследовать другие применения этой идеи симметрии, но мы рассмотрим некоторые результаты ее введения в кристаллографию.

ГЛАВА II. Применение идеи симметрии к кристаллам.

1. Минералы и другие тела определенного химического состава часто проявляют ту заметную регулярность формы и структуры, которую мы обозначаем, называя их кристаллами; и в таких кристаллах, когда мы должным образом изучаем их, мы воспринимаем различные виды симметрии, о которых мы говорили в предыдущей главе. И различные виды симметрии, которые мы там описали, теперь обычно различаются друг от друга авторами по кристаллографии. Действительно, именно этим авторам мы обязаны здравой и последовательной классификацией видов и степеней симметрии, на которые способны формы. Но эта классификация отнюдь не была изобретена, как только минералоги приступили к изучению кристаллов. Эти первые попытки упорядочить кристаллические формы были очень несовершенными; те, например, Линнея, Вернера, Роме де Лиля и Гаюи. Эссе этих авторов подразумевали классификацию, одновременно дефектную и излишнюю. Они сводили все кристаллы к той или иной из определенных фундаментальных форм; и эта процедура могла бы быть совершенно хорошим методом деления кристаллических форм на классы, если бы фундаментальные формы были выбраны так, чтобы иллюстрировать различные виды симметрии. Но это было не так. Фундаментальные или «примитивные» формы Гаюи были, например, следующими: параллелепипед, октаэдр, тетраэдр, правильная гексагональная призма, ромбический додекаэдр и двойная гексагональная пирамида. Из них октаэдр, тетраэдр, ромбический додекаэдр — все принадлежат к одному и тому же виду симметрии (тессулярные системы); также гексагональная призма и гексагональная пирамида обе принадлежат к ромбической системе; в то время как параллелепипед используется так, что включает все виды симметрии.

Однако следует помнить, что Гаюи при выборе примитивных форм не только обращал внимание на внешнюю форму кристалла и на ее степень и вид регулярности, но также сделал свою классификацию с особым вниманием к спайности минерала, которую он рассматривал как первичный элемент в кристаллическом анализе. Нет сомнений, что спайность кристалла является одним из его важнейших признаков: это отношение формы, принадлежащее внутренности, на которое следует обращать внимание не меньше, чем на форму экстерьера. Но все же спайность следует рассматривать только как определяющую степень геометрической симметрии тела, а не как определяющую особую геометрическую фигуру, к которой тело должно быть отнесено. Смотреть на это в последнем свете было ошибкой ранних кристаллографических спекулянтов, на которую нам вскоре придется заметить.

2. Я сказал, что отнесение кристаллов к примитивным формам могло бы быть хорошо использовано как способ выражения справедливой классификации их. Это следует как следствие из применения принципа, изложенного в последней главе, что все симметричные члены одинаково затронуты. Таким образом, мы можем взять прямую треугольную призму как представителя ромбической системы, и если мы затем предположим, что одно из верхних ребер отрезано, или усечено, мы должны, по принципу симметрии, предположить, что остальные два верхних ребра усечены точно таким же образом. Этим усечением мы можем получить верхнюю часть ромбоэдра; и усечениями того же рода, симметрично затрагивающими все аналогичные части фигуры, мы можем получить любую другую форму, обладающую трехчленной симметрией. И то же самое верно для любого из других видов симметрии, при условии, что мы сделаем правильный выбор фундаментальной формы. И это был действительно метод, использованный Деместом, Вернером и Роме де Лилем. Они предполагали примитивную форму, а затем задумывали другие формы, такие как они находили в природе, как производные от примитивной формы путем усечения ребер, заострения углов и подобных процессов. Этот способ концепции был совершенно справедливым и законным выражением общей идеи симметрии.

3. Истинный взгляд на степени симметрии был, как я уже сказал, затруднен попытками, которые Гаюи и другие делали, чтобы прийти к примитивным формам с помощью света, который спайность, как предполагалось, проливала на структуру минералов. Наконец, однако, в Германии, как я поведал в «Истории минералогии», Вейсс и Моос ввели классификацию форм, подразумевающую более философский принцип, деля формы на системы; которые, используя термины последнего автора, мы назовем тессулярной, пирамидальной или квадратно-пирамидальной, призматической или продолговатой и ромбоэдрической системами.

4 Hist. Ind. Sc. b. xv. c. iv.

Из этих форм три последние могут быть сразу отнесены к тем видам симметрии, о которых мы говорили в последней главе. Ромбоэдрическая система имеет треугольную симметрию, или является трехчленной: пирамидальная имеет квадратную симметрию, или является четырехчленной: призматическая имеет продолговатую симметрию и является двух-по-двум-членной. Но виды симметрии, о которых говорилось в предыдущей главе, не исчерпывают идею при применении к минералам. Ибо симметрия, которая была там объяснена, была такой, которая может быть проявлена только на поверхности, тогда как формы кристаллов являются твердыми. Не только правые и левые части верхней поверхности кристалла имеют отношения друг к другу; но верхняя поверхность и боковые грани кристалла имеют также свои отношения; они могут быть различными, или они могут быть одинаковыми. Если мы возьмем куб и будем держать его так, что четыре из его граней вертикальны, не только все эти четыре стороны точно подобны, так чтобы дать квадратную симметрию; но также мы можем повернуть куб так, что любая одна из этих четырех сторон станет верхом, и все же четыре стороны, которые таким образом сделаны вертикальными, хотя не те же, которые были вертикальными раньше, все еще совершенно симметричны. Таким образом, эта кубическая фигура обладает более чем квадратной симметрией. Она обладает квадратной симметрией в вертикальном, так же как и в горизонтальном смысле. Она обладает симметрией, которая имеет то же отношение к кубу, которое четырехчленная симметрия имеет к квадрату. И этот вид симметрии называется кубической или тессулярной симметрией. Все другие виды симметрии имеют отношение к оси, вокруг которой расположены соответствующие части; но в тессулярной симметрии горизонтальные и вертикальные оси также симметричны, или взаимозаменяемы; и таким образом можно сказать, что фигура вообще не имеет оси.

4. Уже неоднократно заявлялось, что, согласно самой идее симметрии, все инциденты формы должны одинаково затрагивать все соответствующие части. Теперь в кристаллах мы имеем, среди этих инцидентов, не только внешнюю фигуру, но спайность, которую можно рассматривать как внутреннюю фигуру. Спайность, следовательно, должна соответствовать степени симметрии фигуры. Соответственно, спайность, не меньше чем форма, должна учитываться при определении того, к какой системе принадлежит минерал. Если бы кристалл встретился как квадратная призма или пирамида, он не обязательно принадлежал бы к квадратно-пирамидальной системе. Если бы было обнаружено, что он расщепляем параллельно одной стороне призмы, но не в поперечном направлении, он имеет только продолговатую симметрию; и равенство сторон, которое делает его квадратным, является лишь случайным.

Таким образом, никакая спайность не допустима в любой системе кристаллизации, которая не согласуется со степенью симметрии системы. С другой стороны, любая спайность, которая согласуется с симметрией системы, является (гипотетически, по крайней мере) допустимой. Таким образом, в продолговатой призматической системе мы можем иметь спайность параллельно только одной стороне призмы; или параллельно обеим, но различной отчетливости; или параллельно двум диагоналям призмы, но той же отчетливости; или мы можем иметь обе эти спайности вместе. В ромбоэдрической системе спайность может быть параллельна сторонам ромбоэдра, как в известковом шпате: или, в той же системе, спайность, вместо того чтобы быть таким образом наклонной к оси, может быть вдоль оси в тех направлениях, которые образуют равные углы друг с другом: эта спайность легко дает либо треугольную, либо гексагональную призму. Опять же, в тессулярной системе спайность может быть параллельна поверхности куба, который таким образом легко отделяется на другие кубы, как в галените; или спайность может быть такой, что отсекает телесный угол куба, и поскольку их восемь, такая спайность дает нам октаэдр, который, однако, может быть сведен к тетраэдру путем отбрасывания всех параллельных граней как простых повторений той же спайности; это случай с флюоритом: или куб тессулярной системы может быть расщепляем по плоскостям, которые усекают все ребра куба; и поскольку их двенадцать, мы таким образом получаем додекаэдр с ромбическими гранями: это встречается в цинковой обманке. И таким образом мы видим происхождение различных примитивных форм Гаюи, тетраэдра, октаэдра и ромбического додекаэдра, все принадлежащие к тессулярной системе: — они, по сути, являются различными формами спайности этой системы.

5. Я не останавливаюсь на других инцидентах кристаллов, которые имеют отношение к форме, ни на блеске, гладкости и штриховке поверхностей. Ко всем таким инцидентам применяется общий принцип, что подобные части одинаково затронуты; и поэтому, если какие-либо части оказываются постоянно и определенно отличными от других частей того же сорта, они не являются подобными частями; и симметрия должна интерпретироваться со ссылкой на это различие.

Теперь мы должны рассмотреть выводы, которые были сделаны из этих инцидентов кристаллизации, в отношении интимной структуры тел.

ГЛАВА III. Умозрения, основанные на симметрии кристаллов.

1. Когда кристалл, как, например, кристалл галенита (сульфид свинца), легко делится на меньшие кубы, а эти — на еще меньшие, и так далее без предела, очень естественно представить себе исходный куб как действительно состоящий из малых кубических элементов; и вообразить, что философским отчетом о физической структуре такого вещества является утверждение, что оно составлено из кубических молекул. И когда кристалл галенита имеет внешне форму куба, нетрудно в такой концепции; ибо поверхность кристалла также мыслится как составленная из поверхностей его кубических молекул. Мы мыслим кристалл так устроенным, как мы мыслим стену, построенную из кирпичей.

Но если, как часто случается, кристалл галенита является октаэдром, требуется дальнейшее рассмотрение, чтобы понять его структуру, преследуя все ту же гипотезу. Минерал все еще, как и в другом случае, легко расщепляем на малые кубы, имеющие свои углы, повернутые к граням октаэдра. Поэтому эти грани больше не могут мыслиться как составленные из граней кубических элементов, из которых состоит целое. Если мы предположим, что груда таких малых кубов плотно построена вместе, но с уменьшающейся шириной вверху, так чтобы образовать пирамиду, грань такой пирамиды больше не будет плоской; она будет состоять из большого числа углов или ребер малых элементарных кубов. Казалось бы, на первый взгляд, поэтому, что такая грань не может представлять гладкую полированную поверхность кристалла.

Но когда мы подходим к тому, чтобы посмотреть более внимательно, эта трудность исчезает. Ибо насколько велики эти элементарные кубы? Мы не можем сказать, даже предполагая, что они действительно имеют какой-либо размер. Но мы знаем, что они должны быть, во всяком случае, очень малы; настолько малы, чтобы быть невоспринимаемыми нашими чувствами, ибо наши чувства не находят предела делимости минералов спайностью. Следовательно, поверхность пирамиды, описанной выше, не состояла бы из видимых углов или ребер, но была бы шероховатой от пятен невоспринимаемого размера; или, скорее, предполагая, что эти пятна становятся еще меньше, шероховатость становится гладкостью. И таким образом мы можем иметь кристалл с гладкой поверхностью, составленный из малых кубов таким образом, что их поверхности все наклонны к поверхности кристалла.

Гаюи, пораженный некоторыми случаями, в которых предположение о такой структуре кристаллов, по-видимому, удачно объясняло несколько их отношений и свойств, принял и выдвинул его как общую теорию. Малые элементы, из которых он предполагал кристаллы таким образом построенными, он назвал интегрантными молекулами. Форма этих молекул могла или не могла быть той же, что и примитивная форма, с которой, как предполагалось, начиналось его построение; но существовала, во всяком случае, тесная связь между этими формами, поскольку обе они основывались на спайности минерала. Положение, что кристаллы устроены тем способом, который я описывал, я назову теорией интегрантных молекул, и теперь я должен сделать некоторые замечания об основаниях этой теории.

2. В случае, о котором я говорил, минерал, использованный как пример, галенит, легко расщепляется на кубы, и кубы легко помещаются вместе так, чтобы соответствовать друг другу и заполнять пространство, которое они занимают. То же самое имеет место в минерале, который подсказал Гаюи его теорию, а именно известковый шпат. Кристаллы этого вещества легко делимы на ромбоэдры, форму, подобную кирпичу с косыми углами; и такие кирпичи могут быть построены вместе так, чтобы производить кристаллы всех огромных разновидностей формы, которые представляет известковый шпат. Этот вид кладки одинаково возможен во многих других минералах; но по мере того, как мы проходим через минеральное царство в нашем обзоре, мы вскоре находим случаи, которые предлагают трудности. Некоторые минералы расщепляются только в двух направлениях, некоторые только в одном; в таких случаях мы не можем путем спайности получить интегрантную молекулу определенной формы; одно из ее измерений, по крайней мере, должно оставаться неопределенным и произвольным. Опять же, в некоторых случаях мы имеем более трех различных плоскостей спайности, как в флюорите, где мы имеем четыре. Тело, ограниченное четырьмя плоскостями, есть тетраэдр; или если мы возьмем четыре пары параллельных граней, октаэдр. Но если мы попытаемся взять любую из этих форм для нашей интегрантной молекулы, мы встречаемся с этой трудностью: что совокупность таких форм не заполнит пространство. Возможно, эта трудность будет более легко понята общим читателем, если она будет рассмотрена со ссылкой на плоские фигуры. Легко будет видно, что число равных квадратов может быть сложено вместе так, чтобы заполнить пространство, которое они занимают; но если мы возьмем число равных правильных восьмиугольников, мы можем легко убедиться, что никакое возможное расположение не может заставить их покрыть плоское пространство, не оставляя пустых мест между ними. Подобным образом октаэдры или тетраэдры не могут быть расположены в твердом пространстве так, чтобы заполнить его. Они неизбежно оставляют пустоты. Следовательно, структура флюорита и подобных кристаллов была серьезным препятствием на пути теории интегрантных молекул. Эта теория была принята в первом случае, потому что части кристалла, полученные спайностью, могли быть построены в твердую массу; но это основание теории потерпело неудачу в таких случаях, как я описал, и поэтому теория, даже по представлениям ее приверженцев, больше не имела никаких притязаний на согласие.

Доктрина интегрантных молекул, однако, отнюдь не была оставлена сразу, даже в таких случаях. В этом и в других предметах мы можем заметить, что теория, однажды построенная и доведенная до деталей, имеет такую власть над умами тех, кто привык применять ее, что они будут пытаться поддерживать ее, вводя предположения, несовместимые с первоначальными основаниями теории. Таким образом, те, кто утверждает атомную теорию, примиряют ее с фактами, беря половины атомов; и таким образом теория интегрантных молекул поддерживалась для флюорита, представляя элементарные октаэдры, из которых построены кристаллы, как касающиеся друг друга только ребрами. Контакт поверхности с поверхностью среди интегрантных молекул был первым основанием теории; но это предположение, будучи здесь неприменимым, было заменено тем, которое сделало теорию больше не представлением фактов (спайностей), а простым геометрическим построением. Хотя, однако, неприменимость теории к таким случаям была таким образом в некоторой степени замаскирована для учеников Гаюи, было ясно, что перед лицом таких трудностей теория интегрантных молекул не могла удержать свое место как философская истина. Но она все еще отвечала цели (очень ценной, и той, которой кристаллография многим обязана) инструмента для расчета геометрических отношений частей кристаллов друг к другу: ибо интегрантные молекулы предполагались помещенными слой за слоем, каждый слой по мере нашего восхождения, уменьшаясь на определенное число молекул и рядов молекул; и расчет этих законов декремента был, по сути, лучшим методом, тогда известным, определения положений граней. Теория декрементов служила для выражения и определения, в большом числе наиболее очевидных случаев, законов явлений в кристаллических формах, хотя теория интегрантных молекул не могла быть поддержана как справедливый взгляд на структуру кристаллов.

3. Теория интегрантных молекул, однако, включала этот справедливый и важный принцип: что истинный взгляд на интимную структуру кристаллов должен включать и объяснять факты кристаллизации, то есть кристаллическую форму и спайность; и что он должен принимать их во внимание, согласно их степени симметрии. До сих пор все теории относительно элементов кристаллов должны соглашаться. И вскоре было видно, что это было, в действительности, все, что было установлено исследованиями Гаюи и его школы. Я уже, в «Истории», цитировал размышления Вейсса при совершении этого шага. «Когда в 1809 году», говорит он, «я опубликовал свою диссертацию, я разделял общее мнение относительно необходимости допущения и реальности существования примитивной формы, по крайней мере в смысле, не очень отличном от обычного смысла выражения». Затем он продолжает рассказывать, что искал основание для такого мнения, независимое от доктрины атомов, которую он, в общем с большим числом философов того времени в своей собственной стране, был склонен отвергнуть, склоняясь верить, что свойства тел определялись силами, которые действовали в них, а не молекулами, из которых они были составлены. Он добавляет, что, преследуя этот ход мыслей, он обнаружил, «что из его примитивных форм постепенно разворачивалось перед его руками то, что действительно управляет ими и не затронуто их случайными колебаниями; а именно, фундаментальные отношения их размеров», или, как мы теперь можем назвать их, оси симметрии. Со ссылкой на эти оси он обнаружил, как он продолжает говорить, что «множество внутренних оппозиций, необходимо и взаимно взаимозависимых, развиваются в кристаллической массе, каждое отношение имея свою полярность; так что кристаллический характер соразмерен этим полярностям». Характер этих полярностей, проявляется ли он в кристаллических гранях, спайности или любых других инцидентах кристаллизации, необходимо отображается в степени и виде симметрии, которыми обладает кристалл: и таким образом эта симметрия, во всех наших умозрениях относительно структуры кристаллов, необходимо занимает место того перечисления примитивных форм, которые были отвергнуты как несовместимые с наблюдаемыми фактами и лишенные здравого научного принципа.

5 Acad. Berlin. 1816, p. 307.

Здесь я могу лишь заметить то, о чем уже упоминал в «Истории минералогии»6, а именно: различие систем кристаллизации, введенное Вайсом и Моосом, получило поразительное подтверждение благодаря открытиям сэра Дэвида Брюстера, касающимся оптических свойств минералов. Великолепные явления, возникавшие при прохождении поляризованного света через кристаллы, как оказалось, варьировались в зависимости от того, принадлежали ли кристаллы к ромбоэдрической, квадратно-пирамидальной, прямоугольно-призматической или тесселярной системе. Оптическая симметрия в точности соответствовала геометрической симметрии. В двух первых системах кристаллы были одноосными в отношении своих оптических свойств; прямоугольно-призматические были двуосными; в то время как в тесселярной системе отсутствие преобладающей оси вообще препятствовало возникновению описываемых явлений. Оптические эксперименты должны были привести — и привели бы — к классификации кристаллов по вышеуказанным системам или чему-то почти равнозначному, даже если бы они еще не были упорядочены таким образом на основе внимания к их формам.

6 Hist. Ind. Sc. b. xv. c. v.

4. В то время как в Германии Вайс и Моос со своими последователями постепенно отбрасывали все лишнее в предыдущих кристаллографических гипотезах, философы в Англии также пытались представить себе строение кристаллов таким образом, чтобы оно было свободно от явно произвольных и несостоятельных вымыслов школы Гаюи. Эти попытки, однако, не увенчались большим успехом. Один из способов представления структуры кристаллов, который напрашивался сам собой, состоял в том, чтобы отвергнуть многогранные формы, которые Гаюи приписывал своим интегральным молекулам, и представить элементы кристаллов в виде сфер, причем свойства кристалла определялись бы не поверхностями, а положением элементов. Это было сделано Волластоном в «Философских трудах» за 1813 год. Он применил этот взгляд к тесселярной системе, в которой, действительно, применение не представляет трудности; и он показал, что октаэдрические и тетраэдрические фигуры могут быть выведены из симметричного расположения равных шариков. Но хотя при этом он проявил понимание условий задачи, он, по-видимому, утратил связь с реальным вопросом, когда попытался перейти к другим системам кристаллизации. Ибо он объяснил ромбоэдрическую систему, предположив, что сферы превращаются в сфероиды. Такая процедура вовлекла его в необоснованную и бесполезную гипотезу: ибо с какой целью мы вводим расположение атомов (вместо их фигуры) как способ объяснения симметрии кристаллизации, когда на следующем шаге мы приписываем атому, посредством произвольного вымысла, симметрию фигуры того же рода, которую нам предстоит объяснить? Столь же легко и допустимо предположить элементарный ромбоэдр, как и предположить элементарные сфероиды, из которых построены ромбоэдры.

5. Можно привести множество гипотез такого же рода, разработанных как минералогами, так и химиками. Но почти все подобные спекуляции велись с самым удивительным пренебрежением к принципу, который, очевидно, является единственным здравым основанием, на котором они могут строиться. Принцип таков: все гипотезы относительно расположения элементарных атомов тел в пространстве должны строиться с учетом общих фактов кристаллизации. Истинность и важность этого принципа не вызывают сомнений. Ибо если мы выдвигаем какую-либо гипотезу относительно способа связи элементарных частиц тел, это должно делаться с целью представить себе силы, которые их связывают, и результаты этих сил, проявляющиеся в свойствах тел. Теперь же силы, которые связывают частицы тел, превращая их в кристаллические, являются, очевидно, химическими силами. Кристаллизуются только определенные химические соединения; и в кристаллах сила сцепления, удерживающая частицы вместе, никак не может быть отделена или обособлена от химической силы, посредством которой соединены их элементы. Подразумевается, что элементы соединены именно потому, что результатом является определенное, по-видимому, однородное вещество. Свойства сложных тел зависят от элементов и способа их соединения; ибо, по сути, они включают в себя все, от чего могут зависеть свойства. Нет никаких иных обстоятельств, кроме этих, которые могли бы повлиять на свойства тела. Следовательно, все те свойства, которые имеют отношение к пространству, а именно кристаллические свойства, не могут зависеть ни от чего иного, кроме как от расположения элементарных молекул в пространстве. Эти свойства являются фактами, которые любая гипотеза о расположении молекул должна объяснить или, по крайней мере, сделать мыслимыми; и все подобные гипотезы, все построения тел посредством предполагаемых расположений молекул не могут иметь иной философской цели, кроме как объяснение фактов такого рода. Если они этого не делают, то они являются лишь произвольными геометрическими вымыслами, которые никоим образом не могут быть подтверждены или санкционированы изучением природы, а потому не заслуживают никакого внимания.

6. Те философы, которые пытались представить способ, каким тела строятся путем соединения своих химических атомов, часто брались показать не только то, что атомы соединены, но и то, в каких положениях и конфигурациях они соединены. И поистине примечательно, как я уже говорил, что они делали это почти в каждом случае без какого-либо учета кристаллического характера результирующих соединений; из которого одного мы получаем хоть какой-то свет относительно отношения их элементов в пространстве. Так, д-р Дальтон в своих «Основах химии», где он представил миру Атомную теорию как выражение учения об определенных и кратных пропорциях, также опубликовал большую коллекцию диаграмм, демонстрирующих то, что он считал конфигурацией атомов в огромном числе наиболее распространенных комбинаций химических элементов. Теперь же эти гипотетические диаграммы никоим образом не соответствуют по характеру своей симметрии соединениям, какими мы находим их, когда они проявляют свою симметрию в кристаллическом состоянии. Карбонат извести в действительности обладает треугольной симметрией, поскольку он принадлежит к ромбоэдрической системе; карбонат извести д-ра Дальтона был бы косой ромбической призмой или пирамидой. Сульфат барита в действительности является двух-двухчленным; диаграмма д-ра Дальтона делает его двух-одночленным. Квасцы в действительности являются октаэдрическими или тесселярными; но согласно диаграмме это не могло бы быть так, поскольку два конца атома не симметричны. И то же самое отсутствие соответствия между фактами и гипотезой проходит через всю систему. Нас не должно удивлять, что теоретическое расположение атомов не объясняет факты кристаллизации; ибо создание такого объяснения было бы вторым шагом в науке, столь же великим, как и первый — открытие атомной теории в ее химическом смысле. Но мы можем позволить себе удивиться тому, что полное расхождение между всеми фактами кристаллизации и фигурами, принятыми в теории, не вызвало никаких сомнений в обоснованности способа философствования, с помощью которого была построена эта часть теории.

7. Некоторое небольшое соответствие между гипотетическими расположениями химических атомов и фактами кристаллизации, по-видимому, было достигнуто некоторыми из теоретиков, на которых мы здесь ссылаемся, хотя этого отнюдь недостаточно, чтобы показать должное убеждение в важности вышеуказанного принципа. Так, Волластон в упомянутом выше эссе, показав, что симметричное расположение равных шариков привело бы к октаэдрическим и другим тесселярным фигурам, замечает, вполне справедливо, что металлы, являющиеся простыми телами, кристаллизуются в таких формах. М. Ампер7 также в 1814 году опубликовал краткое описание гипотезы несколько иного рода и заявил, что развил это предположение в мемуарах, которые, насколько мне известно, еще не были опубликованы. В этом сообщении он представляет тела состоящими из молекул, которые, будучи расположены в полиэдрической форме, образуют частицы. Эти репрезентативные формы частиц зависят от химических законов. Так, частицы кислорода, водорода и азота состоят каждая из четырех молекул. Отсюда делается вывод, что частицы закиси азота состоят из двух молекул кислорода и двух молекул азота; и аналогичные выводы делаются относительно других веществ. Эти выводы, хотя и выраженные с помощью введенных таким образом многогранников, подкрепляются скорее химическими, нежели кристаллографическими сравнениями. Автор действительно ссылается на кристаллизацию нашатыря как на аргумент8; но поскольку все формы, которые он вводит, по-видимому, принадлежат к тесселярной системе кристаллизации, в его рассуждениях нет ничего отличительного; а следовательно, с кристаллографической точки зрения, нет ничего весомого в пользу этой теории.

7 Ann. de Chimie, tom. xc. p. 43.

8 Ann. de Chimie, tom. xc. p. 83.

8. Любая гипотеза, которая ввела бы какой-либо принцип химического порядка среди фактических форм минералов, заслуживала бы внимания. На первый взгляд, ничто не может казаться более аномальным, чем формы, которые встречаются. У нас действительно есть один широкий факт, который имеет обнадеживающий вид — тесселярные формы, в которых кристаллизуются чистые металлы. Высшая степень химической и геометрической простоты совпадает: нерегулярность исчезает именно там, где она исключается вышеуказанным соображением, что симметрия химического состава должна определять симметрию кристаллической формы9.

9 Inasmuch as this law, that the
simple metals crystallize in tessular
forms, is the most signal example of
that connexion between the chemical
nature of a body and its crystalline
form, I in the former Edition stated
it with as much generality as I could
find any ground for, and I should
have been glad if I could have added
confirmation of the law, derived from
later observations. But the most
recent investigations of crystallographers appear to have afforded exceptions rather than examples of the
rule. Arsenic and Tellurium are
said to be rhombohedral. Antimony,
stated by Haüy to be octahedral (and
therefore tessular), has been found by
more modern observers to be rhombohedral. Tin has been obtained by
Professor Miller in beautiful crystals
belonging to the pyramidal system.
Professor Nöggerath has observed in
Zinc, after cooling from fusion, hexagonal cleavage, rendering it probable
that the mineral crystallized in rhombohedrons having their axes vertical,
like ice. G. Rose conceives it highly
probable that Osmium and Iridium
are rhombohedral. (Poggendorf. Bd. liv.)

 But all the more perfect metals are
tessular; namely, Gold, Silver, Mercury, Platinum, Iron, Copper; also
Bismuth [?] Perhaps the observation
in which the crystallization of Zinc
is affected by its position is, on that
very account, no sufficient evidence
of its free crystallization. We can
hardly conceive a collection of perfectly simple, similar particles to
crystallize so as to have one pre-eminent axis, without some extraneous action affecting them.

Но если мы перейдем к любому другому классу кристаллических форм, мы вскоре обнаружим, что теряемся в своих попытках проследить хоть какую-то нить порядка. У нас действительно есть много больших групп, связанных очевидными аналогиями; как ромбоэдрические карбонаты извести, магнезии, железа, марганца; — призматические карбонаты и сульфаты извести, барита, стронция, свинца. Но даже в них мы не можем сформировать никакой правдоподобной гипотезы о расположении элементов; а в других случаях, к которым мы естественно обращаемся, мы не можем найти ничего, кроме путаницы. Например, если мы рассмотрим оксиды металлов: — оксиды железа являются ромбоэдрическими и тесселярными; оксиды меди — тесселярными; оксиды олова, титана, марганца — квадратно-пирамидальными; оксиды сурьмы — призматическими; и у нас есть другие формы для других веществ.

Можно добавить, что если мы примем во внимание оптические свойства, которые, как мы уже заявляли, имеют постоянные отношения к кристаллическим формам, путаница еще более возрастает; ибо оптические размеры варьируются по величине, хотя и не по симметрии, там, где химия не может обнаружить никакой разницы в составе.

9. Мы не оставим эту тему, однако, не заметив гораздо более многообещающего аспекта, который она приобрела благодаря обнаружению таких групп, о которых говорится в последней статье; или, другими словами, благодаря открытию Митчерлихом изоморфизма. Согласно этому открытию, существуют различные элементы, которые могут занимать места друг друга в кристаллических телах либо без какого-либо изменения кристаллической формы, либо, самое большее, с лишь незначительным изменением ее размеров. Такую группу элементов мы имеем в землях извести и магнезии, протоксидах железа и марганца: ибо карбонаты всех этих оснований встречаются в виде кристаллов ромбоэдрической системы, причем характерный угол почти одинаков во всех. Теперь же известь и магнезия, согласно открытиям современной химии, действительно являются оксидами металлов; и поэтому все эти карбонаты имеют сходное химическое строение, в то время как они также имеют сходную кристаллическую форму. Можем ли мы разработать какое-либо расположение молекул, с помощью которого эта связь химического и геометрического свойства могла бы быть представлена, или нет, мы не можем не рассматривать эту связь как чрезвычайно важный факт в строении тел; и такие факты с большей вероятностью, чем любые другие, дадут нам некоторое понятное представление об отношениях предельных частей тел. То же самое можно сказать обо всех других изоморфных или плезиоморфных группах10. Например, у нас есть ряд минералов, которые принадлежат к одной и той же системе кристаллизации, но в которых химический состав на первый взгляд кажется очень разнообразным: а именно, шпинель, плеонаст, ганит, франклинит, хромистый железняк, магнитный железняк: но Абих показал, что все они могут быть сведены к общей химической формуле; — они являются биоксидами одного набора оснований, соединенными с триоксидами другого набора. Возможно, какой-нибудь математик сможет разработать некоторое геометрическое расположение такой группы элементов, которое могло бы обладать свойствами тесселярной системы. Гипотетические расположения атомов, выражающие таким образом как химическую, так и кристаллическую симметрию, которые, как мы знаем, присущи веществу, были бы ценными шагами в аналитической науке; и когда они были бы должным образом проверены, гипотезы могли бы быть легко лишены своего атомного характера.

10 See Hist. Ind. Sc. b. xv. c. vi.

Таким образом, как мы уже говорили, минералогия, понимаемая в своем более широком смысле как аналог химии, имеет одной из своих главных целей открытие тех отношений элементов тел, которые имеют отношение к пространству. В этом исследовании фундаментом всех здравых спекуляций является вид и степень симметрии формы, которую мы находим в определенных химических соединениях: и задача, стоящая в настоящее время перед исследователем, состоит в том, чтобы разработать такие расположения молекул, которые отвечали бы условиям как химии, так и кристаллографии.

Теперь мы переходим к классификационным наукам, одной из которых является минералогия, хотя до сих пор она была наименее успешной.

КНИГА VIII.

ФИЛОСОФИЯ КЛАССИФИКАЦИОННЫХ НАУК.

Там, где определенное видимое различие между вещами (хотя, возможно, само по себе и маловажное) соответствует неизвестно какому количеству других различий, пронизывающих не только их известные свойства, но и свойства еще не открытые, признание этого различия в качестве основания специфического отличия является не факультативным, а обязательным.

Джон С. Милль, «Система логики», кн. 1, гл. vii. § 4.

КНИГА VIII.

ФИЛОСОФИЯ КЛАССИФИКАЦИОННЫХ НАУК.

ГЛАВА I. Идея сходства как определяющая использование общих имен.

1. Объект главы. — Не только классификационные науки, но и применение имен к вещам самым грубым и ненаучным образом зависит от того, что мы воспринимаем их как подобные друг другу. Поэтому мы должны попытаться проследить влияние и действие Идеи Сходства в обычном использовании языка, прежде чем говорить об условиях, при которых она приобретает свою максимальную точность и эффективность.

Моей целью будет показать в этом, как и в предыдущих случаях, что чувственные впечатления воспринимаются актами разума; и что эти ментальные акты необходимо предполагают определенные отношения, которые могут стать предметами умозрительного рассуждения. Мы должны будем, если сможем, уловить и привести к ясному видению принципы, которые включает в себя отношение подобного и неподобного, и способ, которым эти принципы были развиты.

2. Единство индивида. — Но прежде чем мы сможем рассматривать несколько вещей как подобные или неподобные, мы должны быть способны воспринимать каждую из них саму по себе как одну вещь. На первый взгляд может показаться, что это восприятие возникает непосредственно из впечатлений на наши чувства, без какого-либо акта наших мыслей. Однако самое небольшое внимание позволяет нам увидеть, что такое выделение особых объектов требует как ментальной операции, так и ощущения. Как, например, без проявления ментальной активности мы можем увидеть одно дерево в лесу, где их много? Перед нами развернута коллекция цветов и форм, зеленых и коричневых, темных и светлых, неровных и прямых: это все, что дает или может дать ощущение. Но мы связываем один коричневый ствол с одной частью зеленой массы, исключая остальное, хотя соседние листья и ближе по смежности, и более похожи по внешнему виду, чем ствол. Таким образом, перед нами одно дерево; но это единство дается самим разумом. Мы видим зеленое и коричневое, но мы должны создать дерево, прежде чем сможем его увидеть.

То, что эта композиция наших ощущений, образующая одну вещь, подразумевает наш собственный акт, будет, пожалуй, более охотно признано, если мы еще раз обратим внимание на то, как мы иногда пытаемся имитировать и записывать объекты зрения с помощью рисования. Когда мы делаем это, как мы уже отмечали, мы обозначаем это единство каждого объекта, проводя линию, чтобы отделить части, которые мы включаем, от тех, которые мы исключаем; — контур. Эта линия не соответствует ничему, что мы видим; начинающий рисовать испытывает большие трудности в ее различении; ему, по сути, приходится ее создавать. Это, как сказал художник нашего времени1, вымысел: но это вымысел, используемый для обозначения реального акта разума; для обозначения единичности объекта в нашем представлении. Как мы говорили в другом месте, мы видим линии, но особенно контуры, мысленно проводя их сами.

1 Phillips On Painting,—Design.

Тот же акт концепции, который контур таким образом представляет и увековечивает в видимых объектах, — та же комбинация чувственных впечатлений в единицу — осуществляется также в отношении объектов всех наших чувств: и единство, приданное таким образом каждому объекту, является необходимым предварительным условием для того, чтобы его можно было назвать или представить каким-либо иным образом.

Но можно сказать: разве это произвольный акт с нашей стороны, что мы соединяем ветви одного и того же дерева или конечности одного и того же животного? Имеем ли мы в равной степени силу и право сделать ветвь ели частью соседнего дуба? Можем ли мы включить в контур человека любой объект, с которым он случайно соприкасается?

Такие предположения явно абсурдны. И ответ заключается в том, что, хотя мы придаем единство объектам актом мысли, это происходит не произвольным актом, а процессом, подчиненным определенным условиям; — условиям, которые исключают такие несообразные комбинации, о которых только что говорилось.

Каковы эти условия, которые регулируют наше восприятие объекта как единого? — которые определяют, какая часть наших впечатлений принадлежит, а какая не принадлежит одной и той же вещи?

3. Условие единства. — Я отвечаю, что первичным и фундаментальным условием является то, что мы должны быть способны делать понятные утверждения относительно объекта и придерживаться той веры, выражением которой являются утверждения. Дерево растет, сбрасывает листья осенью и снова распускается весной, качается на ветру или падает перед бурей. И к дереву относятся все те части, которые должны быть включены, чтобы такие декларации и мысль, которую они передают, имели связный и постоянный смысл. Это его ветви, которые качаются и падают вместе с его стволом; это его листья, которые растут на его ветвях. Постоянные связи, которые мы наблюдаем, — постоянные среди несвязанных изменений, затрагивающих окружающие явления, — это то, что мы связываем вместе как принадлежащее к одному объекту. Эта постоянство является условием нашего представления объекта как единого. Связанные изменения всегда могут быть описаны с помощью утверждений; и связь видна в тождестве субъекта последовательных предикаций; в возможности применения многих глаголов к одному существительному. Поэтому мы можем выразить условие единства объекта следующим образом: утверждения относительно объекта должны быть возможны: или, скорее, мы должны сказать, что акты веры, которые провозглашают такие утверждения, должны быть возможны.

Может показаться излишним излагать в столь абстрактной и отдаленной форме основания процесса, столь же простого, как наше представление объекта как единого. Но то же самое условие, к которому мы таким образом пришли как к существенному принципу единства объектов, а именно, что суждения должны быть возможны, будет неоднократно встречаться в настоящей главе; и это может послужить иллюстрацией наших взглядов, чтобы показать, что это условие пронизывает даже самые простые случаи.

4. Виды. — Ментальный синтез, о котором мы таким образом говорили, дает нам знание об индивидуальных вещах; он позволяет мне воспринимать то конкретное дерево или человека, которого я сейчас вижу, или, с помощью памяти, дерево или человека, которых я видел вчера. Но знание, с которым мы здесь в основном имеем дело, — это не знание индивидов, а знание видов; таких классов, которые обозначаются общими именами. Мы должны делать утверждения относительно дерева или человека в целом, не обращая внимания на то, что свойственно этому человеку или тому дереву.

Теперь ясно, что определенные индивидуальные объекты называются человеком или деревом в силу некоторого сходства, которым они обладают. Если бы у нас не было способности воспринимать в окружающих нас явлениях сходство и несходство, мы вообще не могли бы рассматривать объекты как распределенные по видам. Впечатления чувств теснились бы на нас, но, будучи несравненными друг с другом, они уплывали бы, как морские волны, и каждое исчезало бы из нашего созерцания, когда ощущение угасало. То, что мы воспринимаем окружающие объекты как принадлежащие к постоянным видам, как являющиеся людьми и лошадьми, дубами и розами, проистекает из того, что у нас есть идея сходства и что мы применяем ее привычно, и настолько, насколько требует такая классификация.

Мы можем не только использовать идею сходства таким образом, но и применяем ее непрерывно и повсеместно ко всей массе и потоку наших ощущений. Ибо у нас нет внешних ощущений, к которым мы не могли бы применить тот или иной язык; и любой язык обязательно подразумевает распознавание сходств. Мы не можем назвать объект зеленым или круглым, не сравнив в своих мыслях его цвет или форму с формой и цветом, увиденными в других объектах. Все наши ощущения, следовательно, без какого-либо исключения по виду или времени, подвергаются этому постоянному процессу классификации; и идея сходства постоянно действует, распределяя их по видам, по крайней мере, настолько, насколько этого требует использование языка.

Мы приходим тогда снова к вопросу: на каком принципе, при каких условиях Идея Сходства действует таким образом? Каковы пределы классов, сформированных таким образом? Где заканчивается то сходство, которое побуждает и дает нам право называть вещь деревом? Какое универсальное правило существует для применения общих имен, чтобы мы не применяли их неправильно?

5. Не создаются определениями. — Возможно, кто-то ожидал бы в ответ на эти вопросы определение или серию определений; — мог бы вообразить, что можно было бы дать некоторое описание дерева, которое показало бы, когда термин применим, а когда нет; и что мы могли бы построить свод правил, которым такие описания должны соответствовать. Но при рассмотрении станет ясно, что реальное решение нашей трудности не может быть получено таким образом. Ибо, во-первых, такие описания должны быть даны словами и, следовательно, должны предполагать, что мы уже удовлетворили себя тем, как слова должны использоваться. Если мы определим дерево как «живое существо без способности к произвольному движению», нас попросят определить «живое существо»; и очевидно, что это возобновление требования определения может повторяться бесконечно; и, следовательно, мы не можем таким образом прийти к окончательному принципу. И, во-вторых, большинство тех, кто использует язык, даже с большой точностью и последовательностью, сочли бы трудным или невозможным дать хорошие определения даже нескольким общим именам, которые они используют; и поэтому их практика не может регулироваться какой-либо молчаливой ссылкой на такие определения. Что определения терминов имеют большую пользу и важность на своем месте, мы скоро увидим; но их место не в том, чтобы регулировать использование обычного языка.

Что же тогда, еще раз, является этим регулятивным принципом? Каким правилам следуют люди при использовании слов, чтобы обычно избегать путаницы и двусмысленности? Как они приходят к тому, чтобы понимать друг друга так хорошо, как они обычно это делают, относительно пределов классов, которые никогда не были определены и которые они не могут определить? Какова общая Конвенция или Условие, которому они следуют?

6. Условие использования терминов. — На это мы отвечаем, что Условие, которое регулирует использование языка, состоит в том, что он должен быть пригоден для использования; — то есть, что общие утверждения должны быть возможны. Термин дерево применим настолько, насколько он полезен для выражения нашего знания о деревьях: — так, мы знаем, что деревья закреплены в земле, имеют твердый ствол, ветви, листья и многие другие свойства. В отношении всех объектов, которые окружают нас, у нас есть огромный запас знаний о таких свойствах, и мы используем имена объектов таким образом, который позволяет нам выражать эти свойства.

Но связь таких свойств изменчива и неопределенна. Некоторые свойства постоянно соединены, другие — лишь изредка. Листья разных дубов похожи друг на друга, ветви похожи гораздо меньше и могут очень сильно различаться. Термин дуб не позволяет нам сказать, что все дубы имеют прямые ветви или все — кривые. Термины могут выражать свойства только постольку, поскольку они постоянны. Поэтому не только накопление огромной массы знаний о свойствах и атрибутах объектов, но и наблюдение за привычной связью таких свойств необходимо, чтобы направить нас к последовательному применению терминов: — чтобы позволить нам применять их так, чтобы выражать истины. Но здесь мы снова в значительной степени обеспечены необходимыми знаниями и наблюдениями благодаря обычному ходу нашего существования. Непрерывный поток опыта поставляет нам неисчислимое количество таких наблюдаемых связей. Все люди заметили, что ассоциации одной и той же формы листьев более постоянны, чем одной и той же формы ветвей; — что, хотя люди ходят в разных позах, никто не ходит на четвереньках; и таким образом термин дуб применяется так, чтобы включать те случаи, в которых листья похожи по форме, хотя ветви непохожи; и хотя мы отказались бы применять термин человек к классу существ, которые привычно и без принуждения использовали четыре ноги, мы не испытываем никаких сомнений в том, чтобы прикрепить его к людям с очень разными фигурами. Весь человеческий опыт, состоящий из таких наблюдаемых связей, дает нам материалы даже для огромного множества имен, которые содержит человеческий язык; все эти имена, как мы сказали, регулируются в своем применении условием выражения такого опыта.

Таким образом, среди бесчисленных комбинаций свойств и делений классов, которые подразумевает структура языка, едва ли какие-либо являются произвольными или капризными. Слово, которое выражало бы просто прихотливую коллекцию несвязанных атрибутов, едва ли можно было бы назвать словом; ибо о такой коллекции свойств нельзя было бы утверждать никакой истины, и слово исчезло бы из-за отсутствия какого-либо случая, в котором его можно было бы использовать. Хотя многое в ткани языка кажется, не без оснований, фантастическим и чисто условным, на самом деле это не так. Ассоциации и различия фразеологии не более причудливы, чем это необходимо, чтобы заставить их соответствовать кажущимся капризам природы или мысли; и хотя многое в языке можно назвать условным, конвенции существуют ради выражения какой-то истины или мнения, а не ради них самих. Принцип, что условием использования терминов является возможность общих, понятных, последовательных утверждений, истинен в самом полном и обширном смысле.

7. Термины могут иметь различное использование. — Термины, с которыми мы здесь больше всего связаны, — это имена классов естественных объектов; и когда мы говорим, что принцип и предел таких имен — это их использование при выражении суждений относительно классов, ясно, что многое будет зависеть от вида суждений, которые мы в основном должны выразить: и что одно и то же имя может иметь разные пределы, в зависимости от цели, которую мы имеем в виду. Например, включен ли кит должным образом в общий термин рыба? Когда люди занимаются ловлей морских животных, основные черты процесса одинаковы, как бы животные ни различались; поэтому киты классифицируются вместе с рыбами, и мы говорим о китобойном промысле. Но если мы посмотрим на аналогии организации, мы обнаружим, что согласно им кит явно не рыба, а зверь (ограничивая этот термин, ради ясности, сосущими зверями или млекопитающими). В естественной истории, следовательно, кит не включен в число рыб. Неопределенные и разнообразные суждения, которые язык используется для провозглашения в ходе обычной практической жизни, заменяются более связной и систематической коллекцией свойств, когда мы начинаем стремиться к научному знанию. Но мы рассмотрим в дальнейшем принцип классификаций естественной истории; наш нынешний предмет — применение Идеи Сходства в обычной практике и обычном языке.

8. Градация видов. — Общие имена, таким образом, включают многих индивидов, ассоциированных в силу сходств и постоянно связанных свойств; и такие имена применимы настолько, насколько они служат для выражения таких свойств. Эти коллекции индивидов называются Видами, Сортами, Классами.

Но эта ассоциация частностей способна иметь степени. Как индивиды в силу своих сходств образуют Виды, так и виды вещей, хотя и разные, могут быть похожи друг на друга, чтобы снова быть ассоциированными в более высокий Класс; и может быть несколько последовательных шагов такой классификации. Человек, лошадь, дерево, камень — каждое является именем Вида; но животное включает первые два и исключает другие; живое существо — это термин, который включает животное и дерево, но не камень; тело включает все четыре. И такая субординация видов может быть прослежена очень широко в устройствах языка.

Условие использования более широких имен Классов такое же, как и более узких; — они хороши настолько, насколько они служат для выражения истинных суждений. В обычном языке, хотя такой порядок общности может во множестве случаев быть легко различим, к нему не обращаются систематически и широко; но эта субординация и градуированная всеохватность является сущностью методов и номенклатур естественной истории, как мы скоро должны будем показать.

Но такая субординация не лишена своей пользы даже в обычных случаях, и когда она выражена в терминах обычного языка. Так, организованное тело — это термин, который включает растения и животных; животное включает зверей, птиц, рыб; зверь включает лошадей и собак; собаки, в свою очередь, — это борзые, спаниели, терьеры.

9. Характеры видов. — Теперь, когда у нас есть такая Серия Имен и Классов, мы обнаруживаем, что мы непреодолимо принимаем как должное, что каждый класс имеет некоторый Характер, который отличает его от других классов, включенных в высшее деление. Мы спрашиваем, какой зверь — собака; какое животное — зверь; и мы предполагаем, что такие вопросы допускают ответ; — что каждый вид имеет некоторый знак или знаки, с помощью которых он может быть описан. И такие описания могут быть даны: животное — это организованное тело, обладающее ощущением и волей; человек — это разумное животное. Соглашаемся ли мы с точностью этих определений или нет, мы допускаем уместность их формы. Если мы утверждаем, что эти определения неверны, мы должны верить, что некоторые другие верны, как бы трудно ни было их подобрать. Мы питаем убеждение, что среди вещей, так классифицированных и названных, должна быть возможность определить каждую.

Теперь, что является фундаментом этого постулата? Каково основание этого предположения, что должно существовать определение, которого мы никогда не видели и которое, возможно, никто не видел в удовлетворительной форме? Знание этого определения никоим образом не является необходимым для того, чтобы мы использовали слово с уместностью; ибо любой может делать истинные утверждения о собаках, но кто может определить собаку? И все же, если определение не является необходимым, чтобы позволить нам использовать слово, почему оно необходимо вообще? Я допускаю, что мы обладаем неразрушимым убеждением, что должен существовать такой характер каждого вида, который обеспечит определение; но я спрашиваю, на чем покоится это убеждение.

Я отвечаю, что наше убеждение в том, что должны существовать характерные знаки, с помощью которых вещи могут быть определены словами, основано на предположении о необходимой возможности рассуждения.

Отнесение любого объекта или концепции к своему классу без определения может дать нам убеждение, что он разделяет свойства своего класса, но такая классификация не позволяет нам рассуждать об этих свойствах. Когда мы рассматриваем человека как животное, мы приписываем ему в мысли аппетиты, желания, привязанности, которые мы привычно включаем в наше понятие животного: но если мы не выразили их в каком-либо определении или признанном описании термина животное, мы не можем использовать это убеждение в рассуждении. Но если мы описали животных как «побуждаемых к действию аппетитами и страстями», мы можем не только думать, но и сказать: «человек — это животное, и поэтому он побуждается к действию аппетитами и страстями». И если мы добавим дальнейшее определение, что «человек — это разумное животное», и если окажется, что «разум подразумевает соответствие правилу действия», мы можем тогда далее сделать вывод, что природа человека состоит в том, чтобы приводить результаты животного аппетита и страсти в соответствие с правилом действия.

Возможность следования любому такому ходу рассуждения, как этот, зависит от определений животного и человека, которые мы ввели; и возможность рассуждения относительно объектов вокруг нас, неизбежно предполагаемая нами из устройства нашей природы, мы предполагаем, следовательно, возможность таких определений, которые могут таким образом составлять часть нашей дедукции, и существование таких определяющих характеров.

10. Трудность определений. — Но хотя люди на таких основаниях вынуждены делать постоянные и настойчивые требования определений терминов, которые они используют в своих спекуляциях, они, по сути, далеки от того, чтобы быть способными полностью реализовать постулат, на котором они действуют, что они должны быть способны найти определения, которые по логическому следствию приведут к истинам, которые они ищут. Постулат упускает из виду процесс, посредством которого формируются наши классы вещей и применяются наши имена. Этот процесс, состоящий, как мы уже сказали, в наблюдении постоянных связей свойств и в закреплении их путем приписывания имен, имеет природу процесса Индукции, о котором мы впоследствии должны будем говорить. И постулат настолько верен, что этот процесс индукции, будучи однажды выполненным, его результат обычно может быть выражен с помощью нескольких определений и может, таким образом, привести путем дедукции к ряду реальных истин.

Но в предметах, где мы в основном находим такую субординацию классов, о которой мы говорили, этот процесс дедукции редко имеет большое значение: например, в отраслях естественной истории. И все же именно в этих предметах существование и важность этих характерных знаков, о которых мы говорили, в основном выходит на первый план. При рассмотрении этих знаков, однако, мы вступаем в методы, которые являются техническими и научными, а не популярными и общими. И прежде чем мы сделаем этот переход, у нас есть замечание, которое нужно сделать относительно того, как писатели, без ссылки на физику или естественную историю, говорили о видах, их субординации и их знаках.

11. «Пять слов». — Эти вещи — Природа и Отношения Классов — были, по сути, предметами детального и технического рассмотрения логиками школы Аристотеля. Порфирий написал Введение к Категориям этого философа, которое озаглавлено «О пяти словах». «Пять слов» — это Род, Вид, Различие, Свойство, Акциденция. Род и Вид — это высшие и низшие классы, и утверждается2, что они способны к повторной субординации. «Наиболее общий Род» — это самый широкий класс; «наиболее специальный Вид» — самый узкий. Между ними находятся промежуточные классы, которые являются Родами по отношению к тем, что ниже, и Видами по отношению к тем, что выше их. Так, Бытие — это наиболее общий Род; под ним — Тело; под Телом — Живое Тело; под ним снова Животное; под Животным — Разумное Животное, или Человек; под Человеком — Сократ и Платон, и другие индивидуальные люди.

2 Porphyr. Isagog. c. 23.

Различие — это то, что добавляется к роду, чтобы сделать вид; так, Разумное — это Различие, посредством которого род Животное становится видом Человек; Различие в этом Техническом смысле — это «Специфическое», или видообразующее Различие3. Оно формирует Определение для целей логики и соответствует «Характеру» (специфическому или родовому) Естествоиспытателей. Действительно, многие из них, как, например, Линней в своей «Philosophia Botanica», всегда называют эти Характеры Различием, посредством традиционного применения перипатетических терминов искусства.

3 εἰδοποιός.

Из двух других слов, Свойство — это то, что, хотя и не используется при определении класса, принадлежит каждой его части4: это «То, что случается со всем классом, только с ним и во все времена; как способность смеяться — это Свойство человека».

4 Isagog. c. 4

Акциденция — это то, что может присутствовать и отсутствовать без разрушения субъекта, как сон — это Акциденция (вещь, которая случается) для человека.

Мне не нужно останавливаться далее на этой системе технических терминов. Наиболее примечательные моменты в ней — те, которые я уже отметил; доктрина последовательной Субординации родов и фиксация внимания на Специфическом Различии. Эти доктрины, хотя и изобретенные для того, чтобы сделать рассуждение более систематическим, и в период, предшествующий существованию какой-либо Классификационной Науки, по любопытному контрасту с намерениями их основателей, почти не нашли применения в науках Рассуждения, но были широко применены и развиты в Естественной Истории, которая возникла в более поздние времена.

Теперь мы должны рассмотреть принципы, на которых эта наука (Естественная История) основывается, и объяснить, какие специфические и технические процессы она использует в дополнение к тем, что присущи обычному мышлению и обычному языку.

ГЛАВА II. Методы естественной истории, регулируемые Идеей Сходства.

Секция I. — Естественная история в целом.

1. Идея Сходства в естественной истории. — Различные отрасли естественной истории, поскольку они являются лишь классификационными науками и не зависят от физиологических взглядов, основываются на той же Идее Сходства, которая является основанием применения имен, более или менее общих, обычного языка. Но природа науки требует, чтобы для ее целей эта Идея применялась более точным и строгим образом, чем в ее обычном и популярном использовании; точно так же, как это происходит в отношении других Идей, на которых основывается наука; — например, как идея пространства дает начало, в популярном использовании, отношениям, подразумеваемым в предлогах и прилагательных, которые относятся к положению и форме, и в своем научном развитии дает начало более точным отношениям геометрии.

То, как Идея Сходства была применена, чтобы привести к построению науки, лучше всего видно в Ботанике: ибо в Классификации Животных мы неизбежно руководствуемся рассмотрением функции частей; то есть идеей цели, а не только сходства: и в Минералогии попытки классификации на принципах Естественной Истории до сих пор были очень несовершенно успешными. Но в Ботанике у нас есть пример отрасли знания, в которой систематическая классификация была осуществлена с большой красотой и преимуществом; и в которой особенности и принципы, от которых должна зависеть такая классификация, были тщательно изучены. Многие из главных ботаников, как Линней, Адансон, Декандоль, не только практически применили, но и теоретически провозгласили то, что они считали здравыми максимами классификационной науки: и таким образом позволили нам с уверенностью представить читателю философию этого вида науки.

2. Условие ее использования. — Мы можем начать с замечания, что Идея Сходства в своем систематическом использовании регулируется тем же принципом, о котором мы уже говорили как о регулирующем распределение вещей по видам и назначение имен в несистематическом мышлении и речи; а именно, условием, что общие суждения должны быть возможны. Но поскольку в этом случае суждения должны быть научной формы и точности, сходство должно рассматриваться с соответствующей точностью; и его последствия должны прослеживаться устойчивыми и отчетливыми процессами. Естествоиспытатели должны для своих целей использовать сходства объектов техническим образом. Этот технический процесс можно рассматривать как состоящий из трех шагов; — Фиксация сходств; Использование их при создании классификации; Средства применения классификации. Эти три шага можно назвать Терминологией, Планом Системы и Схемой Характеров.

Секция II. — Терминология.5

5 Decandolle and others use the
term Glossology instead of Terminology, to avoid the blemish of a word
compounded of two parts taken from
different languages. The convenience
of treating the termination ology (and
a few other parts of compounds) as
not restricted to Greek combinations,
is so great, that I shall venture, in
these cases, to disregard this philological scruple.

3. Терминология означает коллекцию терминов, или технических слов, которые принадлежат науке. Но при фиксации значения терминов, по крайней мере описательных терминов, мы неизбежно фиксируем в то же время восприятия и понятия, которые термины должны передавать; и таким образом Терминология классификационной науки демонстрирует элементы своей субстанции, а также своего языка. Большая, но незаменимая часть изучения ботаники (а также минералогии и зоологии) состоит в приобретении особого словаря науки.

Значение технических терминов может быть зафиксировано в первом случае только конвенцией и может быть сделано понятным только путем представления чувствам того, что термины должны означать. Знание цвета по его имени может быть преподано только через глаз. Никакое описание не может передать слушателю, что мы подразумеваем под яблочно-зеленым или французским серым. Можно было бы, возможно, предположить, что в первом примере термин яблоко, относящийся к столь знакомому объекту, достаточно предполагает предполагаемый цвет. Но легко увидеть, что это неправда; ибо яблоки бывают многих разных оттенков зеленого, и только путем конвенционального выбора мы можем присвоить термин одному особому оттенку. Когда это присвоение однажды сделано, термин относится к ощущению, а не к частям этого термина; ибо они входят в соединение просто как помощь памяти, будь то предположение естественной связью, как в «яблочно-зеленом», или случайной, как во «французском сером». Чтобы извлечь должное преимущество из технических терминов такого рода, они должны быть связаны непосредственно с восприятием, к которому они принадлежат; а не связаны с ним через расплывчатые обычаи обычного языка. Память должна сохранять ощущение; и техническое слово должно быть понято так же прямо, как самое знакомое слово, и более отчетливо. Когда мы находим такие термины, как оловянно-белый или томпаково-коричневый, металлический цвет, так обозначенный, должен всплыть в нашей памяти без промедления или поиска.

Это, что наиболее важно помнить в отношении более простых свойств тел, как цвет и форма, не менее верно в отношении более сложных понятий. Во всех случаях термин фиксируется на особом значении конвенцией; и студент, чтобы использовать слово, должен быть полностью знаком с конвенцией, так что у него нет необходимости строить догадки из самого слова. Такие догадки всегда были бы ненадежными, а часто и ошибочными. Так, термин мотыльковый, примененный к цветку, используется для обозначения не только сходства с бабочкой, но сходства, возникающего из пяти лепестков определенной особой формы и расположения; и даже если бы сходство с бабочкой было намного сильнее, чем оно есть в таких случаях, все же если бы оно было произведено другим способом, как, например, одним лепестком или только двумя, вместо «паруса», двух «весел» и «лодочки», состоящей из двух частей, более или менее соединенных в одну, мы больше не были бы оправданы в том, чтобы говорить о нем как о «мотыльковом» цветке.

Формирование точного и обширного описательного языка для ботаники было выполнено со степенью мастерства и удачливости, о которой, прежде чем она была достигнута, едва ли можно было мечтать как о достижимой. Каждая часть растения была названа; и форма каждой части, даже самой мелкой, имела большую коллекцию описательных терминов, присвоенных ей, с помощью которых ботаник может передавать и получать знание формы и структуры так же точно, как если бы каждая мелкая часть была представлена ему сильно увеличенной. Это приобретение было частью Линнеевской Реформы, о которой мы говорили в «Истории». «Турнефор», — говорит Декандоль6, — «по-видимому, был первым, кто действительно осознал полезность фиксации смысла терминов таким образом, чтобы всегда использовать одно и то же слово в одном и том же смысле и всегда выражать одну и ту же идею одним и тем же словом; но именно Линней действительно создал и зафиксировал этот ботанический язык, и это его самая справедливая претензия на славу, ибо этой фиксацией языка он пролил ясность и точность на все части науки».

6 Theor. Elem. p. 327.

Здесь нет необходимости приводить подробный отчет о ботанических терминах. Фундаментальные из них вводились постепенно, по мере того как части растений подвергались более тщательному и детальному изучению. Так, цветок последовательно подразделялся на чашечку, венчик, тычинки и пестики: части венчика были названы Колюмной лепестками; части чашечки были названы Некером чашелистиками. Иногда придумывались термины большей общности; например, околоцветник, включающий чашечку и венчик, независимо от того, присутствуют ли один или оба этих элемента; перикарпий — для части, заключающей в себе семя, какого бы рода она ни была: плод, орех, стручок и т. д. Легко представить, что описательные термины могут посредством определения и комбинации стать весьма многочисленными и отчетливыми. Так, листья могут называться перисто-надрезанными, перисто-раздельными, перисто-рассеченными, перисто-лопастными, пальчато-надрезанными, пальчато-раздельными и т. д., и каждое из этих слов обозначает различные комбинации способов и степени расчленения листа с очертаниями его контура. В некоторых случаях в определение вводятся произвольные числовые отношения: так, лист называется двулопастным, когда он разделен выемкой на две части; но если выемка доходит до середины его длины, он называется двунадрезным; если она доходит почти до основания листа, он называется двураздельным; если до самого основания — двурассеченным. Так же и стручок крестоцветного растения является стручком (siliqua), если он в четыре раза длиннее своей ширины, но если он короче этого, то это стручочек (silicula). Когда такие термины установлены, форма весьма сложного листа или вайи папоротника точно передается следующей фразой: «вайи жесткие перистые, перья отогнутые, почти односторонние, перисто-надрезанные, сегменты линейные, цельные или двунадрезные, шиповато-пильчатые».

7 Decandolle, 329

8 For this Erhart and Decandolle use Perigone.

9 Dec. 318.

10 Ib. 493.

11 Ib. 422.

12 Hooker, Brit. Flo. p. 457. Hymenophyllum Wilsoni, Scottish filmy-fern, abundant in the highlands of Scotland and about Killarney.

Другие признаки, так же как и форма, передаются с подобной точностью: цвет — посредством классифицированной шкалы цветов, как мы видели при обсуждении мер вторичных качеств; к чему, однако, мы должны добавить, что натуралист использует произвольные названия (подобные тем, что мы уже приводили), а не просто числовые показатели, чтобы обозначить определенное количество выбранных цветов. Это было сделано с наибольшей точностью Вернером, и его шкала цветов до сих пор является наиболее обычным стандартом для натуралистов. Вернер также ввел более точную терминологию в отношении других признаков, важных в минералогии, таких как блеск, твердость. Но Моос усовершенствовал этот шаг, предложив числовую шкалу твердости, в которой тальк равен 1, гипс — 2, известковый шпат — 3 и так далее, как мы уже объясняли в «Истории минералогии». Некоторые свойства, такие как удельный вес, по самому своему определению дают числовую меру; другие же, как кристаллическая форма, требуют весьма значительного объема математических вычислений и рассуждений, чтобы указать на их отношения и градации. Во всех случаях признаки сходства в объектах должны быть правильно поняты, чтобы их можно было выразить четкой терминологией. Так, никакие термины не могли описать кристаллы для целей естественной истории, пока не было обнаружено, что в классе минералов пропорции граней могут варьироваться, в то время как угол остается прежним. Нельзя было описать кристаллы так, чтобы различать виды, пока не было установлено, что производные и примитивные формы связаны очень простыми отношениями пространства и числа. Открытие способа, которым должны быть поняты признаки, чтобы их можно было считать фиксированными для класса, является важным шагом в прогрессе каждой отрасли естественной истории; и поэтому в «Истории минералогии и ботаники» нам пришлось выделить как важных и выдающихся лиц тех, кто совершил такие открытия: Роме де Лиля и Гаюи, Цезальпина и Геснера.

Благодаря постоянному прогрессу в познании минералов, растений и других природных объектов, в котором такие лица сделали наиболее отчетливые и заметные шаги, но который постоянно продвигался более постепенным и незаметным образом, были отобраны, упорядочены и снабжены названиями наиболее важные и существенные черты сходства и различия в таких объектах; и таким образом мы имеем в этих областях системы терминологии, которые фиксируют наше внимание на сходствах, которые надлежит рассматривать, и позволяют нам передать их в словах. Теперь нам предстоит рассказать о том, каким образом такие сходства использовались при построении систематической классификации.

Секция III. План системы.

4. Совокупность здравых взглядов и максим, с помощью которых сходства природных объектов применяются для формирования научной классификации, является разделом философии естественной истории, который некоторые авторы (как Декандоль) назвали таксономией, поскольку она содержит законы таксиса (расположения). Некоторые немцы называли это систематикой; если бы мы могли сейчас образовать новое существительное по аналогии со словами «логика», «риторика» и тому подобными, мы могли бы назвать это «систематикой». Но хотя наши английские авторы обычно используют выражение «систематическая ботаника» для ботаники классификации, они, по-видимому, предпочитают термин «диатаксис» для метода построения классификации. Правила такой отрасли науки любопытны и поучительны.

При составлении классификации объектов мы должны обращать внимание на их сходства и различия. Но здесь возникает вопрос: на какие именно сходства и различия? Ибо различный выбор точек сходства даст различные результаты: растение часто согласуется по листьям с одной группой растений, а по цветам — с другой. Какой набор признаков мы должны взять в качестве нашего руководства?

Взгляд, уже представленный относительно регулятивного принципа всякой классификации, а именно, что она должна позволять нам утверждать истинные и общие суждения, очевидно, будет уместен и здесь. Цель научной классификации — позволить нам формулировать научные истины: поэтому мы должны классифицировать согласно тем сходствам объектов (растений или любых других), которые выявляют такие истины.

Но этот ответ на вопрос «На каких признаках сходства мы должны основывать нашу систему?» все еще слишком общ и расплывчат, чтобы быть удовлетворительным. Однако он подводит нас к следующему: поскольку истины, на которые мы должны обращать внимание, являются научными истинами, управляемыми точными и однородными отношениями, мы не должны основывать нашу научную классификацию на случайных, неопределенных и несвязанных соображениях. Мы не должны, например, довольствоваться делением растений, как это делает Диоскорид, на ароматические, съедобные, лекарственные и винные; или даже долгое время господствовавшим делением на деревья, кустарники и травы; поскольку в этих подразделениях нет последовательного принципа.

5. Скрытая отсылка к естественному сродству. — Но могут существовать несколько видов истин, все точные и связные, которые могут быть обнаружены в отношении растений или любых других природных объектов; и если это так, наше правило оставляет нас в недоумении, каким образом должна быть построена наша классификация. И, исторически говоря, гораздо более серьезным неудобством было то, что задача классификации растений неизбежно выполнялась тогда, когда общие законы их формы и природы были очень мало известны; или, скорее, когда существование таких законов только начинало прозреваться. Даже до сегодняшнего дня общие суждения, которые ботаники способны высказать относительно структуры и свойств растений, остаются крайне несовершенными и неясными.

Таким образом, мы приходим к следующему выводу: идея сходства не могла быть применена для создания научной классификации растений, пока не был достигнут значительный прогресс в изучении общих отношений растительной формы и жизни; и что выбор сходств, которые следует принимать во внимание, должен зависеть от природы отношений, которые были тогда выявлены.

Но это равносильно утверждению, что при рассмотрении классификации растений в действие должны быть приведены и другие идеи, помимо идеи сходства. Дополнительные общие взгляды, к которым ведет более глубокое изучение растений, должны, как и все общие истины, зависеть от некоторой регулирующей идеи, которая придает единство разрозненным фактам. Никакого прогресса в ботанических знаниях нельзя было бы достичь без действия таких принципов: и такие дополнительные идеи должны использоваться, помимо идей простого сходства и несходства, чтобы указать на ту классификацию, которая имеет реальную научную ценность.

Соответственно, в классификационных науках появляются идеи, отличные от сходства. Такие идеи в ботанике влияли на прогресс науки еще до того, как они были четко выявлены. У нас есть, в частности, идея сродства, которая является основой всех естественных систем классификации и которую мы рассмотрим в следующей главе. Предположение о том, что существует естественная система, предположение, делаемое всеми философствующими ботаниками, подразумевает веру в существование естественного сродства и осуществляется посредством принципов, которые заключены в этой идее. Но поскольку формирование всех систем классификации должно в значительной степени включать идею сходства и различия, я сначала рассмотрю действие этой идеи, прежде чем перейду непосредственно к естественному сродству.

6. Естественные классы. — Было предпринято много попыток классифицировать растения до того, как правила, управляющие естественной системой, были четко поняты. Ботаники сходились во мнении, что одни признаки более ценны, чем другие, еще до того, как они договорились о каких-либо общих правилах или принципах оценки относительной важности признаков. Они были убеждены в необходимости добавления других соображений к соображению сходства, не видя ясно, какими должны быть эти другие соображения. Они стремились к естественной классификации, не зная отчетливо, каким образом она должна быть естественной.

Попытки сформировать естественные классы, следовательно, в первой части их истории относятся к идее сходства, хотя и смутно модифицированной, даже с раннего периода, идеями сродства, и даже функции и развития. Отсюда естественные классы могут в определенной степени рассматриваться здесь.

Естественные классы противопоставляются искусственным классам, которые, как считается, регулируются принятым признаком. Тем не менее, никакие классы не могут быть настолько абсолютно искусственными в этом смысле, чтобы быть сформированными на основе произвольно принятых признаков; например, никто не стал бы говорить о классе кустарников, определяемом обстоятельством наличия у каждого из них ста листьев: ибо о таком классе нельзя было бы сделать никакого утверждения, и поэтому такой класс никогда не попал бы в поле нашего зрения. В каком же смысле тогда следует понимать искусственные классы в противоположность естественным?

7. Искусственные классы. — На этот вопрос ответ следующий. Когда были сформированы естественные классы определенного небольшого объема, может быть разработана система, которая будет регулироваться несколькими выбранными признаками и которая не будет разрывать эти небольшие естественные классы, а будет соответствовать им, насколько это возможно. Если эти выбранные признаки затем сделать абсолютными и обязательными, и если мы откажемся от всякой попытки получить естественные классы любого более высокого порядка и более широкого охвата, мы сформируем искусственную систему.

Так, в Линнеевской системе ботанической классификации предполагается, что установлены определенные естественные группы, а именно виды и роды; кроме того, считается, что деление классов согласно числу тычинок и пестиков не нарушает естественных связей видов и родов. Это расположение согласно числу тычинок и пестиков (далее модифицированное в определенных случаях другими соображениями) затем становится основанием всех высших делений растений, и таким образом мы получаем искусственную систему.

Этому взгляду возражали, что Линнеевская искусственная система не во всех случаях соблюдает границы родов, но, если бы она применялась строго, распределяла бы виды одного и того же рода по разным искусственным классам; она разделила бы, например, роды Valeriana, Geranium и т. д. На это мы должны ответить, что в той мере, в какой Линнеевская система делает это, она является несовершенной искусственной системой. Ее великая заслуга заключается в том, что она допускает такое разделение в сравнительно немногих случаях; и в том, что искусственные признаки по большей части очевидны и легко применимы.

13 Decand. Theor. Elem. p. 45.

8. Являются ли роды естественными? — Возражали также, что роды не являются естественными группами. Линней самым решительным образом утверждает, что они таковы. На что Адансон замечает: «Я не знаю, как какой-либо ботаник может поддерживать такой тезис: что точно, так это то, что до настоящего времени никто не смог доказать это или дать точное определение естественного рода, а только искусственного». Затем он приводит несколько аргументов в подтверждение этого взгляда.

14 Phil. Bot. Art. 165.

15 Famille de Ph. Pref. cv.

Но мы должны заметить в ответ на это, что Адансон неправильно смешивает признание существования естественной группы с изобретением технического знака или определения для нее. Роды — это группы видов, объединенных в силу естественного сродства, общего сходства, реальной близости: для таких групп обычно можно обнаружить определенные выбранные признаки, один или несколько, с помощью которых виды могут быть отнесены к своим группам. Эти искусственные признаки не составляют, а указывают на род: они являются диагнозом, а не основой диатаксиса: и они всегда подлежат отвержению и замене другими, когда они нарушают естественную связь видов, которую обнаруживает детальное и расширенное изучение.

Поэтому не является доказательством того, что роды не естественны, утверждение, что их искусственные признаки различны в разных системах. Такие признаки — лишь различные попытки ограничить разнообразие природы рамками определения. Также недостаточно сказать, что сами эти группы различны у разных авторов; что одни ботаники делают родами то, что другие считают лишь видами; как Pedicularis, Rhinanthus, Euphrasia, Antirrhinum. Это расхождение показывает лишь то, что естественное расположение еще не полностью известно, даже в малых группах; вывод, с которым мы не должны отказываться согласиться. Но в противовес этим отрицаниям, способ, которым были установлены роды, доказывает, что они регулируются принципом естественности, и только им одним. Ибо они не сформированы согласно какому-либо априорному правилу. Ботаник не берет какую-либо выбранную или произвольную часть или части растений и не выстраивает свои роды согласно различиям этой части. Напротив, деления родов иногда производятся с помощью цветка; иногда с помощью плода: пыльники, тычинки, семена, перикарпий и самые разнообразные особенности этих частей используются самым разнообразным и несистематическим образом. Линней действительно установил максиму, что характерные различия родов должны заключаться в плодоношении: но Адансон справедливо заметил, что произвольное ограничение, подобное этому, делает группы искусственными: и что в некоторых семействах другие признаки более существенны, чем признаки плодоношения; как листья в семействах Aparineae и Leguminosae, и расположение цветов у Labiatae. И натуралисты настолько далеки от мысли, что достаточно распределять виды по родам с помощью произвольных знаков, что мы находим их во многих случаях сетующими на отсутствие хороших естественных знаков: как в семействах Umbelliferae, где Линней заявлял, что любой, кто смог бы найти хорошие признаки родов, заслужил бы великого восхищения, и где только недавно были обнаружены хорошие признаки и расположение урегулировано главным образом с помощью ребер плода.

16 Adanson, p. cvi.

17 Phil. Bot. Art. 162.

18 Adanson, Pref. p. cxx.

19 Lindley, Nat. Syst. p. 5.

20 In like manner we find Cuvier saying of Rondelet that he has ‘un sentiment très vrai des genres.’ Hist. Ichth. p. 39.

Таким образом, ясно, что роды не установлены на какой-либо принятой или предвзятой основе. Какой же тогда принцип регулирует ботаников, когда они пытаются зафиксировать роды? Каково то расположение, к которому они таким образом стремятся, не будучи в состоянии его достичь? Какова та тенденция, которая таким образом гонит их от венчика к пыльникам, от цветка к плоду, от плодоношения к листьям? Ясно, что они ищут нечто, не ими самими придуманное и созданное; не что-то чисто условное и систематическое; но нечто, что, как они полагают, существует в отношениях самих растений; нечто, что находится вне разума, а не внутри; в природе, а не в искусстве; короче говоря, естественный порядок.

Таким образом, регулятивный принцип рода или любой другой естественной группы заключается в том, что она является или предполагается естественной. И, ссылаясь на этот принцип как на наше руководство, мы сможем понять смысл той неопределенности и нерешительности, которую мы часто находим в описаниях таких групп и которая должна казаться столь странной и непоследовательной любому, кто не предполагает, что эти описания опираются на какое-либо более глубокое основание связи, чем произвольный выбор ботаника. Так, в семействе розоцветных нам говорят, что семяпочки очень редко бывают прямыми, рыльца обычно простые. Какая польза, можно было бы спросить, от таких расплывчатых описаний? На что ответ таков: они включены не для того, чтобы различать виды, а для того, чтобы описать семейство, и общие отношения семяпочек и рылец семейства лучше известны благодаря этому общему утверждению. Подобное наблюдение можно сделать в отношении аномалий каждой группы, которые встречаются так часто, что г-н Линдли в своем «Введении в естественную систему ботаники» делает «аномалии» статьей в каждом семействе. Так, частью характеристики Rosaceae является то, что они имеют очередные прилистниковые листья и что белок является стертым: но все же у Lowea, одного из родов этого семейства, прилистники отсутствуют; а белок присутствует у другого, Neillia. Это подразумевает, как мы уже видели, что искусственный признак (или диагноз, как называет его г-н Линдли) несовершенен. Он, хотя и очень близко, но не точно соразмерен естественной группе: и поэтому в определенных случаях этот признак заставляют уступить общему весу естественных сродств.

21 Lindley, Nat. Syst. p. 81.

9. Различие естественной истории и математики. — Эти взгляды — на классы, определяемые признаками, которые нельзя выразить словами; на суждения, которые утверждают не то, что происходит во всех случаях, а только обычно; на частности, которые включены в класс, хотя они нарушают его определение, — могут очень вероятно удивить читателя. Они настолько противоречат многим общепринятым мнениям относительно использования определений и природы научных суждений, что многим людям они, вероятно, покажутся в высшей степени нелогичными и ненаучными. Но склонность к такому суждению возникает в значительной степени из-за того, что математические и математико-физические науки в значительной степени определили взгляды людей на общую природу и форму научной истины; в то время как естественная история еще не имела времени или возможности оказать свое должное влияние на текущие привычки философствования. Кажущаяся неопределенность и непоследовательность классификаций и определений естественной истории присущи в гораздо большей степени всем другим, кроме математических, спекуляциям: и способы, которыми в естественной истории были достигнуты приближения к точным различиям и общим истинам, могут быть достойны нашего внимания даже ради того света, который они проливают на лучшие способы поиска истины всех видов.

10. Естественные группы, заданные типом, а не определением. — Дальнейшее развитие этого предположения должно быть рассмотрено в дальнейшем. Но мы можем здесь заметить, что хотя в естественной группе объектов определение уже не может быть полезным в качестве регулятивного принципа, классы от этого не остаются совсем свободными, без какого-либо определенного стандарта или руководства. Класс твердо зафиксирован, хотя и не точно ограничен; он задан, хотя и не очерчен; он определяется не граничной линией снаружи, а центральной точкой внутри; не тем, что он строго исключает, а тем, что он преимущественно включает; примером, а не предписанием; короче говоря, вместо определения у нас есть тип в качестве нашего руководителя.

Тип — это пример любого класса, например, вид рода, который считается преимущественно обладающим признаками класса. Все виды, которые имеют большее сродство с этим типом-видом, чем с любыми другими, образуют род и располагаются вокруг него, отклоняясь от него в различных направлениях и на разные степени. Таким образом, род может состоять из нескольких видов, которые очень близки к типу и притязания которых на место с ним очевидны; в то время как могут быть другие виды, которые отходят дальше от этого центрального узла, и которые все же явно более связаны с ним, чем с любым другим. И даже если бы были некоторые виды, место которых сомнительно и которые кажутся одинаково связанными двумя родовыми типами, легко увидеть, что это не разрушило бы реальность родовых групп, не более чем разбросанные деревья на промежуточной равнине мешают нам вразумительно говорить об отдельных лесах двух разных холмов.

Тип-вид каждого рода, тип-род каждого семейства — это, таким образом, тот, который обладает всеми признаками и свойствами рода в заметной и выдающейся манере. Тип семейства розовых имеет очередные прилистниковые листья, лишен белка, имеет семяпочки не прямые, имеет рыльца простые, и помимо этих черт, которые отличают его от исключений или разновидностей своего класса, он имеет черты, которые делают его выдающимся в своем классе. Это один из тех, которые обладают ясно выраженными несколькими ведущими атрибутами; и таким образом, хотя мы не можем сказать ни об одном роде, что он должен быть типом семейства, или ни об одном виде, что он должен быть типом рода, мы все же не совсем в тупике: тип должен быть связан многими сродствами с большинством других членов своей группы; он должен быть близок к центру толпы, а не быть одним из отставших.

11. Уже неоднократно заявлялось, что великое правило всякой классификации заключается в том, что классификация должна служить для утверждения общих суждений. Можно спросить, какие суждения мы способны формулировать с помощью таких классификаций, о которых мы сейчас говорим. И ответ таков: что собранные знания о признаках, привычках, свойствах, организации и функциях этих групп и семейств, как они встречаются в лучших ботанических трудах и как они существуют в умах лучших ботаников, представляют нам суждения, которые составляют науку, и для выражения которых должна служить классификация. Все, что не является строго определением, то есть все, что не является искусственным признаком в описаниях таких классов, есть изложение истин, более или менее общих, более или менее точных, но составляющих вместе позитивное знание, которое образует науку. Как мы сказали, рассмотрение свойств растений с целью формирования системы классификации было названо таксономией, или систематикой ботаники; все части описаний, которые, принимая систему как должное, передают дополнительную информацию, называются физиографией науки; и те же термины могут быть применены в других отраслях естественной истории.

12. Искусственные и естественные системы. — Если мне удалось сделать очевидным, что искусственная система признаков обязательно подразумевает естественные классы, которые не разрываются искусственными знаками, мы теперь сможем сравнить природу и цели искусственных и естественных систем; пункты, о которых много писали в последнее время.

Искусственная система — это та, которая является или претендует на то, чтобы быть полностью основанной на знаках, выбранных согласно условию, которое было заявлено, не нарушать определенные узкие естественные группы; а именно в Линнеевской системе — естественные роды растений. Знаки, которые составляют основу системы, будучи таким образом выбраны, применяются строго и повсеместно без какого-либо дальнейшего внимания к любым другим признакам или указаниям на сродство. Так, в Линнеевской системе, которая зависит главным образом от числа мужских органов или тычинок и от числа женских органов или столбиков, самые крупные деления, или классы, расположены согласно числу тычинок и являются однобратственными, двубратственными, трехбратственными, четырехбратственными, пятибратственными, шестибратственными и так далее: названия образованы из греческих числительных слов и слова, означающего «мужской». А порядки каждого из этих классов различаются по числу столбиков и называются однопестичными, двупестичными, трехпестичными и так далее, окончание этих слов означает «женский». И до тех пор, пока продолжается это числовое деление и подразделение, система является строгой системой и строго искусственной.

Но условие, что искусственная система должна оставлять определенные естественные сродства нетронутыми, делает невозможным прохождение через растительное царство методом простого подсчета тычинок и столбиков. Различие цветов с двадцатью и с тридцатью тычинками не является фиксированным различием: цветы одного и того же вида, как розы, имеют некоторые меньше первого, некоторые больше последнего числа. Искусственная система, следовательно, должна быть модифицирована. И существуют различные отношения связи и пропорции среди тычинок, которые более постоянны и важны, чем их простое число. Так, цветы с двумя более длинными и двумя более короткими тычинками не помещаются в класс четырехбратственных, а выделяются в отдельный класс двусильных; те, у которых четыре более длинных и две более короткие, подобным образом являются четырехсильными, а не шестибратственными; те, в которых нити связаны в два пучка, являются двубратственными. Все эти и другие классы являются отклонениями от плана более ранних классов и в этой мере являются дефектами искусственной системы; но они являются отклонениями, необходимыми для того, чтобы система могла оставить основу естественных групп, без которой она не была бы системой растений. И поскольку деление все еще основано на некоторых свойствах тычинок, оно неплохо сочетается с той частью системы, которая зависит от их числа. Классы, сформированные в силу этих различных соображений, составляют искусственную систему, которая является довольно связной.

«Но поскольку искусственная система таким образом учитывает естественные группы, в чем она отличается от естественной системы?» Она отличается в следующем: что, хотя она допускает определенные подчиненные естественные группы, она лишь допускает их и не стремится подняться к каким-либо более широким естественным группам. Она берет все высшие деления своей схемы из своих искусственных признаков, своих тычинок и пестиков, не глядя на какие-либо естественные сродства. Она принимает естественные роды, но не ищет естественные семейства, или порядки, или классы. Она предполагает естественные группы, но не исследует ни одной; она формирует более широкие и высокие группы, но претендует на то, чтобы формировать их произвольно.

Но тогда, с другой стороны, возникает вопрос: «В таком случае, какая может быть польза от искусственной системы?» Если ее признаки, на высших стадиях классификации, произвольны, как она может привести нас к естественным отношениям растений? И ответ таков: что она делает это в силу первоначального условия, что должны существовать определенные естественные отношения, которые искусственная система не должна нарушать; и что ее польза возникает из легкости, с которой мы можем следовать искусственному расположению, насколько оно идет. Мы можем сосчитать тычинки и пестики, и таким образом мы знаем класс и порядок нашего растения; и нам затем остается обнаружить его род и вид с помощью средств менее симметричных, но более естественных. Искусственная система, хотя и произвольная в определенной степени, приводит нас к классу, в котором содержится весь каждый род, и там мы можем найти надлежащий род с помощью подходящего метода поиска. Никакая искусственная система не может провести нас в крайность детализации, но она может поместить нас в ситуацию, где детализация находится в пределах нашей досягаемости. Мы не можем найти дом иностранного друга по его широте и долготе; но мы можем быть способны, благодаря знанию широты и долготы, найти город, в котором он живет, или, по крайней мере, остров; и мы затем можем достичь его жилища, следуя по дороге или исследуя местность. Искусственная система — это такой метод путешествия по широте и долготе; естественная система — это та, которая руководствуется знанием страны.

Естественная система, таким образом, — это та, которая стремится упорядочить по естественным сродствам объектов; и более особенно, которая пытается подняться от низших естественных групп к высшим; как, например, от родов к естественным семействам, порядкам и классам. Но как мы уже намекали, эти выражения естественных сродств, естественных групп и тому подобного, когда рассматриваются в отношении одной лишь идеи сходства, без изучения аналогии или функции, очень расплывчаты и неясны. Мы должны заметить некоторые из попыток, которые были предприняты под действием этого несовершенного взгляда на предмет.

Секция IV. — Способы формирования естественных систем.

13. Декандоль различает попытки естественных классификаций на три сорта: попытки слепого пробования (tâtonnement), попытки общего сравнения и попытки субординации признаков. Две первые не зависят отчетливо ни от какого принципа, кроме сходства; третья отсылает нас к другим взглядам и должна быть рассмотрена в будущей главе.

22 Theor. Elem. art 41.

Метод слепого пробования. — Понятие о существовании естественных классов, зависящих от общего сходства растений, — о сродстве, проявляющемся в различных частях и различными способами, — хотя и неизбежно несколько расплывчатое и неясное, применялось на раннем периоде, как мы видели при формировании родов; и было сформулировано в общих терминах вскоре после этого. Так, Маньоль говорит, что он усматривает в растениях сродство, посредством которого они могут быть расположены в семейства: «Тем не менее, невозможно получить из одного лишь плодоношения признаки этих семейств; и я поэтому выбрал те части растений, в которых находятся главные характерные знаки, как корень, стебель, цветок, семя. В некоторых растениях есть даже определенное сходство; сродство, которое не состоит в частях, рассматриваемых отдельно, а в их совокупности; сродство, которое может быть почувствовано, но не выражено; как мы видим в семействах репейников и лапчаток, которые каждый ботаник сочтет родственными, хотя они различаются своими корнями, своими листьями, своими цветами и своими семенами».

23 Dec. Theor. Elem. art. 42. Petri Magnoli, Prodromus Hist. Gen. Plant.
1689.

Это смутное чувство сходства в целом, сродства неопределенного рода, появляется пятьдесят лет спустя в попытках Линнея. «В естественной классификации, — говорит он, — никакое априорное правило не может быть допущено, никакая часть плодоношения не может быть взята исключительно во внимание; но только простая симметрия всех его частей». Отсюда, хотя он предложил естественные семейства и даже заявил, что формирование таких семейств является первой и последней целью всех методов, он никогда не давал признаков этих групп или не связывал их каким-либо методом. Он даже объявил невозможным изложить такую систему признаков. Это убеждение было результатом того, что он отказался допустить в свой ум какую-либо идею более глубокую, чем то понятие сходства, которому он нашел столь широкое и успешное применение; он не хотел пытаться распутать идеи симметрии и функции, от которых должно зависеть ясное установление естественных отношений. Он даже презирал изучение внутренней организации растений; и причислял анатомов, которые изучали анатомию и физиологию растений и законы растительности, к «ботанофилам», простым любителям своей науки.

24 Dec. Theor. Elem. art 42.

25 Phil. Bot. s. 44.

То же понятие общего сходства и сродства, сопровождаемое той же расплывчатостью, можно найти у автора, который меньше всего участвовал во всеобщем восхищении Линнеем, — Бюффона. Хотя именно в значительной степени его любовь к более высоким взглядам заставляла его не любить то, что он считал педантизмом шведской школы, он, по-видимому, не получил более ясного видения принципа естественного метода, чем его соперник, за исключением того, что он не ограничивал свои признаки плодоношением. Вещи должны быть расположены по их сходствам и различиям, (говорит он в 1750 году,) «но сходства и различия должны быть взяты не из одной части, а из целого; и мы должны обращать внимание на форму, размер, привычку, число и положение частей, даже на вещество части; и мы должны использовать эти элементы в большем или меньшем количестве, как у нас есть потребность».

26 Adanson, p. clvi. Buffon, Hist. Nat. t. i. p. 21.

14. Метод общего сравнения. — Соотечественником Бюффона, который разделял с ним его пренебрежительную оценку Линнеевской системы и его желание основать естественную систему на более широкой основе, был Адансон; и он изобрел остроумный метод кажущегося избегания расплывчатости практики следования общему чувству сходства. Этот метод состоял в создании многих искусственных систем, в каждой из которых растения располагались по какой-то одной части; а затем в сборе тех растений, которые оказывались близкими друг к другу в наибольшем числе этих искусственных систем, как растений, естественно наиболее родственных. Адансон дает отчет о том, как эта система возникла в его уме. Он отправился в Сенегал, движимый сильным рвением к естественной истории; и там, среди пышной растительности жаркого пояса, он обнаружил, что методы Линнея и Турнефора совсем не подходят ему как средства расположения его новых ботанических сокровищ. Он был вынужден искать новую систему. «Для этой цели, — говорит он, — я исследовал растения во всех их частях, не пропуская ни одной, от корней до зародыша, складывание листьев в почке, их способ охватывания, положение и складывание зародыша и его корешка в семени, относительно плода; короче говоря, число подробностей, которые немногие ботаники замечают. Я сделал в первую очередь полное описание каждого растения, помещая каждую из его частей в отдельные статьи, во всех ее деталях; когда встречались новые виды, я записывал пункты, в которых они различались, опуская те, в которых они соглашались. Посредством совокупности этих сравнительных описаний я заметил, что растения располагались в классы или семейства, которые не могли быть искусственными или произвольными, не будучи основанными на одной или двух частях, которые могли измениться на определенных границах, а на всех частях; так что несоразмерность одной из этих частей корректировалась и уравновешивалась введением другой». Таким образом, принцип сходства должен был быть достаточным для общего расположения, не посредством нового принципа, как симметрия или организация, который должен был бы регулировать его применение, а посредством нумерации особенностей, в которых заключалось сходство.

27 Pref. p. clvii.

28 ‘Leur manière de s’engainer.’

Труд, который Адансон предпринял при выполнении этой мысли, был огромен. Взяв каждый орган и рассматривая его положение, фигуру, число и т. д., он составил шестьдесят пять искусственных систем; и собрал свои естественные семейства посредством числовой комбинации этих систем. Например, его шестьдесят пятая искусственная система — это та, которая зависит от положения завязи относительно цветка; согласно этой системе он формирует десять искусственных классов, включая девяносто три секции: и из этих секций результирующее естественное расположение сохраняет тридцать пять, более одной трети: та же оценка применяется в других случаях.

29 Adanson, Pref. p. cccxii.

Но эта попытка заставить число восполнить дефекты, которые вносит расплывчатое понятие сходства, как бы остроумна она ни была, должна закончиться неудачей. Ибо, как замечает Декандоль, она предполагает, что мы знаем не только все органы растений, но и все точки зрения, с которых возможно их рассматривать; и даже если бы это предположение было истинным, что не так и должно долго оставаться очень далеким от истины, принцип в целом порочен; ибо он предполагает, что все эти точки зрения и все результирующие искусственные системы имеют равную важность: — предположение явно ошибочное. Мы таким образом возвращаемся к рассмотрению относительной важности органов и их качеств как основы для классификации растений, которую никакой искусственный метод не может заменить; и таким образом мы находим необходимость обращать внимание на что-то помимо простого внешнего и отдельного сходства. Метод общего сравнения не может, не более чем метод слепого пробования, привести нас с какой-либо уверенностью или ясностью к естественному методу. Семейства Адансона считаются лучшими ботаниками в большей части естественными; но его гипотезы необоснованны; и его успех, вероятно, в большей степени обязан смутному чувству сродства, которым он бессознательно руководствовался, чем помощи, которую он извлек из своих числовых процессов.

30 Dec. Theor. Elem. p. 67.

В следующей главе я буду рассматривать то естественное сродство, на котором должна быть действительно основана естественная система. Но прежде чем перейти к этому более высокому предмету, мы должны сказать несколько слов о некоторых других частях философии естественной истории — градации групп, номенклатуре, диагнозе и применении методов к другим предметам.

Секция V. — Градация групп.

15. Уже было замечено (в последней главе), что даже то расплывчатое применение идеи сходства, которое дает начало терминам обычного языка, вводит субординацию классов, как человек, животное, тело, субстанция. Такая субординация появляется в более точной форме, когда мы используем эту идею научным образом, как мы делаем это в естественной истории. У нас тогда есть ряд делений, каждое из которых включает в себя низшие, которые выражаются различными метафорами у разных авторов. Так, некоторые доходили до восьми членов ряда и брали, по большей части, военные названия для них; как воинства, легионы, фаланги, центурии, когорты, секции, роды, виды. Но наиболее принятый ряд — это классы, порядки, роды и виды; в котором, однако, мы часто имеем другие интерполированные термины, как подроды или секции родов. Выражения «семейство» и «триба» обычно присваиваются естественным группам; и мы говорим о растительном, животном, минеральном царстве; но другие метафоры провинций, округов и т. д., которые это предполагает, обычно не использовались.

31 Adanson, p. cvi.

32 Sub-Kingdom has recently been employed by some naturalists.

Будет, конечно, понято, что каждый восходящий шаг классификации выводится тем же процессом из нижележащего. Род — это совокупность видов, которые сходны друг с другом больше, чем они сходны с другими видами; порядок — это совокупность родов, имеющих, подобным образом, первую степень сходства, и так далее. Насколько близки или насколько широки степени сходства, должно зависеть от природы сравниваемых объектов и не может быть предписано заранее. Отсюда один и тот же термин, «класс» и «порядок», например, может подразумевать в разных провинциях природы очень разные степени сходства. Классы животных — это насекомые, птицы, рыбы, звери и т. д. Порядки зверей — это жвачные, ленивцы, стопоходящие и т. д. Два класса растений (согласно естественному порядку) — это сосудистые и клеточные, последние не имеют ни полов, ни цветов, ни спиральных сосудов. Сосудистые растения делятся на порядки, как зонтичные, лютиковые и т. д.; но между этим классом и его порядками вставлены два других шага: два подкласса, двудольные и однодольные, и две трибы каждого: Angiospermiae, Gymnospermiae первого; и Petaloideae, Glumaciae второго. Такие интерполяции являются модификациями общей формулы субординации с целью приспособления ее к наиболее выдающимся естественным сродствам.

33 Lindley.

16. Вид. — Как мы уже видели при прослеживании принципов естественного метода, когда посредством глубокого изучения растений мы стремимся придать устойчивость и определенность понятию сходства и сродства, от которых зависят все эти деления, мы приходим к изучению организации и аналогии. Но мы делаем отсылку к физиологическим условиям даже с самого начала, в отношении низшего шага нашего расположения, вида; ибо мы считаем доказательством неправильности разделения двух видов, если будет показано, что они могут посредством любого курса размножения, культуры и обработки перейти один в другой. Именно таким образом, например, предполагалось установить, что обычная примула, первоцвет, полиантус и коровяк — все являются одним и тем же видом. Растения, которые таким образом, в силу внешних обстоятельств, как почва, экспозиция, климат, проявляют различия, которые могут исчезнуть при изменении обстоятельств, называются разновидностями вида. И таким образом мы не можем сказать, что вид — это совокупность особей, которые обладают первой степенью сходства; ибо ясно, что примула сходна с другой примулой больше, чем с коровяком; но это сходство лишь составляет разновидность. И мы находим, что мы должны обязательно включить в нашу концепцию вида понятие размножения от одного и того же запаса. И таким образом вид был хорошо определен: «Совокупность особей, происходящих друг от друга или от общих родителей, и тех, которые сходны с ними настолько, насколько они сходны друг с другом». И таким образом половая доктрина растений, или, скорее, рассмотрение их как вещей, которые размножают свой род (будь то семенем, побегом или любым другим способом), лежит в основе наших классификаций.

34 Cuv. Règne Animal, p. 19.

17. Первая постоянная степень сходства среди организованных существ — это, таким образом, та, которая зависит от этого отношения порождения, и мы могли бы ожидать, что группы, которые связаны этим отношением, будут выводить свои названия из понятия порождения. Любопытно, что как в греческом и латинском языках, так и в нашем собственном, слова, которые имеют это происхождение (γένος, genus, kind), не обозначают, по крайней мере в фразеологии науки, ближайшую степень родства, но имеют другие термины, подчиненные им, которые, по-видимому, этимологически указывают на простое сходство внешнего вида (εἶδος, species, sort); и эти последние термины присвоены группам, возникающим в результате размножения. Вероятно, причина этого в том, что первые термины (genus и т. д.) применялись так широко и свободно до научной фиксации терминов, что ограничить их тем, что мы называем видами, означало бы ограничить их способом, слишком необычным, чтобы быть удобным.

18. Разновидности. Расы. — Вид, как мы сказали, — это совокупность особей, которые сходны друг с другом настолько же, насколько потомство общего запаса. Но в пределах этой границы часто наблюдаются различия, достаточно постоянные, чтобы привлечь наше внимание, хотя и способные быть стертыми смешением в ходе размножения. Такие различные группы называются разновидностями. Так, примула и коровяк, как было сказано выше, оказываются разновидностями одного и того же растения; пудель и борзая — хорошо выраженные разновидности вида «собака». Такие различия наследственны, и может долго оставаться сомнительным, являются ли такие наследственные различия только разновидностями или разными видами. В таких случаях применялся термин «раса».

Секция VI. — Номенклатура.

19. Номенклатура любой отрасли естественной истории — это совокупность названий всех ее видов; которая, когда они становятся чрезвычайно многочисленными, требует некоторого искусства, чтобы сделать возможным запомнить или применить их. Известные виды растений, например, составляли 10 000 во времена Линнея, а сейчас их, вероятно, 60 000. Было бы бесполезно пытаться создавать и использовать отдельные названия для каждого из этих видов.

Деление объектов на подчиненную систему классификации позволяет нам ввести номенклатуру, которая не требует этого огромного количества названий. Искусство, используемое для избежания этого неудобства, заключается в том, чтобы называть вид посредством двух (или, может быть, более) шагов последовательного деления. Так, в ботанике каждый из родов имеет свое название, а виды отмечаются добавлением некоторого эпитета к названию рода. Таким образом, около 1700 родовых названий, с умеренным количеством видовых названий, были найдены Линнеем достаточными, чтобы с точностью обозначить все виды растений, известные в его время. И этот бинарный метод номенклатуры был найден настолько удобным, что он был повсеместно принят в каждой другой области естественной истории организованных существ.

Было испробовано множество других способов номенклатуры, но ни один из них не прижился. По-видимому, сам Линней поначалу намеревался обозначать каждый вид родовым именем в сопровождении характерной описательной фразы и предлагал использовать тривиальное видовое имя, как он его называл, лишь в качестве метода, удобного для отдельных случаев. Однако использование этих тривиальных имен, как мы уже говорили, стало повсеместным и многими считается величайшим усовершенствованием, введенным в ходе линнеевской реформы.

И Линней, и другие авторы (например, Адансон) предложили множество правил, направленных на упорядочение выбора родовых и видовых названий. Правила Линнея были призваны по возможности исключить варваризмы и путаницу и в целом получили широкое признание, хотя многие из них оспаривались его современниками (Адансоном и другими) как капризные или ненужные нововведения. Многие названия, введенные Линнеем, безусловно, кажутся довольно причудливыми: так, он дает название Bauhinia растению с парными листьями, потому что Баугины были парой братьев; Banisteria — это название вьющегося растения в честь Банистера, который путешествовал по горам. Но такие названия, однажды утвержденные авторитетным источником, теряют все свои неудобства и легко становятся постоянными; отсюда и разумность линнеевского правила, согласно которому, поскольку такое увековечение имен людей в названиях растений является единственной почестью, которую могут оказать ботаники, его следует использовать с осторожностью и осмотрительностью.

35 Pp. cxxix. clxxii.

36 Phil Bot. s. 239.

Родовое имя, как говорит Линней, должно быть зафиксировано до того, как мы попытаемся образовать видовое имя; «последнее без первого подобно язычку без колокола». После установления названия рода вид может быть обозначен путем добавления к нему «одного слова, взятого по желанию из любого источника»; то есть не содержащего описания или какого-либо существенного свойства растения, а являющегося случайным или произвольным наименованием. Так, различные виды Hieracium — это Hieracium Alpinum, H. Halleri, H. Pilosella, H. dubium, H. murorum и т. д., где мы видим, насколько разным может быть происхождение слов.

37 Ib. s. 222.

38 Ib. s. 260.

39 Hooker, Fl. Scot. 228.

В разное время предпринимались попытки образовать название вида от названия рода более симметричным способом. Так, некоторые нумеровали виды рода: 1, 2, 3 и т. д.; но этот метод страдает от неудобств: во-первых, он не дает ничего, за что могла бы зацепиться память, а во-вторых, если будет обнаружен новый вид, промежуточный между 1 и 2, 2 и 3 и т. д., его невозможно будет поставить на свое место. Также предлагалось обозначать виды путем изменения окончания рода. Так, Адансон, обозначая род именем Fonna (Lychnidea), полагал, что может обозначить пять его видов, изменяя последнюю гласную: Fonna, Fonna-e, Fonna-i, Fonna-o, Fonna-u; затем другие — Fonna-ha, Fonna-ka и так далее. Этот путь страдал бы от тех же недостатков, которые были отмечены как присущие числовому методу.

40 Pref. clxxvi.

Названия растений (то же самое верно и для животных) в обычной практике были только бинарными, состоящими из родового и видового имени. Класс и порядок не допускались в качестве части наименования вида. Действительно, легко увидеть, что название, которое должно быть идентичным во многих случаях, как это было бы в случае с порядком, воспринималось бы как излишнее и обременительное. Соответственно, Линней делает предписание, что название класса и порядка не должно выражаться, а подразумеваться: и поэтому, говорит он, Ройен, который взял Lilium в качестве названия класса, справедливо отверг его как родовое имя и заменил на Lirium с греческим окончанием.

41 Phil. Bot. s. 215.

Тем не менее, мы не должны слишком категорично полагать, что такие правила являются универсальными для всех классификационных наук. Вполне возможно, что при обозначении минералов может оказаться целесообразным использовать три термина — порядок, род и вид, как это делается в номенклатуре Мооса; например, Rhombohedral Calc Haloide, Paratomous Hal Baryte.

Возможно также, что в той же науке может оказаться полезным обозначать некоторые ступени классификации с помощью окончания. Так, было предложено ограничить окончание -ite порядком Silicides Наумана, как Apophyllite, Stilbite, Leucite и т. д., и использовать названия другой формы в других порядках, как Talc Spar для Brennerite, Pyramidal Titanium Oxide для Octahedrite. Какой-то подобный метод представляется наиболее вероятным для того, чтобы дать нам приемлемую минералогическую номенклатуру.

Раздел VII. Диагноз.

20. Немецкие естествоиспытатели говорят о части общего метода, которую они называют Characteristik естественной истории и которая отличается от Systematik этой науки. Systematik упорядочивает объекты посредством всех их сходств, Characteristik позволяет нам обнаружить их место в системе с помощью нескольких их признаков. Какими должны быть эти признаки, должно быть обнаружено путем наблюдения за группами и делениями системы, когда они сформированы. Построить совокупность таких признаков, которые были бы ясными и фиксированными, — полезная и, как правило, трудная задача; ибо обычно нет видимой связи между метками, используемыми для различения групп, и природой самих групп. Они принимаются только потому, что естествоиспытатель, всесторонне и точно знакомый с группами и свойствами составляющих их объектов, видит при обзоре области, что эти метки разделяют ее надлежащим образом.

Characteristik была названа некоторыми английскими ботаниками диагнозом растений; слово, которое мы можем удобно принять. Диагноз любого рода или вида различается в зависимости от системы, которой мы следуем. Так, в линнеевской системе диагноз розы в первую очередь дается ее классом и порядком: она Icosandrous и Polygynous; а затем родовое отличие состоит в том, что чашечка пятираздельная, трубка урнообразная, включающая много волосистых семянок, цветоложе ворсистое. В естественной системе семейство роз различается как «полипетальные двудольные, с боковыми столбиками, верхними простыми завязями, правильными перигинийными тычинками, семенами без белка, определенными, и очередными прилистниковыми листьями». А настоящие розы дополнительно различаются наличием «орешков, многочисленных, волосистых, заканчивающихся стойким боковым столбиком и заключенных внутри мясистой трубки чашечки» и т. д.

42 Lindley, Nat. Syst. p. 149.

43 Ib. pp. 81, 3.

Следует заметить, что в строгой искусственной системе Systematik совпадает с Characteristik; Diataxis с диагнозом; причина, по которой растение помещается в деление, идентична способу, с помощью которого оно распознается как находящееся в этом делении. Роза находится в классе icosandria, потому что у нее много тычинок, прикрепленных к чашечке; и когда мы видим такой набор тычинок, мы сразу узнаем класс. Но это не так с диагнозом естественных семейств. Так, роды Lamium и Galeopsis (яснотка и пикульник) каждый сформированы в отдельную группу в силу их общих сходств и различий, а не потому, что у первого один зубец с каждой стороны нижней губы, а у второго выемка на верхней губе, хотя они и различаются по этим признакам.

Таким образом, поскольку наши системы являются естественными (что, как мы показали, все системы в определенной степени должны быть), Characteristik отличается как от естественной, так и от искусственной системы; и является, по сути, искусственным ключом к естественной системе. Будучи искусственной, она берет как можно меньше признаков; будучи естественной, ее признаки не выбираются по какому-либо общему или предписанному правилу, а следуют естественным сродствам. Ботаники, которые сделали какие-либо шаги в формировании естественного метода растений после Линнея, все пытались дать диагноз, соответствующий Diataxis их метода.

ГЛАВА III. Применение метода естественной истории к минералогии.

1. Философия наук о классификации получила большое освещение благодаря дискуссиям о методах, используемых в ботанике: ибо эта наука является одним из самых полных примеров, которые можно представить, последовательного и успешного применения принципов и идей классификации; и это применение было сделано в целом, не порождая никаких очень поразительных парадоксов и не выявляя никаких непреодолимых трудностей. Но дискуссии о методах минералогической классификации были поучительны по совершенно другой причине: они выявили границы и трудности процесса классификации; и представили примеры, в которых любой возможный способ классификации, по-видимому, содержал неразрешимые противоречия. Я отмечу некоторые моменты такого рода, которые требуют нашего внимания, ссылаясь на работы, опубликованные недавно несколькими минералогами.

В истории минералогии мы отметили попытку Мооса и других немцев применить к минералам метод упорядочения, подобный тому, который так успешно использовался для растений. Обзор, который мы теперь сделали оснований этого метода, укажет на некоторые причины весьма несовершенного успеха этой попытки. Мы уже говорили, что терминология минералогии была существенно реформирована Вернером; и, включая в эту область предмета (как мы должны сделать) кристаллографию более поздних авторов, ее можно считать в значительной степени завершенной. Из попыток естественного упорядочения, попытка Мооса, по-видимому, идет методом слепой пробы, неопределимого восприятия родства, с помощью которого были сделаны самые ранние попытки естественного упорядочения растений. Брейтгаупт, однако, сделал (хотя я не знаю, опубликовал ли он это) эссе в режиме, который соответствует очень близко процессу умноженных сравнений Адансона. Установив удельный вес и твердость всех видов минералов, он расположил их в таблице, представляя двумя линиями под прямым углом друг к другу эти две числовые величины. Таким образом, все минералы были распределены в соответствии с двумя координатами, представляющими удельный вес и твердость. Он полагал, что группы, которые были таким образом собраны вместе, были естественными группами. Обо всех этих методах и обо всех подобных им мы могли бы заметить, что в минералах, как и в растениях, простое общее понятие сходства не может привести нас к реальному упорядочению: это понятие требует, чтобы ему была придана точность и цель каким-то другим отношением; — отношением химического состава в минералах, как отношением органической функции в овощах. Физические и кристаллографические свойства минералов должны изучаться со ссылкой на их конституцию; и они должны быть организованы в группы, которые имеют какой-то общий химический характер, прежде чем мы сможем считать, что сделан какой-либо прогресс к естественному упорядочению.

В действительности в минералогии, как и в ботанике, случается, что те спекулянты регулируются смутным восприятием этого дальнейшего отношения, которые не претендуют на то, чтобы регулироваться им. Несколько порядков Мооса действительно имеют большое единство химического характера и, таким образом, имеют хорошее доказательство того, что они являются действительно естественными порядками.

2. Предполагая Diataxis минералов, полученную таким образом, Моос предпринял диагноз; и его Characteristick минерального царства, опубликованная в Дрездене в 1820 году, была первым публичным указанием на то, что он построил систему. По своей природе Characteristick обязательно кратка и без какого-либо явного принципа; но ее важность была должным образом оценена соотечественниками автора. С того времени было предпринято много попыток улучшенного упорядочения минералов, но ни одна, я думаю (кроме, возможно, Брейтгаупта), не претендует на то, чтобы действовать строго по принципам естественной истории; — упорядочивать с помощью внешних признаков, пренебрегая полностью или, скорее, откладывая рассмотрение химических свойств. Однако, ослабив эту строгость и объединив физические и химические соображения, были получены упорядочения (например, Наумана), которые кажутся более вероятными, чем упорядочение Мооса, чтобы быть приближениями к окончательной действительно естественной системе. Классы Наумана — это Hydrolytes, Haloides, Silicides, Metal Oxides, Metals, Sulphurides, Anthracides, с подразделениями порядков, как Anhydrous unmetallic Silicides. Можно заметить, что обозначения их по большей части химические. Как мы уже заметили, химия и минералогия в самом широком смысле являются необходимым дополнением друг друга. Если химия предоставляет номенклатуру, минералогия должна поставлять физиографию: если упорядочение основано на внешних признаках, а названия независимы от химии, химический состав каждого вида является важной научной истиной относительно него.

3. Может возникнуть вопрос, действительно ли было сделано какое-либо подчинение групп в минеральном царстве. Древние химические упорядочения, например, Гаюи, хотя и претендующие на распределение минералов в соответствии с классами, порядками, родами и видами, были не только произвольными, но и неприменимыми; ибо первый постулат любого метода, что виды должны иметь постоянные признаки единства и различия, не был удовлетворен. Не было установлено, что карбонат извести действительно различим во всех случаях от карбоната магнезии или железа; однако эти виды были помещены в отдаленные части системы: и вышеупомянутые карбонаты составили как раз столько видов; хотя, если они вообще отличались друг от друга, они были далее различимы на дополнительные виды. Даже сейчас мы, возможно, можем сказать, что пределы минералогических видов и их законы фиксации еще не ясно видны. Ибо открытия изоморфных отношений и оптических свойств минералов скорее показали нам, в каком направлении лежит объект, чем привели нас к цели. Ясно, что в минеральном царстве определение вида, заимствованное из законов продолжения рода, которое сохраняется во всем органическом мире, подводит нас полностью и должно быть заменено каким-то другим условием: и нетрудно увидеть, что определенные атомные отношения химических составляющих и определенный кристаллический угол должны поставлять принципы специфической идентичности для минералов. Тем не менее, точные пределы определенности в обоих этих случаях (когда мы допускаем эффект механических смесей и т. д.) еще не были полностью распутаны. Более того, любое произвольное допущение (как допущение определенного процента смеси или определенного небольшого отклонения в угле) полностью противоречит философии естественной системы и не может привести к стабильным взглядам. Только путем трудоемкого, обширного и тщательного исследования мы можем надеяться достичь какой-либо твердой основы упорядочения.

4. Тем не менее, хотя существует много сомнений относительно минералогических видов, большое количество таких видов настолько фиксированы, что можно предположить, что они способны быть объединены под высшими делениями системы с приблизительной истиной. Из этих высших делений те, которые были названы порядками, по-видимому, стремятся к чему-то вроде фиксированного химического характера. Так, Haloids Наумана и по большей части Мооса являются комбинациями оксида с кислотой и, таким образом, напоминают соли, откуда и их название. Silicides содержат большинство Spaths Мооса: и порядки Pyrites, Glance и Blende являются общими для Наумана и Мооса; будучи установленными последним на различии внешнего признака, которое различие, действительно, очень очевидно; и будучи включенными первым в один химический класс, Sulphurides. Различия Hydrous и Anhydrous, Metallic и Unmetallic, конечно, являются химическими различиями, но встречаются как различия порядков в смешанной системе Наумана.

Мы можем заметить, что некоторые французские авторы, следуя последнему изданию Гаюи, используют вместо metallic и unmetallic, autopside metallic и heteropside metallic; подразумевая этой фразеологией признание открытия, что земли и т. д. являются металлическими, хотя они не кажутся таковыми, в то время как металлы и являются, и кажутся металлическими. Но это кажется уточнением не только бесполезным, но и абсурдным. Ибо что выигрывается добавлением слова metallic, которое является общим для всех и, следовательно, не делает никакого различия? Если определенные металлы различаются тем, что они кажутся металлами, это появление является причиной для того, чтобы дать им особое название, металлы. Ничего не выигрывается тем, что сначала объединяются земли и металлы, а затем немедленно снова разделяются новыми и неудобными названиями. Никакое утверждение не может быть выражено лучше, чем называя земли heteropside metallic substances, и поэтому такая номенклатура должна быть отвергнута.

Признавая, таким образом, что порядки лучших недавних минералогических систем приближаются к естественным группам, мы приводимся к вопросу, можно ли сказать то же самое о родах систем естественной истории, таких как Мооса и Брейтгаупта. И здесь я должен признаться, что я не вижу никакого принципа в этих родах; я не смог понять концепции, применением которых они были построены: поэтому я не буду выносить никакого дальнейшего суждения о них. Подчинение минералогических видов порядкам является явным выигрышем для науки: во вставке родов я не вижу ничего, кроме источника путаницы.

5. В минералогии, как и в других отраслях естественной истории, реформированное упорядочение должно привести к реформированной номенклатуре; и для этого в настоящее время в минералогии больше повода, чем было в ботанике в худший период, по крайней мере, насколько позволяет объем предмета. Признаки минералов развиты гораздо более тускло и нечасто, чем признаки растений; отсюда произвольные химические упорядочения, которые не могли привести ни к каким естественным группам, а следовательно, ни к каким хорошим названиям, преобладали до недавнего времени; и это состояние вещей породило анархию, в которой каждый человек делал то, что казалось правильным в его собственных глазах, — предлагал виды без какого-либо установленного различия и без мысли о подчинении, и давал им произвольные названия; и таким образом, имея только около двух или трех сотен известных видов, мы имеем тысячи и тысячи названий, аномальной формы и неопределенного применения.

Моос попытался реформировать номенклатуру предмета способом, согласующимся с его попыткой реформировать систему. Делая это, он фатально нарушил правило, на котором всегда настаивали законодатели ботаники, изменять обычные названия как можно меньше; и его названия настолько новы и настолько громоздки, что, по-видимому, имеют мало шансов на постоянное хождение. Они, возможно, более неуклюжи, чем должны быть, ссылаясь, как мы сказали, на три ступени его классификации, вид, род и порядок. Мы можем, однако, уверенно утверждать, из всей аналогии естественной истории, что нельзя найти хороших названий, которые не ссылаются по крайней мере на два термина упорядочения. Это правило было практически принято в значительной степени Науманом, который дает большинству своих Haloids название Spar, как Calc spar, Iron spar и т. д.; всем своим Oxides конечное слово Erz (Ore); и видам порядков Kies (Pyrites), Glance и Blende, эти названия. Оно также было теоретически одобрено Бёданом, который предлагает, чтобы мы говорили silicate stilbite, silicate chabasie; carbonate calcaire, carbonate witherite; sulphate couperose и т. д. Одна большая трудность в этом случае возникла бы из-за большого количества silicides; маловероятно, что какие-либо названия получили бы распространение, которые прикрепляли бы термин silicide к другому слову для каждого из этих видов. Уловка, которую я предложил, чтобы обойти эту трудность, заключается в том, что мы должны сделать так, чтобы названия silicides, и только они, заканчивались на -ite или -lite, что большая часть из них делает уже.

Этим и несколькими подобными приспособлениями мы могли бы, я полагаю, без какого-либо неудобного изменения ввести в минералогию систематическую номенклатуру.

6. Я теперь приступлю к тому, чтобы сделать несколько замечаний о работе по минералогии, более недавней, чем те, которые я отметил выше, и написанной с явной ссылкой на такие трудности, которые я обсуждал. Я имею в виду трактат М. Неккера, Le Règne Mineral ramené aux Methods d’Histoire Naturelle, который также содержит различные диссертации по философии классификации в целом и ее применению к минералогии в частности.

44 Paris, 1835.

М. Неккер замечает очень справедливо, что минералогия, как она до сих пор рассматривалась, отличается от всех других отраслей естественной истории в этом: — что, хотя она наделена всеми формами наук о классификации, — классами, делениями, родами и тому подобным, — свойства тех тел, к которым направлено внимание минералогического студента, не имеют никакого отношения к классификации. Человек, замечает он, мог бы быть прекрасно знаком со всеми признаками минералов, которые Вернер или Гаюи исследовали так тщательно, и мог бы все же быть совершенно неспособен назначить любому минералу его место в делениях их методов. Существует полное разделение между изучением минералогических признаков и распознаванием названия и систематического места минерала. Те, кто знает минералогию хорошо, могут знать минералы плохо или почти совсем не знать; систематик может быть в таком знании значительно ниже торговца минералами или шахтера. В этом отношении существует полный контраст между этой наукой и другими классификационными науками.

45 Règne Mineral, p. 3.

46 Ib. p. 8.

Опять же, в самых известных системах минералогии (как Вернера и Гаюи) тела, которые сгруппированы вместе как принадлежащие к одному и тому же делению, не имеют, как они имеют в других классификационных науках, никакого сходства. Различные члены больших классов объединены общим обладанием каким-то абстрактным свойством, — как, например, тем, что все они содержат железо. Это свойство, которому не соответствует никакое общее обстоятельство в самих телах. Что общего у минералов, названных оксидным железом, сульфидом железа, карбонатом железа, сульфатом железа, кроме того, что все они содержат железо? И когда мы классифицировали эти тела вместе, какое общее утверждение мы можем сделать относительно них, кроме того, которое является основанием нашей классификации, что они содержат железо? У них нет ничего общего с железом или друг с другом каким-либо иным образом.

Опять же, поскольку эти классы не имеют общих свойств, все свойства являются частными для вида; и описания их неизбежно становятся как утомительно длинными, так и неудобно изолированными.

7. Эти неудобства возникают из-за того, что химический состав делается основой минералогической классификации, не отдавая химическому анализу первого места среди минеральных свойств. Должны ли мы, тогда, исправить это упущение, насколько оно повлияло на минералогические системы? Должны ли мы обучать студента химическому анализу минералов, а затем направлять его классифицировать их в соответствии с результатами его анализа?

47 Règne Mineral, p. 18.

Но почему мы должны делать это? С какой целью или на каком основании мы упорядочиваем результаты химического анализа в соответствии с формами и подчинением естественной истории? Не является ли химия наукой, отличной от естественной истории? Не являются ли науки противоположными? Не ограничена ли естественная история органическими телами? Могут ли простые химические элементы и их комбинации быть, с какой-либо уместностью или последовательностью, организованы в виды, роды и семейства? Каков принцип, от которого зависят роды и виды? Не подразумевают ли виды индивидуумов? Что такое индивидуум в случае химического вещества?

8. Мы, таким образом, находим некоторые из самых широких и глубоких вопросов философии классификации, приведенные под наше рассмотрение, когда мы хотим обеспечить метод для классификации минералов. Ответы на эти вопросы даны М. Неккером; и я изложу некоторые из его мнений; беря на себя свободу добавить такие замечания, которые предлагаются ссылкой предмета на те принципы, которые уже были установлены в этой работе.

М. Неккер утверждает, что различия разных наук зависят не от объектов, которые они рассматривают, а от разных и независимых точек зрения, на которых они действуют. Каждая наука имеет свою логику, то есть свой способ применения общих правил человеческого разума к своему собственному особому случаю. Было сказано некоторыми, что в минералах естественная история и химия рассматривают общие объекты и, таким образом, формируют единую науку. Но рассматривают ли химия и естественная история минералы с одной и той же точки зрения?

48 Règne Mineral, p. 23.

49 Ib. p. 27.

Ответ заключается в том, что они этого не делают. Физика и химия рассматривают свойства тел в абстрактной манере; как, их состав, их элементы, их взаимные действия, с законами этих; их силы, как притяжение, сродство; все эти объекты являются абстрактными идеями. В этих случаях мы не имеем ничего общего с самими телами, но как с носителями сил и свойств, которые мы рассматриваем.

Естественная история, с другой стороны, имеет дело с естественными телами: их свойства рассматриваются не абстрактно, а только как признаки. Если свойства абстрагируются, это только на мгновение. Естественная история должна описывать и классифицировать тела такими, какие они есть. Все, что не может быть воспринято чувствами, не принадлежит к ее домену, как молекулы, атомы, элементы.

Естественная история может прибегать к физике или химии, чтобы распознать те свойства тел, которые служат признаками; но естественная история не является, по этой причине, физикой или химией. Классификация является существенным делом естествоиспытателя, для которой задачи химии и физики являются только инструментальными, а дальнейший учет свойств — только дополнительным.

50 Ib. p. 37.

51 Ib. p. 41.

Было сказано, в поддержку доктрины, что химия и минералогия идентичны, что химия не пренебрегает внешними признаками. «Химик, описывая серу, упоминает ее цвет, вкус, запах, твердость, прозрачность, кристаллическую форму, удельный вес; чем же он тогда отличается от минералога?» Но на это отвечают, что эти уведомления о внешних признаках этого или любого вещества вводятся в химии просто как удобные метки распознавания; тогда как они существенны в минералогии. Если бы мы взяли отчет, данный о нескольких веществах вместо одного, мы бы увидели, что химик и натуралист рассматривают их способами совершенно разными. Химик сделает своим делом обнаружить взаимное действие веществ; он будет комбинировать их, формировать новые продукты, определять пропорции элементов. Минералог разделит вещества на группы в соответствии с их свойствами, а затем подразделит эти группы, пока не отнесет каждое вещество к его виду. Внешние и физические признаки являются лишь вспомогательными и подчиненными для химика; химия является лишь инструментальной для минералога.

Этот взгляд согласуется с тем, к которому мы были приведены нашими предыдущими рассуждениями; и может, согласно нашим принципам, быть выражен кратко, говоря, что идея, которую химия должна применить, — это идея элементарного состава, в то время как естественная история применяет идею градуированных сходств и, таким образом, выполняет задачу классификации.

9. Возникает вопрос, может ли естественная история быть применена к неорганическим веществам? И ответ на этот вопрос заключается в том, что она может быть применена, если существуют такие вещи, как неорганические индивидуумы, поскольку сходства и различия, с которыми естественная история имеет дело, являются сходствами и различиями индивидуумов.

52 Règne Mineral, p. 46.

Что такое индивидуум? Это, конечно, не то, что настолько просто, что не может быть разделено. Индивидуальные животные состоят из многих частей. Но если мы исследуем, мы обнаружим, что наша идея индивидуума заключается в том, что это целое, состоящее из частей, которые не подобны целому и не имеют независимого существования, в то время как целое имеет независимое существование и определенную форму.

53 Règne Mineral, p. 52.

Что тогда является минералогическим индивидуумом? Сначала, пока минералы изучались для их использования, самое драгоценное из веществ, которые они содержали, рассматривалось как характеристика минерала. Самый маленький след серебра делал минерал рудой серебра. Таким образом, формы и свойства игнорировались, и вещество рассматривалось как идентичное минералу. И отсюда Дабантон отказался признавать виды в минеральном царстве, потому что он не признавал никаких индивидуумов. Он предложил называть сортами то, что мы называем видами. В этом способе рассмотрения минералов нет никаких индивидуумов.

54 Ib. p. 54.

10. Но все же это неудовлетворительно: ибо если мы возьмем хорошо сформированный и отчетливый кристалл, это явно является индивидуумом.

55 Ib. p. 56.

Может быть возражено, что кристалл делим (согласно теории кристаллографии) на меньшие твердые тела; что эти маленькие твердые тела являются действительно простыми объектами; и что фактические кристаллы сформированы комбинациями этих молекул в соответствии с определенными законами.

Но, как мы уже сказали, индивидуум является таковым не потому, что он не может быть разделен, а потому, что он не может быть разделен на части, подобные целому. Что касается деления формы на ее компоненты законов, это абстрактный процесс, чуждый естественной истории. Поэтому здесь нет ничего, что мешало бы кристаллу быть индивидуумом.

56 Ib. p. 58.

11. Мы не можем (М. Неккер продолжает замечать) рассматривать интегрантные молекулы как индивидуумов. Это полезные абстракции, но только абстракции, с которыми мы не должны обращаться как с реальными объектами. Гаюи сам предупреждает нас, что его доктрина приращений является чисто абстрактной концепцией и что природа, по сути, следует другому процессу. Соответственно, Вайс и Моос выражают законы, идентичные законам Гаюи, даже не говоря о молекулах; и Волластон и Дэви сочли вероятным, что молекулы не являются многогранниками, а сферами или сфероидами. Такие простые создания ума никогда не могут рассматриваться как индивидуумы. Если правило естественной истории — что вид есть коллекция индивидуумов — применяется так, чтобы сделать этих индивидуумов простыми абстракциями; или если, вместо индивидуумов, мы берем такую абстракцию, как вещество или материя, курс естественной истории полностью нарушается. И все же эта ошибка до сих пор обычно преобладала; и минералоги классифицировали не вещи, а абстрактные идеи.

57 Ib. p. 61.

58 Règne Mineral, p. 67.

12. Но может быть сказано, не будут ли маленькие твердые тела, полученные путем расщепления, лучше отвечать идее индивидуумов? На это отвечают, что эти маленькие твердые тела не имеют независимого существования. Они являются только результатом способа деления. Они никогда не встречаются отдельно и независимо. Вторичные формы, которые они составляют, определяются различными обстоятельствами (природой раствора и т. д.); и расщепление, которое производит эти маленькие твердые тела, является только одним результатом среди многих, от кристаллических сил.

59 Ib. p. 69.

60 Ib. p. 71.

Таким образом, ни интегрантные молекулы, ни твердые тела, полученные путем расщепления, не могут быть такими минералогическими индивидуумами, как того требует дух естественной истории. Отсюда следует, что мы должны взять реальные кристаллы для индивидуумов.

61 Ib. p. 73.

13. Мы должны, однако, отвергнуть кристаллы (обычно большие), которые явно сформированы из нескольких меньших подобной формы (как встречается так часто в кварце и известковом шпате). Мы должны также различать случаи, в которых большая правильная форма составлена из меньших, но разных правильных форм (как октаэдры флюорита, составленные из кубов). Здесь маленькие компонентные формы являются индивидуумами. Также мы должны заметить случаи, в которых у нас есть естественный кристалл, подобный первичной форме. Здесь грань покажет, является ли тело результатом, полученным путем расщепления, или естественным индивидуумом.

62 Ib. p. 75.

14. Будет возражено, что кристаллическая форма не должна быть сделана доминирующим признаком в минералогии, поскольку она редко встречается совершенной. На это отвечают, что даже если применение принципа трудно, все же было показано, что это единственный истинный принцип, и поэтому у нас нет альтернативы. Но далее, неверно, что аморфные вещества более многочисленны, чем кристаллы. В Руководстве по ориктогнозии Леонгарда есть 377 минеральных веществ. Из них 281 имеет кристаллическую структуру, и 96 только не были найдены в правильной форме.

63 Règne Mineral, p. 79.

64 Ib. p. 82.

Опять же, 281 кристаллическая форма имеет каждая свои разновидности, некоторые из которых являются кристаллическими, а некоторые нет. Теперь кристаллические разновидности составляют 1453, а некристаллические только 186. Таким образом, минералогия, согласно представленному здесь взгляду на нее, имеет достаточно широкое поле.

65 Ib. p. 84.

15. Будет возражено, что согласно этому способу действия мы должны отвергнуть из нашей системы все некристаллические минералы. Но мы отвечаем, что если масса составлена из кристаллов, размер кристаллов не имеет значения. Теперь пластинчатые и другие компактные массы являются очень обычно группами кристаллов в различных положениях. Индивидуумы, изуродованные и смешанные вместе, не являются в меньшей степени индивидуумами; и поэтому такие массы могут рассматриваться как объекты естественной истории.

66 Ib. p. 86.

Если мы не можем отнести все породы к кристаллическим видам, те, которые ускользают от нашего метода, могут появиться как приложение, соответствующее тем растениям, которые ботаники называют genera incertæ sedis.

67 Ib. p. 91.

Но эти роды и виды часто будут впоследствии перенесены в кристаллическую часть системы, будучи идентифицированными с кристаллическими видами. Так, пироп и т. д. были отнесены к гранату, а базальт, вакка и т. д. — к сложным породам. Таким образом, жилы долерита, видимо составленные из двух или трех элементов, переходят в кажущееся простое состояние, становясь мелкозернистыми.

68 Règne Mineral, p. 93.

16. Наконец, мы должны спросить, должны ли искусственные кристаллы входить в нашу классификацию? М. Неккер отвечает: Нет; потому что они являются результатом искусства, как мулы, метисы, гибриды и тому подобное.

69 Ib. p. 95.

17. На эти мнения мы можем заметить, что они кажутся, в основном, согласующимися с самой здравой философией. То, что каждый естественный кристалл является индивидуумом, — это доктрина, которая является единственной основой минералогии как естественно-исторической науки; однако несовершенства и запутанные союзы кристаллов делают этот принцип трудным для применения. Возможно, он может быть выражен более точным образом путем ссылки на кристаллические силы и на оси, которыми определяется их действие, а не на внешнюю форму. Та часть минерального вещества является минералогическим индивидуумом, которая определяется кристаллическими силами, действующими на те же оси. Таким образом, мы избегаем трудности, возникающей из отсутствия граней, и позволяем себе использовать либо расщепление, либо оптические свойства, либо любые другие, как указания на идентичность индивидуума. Индивидуум простирается настолько, насколько простираются полярные силы, которыми определяется кристаллическая форма, независимо от того, производят ли эти силы свой полный эффект, а именно, совершенно ограниченный многогранник.

18. Существует только один материальный момент, по которому наши принципы заставляют нас отличаться от М. Неккера; — уместность включения искусственных кристаллов в нашу минералогическую классификацию. Исключить их, как он делает, — это вывод, настолько полностью противоречащий всему ходу его собственных рассуждений, что трудно представить, что он будет упорствовать в своем выводе, если его внимание будет привлечено к вопросу более устойчиво. Ибо, как он справедливо говорит, каждая наука имеет свой соответствующий домен, определяемый ее своеобразной точкой зрения. Теперь искусственные и естественные кристаллы рассматриваются с одной и той же точки зрения (а именно, со ссылкой на кристаллические, физические и оптические свойства, как подчиненные классификации) и должны, следовательно, принадлежать к одной и той же науке. Опять же, он говорит, что химия отвергла бы как бесполезное все уведомление о физических свойствах и внешних признаках веществ, если бы специальная наука должна была взять на себя описание и классификацию этих продуктов. Но такой специальной наукой должна быть минералогия; ибо мы не можем хорошо сделать одну науку классификации естественных, а другую — искусственных веществ: или если мы сделаем, две науки будут идентичны в методе и принципах и будут простираться за границы друг друга, так что не будет ни полезно, ни возможно различать их. Опять же, собственные рассуждения М. Неккера о выборе индивидуума в минералогии поддерживаются хорошо выбранными примерами; но эти примеры взяты из искусственных солей; как, например, обычная соль, кристаллизующаяся в различных смесях. Опять же, аналогия мулов и метисов, как продуктов искусства, с химическими соединениями, не является справедливой. Химические соединения соответствуют скорее естественным видам, размножаемым человеком при самых естественных обстоятельствах, чтобы он мог изучать законы их производства.

70 Ib. p. 23.

71 Règne Mineral, p. 36.

72 Ib. p. 71.

73 We may remark that M. Necker, in his own arrangement of minerals,
inserts among his species Iron and Lead, which do not occur Native.

19. Но решающий аргумент против разделения естественных и искусственных кристаллов в наших схемах классификации заключается в том, что мы не можем сделать такое разделение. Вещества, которые долго были известны только как продукты лаборатории, часто обнаруживаются, спустя время, в естественных отложениях. Должны ли кристаллы, которые найдены в забытой реторте или растворе, считаться принадлежащими к другой науке, чем те, которые встречаются в заброшенной шахте? И должны ли кристаллы, которые производятся там, где человек повернул поток воды или воздуха со своего курса, быть отделены от естественных кристаллов, когда состав, рост и свойства точно такие же в обоих? И опять: Сколько естественных кристаллов мы уже можем произвести путем синтеза! Сколько еще мы можем надеяться имитировать в будущем! М. Неккер сам заявляет, что Мичерлих нашел в шлаках шахт Швеции и Германии искусственные минералы, имеющие тот же состав и ту же кристаллическую форму, что и естественные минералы: как силикаты железа, извести и магнезии, согласующиеся с перидотом; бисиликат железа, извести и магнезии, согласующийся с пироксеном; красный оксид меди; оксид цинка; протоксид железа (fer oxydulé); сульфиды железа, цинка, свинца; арсенид никеля; черный слюда. Это были случайные результаты плавления. Но М. Бертье, собрав элементы в надлежащих количествах, преуспел в составлении подобных минералов и, таким образом, получил искусственные силикаты с теми же формами и теми же признаками, что и естественные силикаты. Другие химики (М. Халдат, М. Беккерель) получили, подобным образом, искусственными процессами другие кристаллы, известные ранее как встречающиеся естественно. Как эти кристаллы, таким образом идентичные естественным минералам, должны быть удалены из домена минералогии и перенесены в науку, которая будет классифицировать только искусственные кристаллы? Если это будет сделано, минералог не сможет классифицировать ни один образец, пока не получит человеческое свидетельство, был ли он найден естественно встречающимся или произведен химическим искусством. Или должна быть принята другая альтернатива, и должны ли эти кристаллы быть отданы минералогии, потому что они встречаются естественно также? Но что может быть более нефилософским, чем относить к отдельным наукам результаты химических процессов, тесно связанных и почти идентичных? Химик конструирует бисиликаты, и они классифицируются минералогом: но если он конструирует трисиликат, он принадлежит к другой науке. Все эти невыносимые несоответствия избегаются признанием того, что искусственные, как и естественные, кристаллы принадлежат к домену минералогии. Это, по сути, только название минералогии, которое, по-видимому, обнаруживает какое-либо несоответствие в этом способе действия. Минералогия является представителем науки, которая имеет более широкую должность, чем минералоги сначала предполагали; но которая должна существовать, чтобы тело науки было полным. Должна, как мы уже сказали, существовать наука, объектом которой является классификация тел по их физическим признакам, чтобы мы могли иметь какие-то средства утверждения химических истин относительно тел; какой-то язык, на котором мы можем выразить предложения, которые обнаруживает химический анализ. И эта наука будет иметь свой объект предписанным не каким-либо случайным или произвольным различием истории, принадлежащей каждому образцу; — не знанием того, был ли образец найден в шахте или в лаборатории; произведен попыткой имитировать природу или сделать насилие над ней: — но будет иметь свой курс, определяемый своим собственным характером. Диапазон и границы этой науки будут регулироваться идеями, с которыми она имеет дело. Как и все другие науки, она должна простираться на все, к чему применяются ее принципы. Пределы провинции, которую она включает, фиксируются соображением, что она должна быть связанным целым. Никакое предыдущее определение, никакая историческая случайность, никакая случайная фраза не могут вообще стоять на пути философской последовательности; — не могут заставить эту науку исключить то, что та включает, или обязать ее допустить то, что та отвергает. И таким образом, как бы мы ни называли нашу науку; — называем ли мы ее внешней химией, минералогией, естественной историей неорганических тел; — поскольку она не может быть ничем иным, как наукой классификации неорганических тел определенных форм и свойств, она должна классифицировать все такие тела, независимо от того, являются ли они минералами, и независимо от того, являются ли они естественными.

74 Règne Mineral, p. 151.

20. В применении принципов классификации к минералам возникает вопрос, что должно считаться минеральным видом? Под видом мы должны понимать, согласно использованию других частей естественной истории, низшую ступень наших подчиненных делений; — самую ограниченную из групп, которые имеют определенные различия. Какие определенные различия групп объектов любого рода действительно встречаются в природе, должно быть изучено из исследования природы: и результатом наших исследований будет какой-то общий принцип, который соединяет членов каждой группы и отличает членов групп, которые, хотя и смежные, являются разными. В классификации организованных тел правило, которое таким образом председательствует над формированием вида, является принципом воспроизводства. Те животные и те растения являются одного вида, которые произведены из общего запаса или которые напоминают друг друга так же, как потомство общего запаса. Соответственно, на практике, если возникают какие-либо вопросы, являются ли две разновидности формы в органических вещах одного или разных видов, это решается ссылкой на факт воспроизводства; и когда установлено, что две формы входят в обычные и регулярные пределы общего круга воспроизводства, они считаются одного вида. Теперь в кристаллах этот принцип воспроизводства исчезает полностью, и основа формирования вида должна быть искана в другом месте. Мы должны иметь какой-то другой принцип, чтобы заменить воспроизводство, которое принадлежит только органической жизни. Этот принцип будет, мы можем ожидать, тем, который обеспечивает постоянство и регулярность минеральных форм, как репродуктивная сила делает животных и овощей. Таким принципом является сила кристаллизации. Силы, результатом которых являются твердость, сцепление и кристаллизация, — это те, которые дают минералам их постоянное существование и их физические свойства; и с момента открытия различий кристаллических форм и кристаллических систем, несомненно, что эта сила отличает группы кристаллов самым точным и определенным образом. Ромбоэдрические карбонаты извести и железа, например, различаются точно углами их ромбоэдров. И если, в случае любого предложенного кристалла, мы должны сомневаться, к какому виду принадлежит образец, измерение углов расщепления сразу решило бы вопрос. Принцип кристаллизации, следовательно, кажется, по аналогии, точно подходящим, чтобы занять место принципа органического поколения. Силы, которые делают индивидуума постоянным, а его свойства определенными, здесь стоят на месте сил, которые сохраняют расу, в то время как индивидуумы генерируются и умирают.

21. Согласно этому взгляду, различные модификации одной и той же кристаллической формы были бы лишь разновидностями одного и того же вида. Все разнообразные твердые тела, например, которые образуются в результате различных законов деривации ромбоэдрического карбоната кальция, относились бы к одному и тому же виду. И это, по-видимому, требуется общей аналогией естественной истории. Ибо эти различия формы, порожденные законами кристаллической деривации, не являются определенными. Грани, которые добавляются к одной форме для получения другой, могут быть любого размера, малого или большого, и таким образом кристалл, представляющий одну модификацию, переходит в другую посредством незаметных градаций. Формы известкового шпата, которые мы называем «зубчатым шпатом», «пушечным шпатом», «гвоздевидным шпатом» и тому подобным, на первый взгляд, несомненно, кажутся достаточно различимыми; но точно так же выглядят и породы собак. И мы обнаруживаем, как в минерале, так и в животном, что различие стирается, если принять во внимание такие промежуточные ступени, которые действительно встречаются. И если нам дан фрагмент любого из этих кристаллов, мы можем определить, что это ромбоэдрический карбонат кальция; но в общем случае невозможно определить, к какому из видов кристаллов он принадлежал.

22. Несмотря на эти соображения, М. Неккер взял за основу минерального вида вторичные модификации, а не первичные формы. Таким образом, кубический галенит, октаэдрический галенит и триформный галенит являются для него тремя видами кристаллов.

75 Règne Mineral, p. 396.

На это я должен заметить, как уже делал ранее, что при таком принципе у нас нет определенного различения видов; ибо эти формы могут переходить и действительно переходят одна в другую: среди кубооктаэдров галенита встречаются кубы и октаэдры, по мере того как исчезает та или иная грань, и переход этот незаметен. Мы будем, исходя из этого принципа, почти всегда находить три или четыре вида в одном сростке кристаллов; ибо почти каждый индивид в таких скоплениях может демонстрировать различную комбинацию вторичных граней. Далее, в случаях, когда вторичные законы многочисленны, было бы непрактично перечислять все их комбинации, а следовательно, невозможно составить список видов. Соответственно, М. Неккер приводит семьдесят один вид известкового шпата, а затем говорит: «Мы не перечислили и десятой части известных видов этого рода, количество которых доходит до восьмисот с лишним». Далее, для многих веществ, кристаллы которых встречаются редко, каждый новый образец был бы новым видом; если бы, конечно, он был достаточно совершенным, чтобы его вообще можно было отнести к какому-либо виду. Но по образцу без совершенной внешней формы, как бы совершенен он ни был по своим кристаллическим характеристикам, хотя все остальное могло бы быть известно — углы, оптические свойства, физические свойства и химический состав, — вид определить было бы невозможно. Так, М. Неккер говорит о слюдах: «Что касается видов, свойственных каждому роду, то здесь пробел будет почти полным; ибо до сих пор цельные кристаллы слюды и талька не были очень распространены».

76 Règne Mineral, p. 364.

77 Ib. ii. 414.

Эти неудобства возникают из-за пренебрежения ведущим правилом естественной истории, согласно которому преобладающий принцип существования объекта должен определять вид; будь то принцип воспроизводства, действующий для развития, или кристаллизация, действующая для постоянства формы. К вышеприведенному перечислению неудобств мы можем добавить следующее: если принять взгляд М. Неккера на минералогический вид, то различение видов становится расплывчатым и неопределенным, в то время как различение родов — совершенно точным и строгим; это аспект системы, полностью противоречащий другим частям естественной истории, ибо во всех них вид является более определенной группой, чем род.

Этот результат вытекает, как уже было сказано, из желания М. Неккера, чтобы индивиды были отмечены внешней формой. Если вместо этого мы удовлетворимся тем, что будем считать индивидом ту часть массы, какой бы формы она ни была, которая связана непрерывным влиянием одних и тех же кристаллических сил, какими бы инцидентами эти силы ни проявлялись (как спайность, физические и оптические свойства и тому подобное), наш способ действий позволит избежать всех вышеупомянутых неудобств, будет в равной степени применим как к самым совершенным, так и к самым несовершенным образцам и даст результат, согласующийся с общей аналогией естественной истории и правилами ее методов.

78 I will not again enter into the subject of Nomenclature; but I may remark that M. Necker has adopted (i. 415) the Nomenclature of Beudant, latinizing the names, and thus converting each into a single word. He has also introduced, besides the names of Genera, names of Families taken from the typical Genus. Thus the Family of Carbonidiens contains the following genera: Calcispathum, Magnesispathum, Dolomispathum, Ferrispathum, &c., Malachita, Azuria, Gaylusacia.

Теперь я оставляю тему простого сходства и перехожу к рассмотрению того естественного сродства, которое должны включать в себя естественные системы классификации органических тел.

ГЛАВА IV. Об идее естественного сродства.

1. Во второй главе этой книги было показано, что, хотя классификационные науки внешне опираются на идею сходства как на свое главное основание, в ходе своего развития они неизбежно принимают как должное дальнейшую идею естественного сродства. Это проявилось в общем рассмотрении природы науки, в признании естественных видов и родов даже в искусственных системах классификации, а также в попытках ботаников создать естественную систему. Далее выяснилось, что среди процессов, с помощью которых предпринимались попытки создать естественную систему, некоторые, такие как метод «слепого испытания» и метод «общего сравнения», оказались совершенно безуспешными, будучи основанными лишь на совокупности сходств, случайных в одном случае и произвольных в другом. Ни в одном из этих процессов не используется какой-либо общий принцип, с помощью которого мы могли бы определенно направляться в том, какие сходства нам следует использовать, или с помощью которого результат, к которому мы приходим, мог бы быть проверен и подтвержден. Наша цель в настоящей главе — показать, что идея естественного сродства предоставляет нам принцип, который может отвечать таким целям.

79 Art. 5.

80 Art. 7.

Я сначала рассмотрю идею сродства на примере организованных существ. При этом может показаться, что мы принимаем как должное идеи, которые еще не были предметом нашего обсуждения, такие как идеи организации и жизненной функции; но будет обнаружено, что принцип, к которому мы приходим, независим от этих дополнительных идей.

2. Мы уже видели, что попытки обнаружить деления, вытекающие из этого естественного сродства, привели к рассмотрению субординации признаков. Легко видеть, что одни органы более существенны для существования организованного существа, чем другие; органы питания, например, более существенны, чем органы передвижения. Но в то же время ясно, что любое произвольное допущение определенной шкалы относительной ценности различных видов признаков приведет лишь к искусственной системе. Это произойдет, если, например, мы начнем с объявления питательных функций более важными, чем репродуктивные. Ясно, что это отношение важности органов и функций должно быть выведено из изучения самих организованных существ и не может быть определено априори, не лишая нас всякого права ожидать общего соответствия между нашей системой и устройством природы. Мы видим, следовательно, что наше понятие естественного сродства влечет за собой следующее следствие: оно не может быть выведено путем произвольной субординации признаков.

3. Функции и действия живых существ, которые мы разделяем в нашем рассмотрении, не могут быть разъединены в природе. Каждая функция существенна; жизнь подразумевает совокупность движений и прекращается, когда любое из этих движений останавливается. Изменение в организации, подчиненной одному набору функций, может неизбежно привести к изменению в организации, принадлежащей другим. Мы часто можем видеть эту необходимую связь; и из сравнения форм организованных существ — из того, как их структура меняется при переходе от одного класса к другому, — мы приходим к убеждению, что существует некий общий принцип, который связывает и градуирует все такие изменения. Когда меняется система кровообращения, меняется и нервная система: когда меняется способ передвижения, изменяется и дыхание.

4. Эти соответствующие изменения можно рассматривать как способы, которыми живое существо приспособлено к своему образу жизни; как признаки адаптации к цели; или, как это было выражено иначе, как результаты условий существования. Но в данный момент мы представляем эти соответствия в ином свете. Мы приводим их как иллюстрации того, что мы подразумеваем под сродством и что мы считаем тенденцией естественной классификации. Иногда утверждалось, что если бы мы классифицировали какой-либо из отделов организованной природы с помощью одной функции, а затем с помощью другой, то две классификации, если каждая из них строго последовательна сама по себе, были бы согласованы друг с другом. Такое утверждение, возможно, больше того, что мы вправе делать с уверенностью; но оно очень хорошо показывает, что подразумевается под сродством. Склонность верить в такую общую идентичность всех частных естественных классификаций показывает, как легко мы фиксируемся на понятии сродства как на общем результате причин, определяющих формы живых существ. Когда эти причины или принципы, какими бы они ни считались, варьируются таким образом, что модифицируют одну часть организации существа, они модифицируют и другую: и, таким образом, группы, демонстрирующие это изменение фундаментальных принципов формы, являются одними и теми же, независимо от того, ищем ли мы проявление изменения в одной или в другой части организованной структуры. Группы, сформированные таким образом, связаны сродством; и по мере того, как мы находим доказательства того, что большее число функций и органов подтверждают правильность наших групп, мы все больше убеждаемся, что они являются естественными классами. По-видимому, наша идея сродства включает в себя убеждение в совпадении естественных расположений, сформированных на основе различных функций; и это, а не принцип субординации одних признаков другим, является истинным основанием естественного метода классификации.

5. Например, Кювье, после того как он говорит о субординации признаков как о руководстве, которому он намерен следовать в своей классификации животных, интерпретирует этот принцип таким образом, чтобы сделать его почти согласующимся с только что изложенным: «Вслед за тем, что было сказано о методах в целом, нам теперь нужно знать, какие признаки у животных являются наиболее влиятельными и, следовательно, должны быть положены в основу первичных делений». «Это, — говорит он, — очевидно, должны быть признаки, взятые из функций животных; — ощущения и движения». — Но как он подтверждает это? Не показывая, что функции животных независимы от вегетативных или преобладают над ними, а наблюдая, что они следуют одним и тем же градациям. «Наблюдение, — продолжает он, — подтверждает этот взгляд, показывая, что степени развития и сложности функций животных согласуются с таковыми у вегетативных. Сердце и органы кровообращения являются своего рода центром для вегетативных функций, так же как мозг и ствол нервной системы — для функций животных. Теперь мы видим, что эти две системы опускаются по шкале и исчезают одна вместе с другой. У низших животных, когда уже нет никаких отчетливых нервов, нет также и отчетливых волокон, а органы пищеварения просто выдолблены в однородной массе тела. Мышечная система исчезает даже раньше нервной у насекомых; но в целом распределение медуллярных масс соответствует распределению мышечных инструментов; спинной мозг, на котором узлы или ганглии представляют собой столько же мозгов, соответствует телу, разделенному на многочисленные кольца и поддерживаемому парами конечностей, расположенных в разных точках длины, и так далее.

81 Règne Animal, p. 55.

«Это соответствие общих форм, которые являются результатом расположения двигательных органов, распределения нервных масс и энергии системы кровообращения, должно, следовательно, составлять основание первых великих разделов, на которые мы делим животное царство».

6. Декандоль придерживается того же взгляда. Должно быть, говорит он, равновесие различных функций. И он иллюстрирует это случаем различения однодольных и двудольных растений, которое, будучи сначала установлено с помощью органов размножения, впоследствии оказалось совпадающим с различением эндогенных и экзогенных, зависящим от процесса питания. «Таким образом, — добавляет он, — естественные классы, основанные на одной из великих функций растения, неизбежно являются теми же самыми, что и те, которые основаны на другой функции; и я нахожу здесь очень полезный критерий для установления того, является ли класс естественным: а именно, чтобы объявить, что это так, к нему нужно прийти двумя путями, которые представляет растительная организация. Таким образом, я утверждаю, — говорит он, — что деление однодольных от двудольных, а также различение злаковых от осоковых являются реальными, потому что в этих случаях я прихожу к одному и тому же результату через органы размножения и органы питания; в то время как различение монопетальных и полипетальных, рододендровых и эрициновых кажется мне искусственным, потому что я могу прийти к нему только через органы размножения».

82 Theor. Elem. p. 79.

Таким образом, соответствие показаний различных функций является критерием естественных классов; и это соответствие можно считать одним из лучших и наиболее характерных признаков фундаментальной идеи сродства. И максима, по которой должны проверяться все системы, претендующие на звание естественных, такова: расположение, полученное из одного набора признаков, совпадает с расположением, полученным из другого набора.

Эта идея сродства как естественной связи между различными видами, каковой связью являются все частные сходства, главным образом повлияла на попытки классификации животного царства. Причина, по которой классификация в этой области естественной истории была более легкой и определенной, чем в растительном мире, заключается, как говорит Декандоль, в том, что помимо функций питания и размножения, которые животные имеют общими с растениями, они также дополнительно обладают функцией ощущения; и, таким образом, имеют новое средство проверки и согласования. Но мы можем добавить в качестве дальнейшей причины то, что функции животных неизбежно гораздо более очевидны и понятны нам, чем функции растений, из-за их ясного сходства с операциями, которые происходят в наших собственных телах, на которые наше внимание неизбежно было сильно направлено.

83 Theor. Elem. p. 80.

7. Здесь возникает вопрос, применима ли эта идея естественного сродства к неорганическим телам так же, как и к органическим; — существуют ли естественные сродства среди минералов. И на это мы теперь можем ответить, рассмотрев, применим ли только что изложенный принцип в таких случаях. И вывод, к которому приводит нас наш принцип, заключается в том, что существуют такие естественные сродства среди минералов, поскольку существуют различные наборы признаков, которые могут быть взяты (и разными авторами были взяты) в качестве основы классификации. Твердость, удельный вес, цвет, блеск, кристаллизация и другие внешние признаки, как их называют, образуют одну совокупность свойств, в соответствии с которой минералы могут быть классифицированы; как это, собственно, и было сделано Моосом, Брейтгауптом и другими. Химический состав веществ, с другой стороны, может быть сделан принципом их расположения, как это было сделано Гаюи, а позднее, и по другой схеме, Берцелиусом. Какая из этих классификаций является истинной и естественной? На это мы отвечаем, что каждое из этих расположений является истинным и естественным тогда и только тогда, когда оно совпадает с другим. Расположение по внешним признакам, которое дает нам классы, обладающие общим химическим характером; — химический порядок, который объединяет похожие и разделяет непохожие минералы; — такие классификации имеют доказательство истины в своем согласии друг с другом. Каждая классификация минералов, которая не стремится к такому результату, является в той или иной степени просто произвольной; и не может служить выражению общих химических и минералогических истин, что является надлежащей целью такой классификации.

8. В «Истории минералогии» я рассказал о достижениях, которые были сделаны среди минералогов и химиков в современную эпоху на пути к системе, обладающей этим характером истины. Я описал там смешанные системы Вернера и Гаюи; — попытку Мооса сформировать чистую систему естественной истории; — первую и вторую попытку Берцелиуса сформировать чистую химическую систему; и неудачу обеих этих попыток. Но четкое разделение двух элементов, совпадения которых требует наука, пролило очень полезный свет на предмет; и последующие смешанные системы, такие как система Наумана, подошли гораздо ближе к истинным условиям задачи, чем любая из предыдущих. Таким образом, как я уже заявлял, несколько групп Наумана имеют как общий химический характер, так и большое внешнее сходство. Таковы его безводные неметаллические галоиды — его безводные металлические галоиды — водные металлические галоиды — оксиды металлов — пириты — блески — обманки. Существование таких групп показывает, что мы можем надеяться в конечном итоге получить классификацию минералов, которая будет одновременно химически значимой и согласующейся с методами естественной истории: хотя, когда мы рассматриваем, насколько еще несовершенны наши знания о химическом составе минералов, мы едва ли можем льстить себя надеждой, что придем к такому результату очень скоро.

Таким образом, мы увидели, что в минералогии, так же как и в науках, изучающих организованные тела, мы можем применить идею естественного сродства; фундаментальной максимой которой является то, что расположения, полученные из различных наборов признаков, должны совпадать.

Поскольку понятие сродства таким образом применимо к неорганическим телам так же, как и к органическим, ясно, что это не просто модификация идеи организации или функции, хотя в некоторых своих аспектах она может казаться близкой к этим другим идеям. Но эти идеи, или другие, которые являются их основанием, неизбежно входят в очень заметной и фундаментальной манере во все остальные части естественной истории. К рассмотрению их, следовательно, мы теперь и перейдем.

КНИГА IX.

ФИЛОСОФИЯ БИОЛОГИИ.

Жизнь — это, таким образом, вихрь, более или менее быстрый, более или менее сложный, направление которого постоянно и который всегда увлекает молекулы одних и тех же сортов, но в который индивидуальные молекулы входят и из которого они постоянно выходят, так что форма живого тела более существенна для него, чем его материя.

Пока это движение существует, тело, в котором оно осуществляется, живо; оно живет. Когда движение останавливается безвозвратно, тело умирает.

Кювье, «Царство животных», с. 12.

Я помню, как однажды, спросив нашего знаменитого Гарвея, что побудило его задуматься о кровообращении, он сказал, что, наблюдая клапаны в венах многих частей тела, расположенные так, чтобы давать свободный проход крови к сердцу, но препятствовать проходу венозной крови в обратном направлении, он вообразил, что столь предусмотрительная причина, как природа, не поместила бы столько клапанов без умысла; и поскольку никакой умысел не казался более вероятным, чем тот, что кровь не может хорошо, из-за препятствующих клапанов, направляться по венам к конечностям, она должна направляться через артерии и возвращаться через вены, когда клапаны не препятствуют ее движению в этом направлении.

Бойль, «О конечных причинах естественных вещей». О положении: «Натуралисту часто позволительно, исходя из явных и подходящих применений частей тел животных, делать выводы о некоторых частных целях, для которых их предназначил Творец: и в некоторых случаях мы можем, исходя из известной природы и структуры частей, строить частные догадки об их частных функциях».

КНИГА IX.

ФИЛОСОФИЯ БИОЛОГИИ.

ГЛАВА I. Аналогия биологии с другими науками.

1. В истории наук, после рассмотрения наук классификационных, мы перешли к тому, что там называется органическими науками, включая в этот термин физиологию и сравнительную анатомию. Особенностью этой группы наук является то, что они включают в себя понятие живых существ. Понятие жизни, однако, как бы расплывчато и неясно оно ни было в умах людей, воспринимается как особая идея, не сводимая к каким-либо другим идеям, таким, например, как материя и движение. Разделение между живыми существами и инертной материей, между организованными и неорганизованными существами мыслится как положительный и непреодолимый барьер. Два класса объектов рассматриваются как объекты особого рода, произведенные и сохраняемые различными силами. Является ли идея жизни действительно такой оригинальной и фундаментальной и является ли она, если это так, одной идеей или включает в себя несколько, — это должно определить область истинной философии. То, что мы здесь предложим, можно рассматривать как попытку внести некоторый вклад в определение этих вопросов; но мы, возможно, сможем показать, что наука в настоящее время находится лишь на пути своего прогресса к полному решению таких проблем.

Поскольку главной особенностью тех наук, философию которых нам теперь предстоит исследовать, является то, что они включают в себя идею жизни, было бы желательно, чтобы они были обозначены названием, выражающим это обстоятельство. Слово «физиология», которым их чаще всего описывали, означает «наука о природе»; и хотя было бы легко объяснить, ссылаясь на историю, ход мыслей, посредством которого это слово было впоследствии ограничено «живой природой», ясно, что это название, этимологически говоря, является свободным и неточным. Термин «биология», который означает именно то, что мы хотим выразить, — «наука о жизни», — часто использовался и в последнее время стал не редким среди хороших писателей. Поэтому я рискну использовать его в большинстве случаев, а не слово «физиология».

2. Как я уже намекал, один из главных вопросов, относящихся к философии биологии, касается фундаментальной идеи или идей, которые включает в себя эта наука. Если мы оглянемся на ход и результаты наших исследований относительно других наук в этой работе и предположим, как мы можем философски это сделать, что между этими науками и данной будет существовать некоторая общая аналогия в их развитии и прогрессе, мы сможем в некоторой мере предвидеть характер того взгляда, который нам теперь предстоит принять. Мы видели, что в других предметах фундаментальные идеи, от которых зависела наука, и концепции, производные от них, были поначалу расплывчатыми, неясными и запутанными; — что постепенными шагами, постоянным соединением мысли и наблюдения эти концепции становились все более ясными, все более определенными; — и что когда они приближались к полной отчетливости и точности, совершались великие положительные открытия, в которые входили эти концепции; и таким образом новая точность мысли фиксировалась и увековечивалась в некоторых заметных и прочных истинах. Таким образом, мы видели, как первые запутанные механические концепции (сила и тому подобное) время от времени становились яснее, вплоть до эпохи Ньютона; — как истинные концепции родов и более широких классов постепенно раскрывались среди ботаников XVI и XVII веков; — как идея субстанции стала достаточно устойчивой, чтобы управлять теориями химиков, только в эпоху Лавуазье; — как идея полярности, хотя часто используемая физиками и химиками, даже сейчас несколько расплывчата и неясна в умах большей части мыслителей. Подобным образом мы можем ожидать, что идея жизни, если действительно она является управляющей идеей науки, изучающей живые существа, постепенно приближалась к отчетливой и определенной форме среди физиологов всех эпох вплоть до наших дней. И если это так, то, возможно, не будет считаться излишним, применительно к столь интересному предмету, если мы уделим некоторое место историческому прослеживанию ступеней этого прогресса; — изменений, посредством которых первоначально свободное понятие жизни или жизненных сил стало более близким к идее, подходящей для целей науки.

3. Но мы можем безопасно продвинуть эту аналогию между биологией и другими науками несколько дальше. Мы видели в других науках, что, пока люди в своих размышлениях таким образом стремились к некоторой особой идее, но еще не видели ясно, что она является особой и независимой, они естественно и неизбежно облекали свои размышления в концепции, заимствованные из какой-либо другой посторонней идеи. И неудовлетворительность всех таких попыток, и необходимое следствие этого — постоянное изменение и чередование таких неподходящих гипотез — были указаниями и подспорьями прогресса, который шел к более подлинной форме науки. Например, мы видели, что в химии, пока люди отказывались признавать особый и отличный вид силы в сродстве, которое связывает элементы тел, они создавали для себя ряд гипотез, каждая из которых была построена в соответствии с преобладающими идеями того времени, с помощью которых они пытались представить отношение соединения к ингредиентам: — сначала предполагая, что элементы придают целому качества, напоминающие их собственные: — затем отказываясь от этого предположения и воображая, что свойства тела зависят от формы составляющих частиц; — затем, по мере расширения их взгляда, предполагая, что не форма, а механические силы частиц придают телу его атрибуты; — и, наконец, соглашаясь с, или, скорее, неохотно допуская идею сродства, понимаемую как особая сила, отличная не только от материального контакта, но и от любого механического или динамического притяжения.

Теперь мы не можем не думать, что это очень естественно, если мы обнаружим, что история биологии предлагает ряд событий того же характера. Понятия жизни в целом или каких-либо жизненных функций или жизненных сил в частности, очевидно, очень свободны и расплывчаты, как они существуют в умах большинства людей. Расхождения и споры относительно определений всех таких терминов, которые встречаются во всех трудах по физиологии, дают нам обильные доказательства того, что эти понятия не воспринимаются, по крайней мере не повсеместно, с полной ясностью и устойчивостью. Поэтому мы обнаружим подходы и продвижения, промежуточные ступени, постепенно ведущие к той степени отчетливости, которая была достигнута до сих пор. И на тех стадиях несовершенного восприятия, на которых понятия жизни и жизненных сил все еще слишком свободны и не сформированы, чтобы применяться независимо, мы можем ожидать, что они будут поддерживаться и воплощаться с помощью гипотез, заимствованных из других предметов, и, таким образом, сделаны настолько отчетливыми и существенными, чтобы обеспечить по крайней мере временную возможность научного рассуждения о законах жизни.

4. Например, если мы предположим, что люди начинают размышлять о свойствах живых существ, не признавая особой жизненной силы, но последовательно используя знания, полученные при изучении других предметов, мы можем легко представить ряд гипотез, по которым они прошли бы.

Они, вероятно, сначала, в этой, как и в других науках, имели бы свои мысли, занятые расплывчатыми и мистическими понятиями, в которых материальное и духовное воздействие, естественные и сверхъестественные события смешивались вместе без разбора и без какого-либо ясного понятия вообще. Но по мере того, как они приобретали более подлинное восприятие природы знания, они естественно пытались бы объяснить жизненные движения и процессы с помощью таких сил, о существовании которых они узнали из других наук. У них могла бы сначала быть механическая гипотеза, в которой механические силы твердых тел и жидкостей, составляющих организованные тела, рассматривались бы как наиболее важные влияния в процессе жизни. Затем они могли бы обратить внимание на действия, которые жидкости осуществляют в силу своего сродства, и могли бы таким образом сформировать химическую теорию. Когда они доказали бы недостаточность этих гипотез, заимствованных из сил, которые материя проявляет в других случаях, они могли бы счесть себя уполномоченными предположить некоторую особую силу или воздействие, все еще материальное, и таким образом у них была бы гипотеза жизненной жидкости. И если бы они были вынуждены отвергнуть это, они могли бы подумать, что нет иного выхода, кроме как предположить нематериальный принцип жизни, и таким образом они пришли бы к доктрине животной души.

Теперь, через цикл гипотез, который мы таким образом предположили, физиология действительно прошла. Выводы, к которым пришли наиболее философские умы при обзоре этого прогресса, заключаются в том, что из-за провала всех этих теорий люди исчерпали этот путь исследования и показали, что научную истину следует искать каким-то иным образом. Но прежде чем я перейду далее к иллюстрации этого результата, будет уместно, как я уже заявлял, исторически представить различные гипотезы, которые я описал. При этом я буду главным образом следовать «Истории медицины» Шпренгеля. Только взяв в качестве своего руководства физиолога признанной науки и суждения, я могу надеяться в таком предмете избежать ошибок в деталях. Я перехожу теперь к последовательному изложению отчета о мистической, ятрохимической, ятроматематической школах и школах жизненной жидкости; и, наконец, о психической школе, которые считают жизненные силы производными от души (Психеи).

ГЛАВА II. Последовательные биологические гипотезы.

Секция I. — Мистическая школа.

Для того чтобы максимально сократить исторический обзор, который мне теперь предстоит сделать, я полностью пропущу физиологические размышления древних и начну свой обзор с общего возрождения науки в современную эпоху.

Нам не нужно долго останавливаться на фантастических и необоснованных доктринах относительно физиологии, которые преобладали в XVI веке и которые в значительной мере проистекали из плодородного, но плохо регулируемого воображения культиваторов алхимии и магии. Одним из видных докторов этой школы является знаменитый Парацельс, чьи доктрины содержали комбинацию библейских интерпретаций, визионерских религиозных понятий, причудливых аналогий и смелых экспериментов в практической медицине. Мнение о тесном, но мистическом сходстве частей между вселенной и человеческим телом — макрокосмом и микрокосмом, как называли эти две вещи, таким образом сравниваемые, — вероятно, пришло от неоплатоников; оно было принято парацельсистами и связано с различными астрологическими снами и каббалистическими загадками. Череда более поздних парацельсистов, розенкрейцеров и других фанатиков того же рода продолжалась до XVII века. На их понятиях основывалась претензия излечивать раны с помощью симпатического порошка, что утверждал, среди прочих, сэр Кенелм Дигби; в то время как животный магнетизм и перенос болезней от одного человека к другому поддерживались другими представителями этой школы. Они придерживались также доктрин об астральных телах, соответствующих каждому земному телу; и о сигнатурах растений, то есть определенных особенностях в их внешней форме, по которым можно было узнать их достоинства. Какую малую пользу или прогресс могла извлечь реальная физиология из размышлений такого рода, можно увидеть из того, что их тенденция заключалась в стирании различия между живыми и безжизненными вещами: согласно Парацельсу, все вещи живы, едят, пьют и выделяют; даже минералы и жидкости. Согласно ему и его школе, помимо материальных и нематериальных существ, существуют элементарные духи, которые занимают промежуточное место: сильваны, нимфы, гномы, саламандры и т. д., посредством воздействия которых могут быть достигнуты различные процессы очарования и объяснены вещи, кажущиеся сверхъестественными. Таким образом, эта спиритуалистическая схема имела дело с миром своим собственным путем посредством причудливых изобретений и мистических видений, вместо того чтобы сделать какой-либо шаг в изучении природы.

1 Spr. iii. 456.

2 Ib. iv. 270.

3 Ib. iv. 276.

4 Spr. iii. 458. Parac. De Vita Rerum Naturalium, p. 889.

Возможно, однако, одно из самых фантастических изобретений Парацельса можно рассматривать как указывающее на восприятие особого характера жизненных сил. Согласно ему, дело пищеварения выполняется неким демоном, которого он называет Археем, который имеет свое обиталище в желудке и который посредством своих алхимических процессов отделяет питательную часть от вредной части нашей пищи и делает ее способной к ассимиляции. Это причудливое понятие было впоследствии принято и расширено Ван Гельмонтом. Согласно ему, желудок и селезенка находятся под руководством этого главного духа, и эти два органа образуют своего рода дуумвират в теле.

5 Ib. iii. 468.

6 Ib. iv. 302.

Но хотя мы можем видеть в таких писателях случайные проблески физиологической мысли, отсутствие определенных физических отношений в размышлениях, таким образом обнародованных, было неизбежно невыносимым для людей здравого смысла и научных тенденций. Такие люди естественно ухватились за ту часть явлений жизни, которая могла быть наиболее отчетливо осмыслена и которая могла быть по-видимому объяснена с помощью наук, культивируемых в то время; и это была та часть, которая казалась сводимой к химическим концепциям и доктринам. Легко предположить, что процессы химии имеют значительное отношение к физиологическим процессам и могли бы, пока их диапазон не был ограничен здравым исследованием, предполагаться имеющими еще большее отношение, чем они имели на самом деле; и таким образом была сформирована физиология, которая зависела главным образом от химии, и школа, которая придерживалась этой доктрины, была названа ятрохимической школой.

Секция II. — Ятрохимическая школа.

То, что все физические свойства, а следовательно, и химические отношения, имеют материальное влияние на физиологические результаты, уже было признано, хотя и смутно, в галенической доктрине «четырех элементарных качеств». Но во времена Парацельса химическое действие было более отчетливо, чем прежде, отделено от других видов физического действия; и поэтому физиологическая доктрина, основанная на химии и освобожденная от экстравагантности и мистицизма парацельсистов, была очень многообещающим путем размышлений. Андреас Либавий из Галле в Саксонии, врач и учитель в гимназии в Кобурге, указывается Шпренгелем как человек, который начал культивировать химию, отличную от теософских фантазий своих предшественников; и Ангелус Сала из Вены — как его преемник. Последний имеет похвальное отличие в том, что отверг распространенные самомнения о питьевом золоте, универсальном лекарстве и тому подобном. В Германии уже в начале XVII века в Марбурге была создана особая кафедра химиатрии: и многие в разных местах преследовали те же исследования, пока в середине XVII века мы не приходим к Лемери, главному реформатору фармацевтической химии. Но нас здесь больше интересуют не практические, а теоретические части ятрохимии; и поэтому мы переходим к Сильвию и его системе.

7 Spr. iii. 550.

8 Ib. iv. 281.

9 Ib. iv. 283.

10 Ib. iv. 291.

11 Spr. iv. 336.

Мнение о том, что химия имеет важное отношение к физиологии, однако, не началось с Сильвия. Парацельс, среди своих экстравагантных нелепостей, оказал некоторую услугу медицине, обратив внимание на эту важную истину. Он использовал химические принципы для объяснения частных болезней: большинство или все болезни, согласно ему, возникают от эфервесценции солей, от горения серы или от коагуляции ртути. Его лекарства были химическими препаратами; и неоспоримым преимуществом парацельсианской доктрины было то, что химия таким образом стала незаменимой для врача. Мы все еще сохраняем остаток химической номенклатуры Парацельса в термине «тартар», обозначающем каменное отложение, которое образуется на зубах. Согласно ему, существует некое вещество, основа всех болезней, которые возникают от утолщения соков и скопления землистого вещества; и это вещество он называет Тартарусом, потому что «оно горит, как адский огонь». Гельмонт, преемник Парацельса во многих нелепостях, также следовал за ним в попытке дать химический отчет, как бы свободен и дик он ни был, о функциях человеческого тела; и считается Шпренгелем, со всеми его экстравагантностями, как заслуженный и важный первооткрыватель. Понятие ферментации жидкостей и воздушного продукта, отсюда возникающего, которому он дал название «газ», формирует важную часть его доктрин; и из шести пищеварений, которые он предполагает, первое подготавливает кислоту, которая нейтрализуется желчью, когда она достигает двенадцатиперстной кишки, и это составляет второе пищеварение.

12 Ib. iii. 472.

13 Ib. iii. 482.

14 Ib. iii. 475.

15 Vol. v. 315.

Я уже в «Истории химии» заявил, что доктрина оппозиции кислоты и щелочи, великий шаг, которым теоретическая химия обязана Сильвию, была впервые выдвинута как физиологический догмат, хотя нам тогда приходилось прослеживать ее последствия в другой науке. Объяснение всех функций животной системы, как здоровых, так и болезненных, с помощью этой и других химических доктрин, и предписание методов лечения, основанных на таких объяснениях, формируют схему ятрохимической школы; школы, которая почти поглотила благосклонность европейских врачей в течение большей части XVII века.

16 Hist. Ind. Sc. b. xiii. c. 2.

Сильвий преподавал медицину в Лейдене с 1658 года с таким успехом, что его превзошел только Бургаве. Его понятия, хотя он гордился их оригинальностью, были явно предложены в немалой степени (как и все такие предполагаемые новинки) размышлениями его предшественников и духом времени. Подобно Гельмонту, он рассматривает пищеварение как состоящее в ферментации; но он излагает это более определенно как эфервесценцию кислоты, поставляемой слюной и панкреатическим соком, со щелочью желчи. Посредством различных других гипотетических процессов, все из которых имеют химическую природу, кровь становится совокупностью различных соков, которые являются предметами размышлений ятрохимиков, при полном пренебрежении к твердым частям тела. Болезни объяснялись предполагаемым преобладанием того или иного из едких принципов, кислоты или щелочи: и Сильвий был достаточно смел, чтобы основывать на этих гипотезах практические методы лечения, которые были в высшей степени вредными.

17 Spr. iv. 336.

18 Ib. 338.

19 Ib. iv. 345.

Сильвианская доктрина часто сочеталась с некоторыми понятиями картезианской системы философии; но эту смесь я не буду замечать, поскольку моя нынешняя цель — проследить историю простой химической физиологии как одной из неудачных попыток философии жизни. С различными модификациями эта доктрина распространилась по Европе. Она породила несколько споров, которые вращались вокруг вопросов новизны доктрины и использования химических средств, на которые она указывала, а также вокруг ее теоретической истины. Нам не нужно долго останавливаться на этих спорах, хотя они велись с немалой яростью в свое время. Так, школа Парижа противилась всем инновациям, оставалась верной галеническому догматизму и заявляла себя решительно против всякого сочетания химии с медициной; и даже против химического приготовления медикаментов. Ги Патен, знаменитый и ученый профессор того дня, заявляет, что химики не лучше фальшивомонетчиков и должны быть наказаны как таковые. Использование сурьмяных лекарств было главным пунктом спора между ятрохимиками и их противниками; Патен утверждал, что больше людей было уничтожено сурьмой, чем тридцатилетней войной в Германии; и пытался обосновать это утверждение, собрав все такие случаи в своем «Мартирологе сурьмы». Это должно было быть тяжелым ударом для Патена, когда в 1666 году доктора факультета Парижа, собранные по приказу парламента, объявили большинством в девяносто два голоса, что использование сурьмяных лекарств является допустимым и похвальным, и когда все попытки отменить это решение провалились.

20 Spr. 349.

21 Ib. iv. 350.

Флорентий Схюйл из Лейдена стремился рекомендовать ятрохимические доктрины, утверждая, что они могут быть найдены в гиппократовых писаниях; не было трудно дать химическую интерпретацию гуморальной патологии древних. Итальянские врачи также, по большей части, придерживались этой линии и пытались показать согласие принципов древней школы медицины с новыми химическими понятиями. Это, действительно, обычный способ, которым распространение новых теоретических идей становится универсальным.

22 Ib. 368.

Прогресс химической школы медицины в Англии требует нашего особого внимания. Уиллис был самым знаменитым поборником этой секты. Он принял, но с модификациями своего собственного, три парацельсианских принципа: соль, серу и ртуть; рассматривал пищеварение как эффект кислоты и объяснял другие части животной экономии дистилляцией, ферментацией и тому подобным. Все болезни возникают от недостатка необходимого фермента; и врач, говорит он, может быть сравнен с виноделом, поскольку и тот, и другой должны заботиться о том, чтобы необходимые ферментации продолжались, чтобы никакое инородное вещество не смешивалось с вином жизни, чтобы прервать или расстроить эти операции. В середине XVII века медицина достигла точки, в которой жизнь животного тела рассматривалась как просто химический процесс; желание объяснить все на известных принципах не оставляло признанной разницы между организованными и неорганизованными телами, и болезни лечились в соответствии с этим обманчивым понятием. Состояние самой химии в течение этого периода, хотя и не было периодом блестящего прогресса, было достаточно стабильным и процветающим, чтобы придать правдоподобие любому размышлению, которое основывалось на химических принципах; и реальное влияние этих принципов в животном организме нельзя было отрицать.

23 Ib. 353.

24 Spr. 354.

Ятрохимикам сначала сопротивлялись, как мы видели, приверженцы древних школ; они подвергались нападкам по разным основаниям и, наконец, были смещены со своего господства другой сектой, о которой мы должны говорить как о ятроматематической, или механической школе. Эта секта была не менее неудовлетворительной и ошибочной в своих положительных доктринах, чем химики: ибо животный организм — это не более машина, чем лаборатория: но она способствовала делу истины, обнаруживая и разоблачая недостаточные объяснения и недоказанные утверждения господствующей теории.

Бойль был одним из тех, кто первым поднял сомнения против текущих химических доктрин своего времени, как мы отмечали в другом месте; но его возражения не имели особого физиологического значения. Герман Конинг, самый ученый врач своего времени, современник Сильвия, придерживался взгляда, более уместного для нашей нынешней цели; ибо он не только отверг алхимические и герметические лекарства, но учил прямо, что химия, в своем тогдашнем состоянии, была лучше приспособлена для того, чтобы быть полезной в практике фармации, чем в теориях физиологии и патологии. Он сделал также важное утверждение, что химические принципы не существуют как таковые в животном теле; и что существуют высшие силы, которые действуют в органическом мире и которые не зависят от формы и смеси материи.

25 Ib. iv. 361.

Предпринимались попытки доказать кислотную и щелочную природу жидкостей человеческого тела с помощью экспериментов, как это делали Джон Вириде из Женевы и Раймонд Вьессен, последний из которых утверждал, что извлек кислоту из крови и обнаружил фермент в желудке. В противовес ему Эке, последователь ятроматематической школы, пытался доказать, что пищеварение осуществляется не посредством ферментации, а посредством тритурации. Мнения самого Эке нельзя защитить; но его возражения против химических доктрин и его утверждение о различии химических и органических процессов являются свидетельствами здравой мысли.

26 Spr. iv. 329.

27 Ib. 350, (1715).

28 Ib. 401.

Самыми важными противниками ятрохимической школы были Питкэрн в Англии, Бон и Гоффман в Германии и Бургаве в Голландии. Эти выдающиеся врачи, примерно к концу XVII века, аргументировали на тех же основаниях наблюдения, что пищеварение не является ферментацией и что сильвианские объяснения происхождения болезней посредством кислоты и щелочи ложны. Аргументы и авторитет этих и других лиц в конечном итоге получили господство в медицинском мире, и вскоре после этого периода мы можем считать правление химической школы физиологии прошедшим. На самом деле, попытки доказать ее утверждения экспериментально были самого слабого рода, и она не имела твердого основания, на котором могла бы покоиться, чтобы противостоять удару следующей гипотезы, которую прогресс физических наук мог бы направить против нее. Мы можем, следовательно, теперь считать мнение о чисто химической природе жизненных процессов опровергнутым, и мы переходим далее к рассмотрению истории другого неудачного эссе по сведению жизненных действий к известным действиям иного рода.

Разд. III. — Ятроматематическая школа.

В первом разделе этой главы мы перечислили биологические гипотезы, которые первыми приходят на ум: мистическая, механическая и химическая. Можно было ожидать, что они возникнут в сознании людей именно в таком порядке, и, по сути, так оно и произошло; ибо физиология древних материалистов, таких как Демокрит и Лукреций, является механической, насколько вообще можно судить об их взглядах, и, таким образом, механическое учение предшествовало химическому. Однако в Новое время жидкостная, или химическая, физиология развивалась раньше твердотельной, или механической. Причина этого, по-видимому, заключается в том, что механика и химия начали приобретать научный характер примерно в одно и то же время; и из этих двух дисциплин химия не только на первый взгляд казалась более применимой к функциям организма, поскольку все наиболее быстрые изменения, по-видимому, связаны с модификациями жидкостей животной системы, но также, благодаря более широкому кругу фактов и более неопределенным принципам, она предоставляла уму лучшее временное убежище, когда он был озадачен трудностями и тайнами, возникающими из размышлений о жизни. Но если химия поначалу была более привлекательной областью для физиолога, то механика вскоре стала более притягательной в силу блестящих результатов, полученных школами Галилея и Ньютона. И когда на опыте была обнаружена недостаточность химической физиологии, как мы видели, естественно возникла надежда, что механические принципы, объяснившие столь многие явления внешнего мира, могут быть применимы и к малому миру материальной жизни, — что микрокосм, подобно макрокосму, может иметь свои механические принципы. Из этой надежды возникла ятроматематическая школа, или школа механических физиологов.

Мы можем, однако, разделить эту школу на две части: итальянскую и картезианско-ньютоновскую секты. Первые занимались расчетами и анализом ряда свойств животного организма, которые, несомненно, являются механическими; вторые, несколько опьяненные предполагаемыми триумфами корпускулярной философии, пытались распространить их на физиологию и с этой целью ввели в предмет множество произвольных и беспочвенных гипотез. Я очень кратко упомяну некоторых авторов обеих этих сект.

Основными вопросами, которыми занимались итальянские, или подлинные, механические физиологи, были применение механических расчетов к силе мышц и гидравлических рассуждений — к движению жидкостей в животном организме. Успех, с которым Галилей и его последователи развивали эти отрасли механической философии, и авторитет, который они завоевали сначала в Италии, а затем и в других странах, сделали подобные спекуляции весьма интересными. Борелли можно считать первым великим именем в этом направлении, и его книга «О движении животных» (Opus Posthumum, Рим, 1680) до сих пор является весьма поучительным трактатом о силах и действии костей и мышц. Это, безусловно, одна из самых ценных частей механической физиологии, которая до сих пор не была разработана в той мере, какой заслуживает, хотя Иоганн Бернулли и его сын Даниил применили к ней ресурсы анализа, а Пембертон в Англии продолжил ту же тему. Другие из этих механико-физиологических проблем состояли в сведении давления крови и дыхания к гидростатическим принципам. Таким образом, Борелли пришел к утверждению, что мышцы сердца развивают силу в 180 000 фунтов. Но немного позже Кейлл уменьшил эту силу до нескольких унций. Кейлл и другие пытались определить на аналогичных принципах скорость крови; нам не нужно останавливаться на возникших при этом спорах, поскольку они не затрагивают никаких специфических физиологических принципов.

29 De Motu Musculorum.

30 Act. Acad. Petrop.

31 Course of Physiology, 1773.

32 Spr. iv. 110.

33 Spr. iv. 443.

Специфический характер ятроматематической школы как попытки создания физиологической теории более очевиден в другой ее части, которую мы назвали картезианско-ньютоновской. Картезианская система претендовала на объяснение явлений и изменений тел посредством размера, формы и движения их мельчайших частиц. И хотя эта система в своем продвижении к интеллектуальной империи Европы была внезапно опрокинута возникновением ньютоновской философии, корпускулярные доктрины от этой революции скорее выиграли, чем проиграли; ибо ньютоновская философия расширила возможности корпускулярной гипотезы, добавив эффекты сил притяжения и отталкивания частиц к эффектам их формы и движения. Благодаря этому, хотя открытия Ньютона фактически не увеличили вероятность корпускулярной гипотезы, они настолько повысили ее правдоподобность, что эта гипотеза нашла поддержку как у самого Ньютона и его современников, так и у картезианцев.

Попытка применить эту корпускулярную гипотезу к физиологии была предпринята самим Декартом. Общий характер подобных спекуляций легко угадать. Секреции осуществляются органами, работающими по принципу сит. Круглые частицы проходят через цилиндрические трубки, пирамидальные — через треугольные поры, кубические — через квадратные отверстия, и таким образом различные виды материи разделяются. Подобные спекуляции проводились и другими математиками: различные диаметры сосудов, их кривизна, складки и углы становились предметами расчетов. Беллини, Дондзеллини, Гульельмини в Италии; Перро, Додар во Франции; Коул, Кейлл, Джурин в Англии были главными приверженцами таких исследований. В начале XVIII века физиологи-теоретики считали почти самоочевидным, что их наука требует рассуждений о размере и форме частиц жидкостей, диаметре и форме невидимых сосудов. Таково, например, было мнение Чейна, который полагал, что острые лихорадки возникают из-за закупорки желез, что вызывает более бурное движение крови. Мид, врач короля и друг Ньютона, аналогичным образом объяснял действие ядов гипотезами о форме их частиц, как мы уже видели при обсуждении химии.

34 Ib. 329.

35 Ib. 432.

36 Spr. iv. 223.

37 Mechanical Account of Poisons, 1702.

Нам нет необходимости дольше останавливаться на этом предмете или указывать на полную недостаточность чисто механической физиологии. Ятрохимики пренебрегали влиянием твердых тел живого организма; ятроматематики обращали внимание только на них. И даже они рассматривались лишь как каналы, как веревки, как рычаги, как безжизненные машины. Эти мыслители никогда не искали никаких сил более высокого порядка, чем сцепление, сопротивление, гравитация, притяжение, которые действуют в инертной материи. Если химическая школа уподобляла врача виноделу или пивовару, то механические физиологи сделали его инженером-гидравликом; и, по сути, многие из ятроматематиков были одновременно преподавателями инженерного дела и медицины.

38 Spr. iv. 419.

Некоторые из мыслителей этой школы сочетали химические принципы со своими механическими; но не прольет никакого дополнительного света на предмет изложение этих теорий, и поэтому я перейду к следующей форме попытки объяснить процессы жизни.

Разд. IV. — Школа жизненной жидкости.

Я говорю здесь не о том мнении, которое предполагает некий вид жидкости или эфира в качестве средства связи вдоль нервов в частности, а о гипотезе, что все специфические функции жизни зависят от некоего тонкого эфирного вещества, диффундирующего через весь организм; — не о нервной жидкости, а о жизненной жидкости. Опять же, я отличаю это мнение от доктрины нематериальной жизненной силы или принципа, животной души, что будет предметом следующего раздела: и это различие не является незначительным; ибо материальный элемент, как бы то ни было тонок, как бы ни был спиритуализирован, все равно должен действовать везде согласно одним и тем же законам; тогда как мы не считаем нематериальный дух или душу подчиненными этой необходимости.

Ятроматематическая школа могла к собственному удовлетворению объяснить, как движения, однажды начавшись, передавались и модифицировались; но во многих органах живого организма, казалось, существовала способность начинать движение, что выходит за рамки простого механического действия. Это привело к допущению принципа более высокого порядка, хотя все еще материального. Такой принцип отстаивал Фридрих Гофман, родившийся в Галле в 1660 году и ставший профессором медицины в недавно основанном там университете в 1694 году. Согласно ему, причина большей активности органических тел кроется во влиянии материального вещества чрезвычайной тонкости, летучести и энергии. Это, утверждает он, не что иное, как эфир, который, будучи диффундированным через всю природу, производит в растениях почку, секрецию и движение соков, а в животных отделяется от крови и помещается в мозг. От этого, действуя через нервы, должны происходить все действия органов в животном организме; ибо когда влияние нерва на мышцу прекращается, прекращается и мышечное движение.

39 Spr. v. 254.

40 Ib. v. 257.

41 De Differentiâ Organismi et Mechanismi, pp. 48, 67.

Способ действия этой жизненной жидкости, однако, отнюдь не был твердо понят Гофманом и его последователями. Ее операции настолько механичны, что все эффекты сводятся к движению, однако они не могут быть объяснены согласно известным механическим законам. В одно время говорится, что эффекты происходят согласно законам высшей механики, которые еще предстоит открыть. В другое время, в полном противоречии с общим духом системы, вводятся метафизические концепции: говорится, что каждая частица жизненной жидкости обладает определенной идеей всего механизма и организма, и в соответствии с этим она формирует тело и сохраняет его своим движением. Посредством этой жидкости душа воздействует на тело, и инстинкты и страсти имеют свой источник в этой материальной чувствительной душе. Это приписывание идей частицам жидкости менее необъяснимо, если вспомнить, что нечто подобное допускается в системе Лейбница, чьи монады также обладают идеями.

42 Spr. v. 262, 3.

43 Hoffmann, Opp. Vol. v. p. 123.

44 De Diff. Organ. et Mechan. p. 81.

Несмотря на свои противоречия, система Гофмана была встречена с очень общим одобрением как в Германии, так и в остальной Европе; тем более, что она очень хорошо сочеталась с философией как Лейбница, так и Ньютона. Ньютонианцы были в целом склонны отождествлять жизненную жидкость с эфиром, в существовании которого их учитель был так сильно склонен предполагать: и, действительно, он сам предложил это отождествление.

Когда открытия, сделанные в отношении электричества в течение XVIII века, ознакомили людей с понятием всепроникающего тонкого агента, невидимого, неосязаемого, но производящего очень мощные эффекты в каждой части природы, физиологи также ухватились за предположение о таком агенте и попытались, заимствуя или имитируя его, помочь несовершенству своих представлений о жизненных силах. Жизненный принцип представлялся веществом того же рода, а некоторыми — тем же самым веществом, что и электрическая жидкость. Его действием объяснялись все те процессы в органических телах, которые не могут быть объяснены механическими или химическими законами, такие как секреция различных веществ (слез, молока, желчи и т. д.) из гомогенной жидкости, крови; выработка животного тепла, пищеварение и тому подобное. Согласно Джону Хантеру, это разреженное вещество пронизывало саму кровь, а также твердый органический каркас; и изменения, которые происходят в крови, вытекшей из вен в сосуд, объясняются тем, что она, в течение некоторого времени, пока эта жизненная жидкость не испарится, является поистине живой.

45 Prichard, On the Doctrine of a Vital Principle, p. 12.

Понятие жизненной жидкости, по-видимому, также благосклонно рассматривается Кювье; хотя у него эта доктрина в основном выдвигается в форме нервной жидкости. Тем не менее, в следующем отрывке он распространяет действие такого агента на все жизненные функции: «Нам остается только предположить, что все медуллярные и нервные части производят нервный агент и что только они проводят его; то есть, что он может передаваться только ими и что он изменяется или потребляется их действиями. Тогда все кажется простым. Отделенная часть мышцы сохраняет некоторое время свою раздражимость благодаря части нерва, которая всегда прилегает к ней. Чувствительность и раздражимость взаимно истощают друг друга при своем упражнении, потому что они изменяют или потребляют один и тот же агент. Все внутренние движения пищеварения, секреции, экскреции участвуют в этом истощении или могут производить его. Всякое местное возбуждение нервов приносит туда больше крови, усиливая раздражимость артерий, а приток крови увеличивает реальную чувствительность, усиливая производство нервного агента. Отсюда удовольствия от щекотки, боли от воспаления. Частные ощущения возрастают таким же образом и по тем же причинам; и воображение осуществляет (все еще посредством нервов) на внутренние волокна артерий или другие части, и через них на ощущения, действие, аналогичное действию воли на произвольные движения. Как каждое внешнее чувство исключительно предрасположено принимать вещества, которые оно должно воспринимать, так и каждый внутренний орган, секреторный или иной, также более возбудим одним агентом, чем другим: и отсюда возникает то, что называют собственной чувствительностью или собственной жизнью органов; и влияние специфических средств, которые, будучи введены в общее кровообращение, воздействуют только на определенные части. Наконец, если нервный агент не может стать ощутимым для нас, причина в том, что всякое ощущение требует, чтобы этот агент был изменен тем или иным образом; а сам себя он изменить не может».

46 Hist. Sc. Nat. depuis 1789, i. 214.

«Такова суммарная идея, которую мы можем в настоящее время составить о взаимной и общей работе жизненных сил у животных».

Против доктрины жизненной жидкости как одного единообразного материального агента, пронизывающего органический каркас, был выдвинут аргумент, который чрезвычайно хорошо указывает на философское возражение против такой гипотезы. Если жизненный принцип один и тот же во всех частях тела, как же получается, спрашивается, что секреции столь различны? Как частицы в крови, отделенные от своих старых соединений и объединенные в новые под тем же влиянием, дают начало всем различным жидкостям, которые производятся железами? Печень выделяет желчь, слезная железа — слезы и так далее. Является ли жизненный принцип разным во всех этих органах? Утверждать это — значит умножать номинальные принципы без предела и без какого-либо продвижения в объяснении фактов. Является ли жизненный принцип тем же самым, но его действие модифицируется структурой органа? Тогда у нас есть две неизвестные причины, жизненный принцип и органическая структура, чтобы объяснить эффект. Таким умножением гипотез ничего не достигается. Мы с таким же успехом можем сразу сказать, что структура органа, действующая по законам, еще не известным, является причиной специфической секреции. Так же легко представить эту структуру, действующую для производства всего эффекта, как и представить ее модифицирующей активность другого агента. Таким образом, гипотеза жизненной жидкости в этой форме ничего не объясняет и никоим образом не помогает прогрессу реального биологического знания.

47 Prichard, On a Vital Principle, p. 98.

Теперь необходимо рассмотреть гипотезу нематериального жизненного принципа.

Разд. V. — Психическая школа.

Доктрина животной души как принципа, который делает операции органической материи отличными от операций неорганической, совершенно отлична от доктрины души как разумной, моральной, ответственной части человеческой природы, и, можно сказать, независима от нее. Только о первой доктрине нам здесь и предстоит говорить, и тех, кто таким образом придерживается существования нематериального агента как причины явлений жизни, я называю психической школой.

Такой взгляд на устройство живых существ очень древний. Например, трактат Аристотеля «О душе» полностью основан на предположении, что душа является причиной движения, и он приходит к выводу, что в душе есть разные части: питательная, или вегетативная, чувствительная и разумная.

48 Aristotle. Περὶ Ψυχῆς, ii. 2.

Но эта доктрина более поучительна для нас, когда она выступает как антагонист других мнений о природе жизни. В этой форме она предстает перед нами в изложении Шталя, которого мы уже отмечали как одного из великих открывателей в химии. Родившись в том же году, что и Гофман, и назначенный по его предложению профессором в то же время в том же новом университете Галле, он вскоре опубликовал конкурирующую физиологическую теорию. В письме к Лукасу Шрёку, президенту Академии естествоиспытателей, он описывает, как он пришел к формированию системы для себя. Воспитанный на принципах Сильвия и Уиллиса, согласно которым все болезни происходят от кислотности жидкостей, Шталь, будучи молодым студентом, часто удивлялся, как эти жидкости, столь подверженные загрязнению и порче, так чудесно сохраняются под влиянием бесчисленных внешних воздействий и, по-видимому, гораздо меньше подвержены им, чем возрасту, конституции, страсти. Никакая материальная причина, думал он, не могла произвести такие эффекты. Никакое внимание только к механике или химии не могло научить нас истинной природе и законам организации.

49 Spr. v. 303.

Поскольку Шталь признавал влияние в живых телах чего-то, выходящего за рамки механики и химии, не может быть сомнений в здравой философии его взглядов; но когда он переходит к основанию позитивной системы физиологии, его принципы становятся более шаткими. Основа его теории такова: тело как тело не имеет силы двигаться само по себе и всегда должно приводиться в движение нематериальными субстанциями. Всякое движение — это духовный акт. Источник всей активности в органическом теле, из которого проистекают его сохранение, постоянство его состава и все другие его функции, есть нематериальное существо, которое Шталь называет душой; потому что, как он говорит, когда эффекты столь схожи, он не будет умножать силы без необходимости. Об этом принципе он говорит, как гиппократики говорили о Природе, что «она делает без обучения то, что должна делать», и делает это «без размышления». Эти древние принципы Шталь интерпретирует таким образом, что даже непроизвольные движения исходят от души, хотя и без рефлексии или ясного сознания. Действительно очевидно, что существует много привычных движений и ощущений, которые вполне разумны, но не являются объектами отчетливого сознания: и таким образом инстинктивные движения, и те, о которых мы совершенно не осознаем, все еще могут быть связаны с разумом. Вопросы, которые в этом представлении возникают, например, как душа переходит от матери к ребенку, он отбрасывает как бесполезные. Он считает питание и секрецию работой души. Корпускулярная теория и доктрина животных духов, справедливо замечает он, являются лишь гипотезами, которые носят произвольный характер и только переносят трудность. Ибо если животные духи не являются материей, как они могут объяснить действие нематериального вещества на тело; а если они являются материей, как они сами подвергаются воздействию?

50 Spr. v. 308

51 Ib. v. 314.

52 Stahl, περὶ φύσεως ἀπαίδευτου.

53 οὐκ ἐκ διανοίης.

54 This was of course an obvious problem. Harvey, On Generation
Exercise 27, p. 148, teaches, ‘That
the egg is not the production of the
womb, but of the soul.’

Эта доктрина действия души на тело была принята многими лицами, особенно ятроматематиками, которые не могли не чувствовать недостаточности своей системы без некоторого подобного дополнения: таковы были Чейн и Мид. В Германии последователи Шталя в физиологии были по большей части незначительными лицами. Некоторые англичане, которые размышляли о метафизике, а также о физиологии ощущения и движения, склонялись к этому психическому взгляду, как Портерфилд и Уайтт. Среди французов Буасье де Соваж был самым ревностным защитником системы Шталя. Действия, говорит он, которые относятся к сохранению жизни, определяются моральной, а не механической необходимостью. Они исходят от души, но не могут контролироваться ею, как вздрагивание от страха или дрожь при опасности. Унцер, врач в Альтоне, был также философским сталианцем.

55 Spr. v. 339, &c.

56 Ib. 358.

57 A.D. 1799

58 Spr. v. 360.

Нам не нужно останавливаться на оппозиции, которая была предложена этой теории сначала Гофманом, а затем Галлером. Первый из них, как мы видели, провозгласил конкурирующую теорию нервной жидкости, последний был главным защитником доктрины раздражимости, важной теории, которой мы, возможно, позже коснемся. Враждебность Галлера к сталианской гипотезе — примечательная черта того, кто в целом столь терпим в своем суждении о мнениях. Его аргументы взяты из отсутствия контроля воли над жизненными действиями, из отсутствия сознания, сопровождающего эти действия, из единообразия их в различных состояниях ума и из малой чувствительности сердца, которое является источником жизненных действий. На эти возражения и слишком решительное различие, которое Галлер проводил между произвольными и непроизвольными мышцами, очень удовлетворительно ответили Уайтт и Платнер. В частности, утверждалось, что инстинктивные действия животных необъяснимы с помощью механизма и могут быть сравнима с необходимыми жизненными действиями человеческого тела. Ни тот, ни другой вид не являются случайными, ни тот, ни другой вид не являются произвольными, оба выполняются без рефлексии.

Не прослеживая далее прогресс психической доктрины, я позаимствую несколько размышлений о ней у Шпренгеля:

«Когда противники системы Шталя беспрестанно повторяют, что допущение психической причины в телесных эффектах — это метафизическая спекуляция, которая не принадлежит медицине, они говорят впустую. Состояния души — это объекты нашего внутреннего опыта, и они слишком близко касаются врача, чтобы позволить ему пренебрегать ими. Бесчисленные бессознательные усилия души, мощные и ежедневные эффекты страстей на тело слишком часто приводят в замешательство тех, кто хотел бы изгнать в область метафизики предрасположения ума. Связь нашего знания о душе, как оно собрано из опыта, с нашим знанием о человеческом теле гораздо теснее, чем подозревают механические и химические физиологи».

59 Spr. v. 383.

«Самое сильное возражение против психической системы, и то, на которое никогда не было дано достаточно удовлетворительного ответа ни одним из ее защитников, — это универсальность органических эффектов в растительном царстве. Сравнение физиологии растений с физиологией животных ставит последнюю в истинный свет. Не играя абсолютно словом «душа», мы никак не можем вывести из души органические операции растений. Но точно так же мы не можем, как это делали некоторые сталианцы, провести резкую грань между растениями и животными и приписать процессы первых простому механизму, в то время как мы выводим операции последних из интеллектуального принципа. Не говоря уже о том, что такая линия невозможна, подъем сока и изменение жидкостей растений не могут быть выведены целиком из материальных причин как их высшего источника».

Таким образом, я могу добавить, эта психическая теория, как бы ни было трудно защищать ее в деталях, в своих общих чертах выражает некоторые важные истины относительно жизненных сил. Она не только, подобно последней теории, придает единство живому телу, но и отмечает, яснее, чем любая другая теория, широкий интервал, который отделяет механическое и химическое действие от жизненного, и фиксирует наше внимание на новых силах, которые рассмотрение жизни вынуждает нас допустить. Она не только напоминает нам, что эти силы возвышаются над известными законами материального мира, но также, что они тесно связаны с миром мысли и чувства, воли и разума; и таким образом она переносит нас, способом, каким не делала ни одна из предшествующих теорий, к истинной концепции живого, сознательного, чувствующего, активного индивида.

В то же время мы не можем не признать, что жизнь растений и низших порядков животных показывает нам очень ясно, что для того, чтобы прийти к какому-либо здравому и последовательному знанию относительно жизни, мы должны сформировать о ней некоторую концепцию, из которой все высшие атрибуты, которые включает термин «душа», полностью и тщательно исключены; и поэтому мы не можем не прийти к выводу, что психическая школа права главным образом в том, что, приписывая функции жизни душе, они сильно и справедливо отмечают невозможность приписать их каким-либо известным атрибутам тела.

ГЛАВА III. Попытки анализа идеи жизни.

1. Определения жизни. — Мы видели в предыдущей главе, что все попытки получить отчетливое представление о природе жизни в целом закончились неудачей и не дали ничего, кроме отрицательного результата. И теперь может естественно возникнуть догадка, что причина этой неудачи кроется в ошибочном способе постановки перед собой проблемы. Вместо того чтобы созерцать жизнь как единую идею, возможно, было бы правильнее разделить ее на несколько составных понятий: вместо того чтобы искать одну причину всех жизненных операций, может быть хорошо посмотреть на отдельные жизненные функции и искать их причины. Когда перед нами открывается вид на эту возможность, как мы постараемся проверить ее и воспользоваться ею?

Давайте, как один очевидный путь, возьмем некоторые из попыток, которые были сделаны для определения жизни, и посмотрим, кажутся ли они предлагающими нам какой-либо анализ идеи на составные части. Такие определения, когда они исходят от людей философского склада ума, являются конечным результатом долгого хода мыслей и наблюдений; и отнюдь не заслуживают того, чтобы ими пренебрегали как произвольными подборами условий или пустыми формами слов.

2. Жизнь была определена Шталем: «Состояние, посредством которого тело сопротивляется естественной тенденции к химическим изменениям, таким как гниение». Аналогичным образом М. фон Гумбольдт определяет живые тела как «те, которые, несмотря на постоянное действие причин, стремящихся изменить их форму, удерживаются некоторой внутренней силой от претерпевания такого изменения». Первое из этих определений сводится лишь к утверждению, что жизненные процессы не являются химическими; отрицательный результат, который мы можем принять как истинный, но который является, как мы видели, бесплодной истиной. Второе, по-видимому, по своему смыслу идентично первому. Внутренний принцип может быть понят только как отличный от известных внешних сил, таких как механические и химические агенты. Или если под внутренним принципом мы подразумеваем такой принцип, как тот, который мы осознаем внутри себя, мы приписываем душу всем живым существам: гипотеза, которая, как мы видели, не более эффективна, чем предыдущая, в содействии прогрессу биологической науки. Почти та же критика применима к таким определениям, как определение Канта: что «жизнь — это внутренняя способность, производящая изменение, движение и действие».

60 Treviranus, Biologie, p. 19. Stahlii, Theor. Med. p. 254.

61 Aphorismen aus d. Chem. Physiol. der Pflanzen, s. 1.

Другие определения отсылают нас не к какому-либо свойству, присущему всей организованной массе, а к связи и отношению ее частей. Так, М. фон Гумбольдт дал другое определение живого тела: что «это целое, части которого, произвольно отделенные, больше не сопротивляются химическим изменениям». Но это дополнительное утверждение относительно частей не добавляет ничего ценного к определению целого. И в некоторых низших видах растений и животных это едва ли верно как факт.

62 Versuche über die gereitzte Muskel und Nervenfüser, b. ii. p. 433.

3. Другое определение помещает характер жизни в «движения, полезные для движимого тела». На это было возражено, что, согласно этому определению, Земля и планеты являются живыми телами. Возможно, было бы более философски возразить против введения столь свободного понятия, как свойство быть полезным для тела. Мы могли бы также добавить, что если мы говорим обо всех жизненных функциях как о движениях, мы делаем допущение, совершенно неавторизованное и, вероятно, ложное.

63 Erhard, Röschlaub’s Magazin der Heilkunde, b. i. st. 1. p. 69.

64 Treviranus, Biologie, p. 41.

Другие определения отсылают идею жизни к идее организации. «Жизнь — это активность материи согласно законам организации». Мы тогда естественно приходим к вопросу: что такое организация? В ответ на это нам дается кантовское определение организации, которое я уже цитировал в другом месте: «Организованный продукт природы — это тот, в котором все части взаимно являются целями и средствами». Что это определение включает точные фундаментальные идеи и способно стать основой здравого знания, я в дальнейшем постараюсь показать. Но я могу заметить, что такое определение ведет нас несколько дальше. Если части организованных тел известны как средства для определенных целей, это должно быть известно потому, что они выполняют эти цели и производят определенные эффекты действием определенной причины или причин. Вопрос тогда возвращается: что является причиной, которая производит такие эффекты, как те, что происходят в организованных или живых телах? И это идентично проблеме, историю которой мы проследили в последней главе и рассказали о неудаче физиологов во всех попытках ее решения.

65 Schmid, Physiologie, b. ii. p. 274.

66 Hist. Ind. Sc. b. xvii. c. viii. s. 2.

67 Kant, Urtheilskraft, p. 296.

4. Но то, что было только что сказано, подсказывает нам, что улучшением может быть постановка нашей проблемы в другой форме: не принимать как должное, что причина всех жизненных процессов одна, а предположить, что в живом теле могут действовать несколько отдельных причин. Если это так, жизнь больше не является одним видом активности, а несколькими. У нас есть ряд операций, которые как-то связаны вместе, и жизнь — это совокупность всех их: короче говоря, жизнь — это не одна функция, а система функций.

5. Мы таким образом подходим очень близко к знаменитому определению жизни, данному Биша: «Жизнь — это сумма функций, которыми сопротивляются смерти». Но относительно определения, сформулированного таким образом, мы можем рискнуть заметить: во-первых, что введение понятия смерти для определения понятия жизни представляется нефилософским. Мы можем более естественно определить смерть с отсылкой к жизни, как прекращение жизни; или, по крайней мере, мы можем рассматривать жизнь и смерть как коррелятивные и взаимозависимые понятия. Опять же, слово «сумма», используемое в том виде, в каком оно здесь встречается, по-видимому, может передать ошибочную концепцию, как если бы функции, о которых здесь идет речь, просто добавлялись друг к другу и соединялись сосуществованием. Ясно, что наша идея жизни включает больше, чем это: функции все ясно связаны и взаимно зависят друг от друга; питание, кровообращение, локомоция, размножение — каждая имеет свое влияние на все остальные. Эти функции не просто сосуществуют, но существуют со многими взаимными отношениями и связями; они продолжаются так, чтобы сформировать не просто сумму, а систему. И таким образом мы приходим к модификации определения Биша и к тому, чтобы сказать, что жизнь — это система жизненных функций.

68 Physiological Researches on Life and Death.

6. Но будет возражено, что таким определением мы ничего не объясняем: понятие жизненных функций, можно сказать, включает идею жизни и таким образом возвращает нас снова к нашей отправной точке. Или если нет, по крайней мере, так же необходимо определить жизненные функции, как и саму жизнь, так что мы мало продвинулись в нашей задаче.

На это мы отвечаем, что если кто-то ищет по таким предметам какое-то окончательное и независимое определение, из которого он может, простым рассуждением, вывести ряд заключений, он ищет то, что не может быть найдено. В индуктивных науках определение не формирует основу рассуждения, а указывает курс исследования. Определение должно включать слова; и значение этих слов должно быть найдено в прогрессе и результатах наблюдений, как я уже говорил в другом месте. «Значение слов должно быть найдено в прогрессе мысли; история науки — наш словарь; шаги научной индукции — наши определения». Окажется, я думаю, что нам легче сформировать идею отдельной функции животного организма, как питание или размножение, чем охватить жизнь в целом под какой-либо единой идеей. И когда мы говорим, что жизнь — это система жизненных функций, мы, конечно, направляемся изучать эти функции отдельно и (как во всех других предметах научного исследования) стараться сформировать о них такие ясные и определенные идеи, которые могут позволить нам открыть их законы.

69 Hist. Ind. Sc. b. xiii. c. ix.

7. Взгляд, к которому мы таким образом приходим, на наиболее многообещающий способ проведения исследований биологии, — это тот, который приняли величайшие и наиболее философские физиологи Нового времени. Так, Кювье считает это истинной задачей физиологии в настоящее время. «Принадлежит Новым временам, — говорит он, — сформировать справедливую классификацию жизненных явлений; задача настоящего времени — проанализировать силы, которые принадлежат каждому органическому элементу, и от рвения и активности, которые отдаются этой задаче, зависит, по моему суждению, судьба физиологии». Эта классификация явлений жизни включает, конечно, различие и расположение жизненных функций; и исследование сил, которыми эти функции осуществляются, является естественным продолжением такой классификации.

70 Hist. Sc. Nat. dep. 1789, i. 218.

8. Классификация функций. — Попытки классифицировать жизненные функции человека были сделаны в ранний период и повторялись в большом количестве вплоть до Нового времени. Задача классификации подвержена тем же трудностям и управляется теми же условиями в этом, как и в других предметах. Здесь, как и в случае с другими вещами, может быть много классификаций, которые умеренно хороши и естественны, но есть только одна, которая является лучшей и истинной естественной системой. Здесь, как и в других случаях, одна классификация выводит на вид один набор отношений; другая — другой; и каждая может быть ценна для своей специальной цели. Здесь, как и в других случаях, классы могут быть хорошо составлены, хотя граничные линии, которые делят их, несколько неясны, а порядок сомнителен. Здесь, как и в других случаях, мы могли приблизиться к естественной классификации, не достигнув ее; и здесь, как и в других случаях, определить наши классы — это последняя и самая трудная из наших проблем.

9. Самая древняя классификация функций живых существ — это деление их на жизненные, естественные и животные. Жизненные функции — это те, которые не могут быть прерваны без потери жизни, как кровообращение, дыхание и нервная связь. Естественные функции — это те, которые без вмешательства воли действуют в своих надлежащих случаях для сохранения тел животных; это пищеварение, абсорбция, питание; к которым было добавлено размножение. Животные функции — это те, которые включают восприятие и волю, которыми животное отличается от растения; это чувствительность, локомоция и голос.

71 Dict. des Sciences Nat. art. Fonctions.

Два великих основания этого деления, различие функций, которые действуют постоянно, и тех, которые действуют случайно; и опять же, различие функций, которые включают ощущение и произвольное движение, от тех, которые этого не делают; действительно имеют фундаментальное значение и придали реальную ценность этой классификации. Она, однако, была подвержена очевидным возражениям: а именно, во-первых, что названия классов были плохо выбраны; ибо все функции естественны, все жизненны: во-вторых, что линии демаркации между классами неопределенны и двусмысленны; дыхание — это жизненная функция, как постоянно необходимая для жизни; но это также естественная функция, поскольку она происходит при формировании питательной жидкости, и животная функция, поскольку она зависит отчасти от воли. Но эти возражения не были фатальными, ибо классификация может быть действительно здравой и философской, хотя ее граничные линии расплывчаты, а номенклатура плохо выбрана. Деление функций, которое мы упомянули, долго удерживало свои позиции; или использовалось с подразделением одного класса, так чтобы сделать их четыре: жизненные, естественные, животные и сексуальные функции.

10. Я пропускаю многие промежуточные попытки классифицировать функции и перехожу к классификации Биша как той, которая, я полагаю, является наиболее общепринятой в Новое время. Ведущий принцип в схеме этого знаменитого физиолога — это различие между органической и животной жизнью. Это разделение почти идентично только что замеченному между жизненными и животными функциями; но Биша, контрастами, которые он указал между этими классами функций, придал решительную заметность и постоянство этому различию. Органическая жизнь, которая у животных аналогична жизни растений, и животная жизнь, которая подразумевает ощущение и произвольное движение, каждая имеет свою систему органов. Центр животной жизни — мозг, органической жизни — сердце. Первая осуществляется симметричной, вторая — несимметричной системой органов: первая производит прерывистые, вторая — непрерывные действия: и, в дополнение к этим, указаны другие различия. Это различие двух жизней, будучи таким образом установлено, каждая подразделяется на два порядка функций. Животные функции пассивны, как ощущение: или активны, как локомоция и голос; опять же, органические функции — это функции состава, которые заняты принятием материи в систему: пищеварение, абсорбция, дыхание, кровообращение, ассимиляция; и функции разложения, которые отвергают материалы, когда они выполнили свою службу в системе; и это опять же абсорбция, кровообращение и секреция. К ним добавляется калорификация, или производство животного тепла. Из сказанного видно, что абсорбция и кровообращение (и мы можем добавить ассимиляцию и секрецию, которые трудно разделить) принадлежат одинаково процессам состава и разложения; и по правде, мы не можем со всей строгостью разделить центростремительные и центробежные движения в том вихре, который, как мы увидим, является подходящим образом органической жизни.

Было сделано несколько возражений против этой классификации: и в частности, против терминов, таким образом используемых. Было заявлено, что это извращение языка — приписывать животным две жизни и называть высшие способности человека, восприятие и волеизъявление, животными функциями. Но, как мы уже сказали, когда классификация действительно хороша, такие возражения, которые касаются только способа, в котором она представлена, отнюдь не фатальны: и всеми наиболее философскими культиваторами биологии общепризнано, что это расположение функций лучше подходит для целей науки, чем те, которые предшествовали ему.

11. Но согласно принципам, которые мы уже изложили, солидность такой классификации должна быть проверена тем, что она служит полезным руководством в биологических исследованиях. Если расположение, которое мы объяснили, действительно основано на естественных отношениях, будет обнаружено, что по мере того, как физиологи изучали отдельные функции, перечисленные выше, их идеи об этих функциях и о силах, которыми они осуществляются, становились все более и более ясными — стремились все более и более к характеру точной и строгой науки.

Исследовать, насколько это было так в отношении всех отдельных функций, означало бы попытаться оценить ценность всех основных физиологических спекуляций Нового времени; задача слишком обширная и слишком трудная для того, чтобы ее предпринял кто-либо, кто не посвятил свою жизнь таким исследованиям. Но в рамках нашего настоящего плана может должным образом поместиться показать, как в отношении более широких линий вышеуказанной классификации произошел такой прогресс, как мы описали выше, от более свободных и неточных представлений о некоторых жизненных функциях к более определенным и точным идеям. Это я попытаюсь указать в одном или двух примерах.

ГЛАВА IV. Попытки сформировать идеи отдельных жизненных сил, и сначала об ассимиляции и секреции.

Разд. I. — Курс биологического исследования.

1. Следует заметить, что в настоящее время я говорю не о прогрессе нашего знания в отношении деталей процессов, которые происходят в человеческом теле, а о подходе, сделанном к некоторой отчетливой идее специально жизненной части каждого процесса. В истории физиологии было видно, что все великие открытия, сделанные относительно органов и движений животного организма, сопровождались спекуляциями и гипотезами, связанными с такими открытиями. Открытие кровообращения привело к теориям животного тепла; открытие движения хилуса привело к теориям пищеварения; тщательное исследование процесса размножения у растений и животных привело к теориям генерации. Во всех этих случаях открытие выявляло некоторую часть процесса, которая была механической или химической, но оно также, в каждом случае, служило для показа того, что процесс был чем-то большим, чем механическим или химическим. Теория пыталась объяснить процесс применением известных причин; но всегда оставалась некоторая его часть, которая неизбежно должна быть отнесена к неизвестной причине. Но хотя неизвестная, такая причина не была безнадежным объектом изучения. По мере того как жизненные функции становились все лучше и лучше понятными, все яснее становилось, в каких точных точках процесса необходимо допустить специфическую жизненную энергию и какими свойствами эта энергия должна обладать. Было воспринято, где, каким образом, в какой степени механические и химические агенты модифицировались, подавлялись или нейтрализовались агентами, которые должны быть гипермеханическими и гиперхимическими. И таким образом открытия, сделанные в анатомии кропотливым исследованием фактов, указывали на необходимость введения новых идей, чтобы факты могли быть понятными. Наблюдение учило многому; и среди прочего, она учила, что было нечто, что не могло быть наблюдаемо, но что должно, если возможно, быть осмыслено. Я отмечу несколько примеров этого.

72 Hist. Ind. Sc. b. xvii.

Разд. II. — Попытки сформировать отчетливую концепцию ассимиляции и секреции.

2. Древние. — Что растения и животные растут, принимая в свою субстанцию материю, ранее постороннюю, очевидно для всех: но как только мы пытаемся осмыслить этот процесс отчетливо в деталях, мы обнаруживаем, что он включает немалую тайну. Как одна и та же пища становится кровью и плотью, костью и волосом? Возможно, самая ранняя попытка объяснить эту тайну — та, что записана Лукрецием как мнение Анаксагора, что пища содержит некоторые костные, некоторые мясные частицы, некоторые крови и так далее. Мы могли бы, на этом предположении, представить, что механизм тела присваивает каждый вид частиц своему подходящему месту.

73 Lucr. i. 855. Nunc et Anaxagoræ scrutemur ὁμοιομέρειαν.

Но легко опровергнуть эту попытку философствования (как Лукреций опровергает ее), заметив, что мы не находим молока в траве или крови во фруктах, хотя такая пища дает такие продукты у скота и у людей. В оппозиции к этой «гомеомерии», мнение, которое навязывается нам фактами, состоит в том, что процесс питания — это не просто выбор, а ассимиляция; организованная система не находит, а создает дополнения к своей структуре.

3. Бюффон. — Это понятие ассимиляции может быть по-разному выражено и проиллюстрировано; и все, что мы можем сделать здесь, чтобы показать прогресс мысли, — это привести спекуляции тех авторов, которые были наиболее успешны в улавливании и маркировке ее специфического характера. Бюффон может быть взят как пример философии своего времени по этому предмету. «Тело животного, — говорит он, — это своего рода внутренняя форма, в которой материя, способствующая его росту, моделируется и ассимилируется с целым, таким образом, что, не вызывая никакого изменения в порядке и пропорции частей, происходит увеличение в каждой части, взятой отдельно. Это увеличение, это развитие, если мы хотим иметь ясную идею о нем, как мы можем получить ее, кроме как рассматривая тело животного и каждую из частей, которая должна быть развита, как столько внутренних форм, которые только получают добавочную материю в порядке, который проистекает из положения всех их частей? Это развитие не может происходить, как люди иногда убеждают себя, добавлением снаружи; напротив, оно идет путем интимной сусцепции, которая проникает в массу; ибо, в части, таким образом развитой, размер увеличивается во всех частях пропорционально, так что новая материя должна проникать в нее во всех ее измерениях: и совершенно необходимо, чтобы это проникновение субстанции происходило в определенном порядке и согласно определенной мере; ибо если бы это было не так, некоторые части развивались бы больше, чем другие. Теперь, что может быть, что предпишет такое правило добавочной материи, кроме внутренней формы?»

74 Hist. Nat. b. i. c. iii.

Говорить о «форме» в простом смысле означало бы прибегнуть к грубому механистическому представлению, которое не могло бы быть принято в качестве сколько-нибудь полезного вклада в физиологические умозрения. Однако эта «внутренняя форма», разумеется, должна пониматься в переносном смысле — не как совокупность полостей, а как собрание законов, формирующих, направляющих и видоизменяющих новую материю; придающих ей не только форму, но и движение и активность, свойственные частям органического существа.

4. Следует, однако, признать, что даже с таким разъяснением это сравнение весьма неточно и недостаточно. Можно допустить, что «форма» означает «совокупность законов», но она все равно не может передать никакого иного представления, кроме представления о законах, регулируемых пространственными отношениями; а такое представление совершенно очевидно неадекватно поставленной цели. Что мы можем помыслить о внутренней форме, посредством которой хилус отделяется от питательных веществ в порах млечных сосудов или слезы секретируются в слезной железе?

Дополнительное возражение против такого способа выражения Бюффона состоит в том, что он указывает нам лишь на одно заметное изменение в ассимилируемой материи, а не на непрерывный ряд изменений. Тем не менее, животные жидкости и другие субстанции на самом деле претерпевают постоянный ряд изменений. Пища становится химусом, а химус — хилусом; хилус изливается в кровь; из крови происходят секреции, такие как желчь; желчь изливается в пищеварительный канал, и часть ранее введенной материи выводится из системы. Здесь мы должны иметь ряд «внутренних форм»; и они должны воздействовать на материю как при ее выведении из органической системы, так и при ее поступлении. Но, более того, вероятно, что ни одно из вышеупомянутых превращений не является вполне внезапным. Изменение происходит между началом и концом каждой стадии питательной циркуляции. Для выражения законов этого непрерывного изменения образ внутренней формы совершенно не подходит. Мы должны искать лучший способ осмысления.

5. Растительное и животное питание, как мы уже говорили, представляет собой постоянную циркуляцию. Поглощаемая материя не удерживается полностью: постоянное вычитание сопровождает постоянное прибавление. Существует как экскреция, так и интуссусцепция. Материя, поглощаемая живым существом, удерживается лишь на время, а затем покидает его. Индивид остается тем же самым, но его части находятся в постоянном потоке: они приходят и уходят. На некоторое время материя, принадлежащая органическому телу, связывается с ним определенными законами: но до того, как она оказывается связанной, и после того, как она высвобождается, эта материя может циркулировать во Вселенной в любой другой форме. Жизнь заключается в постоянном влиянии на непрерывно меняющийся набор частиц.

Кювье. — Это условие также было удачно выражено посредством сравнения другим великим натуралистом. «Если, — говорит Кювье, — если, чтобы получить верное представление о сущности жизни, мы рассмотрим ее в существах, где ее проявления наиболее просты, мы вскоре заметим, что она заключается в способности, присущей определенным телесным сочетаниям, сохраняться в течение определенного времени в определенной форме; постоянно привлекая в свой состав часть окружающих веществ и отдавая взамен некоторую часть своей собственной субстанции».

75 Règne Animal, i. 11.

«Жизнь — это, таким образом, вихрь, более или менее быстрый, более или менее сложный, который имеет постоянное направление и который всегда несет в своем потоке частицы одних и тех же видов; но в котором отдельные частицы постоянно входят и выходят; так что форма живого тела более существенна для него, чем его материя».

«Пока это движение сохраняется, тело, в котором оно происходит, живо; оно живет. Когда движение окончательно прекращается, тело умирает. После смерти элементы, составляющие тело, будучи предоставлены обычным химическим сродствам, вскоре разделяются, и тело, которое было живым, разлагается».

Это понятие вихря, который постоянен, в то время как составляющая его материя постоянно меняется, — понятие особых сил, действующих в этом вихре до тех пор, пока он существует, и уступающих место химическим силам, когда циркуляторное движение прекращается, — по-видимому, выражает некоторые из главных условий ассимиляционной способности живых существ простым и общим образом и, таким образом, способствует приданию отчетливости понятию этой жизненной функции.

76 The definition of life given by
M. de Blainville appears to me not
to differ essentially from that of
Cuvier: ‘Un corps vivant est une
sorte de foyer chimique où il-y-a à
tous momens apport de nouvelles
molecules et départ de molecules anciennes; où la composition n’est
jamais fixe (si ce n’est d’un certain
nombre de parties veritablement
mortes ou en depôt), mais toujours
pour ainsi dire in nisu, d’où mouvement plus ou moins lent et quelquefois chaleur.’—Principes d’Anat. 1822,
t. i. p. 16.

6. Но мы можем заметить, что это понятие вихря все еще недостаточно. Частицы не только принимаются в систему и циркулируют в ней в течение некоторого времени, но, как мы видели, они изменяются по своему характеру непостижимым для нас образом как при первом поступлении в систему, так и на каждом этапе их продвижения через нее. В вихре каждая частица постоянно преобразуется, пока она вращается.

Возможно, скажут, что это преобразование видов материи можно представить как просто новое расположение их частиц, и что, таким образом, все изменения, происходящие в циркулирующих субстанциях, — это лишь дополнительные витки в ходе вращающегося потока. Но сказать это — значит принять атомную гипотезу в ее грубейшей форме. Какое право мы имеем предполагать, что кровь и слезы, желчь и молоко состоят из подобных частиц материи, расположенных иначе? Что может расположение, простое пространственное отношение, сделать для объяснения таких различий? Не доказывается ли недостаточность, абсурдность такого предположения всем ходом науки? Не являются ли даже химические изменения, согласно лучшим взглядам, полученным до сих пор, чем-то большим, чем просто новое расположение частиц? И не являются ли жизненные модификации настолько же более высокими по сравнению с химическими, насколько химические — по сравнению с геометрическими? Значит, недостаточно представлять жизнь как вихрь. Частицы, которые принимаются в органическую структуру, делают больше, чем просто циркулируют там. На них в каждой точке их циркуляции воздействуют законы неизвестного рода, изменяющие природу субстанции, которую они составляют. Жизнь — это вихрь, в котором жизненные силы действуют в каждой точке потока: это не только поток вращающейся материи, но и цикл повторяющихся сил.

7. Материя и форма. — Этот образ вихря тесно связан с представлением о жизни, предложенным нам писателями совсем другой школы. В «Лекциях об академическом обучении» Шеллинга он проводит обзор различных отраслей человеческого знания, определяя согласно своим собственным принципам форму, которую каждая наука должна неизбежно принять. Своеобразный характер организации, согласно ему, заключается в том, что материя есть лишь акциденция самой вещи, а организация состоит только из формы. Но эта форма, в силу самой своей противоположности материи, перестает быть независимой от нее и является лишь идеально отделимой. В организации, следовательно, субстанция и акциденция, материя и форма полностью тождественны. Это понятие, что в организации форма существенна, а материя случайна, или, другими словами, что форма постоянна, а материя изменчива и преходяща, согласуется, если брать материю и форму в самом грубом смысле, с образом вихря Кювье. В водовороте или в водопаде форма остается, материя постоянно уходит и обновляется. Но мы уже видели, что в метафизических умозрениях, в которых материя и форма противопоставляются, слово «форма» используется в гораздо более широком смысле, чем тот, который обозначает пространственное отношение. Оно действительно может обозначать любое изменение, которое может претерпеть материя; и мы можем вполне допустимо сказать, что пища и кровь — это одна и та же материя в разных формах. Следовательно, если мы утверждаем, что жизнь есть постоянная форма циркулирующей материи, мы выражаем понятие Кювье в форме, свободной от ложного внушения, которое несет в себе «вихрь».

77 Lect. xiii. p. 288.

78 I have not translated Schelling’s words, but given their import as far
as I could.

79 Book i.

8. Мы можем, однако, еще кое-что добавить к этому описанию жизни. Циркулирующие части системы не только циркулируют, но и образуют нециркулирующие части. Или, вернее, нециркулирующих частей нет: все части структуры циркулируют более или менее быстро. Пища, которую мы принимаем, циркулирует быстро в жидкостях, медленнее в плоти, еще медленнее в костях; но во всех этих частях она принимается в систему, удерживается там некоторое время и в конечном итоге заменяется другой материей. Но пока она остается в теле, она осуществляет над другими циркулирующими частями силы, посредством которых производится их движение. Питание формирует и поддерживает органы, а органы доставляют свежее питание к месту назначения. Своеобразные силы живого тела и его своеобразная структура, таким образом, связаны невыразимым образом. Силы производят структуру; структура, в свою очередь, необходима для проявления сил. Идея органического или живого существа включает это своеобразное условие — что его строение и силы таковы, что оно постоянно присваивает себе новые порции субстанции, которые, будучи так присвоены, становятся неотличимыми частями целого и служат для последующего осуществления тех же функций, посредством которых они были ассимилированы. И таким образом, органическая жизнь есть постоянная форма циркулирующей материи, в которой материя и форма определяют друг друга посредством особых законов (то есть посредством жизненных сил).

Раздел III. — Попытки осмыслить силы ассимиляции и секреции.

9. Я уже заявлял, что в наших попытках получить ясные и научные идеи о жизненных силах мы должны, во-первых, стремиться понять ход изменений и движения в каждой функции, чтобы увидеть, в каких точках процесса вступают в действие особые причины; и во-вторых, стремиться получить некоторое представление об особом характере и атрибутах этих причин. Сказав о первой части этого метода исследования применительно к общему питанию органических тел, я должен теперь сказать несколько слов о второй части.

Силы, о которых здесь идет речь, — это жизненные силы. Из сказанного мы можем в некоторой мере увидеть различие между силами этого рода и механическими или химическими силами; последние стремятся постоянно произвести конечное состояние, после которого нет дальнейшей причины для изменения: механические силы стремятся произвести равновесие; химические силы стремятся произвести соединение или разложение; и как только эта точка достигнута, материя, в которой эти силы пребывают, становится совершенно инертной. Но органическое тело стремится к постоянному движению, и высшая активность органических сил проявляется в непрерывном изменении. Далее, в механических и химических силах сила любого агрегата есть сумма сил всех частей: сумма сил соответствует сумме материи. Но в органических телах величина эффекта зависит не от материи, а от формы: частицы теряют свою отдельную энергию, чтобы участвовать в энергии системы; они не добавляются, они ассимилируются.

10. Трудно сказать, выиграла ли наука что-либо от различных попыток присвоить фиксированное название жизненной силе, которая, таким образом, является непосредственной причиной ассимиляции. Ее называли органическим притяжением или жизненным притяжением, органическим сродством или жизненным сродством, сравнивая ее таким образом с механическим притяжением или химическим сродством. Но, возможно, поскольку процесс, безусловно, не является ни механическим, ни химическим, желательно присвоить ему особое название; и название «ассимиляция» или «органическая ассимиляция» в силу употребления хорошими биологическими авторами обычно используется для этой цели и может быть принято в качестве стандартного названия этой жизненной силы. Чтобы проиллюстрировать это, я процитирую отрывок из превосходных «Элементов физиологии» профессора Мюллера. «В процессе питания воплощается фундаментальный принцип органической ассимиляции. Каждая элементарная частица органа притягивает подобные частицы из крови и посредством изменений, которые она в них производит, заставляет их участвовать в жизненном принципе самого органа. Нервы поглощают нервную субстанцию, мышцы — мышечную субстанцию: даже болезненные структуры обладают ассимилирующей силой; бородавки на коже растут со своей собственной своеобразной структурой; в язве основание и края питаются способом, соответствующим способу действия и секреции, определяемому болезнью».

11. Сила органической ассимиляции, о которой говорилось в последнем параграфе, обозначает в особенности силу, посредством которой каждый орган присваивает себе часть питательных веществ, полученных системой, и таким образом поддерживается и увеличивается вместе с ростом целого. Но рост твердых частей — это лишь одна часть функции питания; помимо этого, мы должны рассмотреть движение и изменения жидкостей и должны спросить, какой род сил можно представить для их производства. Каковы силы, посредством которых хилус поглощается из пищи, посредством которых желчь секретируется из крови, посредством которых циркуляторное движение этих и всех других жидкостей тела постоянно поддерживается? На вопросы — каковы силы, посредством которых производятся поглощение, секреция и жизненные движения жидкостей? — не было получено удовлетворительного ответа. И все же были сделаны некоторые шаги, которые может быть поучительно указать.

12. В поглощении, по-видимому, часть воздействия является неорганической; ибо не только мертвые мембраны, но и неорганические субстанции поглощают жидкости, и даже поглощают их с избирательными силами, в зависимости от ингредиентов жидкости. Сила такого рода, которая была названа эндосмосом, как было обнаружено, производит весьма любопытные эффекты. Когда мембрана разделяет две жидкости, содержащие в растворе различные ингредиенты, жидкости проходят через мембрану незаметным образом и смешиваются или обмениваются своими элементами. Сила, которая производит эти эффекты, способна уравновешивать весьма значительное давление. Она, более того, по-видимому, зависит, по крайней мере среди прочих причин, от притяжений, действующих между элементами твердых тел и жидкостей, а также между различными жидкостями; и эта сила, хотя и является, по-видимому, механической и химической по своей природе, вероятно, оказывает значительное влияние на жизненные явления.

13. Но все же, хотя эндосмос может отчасти объяснить поглощение в некоторых случаях, несомненно, что в этом процессе действует какая-то другая жизненная сила. Должно существовать, как говорит Мюллер, «органическое притяжение неизвестного доселе рода». «Если поглощение, — добавляет он, — должно быть объяснено способом, аналогичным законам эндосмоса, то следует предположить, что химическое сродство, возникающее из самого жизненного процесса, проявляется между химусом в кишечнике и хилусом в млечных сосудах, посредством чего хилус получает возможность притягивать химус, не будучи сам притягиваемым им. Но такое сродство или притяжение было бы жизненной природы, поскольку оно не существует после смерти».

80 Physiology, p. 299.

81 Ib. p. 301.

14. Если сила поглощения столь таинственна по своей природе, то сила секреции — еще более. В этом случае мы имеем орган, заполненный тонкой сетью кровеносных сосудов, и в полостях какой-либо железы или открытой части мы имеем новую жидкость, образованную, совершенно отличную от самой крови. Легко показать, что это не может быть объяснено никаким действием пор или капиллярных трубок. Но какое представление мы можем составить о силах, посредством которых производится такое изменение? Здесь, опять же, я заимствую выражения Мюллера как представляющие последний результат современной физиологии. Он говорит: «Более вероятное предположение состоит в том, что в силу впитывания или общей органической пористости жидкая часть крови становится диффундированной через ткань секретирующего органа; что внешняя поверхность железистых каналов оказывает химическое притяжение на элементы жидкости, внушая им в то же время тенденцию к соединению в новых сочетаниях; а затем отталкивает их способом, который, безусловно, совершенно необъясним, к внутренней поверхности секретирующей мембраны или железистых каналов». «Хотя эта теория притяжения и отталкивания совершенно не подкреплена фактами, — добавляет он, — она не лишена аналогии в физических явлениях; и представляется, что весьма сходные силы осуществляют выведение жидкости при секреции и заставляют ее поглощаться лимфатическими сосудами при всасывании». В другом месте он говорит: «Поглощение, по-видимому, зависит от притяжения, природа которого неизвестна, но своего рода аналог которого происходит при секреции; жидкости, измененные секреторным действием, отталкиваются к свободной стороне или открытой поверхности только секретирующих мембран, а затем проталкиваются вперед последующими порциями секретируемых жидкостей».

82 Physiology, p. 464.

83 Ib. p. 301.

15. Что касается сил, которые производят движение поглощенных или секретированных жидкостей вдоль их предназначенного пути, то можно увидеть из последней процитированной фразы, что та же жизненная сила, которая изменяет природу, также производит движение субстанции. Жидкости проталкиваются вперед последующими порциями, поглощенными или секретированными. Что это единственная причина, или, по крайней мере, очень мощная причина движения питательных жидкостей в органических телах, легко показать на опыте. Установлено, что органы, которые осуществляют подъем сока в деревьях весной, — это конечные части корней; что вся сила, посредством которой сок устремляется вверх, есть vis a tergo, как ее называют, сила, толкающая сзади, проявляющаяся в корнях. И таким образом, сила, которая производит это движение, проявляется точно в тех точках, где органическое тело выбирает из прилегающей массы те частицы, которые оно поглощает и присваивает. И то же самое, наиболее вероятно, можно считать причиной движения лимфы и хилуса; по крайней мере, Мюллер говорит, что не было обнаружено никакой другой движущей силы, которая побуждала бы эти жидкости в их движении.

84 Müller, p. 300.

85 Ib. p. 254.

Таким образом, хотя мы должны признать, что жизненная сила, участвующая в ассимиляции и секреции, неизвестна по своей природе, мы все же получаем представление о некоторых атрибутах, которые она включает. Она обладает механической эффективностью, производя движения, часто такие, которые потребовали бы большой механической силы. Но она проявляет в одной и той же точке как притяжение, так и отталкивание, притягивая материю с одной стороны и отталкивая ее с другой; и в этом обстоятельстве она полностью отличается от механических сил. Далее, она не только механическая, но и химическая, производя полное изменение в природе субстанции, на которую она воздействует; к чему мы должны добавить, что изменения, производимые жизненными силами, таковы, что, по большей части, наша искусственная химия не может их имитировать. Но, опять же, посредством действия жизненной силы в любой точке органа не только жидкости заставляются проходить и изменяются по мере прохождения, но и сам орган поддерживается и укрепляется, чтобы продолжать или увеличивать свою деятельность: и таким образом жизненная энергия поддерживает свою активность своим действием и увеличивается, будучи проявленной.

Мы, таким образом, попытались получить представление о некоторых своеобразных характерах, которые принадлежат силе органической ассимиляции — силе, посредством которой поддерживается жизнь, осмысленной в самой элементарной форме, к которой мы можем свести ее путем наблюдения и созерцания. Представляется, что это сила, которая не только производит движение и химическое изменение, но также оживляет материю, на которую она воздействует, придавая ей способность производить подобные изменения в другой материи, и так далее до бесконечности. Она не только циркулирует частицы материи, но и ставит их в поток, течение которого является развитием, а также движением.

Поскольку сила органической ассимиляции осмыслена таким образом, становится поучительным сравнить ее с силой, участвующей в генерации, что мы, следовательно, и попытаемся сделать.

Раздел IV. — Попытки осмыслить процесс генерации.

16. На первый взгляд функция питания кажется очень отличной от функции генерации. В первом случае мы имеем лишь поддержание или увеличение существующих органов и продолжение их действия; во втором мы имеем нового индивида, произведенного и извлеченного из родителя. Термин «репродукция», несомненно, применялся разными авторами к обеим этим функциям — к процессам, посредством которых орган, будучи изувеченным, восстанавливается силами живого тела, и к процессу, посредством которого производится новое поколение индивидов, которое можно рассматривать как занимающее место старого поколения, по мере того как они постепенно удаляются смертью. Но это, очевидно, разные смыслы слова. В последнем случае термин «репродукция» используется в переносном смысле; ибо те же самые индивиды не воспроизводятся; но вид поддерживается путем размножения новых индивидов, как при питании орган поддерживается путем ассимиляции новой материи. Чтобы избежать двусмысленности, я буду избегать использования термина «репродукция» в смысле «размножения».

17. При питании, как мы видели, материя, которая, будучи сначала посторонней, присваивается живой системой и направляется на поддержание органов, претерпевает ряд изменений, детали которых ускользают от нашего наблюдения и понимания. Питательные вещества, которые мы получаем, способствуют росту плоти и костей, внутренностей и органов чувств. Но мы не можем проследить в ее постепенных изменениях видимую подготовку к ее конечной функции. Часть материи, которая предназначена для восстановления износа глаза или кожи, не обнаруживается принимающей подобие частей глаза или структуры кожи, когда она приближается к месту, где она формуется в свою окончательную форму. Новые части вкрапляются среди старых, неясным и незаметным образом. Мы можем проследить их прогресс только по их эффектам. Органы питаются, и это почти все, что мы можем узнать: мы не можем обнаружить, как это делается. Мы не можем следовать за природой через ряд явных подготовок и процессов к этому результату.

18. В генерации дело обстоит совсем иначе. Молодое существо формируется постепенно и посредством ряда различимых процессов. Оно заключено внутри родителя, прежде чем оно будет извергнуто, и приближается более или менее к подобию родителя, прежде чем оно будет отделено. Пока оно еще является эмбрионом, оно участвует в питательных веществах, которые циркулируют через систему матери; но его предназначение уже ясно. В то время как новые и старые части в любой другой части матери неразличимо смешаны вместе, эта новая часть, плод, ясно отличается от остальной системы и быстро становится все более и более таковой по мере того, как идет время. И таким образом формируется не новая часть, а новое целое; это не орган, который поддерживается, а потомство, которое подготавливается. Потомство включено в родителя и постепенно приспособлено к тому, чтобы быть отделенным от него. Молодое существо сначала является лишь развитием части организации матери — зародыша, овулы. Но оно не развивается, как другие органы, сохраняя свою общую форму. Оно не становится просто более крупной почкой, более крупной овулой; оно полностью изменяется; оно становится — из почки — цветком, плодом, семенем; из овулы оно становится яйцом, цыпленком, птицей; или, может быть, плодом, ребенком. Первоначальный рудимент не просто питается, но разворачивается и преобразуется через самые заметные и отдаленные изменения, постепенно стремясь к форме нового индивида.

19. Но это еще не все. Плод, как мы сказали, есть развитие части организации матери. Но плод (предполагая, что он женского пола) есть подобие матери. Мать, даже до зачатия, содержит в себе зародыши своего потомства; женский плод, следовательно, на определенной стадии развития будет содержать также зародыши возможного потомства; и таким образом мы можем иметь зародыши будущих поколений, предсуществующие и включенные последовательно один в другой. И это положение дел, которое, таким образом, представляется нам возможным, оказывается таковым в фактах, которые предоставляет наблюдение. Анатомы прослеживали овулы в нерожденном плоде, и таким образом мы имеем три поколения, включенные одно в другое.

20. Предположим, мы остановимся здесь, процесс размножения может показаться совершенно отличным от процесса питания. Последний, как мы видели, может быть в некоторой мере проиллюстрирован образом вихря; первый был представлен образом ряда зародышей, вложенных один в другой последовательно, и это без какого-либо предела. Этот взгляд на предмет был назван доктриной преэзистенции зародышей; и был обозначен немецкими писателями термином «Einschachtelungs-theorie», описывающим последовательное вложение, о котором я говорил. Подражая этому термину, мы можем назвать его теорией последовательного включения. У нее всегда было много приверженцев; и она была, пожалуй, до настоящего времени самым распространенным мнением по вопросу о генерации. Кювье склоняется к этому мнению. «Фиксированные формы, увековечивающие себя путем генерации, отличают виды живых существ. Эти формы не производят себя, не изменяют себя. Жизнь предполагает, что они уже существуют; ее пламя может быть зажжено только в организации, предварительно подготовленной; и самые глубокие размышления и самые тонкие исследования заканчиваются одинаково тайной преэзистенции зародышей».

86 Règne Animal, p. 20.

21. Однако эта доктрина полна трудностей. Это, как говорит Кювье, таинственный взгляд на предмет; — настолько таинственный, что он едва ли может быть принят нами, кто ищет отчетливые концепции в качестве основы нашей философии. Может ли быть правдой не только то, что зародыш потомства первоначально включен в родителя, но также и зародыши его потомства, и так далее без предела: — так что каждый плодовитый индивид содержит в себе бесконечную коллекцию будущих возможных индивидов; — резерв бесконечных последующих поколений? Это трудно признать. Есть ли у нас альтернатива? Какова противоположная доктрина?

22. Противоположная доктрина заслуживает по крайней мере некоторого внимания. Она распространяет на производство нового индивида концепцию роста путем питания. Согласно этому взгляду, мы предполагаем, что размножение происходит не так, как в только что упомянутом взгляде, путем включения и извержения, а путем ассимиляции и развития; — не путем материальной преэзистенции зародышей, а путем передачи жизненных сил новой материи. Это мнение, по-видимому, разделяется некоторыми из наиболее выдающихся физиологов настоящего времени. Так, Мюллер говорит: «Органическая сила также является творческой. Органическая сила, которая пребывает в целом и от которой зависит существование каждой части, также обладает свойством порождать из органической материи части, необходимые для целого». Жизнь, добавляет он, — это не просто гармония частей. Напротив, гармоничное действие частей существует только под влиянием силы, пронизывающей все части тела. «Эта сила существует до гармонизирующих частей, которые, по сути, сформированы ею во время развития эмбриона». И далее: «Творческая сила существует в зародыше и создает в нем существенную силу будущего животного. Зародыш потенциально является целым животным: во время развития зародыша производятся части, которые составляют актуальное целое».

23. В этом взгляде мы распространяем на репродукцию индивида ту же концепцию органической ассимиляции, к которой мы уже пришли как к лучшему понятию, которое мы можем составить о силе, посредством которой происходит репродукция и поддержание частей. И не является ли такое расширение действительно очень последовательным? Если живое существо может присваивать себе постороннюю материю, наделять ее своими собственными функциями и таким образом ставить ее в поток постоянного развития, не можем ли мы представить, что развитие нового целого происходит таким же образом, как и части? Если организованное существо может вливать в новую материю свои жизненные силы, есть ли какое-либо противоречие в предположении, что это вливание происходит в полной мере, которая необходима для производства нового индивида? Сила органической ассимиляции переносится на ту самую материю, на которую она воздействует; она может быть перенесена так, что действие сил производит не только орган, но и систему органов.

24. Эта идентификация сил, которые действуют при питании и генерации, может поначалу показаться натянутой и неясной вследствие очень сильных очевидных различий двух процессов, которые мы уже заметили. Но этот недостаток в доктрине исправляется рассмотрением того, что можно считать промежуточными случаями. Неверно, что при питании специальных органов материя всегда доставляется к месту своего окончательного назначения, не будучи на пути сформованной в форму, которую она в конечном итоге должна носить, как эмбрион формуется в форму будущего индивида. Напротив, существуют случаи, в которых износ органов восполняется ростом новых, которые подготавливаются и формируются до того, как они будут использованы, точно так же, как потомство подготавливается и формируется до того, как оно будет отделено от родителя. Это случай с зубами многих животных, и особенно с зубами животных крокодилового рода. Молодые зубы растут около корня старых, как почки на стебле растения; и по мере того как они становятся полностью развитыми, они занимают место родительского зуба, когда тот умирает и отбрасывается. И эти новые зубы, в свою очередь, сменяются другими, которые прорастают из них. Несколько поколений таких зубов, говорят, целых четыре, были обнаружены анатомами, видимо существующими в одно и то же время; точно так же, как несколько поколений зародышей индивидов были, как мы уже заявляли, наблюдаемы включенными один в другой. Но этот случай с зубами, по-видимому, показывает очень поразительно, насколько недостаточны такие наблюдения для установления доктрины последовательного включения или преэзистенции зародышей. Должны ли мы предполагать, что каждый зуб крокодила включает в себя зародыши бесконечного числа возможных зубов, как в теории пресуществующих зародышей каждый индивид включает бесконечное число индивидов? Если это верно для зубов, мы должны предположить, что этот орган следует законам, совершенно отличным от почти любого другого органа; ибо никто не применил бы к другим органам в целом такую теорию репродукции. Но если такая теория не поддерживается в отношении зубов, как мы можем поддерживать теорию пресуществующих зародышей индивидов, которая не имеет никакой рекомендации, кроме той, что она объясняет в точности те же явления?

Казалось бы, тогда, что мы, путем самого тщательного рассмотрения предмета, приходимся к тому, чтобы осмыслить силы, посредством которых производится генерация, как силы, которые оживляют определенные порции материи и таким образом подготавливают их к развитию согласно органическим формам; и таким образом концепция этой генеративной силы идентифицируется с концепцией силы органической ассимиляции, к которой мы были приведены рассмотрением процесса питания.

Я не буду пытаться придать дальнейшую отчетливость и фиксированность этой концепции одной из жизненных сил; но я перейду к тому, чтобы проиллюстрировать тот же анализ жизни некоторыми замечаниями о другом жизненном процессе и силах, действие которых он демонстрирует.

ГЛАВА V. Попытки сформировать идеи об отдельных жизненных силах, продолжение. — Произвольное движение.

1. Мы ранее заметили различия органических и животных функций, органических и животных сил как одно из самых заметных различий, к которым физиологи были приведены в своем анализе жизненных сил. Я теперь взял одну из первых, органический класс функций, а именно питание; и попытался указать в некоторой мере своеобразную природу жизненных сил, посредством которых эта функция осуществляется. Это может послужить для того, чтобы показать масштаб и трудность этого предмета, если, прежде чем оставить его, я предложу несколько замечаний, подсказанных функцией, принадлежащей другому классу, животным функциям. Это я кратко сделаю в отношении произвольного движения.

2. В «Истории физиологии» я уже рассказал о прогрессе исследований, посредством которых органы, используемые при произвольном движении, стали известны анатомам. Было установлено к удовлетворению всех физиологов, что непосредственными агентами в таком движении являются мышцы; что мышцы каким-то образом сокращаются, когда нервы передают им воздействие воли; и что таким образом конечности движутся. Было установлено также, что нервы передают ощущения от органов чувств внутрь, чтобы сделать эти ощущения объектом сознания животного. У человека и высших животных эти впечатления на нервы все передаются в один внутренний орган, мозг; и из этого органа все впечатления воли, по-видимому, исходят; и таким образом мозг является центром животной жизни, к которому сходятся ощущения и от которого расходятся волевые акты.

Но поскольку это процесс, мы приводимся к вопросу, насколько мы можем получить какое-либо знание или сформировать какое-либо представление о жизненных силах, посредством которых процесс осуществляется. И здесь я далее заявил в «Истории», что передача ощущений и волевых актов вдоль нервов часто представлялась как состоящая в движении нервной жидкости. Я рассказал, что гипотеза такой жидкости, передающей свои впечатления либо движениями переноса, либо вибрации, поддерживалась многими великими именами, такими как Ньютон, Галлер и даже Кювье. Но я осмелился выразить свое сомнение, может ли эта гипотеза иметь большую ценность: «ибо, — сказал я, — этот принцип не может быть механическим, химическим или физическим, и поэтому не может быть лучше понят путем воплощения его в жидкости. Трудность, которую мы имеем в осмыслении того, что есть сила, не устраняется путем объяснения механизма, посредством которого она передается».

87 Hist. Ind. Sc. b. xvii. c. v. s. 2.

3. Я могу добавить, что никакие последующие биологические исследования, по-видимому, не уменьшили силу этих соображений. В современное время неоднократно предпринимались попытки идентифицировать нервную жидкость с электричеством или гальванизмом. Но эти попытки не были удовлетворительными или убедительными в отношении истинности такой идентичности: и профессор Мюллер, вероятно, выражает суждение наиболее здравомыслящих физиологов, когда он заявляет, что это его мнение, после изучения доказательств: «Что жизненные действия нервов не сопровождаются развитием каких-либо гальванических токов, которые наши инструменты могут обнаружить; и что законы действия нервного принципа совершенно отличны от законов электричества».

88 Elem. Phys. p. 640.

Что силы, посредством которых нервы являются инструментами ощущения, а мышцы — движения, являются жизненными дарованиями, неспособными быть выраженными или объясненными каким-либо сравнением с механическими, химическими и электрическими силами, — это результат, который мы должны были бы ожидать найти, судя по всей аналогии науки; и который, таким образом, подтверждается историей физиологии до настоящего времени. Мы естественно, тогда, обращаемся к вопросу, были ли такие своеобразные жизненные силы выведены на свет с какой-либо отчетливостью и ясностью.

4. Свойство, посредством которого мышцы при надлежащей стимуляции сокращаются и производят движение, было названо раздражимостью или сократимостью; свойство, посредством которого нервы восприимчивы к своим соответствующим впечатлениям, было названо чувствительностью. Нескольких слов о каждом из этих предметов должно быть достаточно.

Раздражимость. — Я, в «Истории физиологии», заметил, что Глиссон, кембриджский профессор, выделил раздражение мышц как своеобразное свойство, отличное от любого просто механического или физического действия. Я упомянул также, что он делит раздражение на естественное, жизненное и животное; и указывает, хотя и кратко, на градуированные различия раздражимости в разных органах. Хотя эти мнения поначалу не привлекли большого внимания, около семидесяти лет спустя внимание было мощно привлечено к этой жизненной силе, раздражимости, Галлером. Я заимствую размышления Шпренгеля по этому предмету.

89 Hist. Ind. Sc. b. xvii. c. v.

«До сих пор людей приводили к тому, чтобы видеть все яснее и яснее, что причина телесных функций, фундаментальная сила животной структуры, должна искаться не в механизме и еще менее в смеси частей. В этом убеждении они прибегали отчасти к совершенно сверхчувственному принципу души, отчасти к полуматериальному принципу животных духов, чтобы объяснить телесные движения. Глиссон один видел необходимость предположения первоначальной силы в волокнах, которая, независимо от влияния животных духов, должна производить сокращение в них. И Гортер первым считал, что эта первоначальная сила не должна ограничиваться мышцами, а должна быть распространена на все части живого тела.

«Но до сих пор законы этой силы не были известны, и люди не пришли к пониманию, была ли она полностью отлична от эластичности частей или какими причинами она приводилась в действие. Они не проводили ни наблюдений, ни экспериментов, которые установили бы ее отношение к другим предполагаемым силам тела. Все еще не хватало определения своеобразного места этой силы и экспериментов для прослеживания ее постепенных различий в разных частях тела. В дополнение к другим причинам, необходимость предположения такой силы ощущалась тем более вследствие распространенности доктрины Лейбница об активности материи; но это было оккультное качество, и оставалось таковым до тех пор, пока Галлер, посредством многочисленных экспериментов и твердых наблюдений, не поместил в ясный свет особенности сил животного тела».

5. Возможно, однако, Галлер сделал больше в плане экспериментального определения пределов и деталей применения этой идеи раздражимости как своеобразного атрибута, чем в развитии самой идеи. В этом отношении его заслуги были велики. Еще в 1739 году он опубликовал свое мнение о раздражимости как причине мышечного движения, которое он обнародовал снова в 1743 году. Но с 1747 года он был более внимателен к особенностям раздражимости и ее отличию от эффекта нервов. В первом издании своей «Физиологии», которое появилось в 1747 году, он выделил три вида силы в мышцах — мертвую силу, врожденную силу и нервную силу. Первая идентична эластической силе мертвой материи и остается даже после смерти. Врожденная сила продолжается лишь короткое время после смерти и обнаруживает себя особенно чередующимися колебаниями; движения, которые возникают из этого, гораздо более живые, чем те, которые возникают из простой эластичности: они не возбуждаются напряжением, ни давлением, ни каким-либо механическим изменением, а только раздражением. Нервная сила мышцы передается ей извне нервами; она сохраняет раздражимость, которая не может долго существовать без влияния нервной силы, но не идентична с ней.

В 1752 году Галлер представил Обществу Геттингена результат ста девяноста экспериментов; из которых видно, к каким частям животной системы принадлежат раздражимость и нервная сила. Их я не буду перечислять. Он также исследовал с осторожностью ее градации в тех частях, которые действительно обладают ею. Так, сердце обладает ею в высшей степени, и другие органы следуют в своем порядке.

6. Доктрина Галлера состояла в том, что в мышцах пребывает своеобразная жизненная сила, посредством которой они сокращаются, и что эта сила отлична от атрибутов нервов. И эта доктрина была принята лучшими физиологами современного времени. Но это отличие раздражимости мышц от чувствительности нервов стало несколько яснее путем придания первому атрибуту названия «сократимость». Это, соответственно, было сделано; это, например, фразеология, используемая Биша. Говоря о животной чувствительности и животной сократимости, пассивный и активный элементы процессов животной жизни ясно разделены и противопоставлены друг другу. Ощущения, которые мы чувствуем, и мышечное действие, которое мы осуществляем, могут быть тесно и неразрывно связаны, но все же они ясно различимы. Мы можем легко в нашем понимании отделить щекотку, ощущаемую в носу при принятии нюхательного табака, от действия мышц при чихании; или восприятие объекта, падающего к глазу, от усилия, которое закрывает веко; хотя в этих случаях пассивная и активная части процесса почти или совсем неразделимы на деле. И это ясное разделение активной от пассивной силы есть нечто, по-видимому, своеобразное для животных жизненных сил; это характер, по которому они отличаются не только от механических, химических и всех других просто физических сил, но даже от органических жизненных сил.

7. Но это различие между животными и органическими жизненными силами требует дальнейшего настаивания, ибо оно, по-видимому, было упущено или отрицалось весьма выдающимися физиологами. Например, Биша классифицирует жизненные силы как животную чувствительность, животную сократимость, органическую чувствительность, органическую сократимость.

Теперь взгляд, который подсказывает нам, в согласии с тем, что было сказано, таков: — что хотя животная чувствительность и животная сократимость ясно и определенно различны, органическая чувствительность и органическая сократимость не являются ни отделимыми на деле, ни в нашем понимании, но вместе составляют единую жизненную силу. Что они не отделимы на деле, действительно признается самим Биша. «Органическая сократимость, — говорит он, — никогда не может быть отделена от чувствительности того же рода; реакция выводящих трубок непосредственно связана с действием, которое секретируемые жидкости оказывают на них: сокращение сердца должно неизбежно следовать за притоком крови в него». Не удивительно, следовательно, что должно было случиться, как он жалуется, что «авторы никоим образом не разделяли эти две вещи, ни в своем рассмотрении, ни в языке». Мы не можем избежать вопроса: являются ли органическая чувствительность и органическая сократимость действительно чем-то большим, чем два разных аспекта одной и той же вещи, подобно действию и противодействию в механике, которые являются лишь двумя способами рассмотрения действия, которое происходит в точке; или подобно положительному и отрицательному электричествам, которые, как мы видели, всегда сосуществуют и соответствуют друг другу?

90 Life and Death, p. 94.

8. Но мы можем заметить, более того, что Биша, своим использованием термина «сократимость», включает в него силы, к которым он не может быть применен с какой-либо уместностью. Почему мы должны предполагать, что жизненные силы поглощения, секреции, ассимиляции таковы, что название «сократимость» может быть использовано для их описания? Мы видели в последней главе, что самое тщательное изучение этих сил приводит нас к тому, чтобы осмыслить их способом, совершенно удаленным от любого понятия сокращения. Не является ли тогда злоупотреблением языком, которое не может привести ни к чему, кроме путаницы, писать так: «Нечувствительная органическая сократимость — это та, в силу которой выводящие трубки реагируют на свои соответствующие жидкости, секретирующие органы — на кровь, которая течет в них, части, где осуществляется питание, — на питательные соки, а лимфатические сосуды — на субстанции, которые возбуждают их открытые конечности»? Таким же образом он приписывает своеобразной чувствительности каждого органа своеобразие его продуктов и операций. Увеличенное поглощение производится увеличенной восприимчивостью «абсорбирующих отверстий». И таким образом, в этом взгляде, каждая органическая сила может быть созерцаема либо как чувствительность, либо как сократимость, и может предполагаться как становящаяся более интенсивной путем увеличения любого из этих ее аспектов; хотя, на самом деле, ни одна не может быть осмыслена как увеличенная без точно соразмерного увеличения другой.

91 Life and Death, p. 95.

92 Ib. p. 90.

9. Это мнение, необоснованное, как оно таким образом представляется, что все различные органические жизненные силы являются лишь различными видами сократимости или возбудимости, было связано с доктринами Брауна и его последователей, которые были столь знамениты в прошлом веке, что все болезни возникают из увеличения или из уменьшения жизненной силы. Соображения, которые уже предложили себя, привели бы нас к согласию с суждением, которое Кювье вынес об этой системе. «Теория возбуждения, — говорит он, — столь знаменитая в эти последние времена своим влиянием на патологию и терапию, в основе своей является лишь модификацией той, в которой, включая под общим названием чувствительность и раздражимость», и мы можем добавить, применяя это название ко всем жизненным силам, «спекулянт находит убежище в абстракции столь широкой, что если, посредством нее, он упрощает медицину, он посредством нее уничтожает всю позитивную физиологию».

93 Hist. des Sc. Nat. depuis 1789, i. 219.

10. Разделение нервного влияния и мышечной раздражимости, хотя оно и привело к множеству весьма поучительных умозрительных построений, не лишено своих трудностей, если рассматривать его в связи с идеей жизненной силы. Если раздражимость каждой мышцы заключена в самой мышце, то чем она отличается от простой механической силы, такой как упругость? Но, по сути, несомненно, что мышечная раздражимость животного тела не является атрибутом самой мышцы, независимым от ее связи с системой. Ни одна мышца или иная часть, удаленная из тела, не сохраняет свою раздражимость надолго. Эта сила не может существовать постоянно иначе, как в связи с органическим целым. Это условие особым образом превращает раздражимость в живую силу: и это условие было бы удовлетворено, если бы мы рассматривали эту силу как производную от нервной системы; однако представляется, что, хотя нервная система оказывает важнейшее влияние на все жизненные действия, мышечную раздражимость необходимо считать чем-то обособленным. Таким образом, раздражимость или сократимость мышцы является особым свойством ткани, но в то же время это свойство, которое может сосуществовать только с жизнью; короче говоря, это особая жизненная сила.

11. Эта необходимость соединения мышцы со всей нервной системой для того, чтобы она могла обладать раздражимостью, составляла смысл истинной части психического учения Шталя; и именно поэтому он и его последователи упорно настаивали на власти души даже над непроизвольными движениями. Это учение стало источником многих споров в более поздние времена.

«Но, — говорит Кювье, — это расхождение мнений может быть примирено тесным соединением нервного вещества с волокном и другими сократимыми органическими элементами, а также их взаимным действием; — учения, которые были представлены с такой вероятностью физиологами шотландской школы, но которые были возведены над уровнем гипотез лишь наблюдениями более позднего времени».

94 Hist. des Sc. Nat. depuis 1789, i. 213.

«Волокно сокращается не само по себе, а под влиянием нервных нитей, которые всегда соединены с ним. Изменение, вызывающее сокращение, не может произойти без участия обоих этих веществ; и далее необходимо, чтобы оно каждый раз было вызвано внешней причиной, стимулом».

«Воля является одним из таких стимулов; но она лишь возбуждает раздражимость, она не составляет ее; ибо в случае лиц, парализованных вследствие апоплексии, раздражимость сохраняется, хотя власть воли над ней утрачена. Таким образом, раздражимость зависит отчасти от нерва, но не от чувствительности: последняя — это другое свойство, еще более удивительное и скрытое, чем раздражимость; но это лишь одна из нескольких функций нервной системы. Было бы злоупотреблением словами распространять это наименование на функции, не сопровождающиеся восприятием».

12. Предполагая, таким образом, что сократимость установлена как особая жизненная сила, присущая мышцам, мы можем спросить, можем ли мы проследить с большей точностью местоположение и природу этой силы. Было бы неуместно для характера настоящей работы останавливаться на анатомических дискуссиях, касающихся этого вопроса. Я лишь замечу, что некоторые анатомы утверждают, что мышцы сокращаются за счет того, что волокна принимают зигзагообразную форму, будучи до этого прямыми. Другие (профессор Оуэн и доктор А. Томпсон) сомневаются в точности этого наблюдения и полагают, что мышечное волокно становится короче и толще, но не отклоняется от прямой линии. Мы можем заметить, что последний вид действия представляется более элементарным по своей природе. Мы можем, с точки зрения геометрии, представить себе прямую линию, принимающую зигзагообразную форму в результате мышечных сокращений, происходящих между ее удаленными частями; но трудно представить, каким элементарным способом действия прямое волокно могло бы изгибаться в определенных точках, и только в определенных; поскольку элементарная сила должна действовать в каждой точке волокна, а не в некоторых выбранных точках.

95 Müller, Elem. Phys. p. 887.

13. Обстоятельство, которое примечательным образом отмечает различие между жизненной силой сократимости, присущей мышцам, и любой чисто мертвой или механической силой, заключается в следующем: принимая свое сократительное состояние, мышцы проявляют напряжение, которое они не могли бы выдержать или передать сами по себе, если бы не были укреплены своей жизненной раздражимостью. Они способны поднимать веса посредством своего усилия, которые разорвали бы их, если бы сила сокращения была утрачена со смертью. Это побудило Кювье и других физиологов полагать, «что в момент действия частицы, составляющие волокно, не только сближаются продольно, но и их когезионное притяжение мгновенно становится намного сильнее, чем было прежде: ибо без такого увеличения силы сцепления стремление к укорочению, по-видимому, не могло бы предотвратить разрыв волокна». Мы видим здесь трудность, или, скорее, невозможность рассматривать мышечную сократимость как чисто механическую силу; и, возможно, мало надежды на какую-либо пользу от привлечения химической гипотезы для решения механической трудности. Кювье предполагает, что внезапное изменение химического состава может таким образом быстро и мощно увеличить сцепление. Но мы можем спросить, не так ли трудно представить химический синтез и анализ, внезапно совершаемые простым актом воли, как и внезапное увеличение и уменьшение механической силы, непосредственно производимое той же причиной?

96 Prichard, Vital Prin. p. 126.

14. Чувствительность. Нервы являются органами и каналами чувствительности. С их помощью мы получаем наши ощущения, будь то просто удовольствие и боль или качества, которые мы приписываем внешним объектам, такие как горький вкус, сладкий запах, пронзительный звук, красный цвет, твердое или горячее ощущение при прикосновении. Некоторые из этих ощущений лишь смутно являются объектами нашего сознания; как, например, ощущение, которое наши ступни получают от земли, или зрение, которое наши глаза имеют относительно соседних объектов, когда мы идем, погруженные в грезы. В этих случаях ощущения, хотя и смутные, существуют; ибо они служат для того, чтобы уравновешивать и направлять нас во время ходьбы. В других случаях наши ощущения отчетливо и непосредственно являются объектами нашего внимания.

Но наши ощущения, как мы уже сказали, мы приписываем как качества внешним объектам. С помощью наших чувств мы воспринимаем объекты, и таким образом наши ощущения становятся восприятиями. У нас есть не только ощущение круглого, пурпурного и зеленого, повторяющееся и варьирующееся, но и восприятие грозди винограда, частично спелой и частично неспелой. У нас есть не только ощущения шума и разнообразно окрашенных пятен, быстро меняющих свои места, но у нас есть восприятия, посредством звука и зрения, камня, катящегося с холма и сокрушающего кустарники на своем пути. Мы почти никогда не останавливаемся на наших ощущениях; наши мысли заняты объектами. Мы рассматриваем впечатления на наших нервах не ради того, чем они являются, а ради того, о чем они нам говорят.

Но на каком языке впечатления на нервах таким образом говорят нам о внешнем мире — о формах, качествах и действиях объектов? Как получается, что с помощью нашей нервной системы мы знакомимся не только с впечатлениями, но и с вещами; что мы узнаем не только отношение объектов к нам, но и друг к другу?

15. В предыдущих книгах было довольно подробно показано, что способ, которым ощущения соединяются в нашем уме, чтобы передать нам знание об объектах и их отношениях, заключается в их созерцании в связи с идеями. Наши ощущения, соединенные идеей пространства, становятся фигурами; соединенные идеей времени, они становятся причинами и следствиями; соединенные идеей сходства, они становятся индивидами и видами; соединенные идеей организации, они становятся живыми существами. Было показано, что без этих идей не может быть никакой связи между нашими ощущениями, а следовательно, и никакого восприятия фигуры, действия, вида или, короче говоря, тел в каком бы то ни было аспекте. Ощущения — это грубая материя наших восприятий; и они ничто, кроме как в той мере, в какой им придается форма идеями. Но, будучи таким образом сформированным нашими идеями, ощущение становится источником бесконечного запаса важного знания всякого возможного рода.

16. Но одно из самых очевидных применений наших восприятий и нашего знания — направлять наши действия. Соответствует условиям нашего бытия, чтобы, когда мы видим гроздь винограда, мы могли сорвать и съесть спелые ягоды; чтобы, когда мы видим камень, несущийся по склону холма, мы могли отойти, чтобы избежать его. И это должно быть сделано путем движения наших конечностей; короче говоря, путем использования наших мышц. И таким образом ощущение ведет, не прямо, а через посредство идей, к мышечному сокращению. Я говорю, что ощущение и мышечное действие в таких случаях связаны через посредство идей. Ибо когда мы приступаем к тому, чтобы сорвать виноград, который мы видим, ощущение не определяет движение руки какими-либо необходимыми геометрическими или механическими условиями, как впечатление, произведенное на машину, определяет ее движения; но восприятие побуждает нас протянуть руку к той части пространства, где бы она ни была, где мы знаем, что находится виноград; и это не по какому-то определенному пути, а, возможно, избегая или устраняя препятствия, которые мы также воспринимаем. В каждом таком случае существует связь между ощущением и результирующим действием, не материального, а ментального рода. Причина и следствие связаны вместе не физическими, а интеллектуальными узами.

17. И таким образом в подобных случаях между двумя жизненными операциями, ощущением и мышечным действием, в качестве промежуточного звена вмешивается восприятие или знание, которое является не просто жизненным, но идеальным. Но это еще не все; существует еще одна ментальная часть процесса, которую можно легко отличить от той, что мы описали. Акт воли, волеизъявление — это то, что в уме непосредственно определяет действие мышц тела. И таким образом воля вмешивается между знанием и действием; и цикл операций, которые происходят, когда животные действуют по отношению к внешним объектам, таков: ощущение, восприятие, волеизъявление, мышечное сокращение.

18. Попытка дальнейшего анализа ментальной части этого цикла не входит в настоящую часть нашей работы. Но мы можем заметить здесь, как мы уже отмечали в «Истории», как неотвратимо физиологические исследования приводят нас в область мысли и разума. Мы переходим от тела к душе, от физики к метафизике; от биологии к психологии; от вещей к личностям; от существительных к местоимениям. Я отметил там, каким образом Кювье выражает этот переход путем введения местоимения: «Впечатление внешних объектов на «я», производство ощущения, образа — это тайна, непостижимая для наших мыслей».

97 Hist. Ind. Sc. b. xvii. c. v. s. 2.

19. Но вернемся к чисто биологической части наших размышлений. Мы пришли, как можно заметить, к такому результату: что в действиях животных между двумя терминами — ощущением и мышечным сокращением — вмешивается промежуточный процесс; который можно описать как сообщение с центром и от него. Центр является местопребыванием чувствующих и волевых способностей и имеет сверхфизическую природу. Но существование такого центра как необходимого элемента в функциях животной жизни — это истина, важная для биологии. Это, действительно, можно считать отличительной чертой животных, в отличие от чисто органических сил. Соответственно, так это и изложено у Биша. Ибо хотя он излишне, как я пытался показать, вводит в свой список жизненных сил органическую чувствительность, он все же проводит различие, о котором я говорил: «в животной жизни чувствительность — это способность получать впечатление плюс способность относить его к общему центру».

98 Life and Death, p. 84.

20. Но поскольку чувствительность и сократимость таким образом связаны через отношение к общему центру, мы можем спросить, прежде чем оставить эту тему, каковы различные формы, которые принимает это отношение? Всегда ли связь сопровождается отчетливыми ступенями знания и воли — ясным актом сознания, как в случае, который мы взяли, срывания винограда; или эти ступени могут стать смутными или исчезнуть вовсе?

Нам не нужно далее иллюстрировать сознательную связь. Такие действия, как те, что мы описали, называются произвольными действиями. В крайних случаях ментальная часть процесса достаточно очевидна. Но мы можем постепенно перейти от них к случаям, в которых ментальная операция становится все более и более смутной.

При ходьбе, при разговоре, при еде, при дыхании наши мышечные усилия направляются нашими ощущениями и восприятиями: однако в таких процессах как смутно мы осознаем воспринимающую и направляющую силу! Как ум может быть способен осуществлять такую силу и при этом едва или вовсе не осознавать ее осуществление — это очень любопытная проблема. Но во всех или в большинстве только что упомянутых примеров решение этой проблемы, по-видимому, зависит от психологических, а не биологических принципов, и поэтому не относится к данному месту.

21. Но в случаях на другом пределе (бессознательные действия) ментальная часть операции исчезает вовсе. У многих животных даже после обезглавливания конечности сокращаются при раздражении. Движения радужной оболочки определяются влиянием света на наши глаза, без того чтобы мы осознавали эти движения. Здесь ощущения производят движения, но без следа промежуточного восприятия или воли. Ощущение, по-видимому, отражается от центрального элемента животной жизни в форме мышечного сокращения; но в этом случае ощущение не модифицируется и не регулируется никакой идеей. Эти отраженные движения не имеют отношения к пространственным или силовым отношениям между окружающими объектами. Они слепы и непроизвольны, подобно движениям при судорогах, зависящим по направлению и величине только от положения и обстоятельств самой конечности с ее мышцами. Здесь центр, от которого происходит отражение, является лишь животным, а не интеллектуальным.

В этом случае некоторые физиологи сомневались, действительно ли отражение ощущения в форме мышечного сокращения происходит от центра; и полагали, что сенсорные впечатления могут воздействовать на двигательные нервы без какой-либо связи с нервным центром. Но по этому вопросу мы можем, я полагаю, с уверенностью принять решение профессора Мюллера, обдуманно данное после тщательного изучения предмета: «Когда впечатления, произведенные действием внешних раздражителей на чувствительные нервы, вызывают движения в других частях, эти движения никогда не являются результатом прямой реакции чувствительных и двигательных волокон нервов друг на друга; раздражение передается чувствительными волокнами в головной и спинной мозг и ими сообщается двигательным волокнам».

22. Таким образом, у нас есть два крайних случая связи ощущения с мышечным действием; в одном из которых связь ясно определяется, а в другом столь же ясно не определяется отношениями идей при прохождении через нервный центр. Существует еще один весьма любопытный случай, стоящий промежуточно между этими двумя и чрезвычайно трудный для отнесения к какому-либо из них. Я говорю о случае инстинкта.

Инстинкт ведет к действиям, которые таковы, как если бы они были определены идеями. Ягненок следует за своей матерью по инстинкту; но движения, посредством которых он это делает, специальные мышечные усилия, зависят целиком от геометрических и механических отношений внешних тел, таких как форма земли и сила ветра. Сокращения мышц, которые необходимы для того, чтобы существо могло следовать своему инстинкту, варьируются с каждым изменением этих внешних условий; — они не определяются никаким правилом или необходимостью, а свойствами пространства и силы. Таким образом, действие управляется не ощущениями напрямую, а ощущениями, сформированными идеями. И то же самое верно для других случаев инстинкта. Собака охотится по инстинкту; но она охотится только на определенные виды животных, тем самым показывая, что ее инстинкт действует в соответствии со сходствами и различиями; она неоднократно пересекает поле, чтобы найти след своей добычи по запаху; тем самым распознавая отношения пространства по отношению к следу; она прыгает, приспосабливая свою силу к расстоянию и высоте прыжка с механической точностью; и таким образом она практически распознает идеи сходства, пространства и силы.

Но есть ли у животных такие идеи? В любом надлежащем смысле, в котором мы можем говорить о обладании идеями, представляется ясным, что их нет. О животных нельзя ни в какое время сказать, что они должным образом обладают идеями, ибо идеи подразумевают возможность умозрительного знания.

23. Но даже если мы допустим у животных только практическое обладание идеями, у нас все равно остается большая трудность. В случае человека его идеи раскрываются постепенно через его общение с внешним миром. Ребенок учится различать формы и положения путем повторного и непрестанного использования своих рук и глаз; он учится ходить, бегать, прыгать медленными и трудоемкими ступенями; он отличает одного человека от другого и одно животное от другого только после повторных ошибок. И мы не можем представить, чтобы это было иначе. Как ребенок мог бы сразу узнать, какие мышцы он должен напрячь, чтобы коснуться рукой определенного видимого объекта? Как он мог бы узнать, какие мышцы напрячь, чтобы стоять и не упасть, пока он не попробовал много раз? Как он мог бы научиться направлять свое внимание на различия разных лиц и людей, пока он не будет пробужден какой-то памятью или надеждой, которая подразумевает память? Нам кажется, что ощущения не могли бы без значительной практики быть правильно отнесены к идеям пространства, силы, сходства и тому подобного.

И все же то, что таким образом кажется невозможным, на самом деле делается животными. Ягненок почти сразу после своего рождения следует за своей матерью, приспосабливая действия своих мышц к форме земли. Цыпленок, только что выбравшийся из скорлупы, подбирает крошечное насекомое, направляя свой клюв с величайшей точностью. Даже человеческий младенец ищет грудь и напрягает свои мышцы при сосании почти как только он рождается. Отсюда, следовательно, мы видим, что инстинкт производит сразу действия, регулируемые идеями, или, по крайней мере, которые происходят так, как если бы они были регулируемы идеями; хотя идеи не могли быть развиты упражнением и, по-видимому, существуют лишь постольку, поскольку такие действия имеют место.

24. Термин «инстинкт» может быть должным образом противопоставлен «проницательности». Первый подразумевает внутренний принцип действия, вложенный в существо и практически побуждающий его, но не способный быть развитым в предмет созерцания. В то время как инстинктивные действия животных направляются таким принципом, сознательные действия человека управляются проницательностью: он может созерцать идеальные отношения, от которых зависит результат его действия. Он может в своем уме наметить путь, по которому он пойдет, и оценить силу, которую он приложит, и классифицировать объекты, с которыми он имеет дело, и определить свои действия отношениями, которые он таким образом имеет перед своим умом. Он, таким образом, обладает идеями не только практически, но и умозрительно. И зная, что идеи, которыми он обычно направляет свои действия — пространство, причина, сходство и тому подобное, — были развиты до той степени ясности, в которой он ими обладает, усердным упражнением чувств и ума с самой ранней стадии младенчества, и что эти идеи способны быть еще более раскрыты в длинные ряды умозрительной истины, он не способен представить способ, которым животные обладают такими идеями, как те, что раскрывают их инстинктивные действия: — идеи, которые ни требуют раскрытия, ни допускают его; которые адекватны для практических целей без какого-либо предварительного упражнения и неадекватны для умозрительных целей с каким бы трудом их ни культивировали.

Я рискнул сделать эти несколько замечаний об инстинкте, поскольку он, возможно, справедливо может считаться последней провинцией биологии, где мы достигаем пограничной линии психологии. У меня теперь, прежде чем оставить эту тему, есть только один другой принцип, о котором нужно сказать.

ГЛАВА VI. Об идее конечных причин.

1. Посредством исследования тех понятий, которые входят во все наши рассуждения и суждения о живых существах, оказалось, что мы мыслим животную жизнь как вихрь или цикл движущейся материи, в котором форма вихря определяет движения, а эти движения, в свою очередь, поддерживают форму вихря: стационарные части циркулируют жидкости, а жидкости питают постоянные части. Каждая часть служит другим, каждая зависит от другой. Части составляют целое, но существование целого существенно для сохранения частей. Но части, существующие при таких условиях, являются органами, а целое — организованным. Это фундаментальное понятие организации. «Организованные существа, — говорит физиолог, — состоят из ряда существенных и взаимно зависимых частей». «Организованный продукт природы, — говорит великий метафизик, — это тот, в котором все части взаимно являются целями и средствами».

99 Müller, Elem. p. 18.

100 Kant, Urtheilskraft, p. 296.

2. Будет замечено, что мы не довольствуемся тем, что говорим, что в таком целом все части взаимно зависимы. Это могло бы быть верно даже для механической структуры; было бы легко представить каркас, в котором каждая часть была бы необходима для поддержки каждой из других; например, арку из нескольких камней. Но в такой структуре части не обладают свойствами, которые они извлекают из целого. Они являются балками или камнями, когда отделены; они не являются ничем большим, когда соединены. Но то же самое не происходит в организованном целом. Конечность животного, отделенная от тела, теряет свойства конечности и вскоре перестает сохранять даже свою форму.

3. Мы также не довольствуемся тем, что говорим, что части являются взаимно причинами и следствиями. Это случай в механизмах. В часах маятник посредством спускового механизма вызывает опускание гири, гиря тем же спусковым механизмом поддерживает движение маятника. Но вещи такого рода могут происходить случайно. Камни скатываются со скалы вниз по склону холма и делают его гладким; гладкость склона заставляет камни продолжать скатываться. И все же никто не назвал бы такой оползень организованной системой. Система организована, когда эффекты, которые происходят между частями, существенны для нашего понятия целого; когда целое не было бы целым, а части — частями, если бы эти эффекты не были произведены; когда эффекты не только происходят на самом деле, но включены в идею объекта; когда они не только видны, но предвидимы; не только ожидаемы, но намеренны: короче говоря, когда, вместо того чтобы быть причинами и следствиями, они являются целями и средствами, как они названы в приведенном выше определении.

Таким образом, мы неизбежно включаем в нашу идею организации понятие цели, намерения, замысла; или, чтобы использовать другую фразу, которая была особенно присвоена в этом случае, конечной причины. Эта идея конечной причины является существенным условием для продолжения наших исследований относительно организованных тел.

4. Эта идея конечной причины не выводится из явлений путем рассуждения, а принимается как единственное условие, при котором мы вообще можем рассуждать на такие темы. Мы не выводим идею пространства, или времени, или действующей причины из явлений вокруг нас, но с самого начала наших рассуждений неизбежно смотрим на явления как подчиненные этим идеям. Это правда, наши идеи отношений пространства, времени и силы могут стать намного яснее благодаря нашему ознакомлению с конкретными явлениями: но все же фундаментальные идеи не порождаются, а раскрываются; не извлекаются из внешнего мира, а развиваются из мира внутри. Подобным образом, при созерцании органических структур мы рассматриваем каждую часть как подчиненную некоторому использованию, и мы не можем изучать структуру как органическую без такого понятия. Это понятие адаптации — эта идея цели — может стать намного яснее и впечатляюще, если увидеть его на примере конкретных случаев. Но все же, хотя оно предложено и вызвано особыми случаями, оно не предоставляется ими. Если оно не поставляется самим умом, оно никогда не может быть логически выведено из явлений. Это не часть фактов, которые мы изучаем, а принцип, который связывает, включает и делает их понятными; как и другие наши фундаментальные идеи делают для классов фактов, к которым они соответственно применяются.

5. Это уже было подтверждено ссылкой на факт; в «Истории физиологии» я показал, что те, кто изучал структуру животных, были неотвратимо приведены к убеждению, что части этой структуры имеют каждая свою цель или назначение; — что каждый член и орган не просто производит определенный эффект или отвечает определенному использованию, но так устроен, чтобы внушить нам убеждение, что он был сконструирован для этого использования: — что он был предназначен для производства эффекта. Там было видно, что это убеждение неоднократно выражалось самым решительным образом Галеном; — что оно направляло исследования и приводило к открытиям Гарвея; — что оно всегда рассматривалось как излюбленное созерцание и следовалось как верный проводник лучшими анатомами; — и что оно внушается физиологами самых глубоких взглядов и самых обширных знаний нашего времени. Все эти лица считали самым верным и важным принципом физиологии, что в каждой организованной структуре, растении или животном, каждая понятная часть имеет свою отведенную должность: — каждый орган предназначен для своей соответствующей функции: — что природа в этих случаях не производит ничего напрасно: что, короче говоря, каждая часть всего устройства имеет свою конечную причину; цель, к которой она адаптирована, и в этой цели — причина того, что она находится там, где она есть, и является тем, чем она есть.

6. Это понятие замысла в организованных телах должно, я говорю, быть поставлено исследователем организации из его собственного ума: истина, которая станет яснее, если мы обратим внимание на самые заметные и признанные примеры замысла. Структура глаза, в которой части причудливо отрегулированы так, чтобы производить четкое изображение на сетчатке, как в оптическом инструменте; — блоковая мышца глаза, в которой сухожилие проходит вокруг опоры и поворачивается назад, как веревка вокруг блока; — перспективные приспособления для сохранения животных, предусмотренные задолго до того, как они понадобятся, такие как молоко матери, зубы ребенка, глаза и легкие плода: — эти устройства и бесчисленные другие вызывают в нас убеждение, что замысел вошел в план животной формы и прогресса. И если мы привносим в наши умы это понятие замысла, ничто не может более полно соответствовать ему и подходить к нему, чем такие примеры, как эти. Но если бы мы уже не обладали идеей замысла; — если бы у нас не было нашего понятия механического приспособления, пробужденного осмотром оптических инструментов, или блоков, или каким-то другим способом: — если бы мы никогда не осознавали сами себя в обеспечении будущего; — если бы это было так, мы не могли бы распознать приспособление и перспективность в таких примерах, к которым мы обратились. Факты, действительно, удивительно соответствуют этим понятиям, когда они сопоставляются: но факты и понятия приходят вместе из разных источников — извне и изнутри.

7. Мы можем далее проиллюстрировать этот пункт, ссылаясь на рассказы путешественников, которые говорят нам, что когда совершенные примеры человеческого механического приспособления были представлены дикарям, они казались неспособными воспринять их как доказательства замысла. Это показывает, что в таких случаях идея замысла не была развита в умах людей, которые были таким образом неразумны: но это не доказывает, что такая идея не возникает естественно и необходимо в прогрессе умов людей, больше, чем запутанный способ, которым те же дикари воспринимают отношения пространства, или числа, или причины, доказывает, что эти идеи не принадлежат естественно их интеллекту. Все люди имеют эти идеи; и именно потому, что они не могут не относить свои ощущения к таким идеям, они воспринимают мир как существующий во времени и пространстве и как серию причин и следствий. Было бы очень ошибочно сказать, что вера в такие истины получается путем логического рассуждения из фактов. И подобным образом мы не можем логически вывести замысел из созерцания органических структур; хотя для нас невозможно, когда факты ясно перед нами, не найти отношение к замыслу, действующему в наших умах.

8. Опять же; доказательство доктрины конечных причин как фундаментального принципа биологии может быть затемнено и ослаблено в некоторых умах постоянной привычкой рассматривать эту доктрину с подозрением как нефилософскую и противоречащую морфологии. Лелея такие взгляды, вероятно, многие люди, физиологи и другие, постепенно привели себя к предположению, что многие или большинство устройств, которые привычно приводятся как примеры замысла, могут быть объяснены или отвергнуты; — что существует определенная степень предрассудков и узости понимания в том живом восхищении адаптацией средств к целям, которое обычные умы извлекают из зрелища органических устройств. И все же, даже у лиц, привыкших к этим взглядам, сильное и естественное влияние идеи конечной причины, спонтанное распознавание отношения средств к цели как предположения, которое делает органические устройства понятными, прорывается, когда мы представляем перед ними новый случай, в отношении которого их подлинные убеждения еще не были модифицированы их интеллектуальными привычками. Я предложу, в качестве примера, который может послужить для иллюстрации этого, открытия, недавно сделанные относительно процесса сосания у кенгуру. В случае этого, как и других сумчатых животных, молодое животное удаляется, пока оно очень маленькое и неполно сформированное, из утробы в сумку, в которой находятся соски, и помещается там губами против одного из сосков. Но молодое животное в целом не такое большое, как сосок, и поэтому неспособно сосать по манере обычных млекопитающих. Здесь трудность: как она преодолевается? — Соответствующим приспособлением: сосок, который у обычных млекопитающих не снабжен никакой мышцей, у кенгуру снабжен мощной выталкивающей мышцей, посредством которой мать может впрыскивать молоко в рот своего потомства. И опять же; чтобы дать прикрепление этой мышце, есть кость, которая не встречается у животных других видов. Но этот способ решения проблемы сосания столь маленького существа вводит другую трудность. Если молоко впрыскивается в рот молодого, без какого-либо действия его собственных мышц, что предотвратит попадание жидкости в дыхательное горло и вызывание удушья? Как эта опасность избегается? — Другим соответствующим приспособлением: есть воронка в задней части горла, посредством которой воздушный проход полностью отделен от прохода для питания, и впрыснутое молоко проходит разделенным потоком по каждой стороне гортани к пищеводу. И как будто чтобы показать, что этот аппарат действительно сформирован с видом на потребности молодого, структура изменяется в ходе роста животного; и воронка, больше не нужная, модифицируется и исчезает.

101 Mr. Owen, in Phil. Trans. 1834, p. 348.

9. В отношении этого и подобных примеров замечание, которое я хотел бы подчеркнуть, таково: — что никто, как бы предубежден или нефилософски он ни считал в общем обращение к конечным причинам, не может, при первом впечатлении, не рассматривать эту любопытную систему устройства как средства к цели. Так созерцаемая, она становится значимой, понятной, достойной восхищения: без такого принципа это бессмысленная сложность, коллекция противоречий, производящая почти невозможный результат чудовищным конфликтом случайностей. Части этого аппарата не могли произвести друг друга: одна часть у матери; другая часть у молодого: без их гармонии они не могли бы быть эффективными; но ничто, кроме замысла, не может действовать, чтобы сделать их гармоничными. Они предназначены работать вместе; и мы не можем сопротивляться убеждению в этом намерении, когда факты впервые предстают перед нами. Возможно, в будущем могут быть физиологи, которые, прослеживая постепенное развитие частей, о которых мы говорили, и аналогии, которые связывают их со структурами других животных, могут подумать, что это развитие, эти аналогии объясняют конформацию, которую мы описали; и могут отсюда легкомысленно относиться к объяснению, извлеченному из обращения к конечным причинам. И все же, конечно, ясно, при спокойном рассмотрении предмета, что последнее объяснение не нарушается первым; и что первое впечатление наблюдателя, что это «неопровержимое доказательство творческого предвидения», никогда не может быть стерто; как бы сильно оно ни было затемнено в умах тех, кто путает этот взгляд, смешивая его с другими, которые совершенно гетерогенны ему и поэтому не могут быть противоречивыми.

102 Mr. Owen, in Phil. Trans. 1834, p. 349.

10. Я в другом месте отметил, как физиологи, которые таким образом смотрят с подозрением и неприязнью на введение конечных причин в физиологию, все же были неспособны исключить из своих умозрительных построений причины такого рода. Так Кабанис говорит: «Я рассматриваю вместе с великим Бэконом философию конечных причин как бесплодную; но я в другом месте признал, что было очень трудно для самого осторожного человека никогда не прибегать к ним в своих объяснениях». Соответственно, он говорит: «Партизаны конечных причин нигде не находят аргументов столь сильных в пользу своего способа смотреть на природу, как в законах, которые господствуют, и обстоятельствах всякого рода, которые содействуют воспроизводству живых рас. Ни в каком случае средства, используемые, не кажутся столь ясно относительными к цели». И было бы легко найти подобные признания, явные или виртуальные, у других писателей того же рода. Так Биша, после того как отметил различие между органической чувствительностью, посредством которой органы заставляются выполнять свои должности, и животной чувствительностью, местопребыванием которой является нервный центр, говорит: «Без сомнения, будет спрошено, почему» — то есть, как мы увидим, для какой цели — «органы внутренней жизни получили от природы лишь низшую степень чувствительности, и почему они не передают в мозг впечатления, которые они получают, в то время как все акты животной жизни подразумевают эту передачу? Причина просто такова, что все явления, которые устанавливают наши связи с окружающими объектами, должны быть, и являются на самом деле, под влиянием воли; в то время как все те, которые служат только для цели ассимиляции, избегают, и должны действительно избегать, такого влияния». Причина, здесь назначенная, есть конечная причина; которую, как Биша справедливо говорит, мы не можем не спрашивать.

103 Bridgewater Treatise, p. 352.

104 Rapports du Physique et du Moral, i. 299.

105 Life and Death, (trans.) p. 32.

11. Опять же; я могу процитировать из последнего упомянутого писателя другое замечание, которое показывает, что в органических науках, и только в них, идея сил как средств, действующих к цели, неизбежно принимается и признается как имеющая высший авторитет. В биологии только, замечает Биша, мы должны созерцать состояние болезни. «Физиология относится к движениям живых тел так, как астрономия, динамика, гидравлика и т. д. относятся к движениям инертной материи: но эти последние науки не имеют ветвей, которые соответствовали бы им, как патология соответствует физиологии. По той же причине всякое понятие медикамента отвратительно для физических наук. Медикамент имеет своей целью привести свойства системы обратно к их естественному типу; но физические свойства никогда не отходят от этого типа и не имеют нужды быть приведенными обратно к нему: и таким образом нет ничего в физических науках, что занимало бы место терапевтики в физиологии». Или, как мы могли бы выразить это иначе, об инертных силах у нас нет понятия того, что они должны делать, кроме того, что они делают. Силы гравитации, упругости, сродства никогда не действуют болезненным образом; мы никогда не мыслим их как терпящие неудачу в своей цели; ибо мы не мыслим их как имеющие какую-либо цель, которая удовлетворяется одним способом их действия, а не другим. Но с органическими силами дело обстоит иначе; они неизбежно мыслятся как действующие для сохранения и развития системы, в которой они пребывают. Если они не делают этого, они терпят неудачу, они расстроены, больны. Они имеют своей целью привести живое существо в соответствие с определенным типом; и если они вызывают или позволяют ему отклониться от этого типа, их действие искажено, болезненно, противоречит целям природы. И таким образом это понятие организованных существ как восприимчивых к болезни подразумевает признание состояния здоровья, и органов и жизненных сил как средств для сохранения этого нормального состояния. Состояние здоровья и постоянного развития неизбежно созерцается как конечная причина процессов и сил, которыми наделены различные части растений и животных.

106 Anatomie Générale, i. liii.

12. Эта идея конечной причины применима как фундаментальная и регулятивная идея к нашим умозрительным построениям относительно организованных существ только. Что существует цель во многих других частях творения, мы находим обильную причину верить, из устройств и законов, которые преобладают вокруг нас. Но это убеждение не должно быть допущено регулировать и направлять наши рассуждения в отношении неорганической материи, в каком понятии отношение средств и цели не составляет существенной части. В чистой физике конечные причины, как заметил Бэкон, не должны быть допущены как принцип рассуждения. Но в органических науках допущение замысла и цели в каждой части каждого целого, то есть пронизывающая идея конечной причины, является основой здравого рассуждения и источником истинной доктрины.

13. Идея конечной причины, цели, намерения, замысла, умысла совершенно отличается от идеи причины как действующей причины, которую мы ранее должны были рассмотреть; и по этой причине использование слова «причина» в этой фразе было оспорено. Если идея ясно усвоена и устойчиво применена, слово является вопросом подчиненной важности. Термин «конечная причина» давно привычно использовался и, по-видимому, не склонен привести к путанице.

14. Рассмотрение конечных причин, как в физиологии, так и в других предметах, во все времена привлекало много внимания, вследствие его отношения к вере в разумного автора вселенной. Я не намерен в этом месте преследовать предмет далеко в этом виде: но есть одна антитеза мнений, уже замеченная в «Истории физиологии», о которой я снова сделаю несколько замечаний.

107 Hist. Ind. Sc. b. xvii. c. viii. On the Doctrine of Final Causes in Physiology.

Некоторым лицам казалось, что одного аспекта порядка и симметрии в произведениях природы — созерцания всеобъемлющего и последовательного закона — достаточно, чтобы привести нас к понятию замысла и разума, производящего порядок и осуществляющего закон. Не пытаясь здесь решить, верно ли это, мы можем усмотреть, после того что было сказано, что понятие замысла, достигнутое таким образом, совершенно отличается от той идеи замысла, которая предлагается нам организованными телами и которую мы описываем как доктрину конечных причин. Правильная форма кристалла, какую бы прекрасную симметрию она ни демонстрировала, какие бы общие законы она ни иллюстрировала, не доказывает замысел таким же образом, каким замысел доказывается положениями для сохранения и роста семян растений и молодых животных. Закон всемирного тяготения, как бы широк и прост он ни был, не впечатляет нас верой в цель, как это делает та склонность, посредством которой два пола каждого животного сводятся вместе. Если бы можно было показать, что симметричная структура цветка проистекает из законов того же рода, что и те, которые определяют правильные формы кристаллов или движения планет, открытие могло бы быть очень поразительным и важным, но оно вовсе не подпадало бы под нашу идею конечной причины.

15. Соответственно, в современные времена существовали две разные школы физиологов, одна из которых исходила из идеи конечных причин, другая школа искала в царстве организованных тел широкие законы и аналогии, из которых эта идея исключена. Все великие биологи предшествующих времен и некоторые из величайших современных времен принадлежали к первой школе; и особенно Кювье, который может считаться главой ее. Именно исключительно усердным применением этого принципа конечной причины, как он сам постоянно заявлял, он был способен сделать открытия, которые сделали его имя столь прославленным и которые содержат гораздо большую часть важной анатомической и биологической истины, чем когда-либо прежде выпадало на долю одного человека внести в науку.

Мнения, которые были поставлены в оппозицию к принципу конечных причин, по большей части были изложены расплывчато и двусмысленно. Среди наиболее определенных таких принципов — тот, который в «Истории предмета» я назвал принципом метаморфизированной и развитой симметрии, на котором была основана наука морфология.

Реальность и важность этого принципа не должны быть отрицаемы нами: мы показали, как они доказаны его применением в различных науках, и особенно в ботанике. Но те защитники этого принципа, которые поместили его в антитезу к доктрине конечных причин, этим средством нанесли гораздо больше несправедливости своей собственной любимой доктрине, чем ущерба той, которой они противостояли. Адаптация костей скелета к мышцам, обеспечение точек опоры, выступающих отростков, каналов, так чтобы движения и силы были такими, как требуют нужды жизни, не могут возможно стать менее поразительными и убедительными от любого открытия общих аналогий одного животного строения с другим или законов, связывающих развитие различных частей. Всякий раз, когда такие законы открываются, мы можем только рассматривать их как средства производства той адаптации, которой мы так восхищаемся. Наше убеждение, что художник работает разумно, не разрушается, хотя оно может быть модифицировано и перенесено, когда мы получаем вид его инструментов. Наше открытие законов не может противоречить нашему убеждению в целях; наша морфология не может повредить нашей телеологии.

16. Неотвратимое и постоянное восприятие цели в формах и функциях животных ввело в сочинения умозрителей на эти темы различные формы выражения, более или менее точные, более или менее фигуральные; как, что «животные устроены с видом на роль, которую они должны играть»; — что «природа не делает ничего напрасно»; что «она использует лучшие средства для своих целей»; и тому подобное. Как бы метафорична или неточна ни была любая из этих фраз в частности, все же взятые вместе, они передают, ясно и определенно достаточно, чтобы исключить любую серьезную ошибку, принцип самой глубокой реальности и высочайшей важности в органических науках. Но некоторые приверженцы морфологической школы, о которой я говорил, отвергают и даже высмеивают все такие способы выражения. «Я ничего не знаю, — говорит М. Жоффруа Сент-Илер, — о животных, которые должны играть роль в природе. Я не могу сделать из природы разумное существо, которое не делает ничего напрасно; которое действует самым коротким способом; которое делает все к лучшему». Философы этой школы, поэтому, не чувствуют, по-видимому, никакого восхищения, которое неотвратимо возбуждается во всем остальном человечестве при созерцании различных и чудесных адаптаций для сохранения, наслаждения, продолжения существ, которые населяют земной шар; — при обзоре механических приспособлений, химических агентов, перспективных устройств, компенсаций, тонких адаптаций, всеобъемлющих взаимозависимостей, которые зоология и физиология вывели на свет, все больше и больше, чем дальше их исследования были проведены. И все же ясное и глубоко укоренившееся убеждение в реальности этих положений, которое изучение анатомии производит в своих самых глубоких и точных культиваторах, не может быть поколеблено никакими возражениями против метафор или терминов, в которые это убеждение облечено. В отношении идеи цели в организации, как и в отношении любой другой идеи, мы не можем полностью выразить наше значение фразами, заимствованными из любого постороннего источника; но та невозможность проистекает именно из обстоятельства ее бытия фундаментальной идеей, которая неизбежно принимается в нашем представлении каждого специального факта. То же возражение было сделано к идее механической силы, по причине ее частого выражения в метафорическом языке; ибо писатели говорили об энергии, усилии или побуждении к движению; и тела, как было сказано, были одушевлены силой. Такой язык, было настояно, подразумевает волеизъявление и акт одушевленных существ. Но идея силы как отличной от простого движения — как причины движения или стремления к движению — не является по этой причине менее реальной. Мы стремимся напрасно проводить наши механические рассуждения без помощи этой идеи и должны выразить ее, как можем. Столь же мало мы можем рассуждать относительно организованных существ без допущения, что каждая часть имеет свою функцию, каждая функция свою цель; и постольку, поскольку наши фразы подразумевают это, они не введут нас в заблуждение, как бы неточны или как бы фигуральны они ни были.

17. Учение о цели в организации иногда называли учением об условиях существования; оно формулировалось как положение о том, что каждое животное должно быть устроено таким образом, чтобы содержать в своей структуре условия, требуемые для его существования. Будучи выраженным таким образом, оно вызвало возражение, что предлагает лишь тождественное суждение, поскольку ни одно животное не может существовать без таких условий. Но в действительности подобные выражения, только что процитированные, дают неадекватное представление о принципе целевой причины. Ибо мы обнаруживаем в бесчисленных случаях устройства в организме животного, о которых мы, конечно, видим, что они способствуют его благополучию, но природу которых мы никогда не смогли бы даже предположить, исходя из соображений о том, что необходимо для его существования, и которые поражают нас не меньше своей неожиданностью, чем своей приспособленностью: настолько они далеки от того, чтобы быть продиктованными какой-либо ощутимой необходимостью. Кто осмелился бы сказать, что блоковидная мышца или способность к членораздельной речи должны присутствовать у человека, потому что они являются необходимыми условиями его существования? Когда, действительно, известны общая схема и образ жизни животного, эксперт и глубокий анатом может рассуждать о пропорциях и форме его различных частей и органов и в некоторой мере доказать, какими должны быть их отношения. Мы можем утверждать, вслед за Кювье, что определенные формы внутренностей требуют определенных форм зубов, определенных форм конечностей, определенных способностей чувств. Но во всем этом функции самопитания и пищеварения предполагаются уже существующими в качестве целей: и принимая как должное, в качестве единственно мыслимого основания для рассуждений, что органы являются средствами для этих целей, мы можем обнаружить, какие модификации этих органов необходимо связаны друг с другом. Вместо того чтобы называть это правило умозрения просто «принципом условий существования», мы могли бы назвать его «принципом условий органов как средств, приспособленных к животному существованию как их цели». И насколько этот принцип далек от того, чтобы быть просто бесплодной трюизмом, убедительно доказывают необычайные открытия, сделанные великим защитником этого принципа и повсеместно признанные натуралистами. Обширное вымершее творение, которое воскрешается в великом труде Кювье «Ископаемые кости» (Ossemens Fossiles), не может быть следствием простого тождественного суждения.

18. Также выдвигалось возражение, что учение о целевых причинах предполагает, будто мы знакомы с намерениями Творца; что, как намекают, является весьма самонадеянным и иррациональным основанием для наших рассуждений. Но не может быть ничего самонадеянного или иррационального в рассуждении на том основании, отвергнув которое, мы не сможем рассуждать вовсе. Если люди действительно могут усмотреть, и не могут не усматривать, замысел в определенных частях творений, то это восприятие является самым здравым и удовлетворительным основанием для убеждений, к которым оно ведет. Идеи, которые мы неизбежно используем при созерцании окружающего нас мира, дают нам единственное естественное средство для формирования какого-либо представления о Творце и Правителе Вселенной; и если мы с помощью таких средств способны возвысить свои мысли, пусть и неадекватно, к Нему, то где здесь самонадеянность? Или, скорее, где мудрость в отказе открыть свой разум для созерцаний, столь воодушевляющих и возвышающих, и при этом столь совершенно убедительных? Мы обладаем идеями Времени и Пространства, в рамках которых нам представляются все объекты вселенной; и в силу этих идей, которыми мы таким образом обладаем, мы верим, что Творец вечен и всемогущ. Когда мы обнаруживаем, что мы, подобным же образом, обладаем идеей Замысла в Творении, и что в отношении нас самих и существ, более или менее похожих на нас, мы не можем не созерцать их устройство в рамках этой идеи, мы не можем удержаться от того, чтобы приписать Творцу бесконечную глубину и масштаб замысла, к которому все эти частные случаи относятся как части целого.

19. Я рассматривал здесь Замысел как проявленный только в организации: ибо в этой области умозрения он навязывается нам как содержащийся во всех явлениях и как единственный способ нашего их понимания. Существование целевых причин часто отмечалось и в других частях творения — например, в очевидных приспособлениях различных частей земли и солнечной системы друг к другу и к организованным существам. В этих областях умозрения, однако, принцип целевых причин является уже не основанием и руководством, а следствием и результатом наших физических рассуждений. Если, глядя на вселенную, мы следуем самым широким аналогиям, которые нам открываются, мы видим, пусть и смутно, основания полагать, что все ее законы приспособлены друг к другу и предназначены для совместного действия на благо ее органического населения и для общего благополучия ее разумных обитателей. На эту тему, однако, не входящую непосредственно в принцип целевых причин, как он здесь сформулирован, я останавливаться не буду. Я сделаю лишь одно замечание: утверждение о том, что по мере продвижения науки от точки к точке целевые причины отступают перед ней и исчезают одна за другой, представляется совершенно необоснованным. Принцип замысла действительно меняет способ своего применения, но не теряет своей силы. Мы больше не рассматриваем частные факты как порожденные особыми вмешательствами, но мы рассматриваем замысел как проявленный в установлении и настройке законов, посредством которых производятся частные факты. Мы не смотрим на каждое отдельное облако как на принесенное к нам, чтобы оно могло пролить тук на наши поля; но общая приспособленность законов тепла, воздуха и влаги к содействию растительности не становится сомнительной. Мы не считаем солнце менее предназначенным для согревания и оживления племен растений и животных оттого, что обнаруживаем, что оно, вместо того чтобы вращаться вокруг земли как слуга, само является центром, вокруг которого земля вместе с другими планетами совершает обращение. Мы, скорее, благодаря открытию общих законов природы, вступаем в сцену более широкого замысла, более глубокого устройства, более всеобъемлющих согласований. Целевые причины, если они кажутся отодвинутыми дальше от нас таким расширением наших взглядов, охватывают нас лишь более обширным и величественным кругом: вместо нескольких нитей, соединяющих некоторые разрозненные объекты, они становятся грандиозной сетью, которая обернута вокруг всего мироздания.

20. Теперь я оставляю тему биологии, а вместе с ней и круг наук, зависящих от отдельных первоначальных Идей и постоянных отношений. Если от общих отношений, которые постоянно преобладают и постоянно повторяются среди окружающих нас объектов, мы перейдем к исследованию того, что произошло на самом деле, — если от Науки мы перейдем к Истории, — мы окажемся в новой области. В этой области умозрения мы редко можем получить полное и научное представление о связи между объектами и событиями. Прошлая История Человека, Искусств, Языков, Земли, Солнечной Системы предлагает обширный ряд проблем, из которых, возможно, ни одна не была решена строго. Тем не менее человек, по мере того как его умозрительные способности раскрываются, не может не чувствовать побуждения и приглашения направить свои мысли даже на эти проблемы. Он не может не желать и не стремиться понять связь между последовательными звеньями таких цепей событий. Он пытается сформировать Науку, которая была бы применима к каждой из этих Историй; и таким образом он начинает конструировать класс наук, к которому я теперь, в последнюю очередь, перехожу.

КНИГА X.

ФИЛОСОФИЯ ПАЛЭТИОЛОГИИ.

Такую этиологию можно было бы принять в меньшей степени; скорее, следует возводить рассуждение от более очевидных и, так сказать, ежедневно наблюдаемых вещей. Ибо катаклизмы, землетрясения, извержения и вздутия подводной земли поднимают и море; а оседания понижают его.

Страбон, География, 1, стр. 54.

Таким образом, мы должны наблюдать не столько то, чем эти формы земли являются на самом деле, сколько то, чем они постоянно становятся; и невозможно наблюдать их таким образом без инстинктивной отсылки к первому состоянию, из которого они были выведены... Однако на такие вопросы, которые постоянно возникают, никогда невозможно дать полный ответ. На определенном расстоянии можно проследить прошлую работу существующих сил; но затем постепенно сгущается туман, и следы более гигантских сил становятся различимы во тьме; и все же, по мере того как мы пытаемся проникнуть все дальше и дальше в ушедшее время, гром Всемогущей силы звучит все громче и громче, и облака собираются все шире и страшнее, пока, наконец, Синай мира не предстает весь в дыму, и не достигается предел его подножия, через который никто не может прорваться.

Раскин, Современные художники, том IV, стр. 143.

КНИГА X.

ФИЛОСОФИЯ ПАЛЭТИОЛОГИИ.

ГЛАВА I. О палэтиологических науках в целом.

1. Я уже заявлял в «Истории наук», что класс наук, который я обозначаю как палэтиологические, — это те, в которых цель состоит в том, чтобы восходить от нынешнего состояния вещей к более древнему состоянию, из которого настоящее выведено посредством умопостигаемых причин. В качестве ярких примеров этого класса мы можем взять геологию, глоссологию или сравнительную филологию и сравнительную археологию. Эти области знания можно было бы, пожалуй, понятно описать как Истории; История Земли, История Языков, История Искусств. Но эти фразы не полностью описали бы науки, которые мы имеем в виду; ибо объект, на который мы теперь предполагаем направить их исследования, состоит не просто в том, чтобы установить, какова была последовательность событий, как в обычных формах Истории, но также и в том, как она была осуществлена. Эти науки должны рассматривать причины так же, как и следствия. Такие исследования можно было бы назвать Философской Историей; или, чтобы более отчетливо отметить, что причины событий являются главным объектом внимания, Этиологической Историей. Но поскольку будет удобнее описывать этот класс наук единым наименованием, я взял на себя смелость предложить называть их палэтиологическими науками.

1 B. xviii. Introd.

2 A philological writer, in a very
interesting work (Mr. Donaldson, in
his New Cratylus, p. 12), expresses
his dislike of this word, and suggests
that I must mean palæ-ætiological.
I think the word is more likely
to obtain currency in the more compact and euphonious form in which
I have used it. It has been adopted
by Mr. Winning, in his Manual of
Comparative Philology, and more recently, by other writers.

В то время как палэонтология описывает существ, живших в прежние эпохи, не исследуя их причины, а этиология рассматривает причины, не различая историческую и механическую причинность, палэтиология является комбинацией этих двух наук; исследуя посредством второй явления, представленные первой. Области знания, которые я включаю в этот термин, являются палэонтологическими этиологическими науками.

2. Все эти науки связаны этой связью: все они стремятся восходить к прошлому состоянию, рассматривая, каково нынешнее состояние вещей и каковы причины изменений. Геология исследует существующий вид материалов, образующих землю, делает из них выводы о предыдущих состояниях и размышляет о силах, посредством которых одно состояние сменяло другое. Другая наука, культивируемая с большим рвением и успехом в современную эпоху, сравнивает языки различных стран и народов и путем исследования их материалов и структуры стремится определить их происхождение друг от друга: эта наука была названа Сравнительной Филологией или Этнографией; а французами — Linguistique, слово, которое мы могли бы имитировать, чтобы иметь единое название для науки, но греческое производное Глоссология кажется более удобным по своей форме. Прогресс Искусств (Архитектуры и тому подобного); как одна стадия культуры порождала другую; и насколько мы можем проследить их наиболее зрелое и полное состояние до их самой ранней формы у различных народов; — это проблемы большого интереса, принадлежащие к другому предмету, который мы можем в настоящее время назвать Сравнительной Археологией. Я уже отмечал в «Истории», как исследования происхождения природных объектов и те, что относятся к произведениям искусства, переходят друг в друга с помощью небольших градаций; как исследование изменений, которые затронули древний храм или крепость, гавань или реку, может касаться в равной степени геолога и антиквара. Утверждение Кювье о том, что геолог — это антиквар нового порядка, совершенно верно, ибо оба они являются палэтиологами.

3 B. xviii. Introd.

3. Мы очень далеки от того, чтобы исчерпать этим перечислением класс наук, которые таким образом связаны. Мы можем легко указать на многие другие предметы умозрения того же рода. Как мы можем оглядываться на первое состояние нашей планеты, мы можем подобным же образом обратить свои мысли к первому состоянию солнечной системы и попытаться, можем ли мы различить какие-либо следы порядка вещей, предшествующего тому, который установлен сейчас; и если мы обнаружим, как полагали некоторые великие математики, признаки более раннего состояния, в котором планеты еще не были собраны в свои нынешние формы, мы имеем в преследовании этого направления исследований палэтиологическую часть Астрономии. Опять же, как мы можем исследовать, как языки и как человек распространялись по поверхности земли с места на место, мы можем сделать подобный запрос в отношении рас растений и животных, основывая наши выводы на существующем географическом распределении животного и растительного царств: и таким образом География Растений и Животных также становится частью Палэтиологии. Опять же, как мы можем в некоторой мере проследить прогресс Искусств от народа к народу и от века к веку, мы можем также преследовать аналогичное исследование в отношении прогресса Мифологии, Поэзии, Правительства, Закона. Таким образом, философская история человеческого рода, рассматриваемая в отношении этих предметов, если она может породить знание, столь точное, чтобы его можно было правильно назвать Наукой, предоставит Науки, принадлежащие к классу, который я теперь должен рассмотреть.

4. Это не произвольная и бесполезная процедура — конструировать такой Класс Наук. Ибо, как бы широки и разнообразны ни были их предметы, будет обнаружено, что все они имеют общие принципы, максимы и правила процедуры; и таким образом могут проливать свет друг на друга, будучи рассматриваемы вместе. Действительно, я верю, что окажется, что мы можем, посредством такого сопоставления различных умозрений, извлечь самые спасительные уроки. И вопросы, которые, будучи рассмотрены так, как они впервые представляются под аспектом специальной науки, тревожат и пугают умы людей, могут, возможно, созерцаться более спокойно, а также более ясно, когда они рассматриваются как общие проблемы палэтиологии.

5. Читателю сразу придет в голову, что, если мы включим в круг нашей классификации такие предметы, как те, что были упомянуты, — политику и право, мифологию и поэзию, — мы выходим далеко за пределы материальных наук, в пределах которых мы вначале предложили ограничить наше обсуждение принципов. Но мы останемся верны нашему первоначальному плану; и для этой цели ограничимся в этой работе теми палэтиологическими науками, которые имеют дело с материальными вещами. Это правда, что общие принципы и максимы, которые регулируют эти науки, применяются также к исследованиям параллельного рода относительно продуктов, которые являются результатом воображаемых и социальных дарований человека. Но хотя может существовать сходство в общей форме таких частей знания, их материалы настолько отличаются от тех, с которыми мы до сих пор имели дело, что мы не можем надеяться принять их в наш настоящий расчет с какой-либо пользой. Язык, Правительство, Закон, Поэзия, Искусство охватывают ряд своеобразных Фундаментальных Идей, до сих пор не затронутых в рассуждениях, в которых мы были заняты; и большинство из них вовлечено в гораздо большую запутанность и двусмысленность, предмет споров гораздо более яростных, чем Идеи, которые мы до сих пор исследовали. Мы должны поэтому избегать основывать какую-либо часть нашей философии на науках или предполагаемых науках, которые имеют дело с такими предметами. Следовать этому предостережению — единственный способ, которым мы можем обеспечить преимущество, которое мы предложили себе вначале, — брать в качестве основы наших умозрений только системы бесспорных истин, ясно понятых и выраженных. Мы уже сказали, что мы должны, сознательно и добровольно, отказаться от того более живого и теплого интереса, которым обладают доктрины по предметам Политики или Искусства, и довольствоваться холодными истинами материальных наук, чтобы мы могли избежать вовлечения самих основ нашей философии в споры, сомнения и неясность.

4 See Introd. p. 9.

6. Мы можем заметить, однако, что необходимость исключения из нашего обзора большой части исследований, которые включает общее понятие Палэтиологии, предполагает одно соображение, которое добавляет интереса к нашей задаче. Мы начали наше исследование с доверием, что любые здравые взгляды, которые мы сможем получить относительно природы Истины в физических науках и способа ее открытия, должны также способствовать пролитию света на природу и перспективы знания всех других видов; — должны быть полезны нам в моральных, политических и филологических исследованиях. Мы заявили это как уверенное ожидание; и доказательство справедливости нашего убеждения уже начинает появляться. Мы видели в последней Книге, что биология ведет нас к психологии, если мы решим следовать по этому пути; и таким образом переход от материального к нематериальному уже раскрылся в одной точке; и мы теперь осознаем, что существуют несколько больших областей умозрения, которые касаются предметов, принадлежащих к нематериальной природе человека, и которые управляются теми же законами, что и науки, являющиеся полностью физическими. Не наше дело здесь останавливаться на перспективах, которые наша философия таким образом открывает для нашего созерцания; но мы можем позволить себе, на этой последней стадии нашего паломничества среди основ физических наук, быть ободренными и воодушевленными лучом, который таким образом светит на нас, пусть и смутно, из более высокой и яркой области.

Но в наших рассуждениях и примерах мы будем главным образом ограничиваться физическими науками; и по большей части Геологией, которую в «Истории» я выдвинул как лучшего представителя Палэтиологических Наук.

ГЛАВА II. О трех членах палэтиологической науки.

1. Деления таких Наук. — В каждой из Наук этого класса мы рассматриваем некоторый частный порядок явлений, существующих в настоящее время: — из нашего знания о причинах изменений среди таких явлений мы стремимся вывести причины, которые сделали этот порядок вещей таким, какой он есть: — мы восходим таким образом к некоторой предыдущей стадии таких явлений; — и от нее, посредством аналогичного хода вывода, к еще более ранней стадии и к ее причинам. Отсюда будет видно, что каждая такая наука будет состоять из двух частей — знания Явлений и знания их Причин. И такое деление, фактически, общепризнано в таких науках: так у нас есть История и Философия Истории; у нас есть Сравнение Языков и Теории Происхождения и Прогресса Языка; у нас есть Описательная Геология и Теоретическая или Физическая Геология. Во всех этих случаях отношение между двумя частями в этих различных областях знания почти одинаково; и может быть, по крайней мере в некоторых случаях, полезно выразить различие единообразным или общим образом. Исследование Причин было названо Этиологией философскими писателями, и этот термин мы можем использовать в противопоставлении к простой Феноменологии каждой такой области знания. И таким образом мы имели бы Феноменальную Геологию и Этиологическую Геологию для двух делений науки, которые мы выше назвали Описательной и Теоретической Геологией.

2. Изучение Причин. — Но наше знание относительно причин, которые действительно произвели какой-либо порядок явлений, должно быть достигнуто путем установления того, что могут сделать причины изменений в таких делах. Чтобы узнать, например, какую долю землетрясения, вулканы и удары океана о свои берега должны иметь в нашей Теории Геологии, мы должны выяснить, какие эффекты эти агенты изменений способны произвести. И это должно быть сделано не поспешно или бессистемно, а тщательно и связно; короче говоря, это изучение причин изменений в каждом порядке явлений должно стать отдельным корпусом Науки, который должен включать большое количество знаний, как всесторонних, так и точных, прежде чем его можно будет применить к построению теории. Мы должны иметь Этиологию, соответствующую каждому порядку явлений.

3. Этиология. — В Истории Геологии я говорил о необходимости такой Этиологии в отношении геологических явлений: эту необходимость я сравнивал с той, которая во времена Кеплера требовала формирования отдельной науки Динамики (учения о Причинах Движения), прежде чем Физическая Астрономия могла вырасти из Феноменальной Астрономии. В продолжение этой аналогии я дал там название Геологической Динамики науке, которая рассматривает причины геологических изменений в целом. Но, как я там намекал, в большой части предмета изменения настолько совершенно отличаются по своей природе от любой модификации движения, что термин Динамика, примененный таким образом, звучит резко и странно. Ибо в этой науке мы должны рассматривать не только подземные силы, посредством которых части земной коры сотрясаются, поднимаются или разрываются, но также причины, которые могут изменить климат части земной поверхности, делая страну более жаркой или более холодной, чем в прежние эпохи; опять же, мы должны рассматривать причины, которые модифицируют формы и привычки животных и растений, и степень, до которой эффекты таких причин могут продолжаться; могут ли они, например, истреблять старые виды и производить новые. Эти и другие подобные исследования не были бы естественно включены в понятие Динамики; и поэтому, возможно, было бы лучше использовать термин Этиология, когда мы хотим сгруппировать все те исследования, которые имеют своей целью определение законов таких изменений. Таким же образом Сравнение и История Языков, если они должны привести к какому-либо стабильному и точному знанию, должны иметь приложенную к ним Этиологию, которая стремится определить природу и величину причин, которые действительно производят изменения в языке; как колонизация, завоевание, смешение рас, цивилизация, литература и тому подобное. И то же правило применяется ко всем наукам этого класса. Мы теперь сделаем несколько замечаний о характеристиках таких отраслей науки, как те, к которым нас ведут вышеуказанные соображения.

4. Феноменология требует Классификации. Феноменальная Геология. — Феноменальные части каждой науки подразумевают Классификацию, ибо никакое описание большой и разнообразной массы явлений не может быть полезным или понятным без классификации. Представление явлений, чтобы отвечать целям науки, должно быть систематическим. Соответственно, давая Историю Описательной или Феноменальной Геологии, я назвал ее Систематической Геологией, точно так же, как Классификаторная Ботаника называется Систематической Ботаникой. Более того, как мы уже видели, Классификация никогда не может быть произвольным процессом, но всегда подразумевает некоторую естественную связь между объектами одного Класса; ибо если бы эта связь не существовала, Классы не могли бы быть сделаны предметами какого-либо истинного утверждения. Хотя классы явлений, которые признает наша система, должны быть такими, которые уже существуют в природе, открытие этих классов, по большей части, очень далеко от того, чтобы быть очевидным или легким. Обнаружить истинные принципы Естественных Классов и выбрать признаки, по которым их можно распознать, — это шаги, которые требуют гения и удачи и которые выпадают на долю только самых выдающихся лиц в каждой науке. В Истории я указал Вернера, Уильяма Смита и Кювье как трех великих авторов Систематической Геологии Европы. Способ классификации материалов земной поверхности, который был найден этими философами подходящим для формулирования таких общих фактов, которые попадали в поле их зрения, состоял в том, чтобы рассматривать горные породы и другие материалы как разделенные на последовательные слои или пласты, наложенные один на другой и по-разному наклоненные и сломанные. Немецкий геолог различал свои пласты по большей части по их минералогическому характеру; двое других — по остаткам животных и растений, которые содержали горные породы. После того как начало было таким образом положено в придании подлинной научной формы феноменальной геологии, другие шаги последовали в быстрой последовательности, как уже было рассказано в Истории. Классификация Пластов была зафиксирована подходящей Номенклатурой. Были предприняты попытки применить к другим странам порядок пластов, который был найден преобладающим в той, что была изучена первой: и таким образом было установлено, какие горные породы в отдаленных регионах являются синонимами, или Эквивалентами, друг друга. Знание, таким образом собранное и систематизированное, было представлено в форме Геологических Карт.

5 Hist. Ind. Sc. b. xviii. c. iii.

6 Ib. sect. 4.

Более того, среди явлений геологии у нас есть Законы Природы, так же как и Классы. Общая форма горных цепей; отношения направления и наклона различных цепей друг к другу; общие черты минеральных жил, сбросов и трещин; преобладающие характеры сланцевой расщепляемости — были предметами законов, установленных или предполагаемых установленными обширным наблюдением фактов. Подобным же образом органические окаменелости, обнаруженные в пластах, как было обнаружено, следуют определенным законам в отношении климата, в котором они, по-видимому, жили; и доказательство, которое они давали регулярного зоологического развития. И таким образом, благодаря усердным трудам многих опытных и активных философов, Описательная или Феноменальная Геология была доведена до состояния завершенности.

5. Феноменальная Уранография. — Подобным же образом в других палэтиологических исследованиях, как только они приближаются к точной и научной форме, мы обнаруживаем необходимость конструирования в первую очередь науки классификации и точного описания, посредством которой явления могут быть правильно представлены и сравнены; и получения этим шагом твердого основания для запроса о причинах, которые их произвели. Таким образом, Палэтиология Солнечной Системы в недавнее время привлекла внимание умозрителей; и была выдвинута гипотеза, что наше солнце и его сопутствующие планеты были произведены конденсацией массы рассеянного вещества, такой как та, которая составляет туманные пятна, которые мы наблюдаем в звездных небесах. Но мудрейшие и наиболее просвещенные астрономы не преминули признать, что подтверждение или опровержение этого предположения должно быть работой многих веков наблюдения и мысли. Они осознали также, что первым шагом труда, необходимого для продвижения этой части науки, должно быть получение и запись наиболее точного знания, доступного нам в настоящее время, относительно явлений этих туманностей, с которыми мы таким образом сравниваем нашу собственную систему; и, как необходимый элемент такого знания, они увидели важность классификации этих объектов и других, таких как Двойные Звезды, того же рода. Сэр Уильям Гершель, который первым осознал отношение явлений туманностей к истории солнечной системы, сделал наблюдение таких объектов своим делом, с поистине достойным восхищения рвением и мастерством; и в отчете о результатах своих трудов дал классификацию Туманностей; разделяя их на, во-первых, Звездные Скопления; во-вторых, Разрешимые Туманности; в-третьих, Собственно Туманности; в-четвертых, Планетарные Туманности; в-пятых, Звездные Туманности; в-шестых, Туманные Звезды. И поскольку, чтобы получить из этих отдаленных появлений какое-либо вероятное знание относительно нашей собственной системы, мы должны обнаружить, претерпевают ли они какие-либо изменения в течение веков, он посвятил себя задаче формирования записи их числа и вида в свое время, чтобы таким образом астрономы последующих поколений могли иметь определенный и точный стандарт, с которым можно сравнивать свои наблюдения. Тем не менее эта задача была бы выполнена только для той части небес, которая видна в этой стране, если бы этот Гиппарх Туманностей и Двойных Звезд не оставил после себя сына, который унаследовал все рвение своего отца и больше знаний, чем его отец. Сэр Джон Гершель в 1833 году отправился на Мыс Доброй Надежды, чтобы завершить то, что сэр Уильям Гершель оставил недостающим; и в течение пяти лет наблюдал с осторожностью все туманности и двойные звезды Южного полушария. Это великое Гершелевское Обозрение Небес, завершение которого является самым благородным памятником, когда-либо воздвигнутым сыном отцу, должно обязательно быть, для всех веков, основой всех умозрений относительно истории и происхождения солнечной системы; и завершило, насколько в настоящее время это может быть завершено, феноменальную часть Астрономической Палэтиологии.

7 Phil. Trans. 1786 and 1789, and Sir J. Herschel’s Astronomy, Art. 616.

6. Феноменальная География Растений и Животных. — Опять же, существует другая Палэтиологическая Наука, тесно связанная с умозрениями, навязанными геологу органическими окаменелостями, которые он обнаруживает замурованными в пластах земли; — а именно, Наука, которая имеет своей целью Причины Диффузии и Распределения различных видов Растений и Животных. И наука также имеет своей первой частью и необходимым основанием описание и классификацию существующих явлений. Такие части науки недавно культивировались с большим рвением и успехом под названиями География Растений и География Животных. И результаты запросов, таким образом предпринятых, приняли определенную и научную форму, приведя к делению земной поверхности на определенное число ботанических и зоологических Провинций, каждая провинция занята своим собственным своеобразным растительным и животным населением. Мы находим, также, в ходе этих исследований, различные общие законы явлений, предлагаемые нашему вниманию; такие, например, как этот: — что различие животных, первоначально занимающих каждую провинцию, которое является ясным и полным для высших порядков животных и растений, становится более сомнительным и неясным, когда мы спускаемся к низшим видам организаций; как Инфузории и Зоофиты в животном царстве, Травы и Мхи среди растений. Опять же, другие законы, открытые теми, кто изучал географию растений, таковы: — что страны, отделенные друг от друга широкими участками моря, как противоположные берега Средиземного моря, острова Индийского и Тихого Океанов, обычно имеют много общего в своей растительности: — и опять же, что в параллельных климатах аналогичные племена заменяют друг друга. Было бы легко привести другие законы, но те, что уже изложены, могут послужить для показа большой степени частей знания, которые только что были упомянуты, даже рассматриваемые просто как Науки о Явлениях.

8 Prichard, Researches into the Physical History of Mankind, i. 55, 28.

7. Феноменальная Глоссология. — Не является моей целью в настоящей работе заимствовать мои ведущие иллюстрации из каких-либо частей знания, кроме тех, которые заняты изучением материальной природы; и я, поэтому, не буду останавливаться на отрасли исследования, необычайно интересной и тесно связанной с той, что только что была упомянута, но имеющей дело с отношениями мысли, а не вещей; — я имею в виду Палэтиологию Языка; — теорию, насколько факты позволяют нам сформировать теорию, причин, которые привели к сходствам и различиям человеческой речи в различных регионах и различных веках. Это, действительно, было бы только частью изучения истории и происхождения диффузии животных, если бы мы включили человека среди животных, чье рассеяние мы таким образом исследуем; ибо язык является одной из самых ясных и нетленных записей ранних событий в карьере человеческого рода. Но своеобразная природа способности речи и идеи, которые вовлекает использование ее, делают правильным рассматривать Глоссологию как отдельную науку. И из этой науки первой частью должна обязательно быть, как и в других науках этого порядка, классификация и сравнение языков, управляемые во многих отношениях теми же правилами и представляющие те же трудности, что и другие науки классификации. Такова, соответственно, была процедура наиболее философских глоссологов. Они были приведены к тому, чтобы бросить языки земли в некоторые большие классы или Семейства, согласно различным видам сходства; как Семитское Семейство, к которому принадлежат Иврит, Арабский, Халдейский, Сирийский, Финикийский, Эфиопский и тому подобное; Индоевропейское, которое включает Санскрит, Персидский, Греческий, Латинский и Немецкий; Моносиллабические языки, Китайский, Тибетский, Бирманский, Сиамский; Полисинтетические языки, класс, включающий большинство североамериканских индейских диалектов; и другие. И эта работа классификации была результатом труда и изучения многих очень глубоких лингвистов и продвигалась постепенно от шага к шагу. Таким образом, Индоевропейское Семейство было впервые сформировано на наблюдении совпадений между Санскритом, Греческим и Латинским; но вскоре было обнаружено, что оно включает Тевтонские языки, и совсем недавно д-р Причард показал вне сомнения, что Кельтский должен быть включен в то же Семейство. Другие общие сходства и различия языков были отмечены соответствующими терминами: так Август фон Шлегель назвал их синтетическими и аналитическими, согласно тому, образуют ли они свои спряжения и склонения вспомогательными глаголами и предлогами или изменениями в самом слове: и полисинтетические языки так названы г-ном Дюпонсо, вследствие их еще более сложного способа флексии. Не недостает, в этой науке также, общих законов явлений; таким, например, является любопытное правило взаимообмена согласных в родственных словах Греческого, Готского и Немецкого, которое было открыто Джеймсом Гриммом. Все эти замечательные части знания и великие труды, которые появились по Глоссологии, такие, например, как Митридат Аделунга и Фатера, содержат, для их самой большой и до сих пор, вероятно, самой ценной части, феноменальную часть науки, сравнение языков, как они есть сейчас. И вне всякого сомнения, пока мы не довели эту Сравнительную Филологию до значительной степени завершенности, все наши умозрения относительно причин, которые действовали для производства языков земли, должны быть праздными и неосновательными мечтами.

9 Dr Prichard, On the Eastern Origin of the Celtic Nations. 1831.

Таким образом, во всех Палэтиологических Науках, во всех попытках проследить назад историю и обнаружить происхождение нынешнего состояния вещей, часть науки, которая должна быть сформирована первой, — это та, которая классифицирует явления и обнаруживает общие законы, преобладающие среди них. Когда эта работа выполнена, и не раньше, мы можем начать успешно размышлять относительно причин и сделать некоторый прогресс в наших попытках вернуться к происхождению. Мы должны иметь Феноменальную науку, подготовительную к каждой Этиологической.

8. Изучение Явлений ведет к Теории. — Как мы только что сказали, мы не можем, ни в каком предмете, успешно размышлять относительно причин нынешнего состояния вещей, пока мы не получили достаточно полного и систематического взгляда на явления. Тем не менее в действительности люди ни в одном случае не ждали этой завершенности и системы в своем знании фактов, прежде чем они начинали формировать теории. Не было также естественно, учитывая умозрительные склонности человеческого разума и то, как непрестанно он пытается применить Идею Причины, чтобы он таким образом сдерживал себя. Я уже отмечал это в Истории Геологии. «В то время как мы давали отчет», — сказано там, — «об объектах, которыми занята Описательная Геология, должно было чувствоваться, как трудно, при созерцании таких фактов, ограничиваться описанием и классификацией. Догадки и рассуждения относительно причин явлений навязываются нам на каждом шагу; и даже влияют на нашу классификацию и номенклатуру. Наша Описательная Геология побуждает нас конструировать Физическую Геологию». И то же самое имеет место в отношении других предметов, которые я упомянул. Простое рассмотрение различных степеней конденсации различных Туманностей привело Гершеля и Лапласа к созерцанию гипотезы, что наша солнечная система — это конденсированная Туманность. Сразу после деления земной поверхности на ботанические и зоологические провинции, и даже в более ранний период, противоположные гипотезы Происхождения всех животных каждого вида от одной пары и их первоначальной диффузии по всей земле были предметом обсуждения. И рассмотрение семейств языков неотразимо вело к умозрениям относительно Семейств самых ранних человеческих обитателей земли. Во всех случаях созерцание очень немногих явлений, открытие очень немногих шагов в истории заставляло людей желать и пытаться сформировать теорию истории с самого начала вещей.

9. Нет здравой Теории без Этиологии. — Но хотя человек таким образом побуждается естественными склонностями своего интеллекта прослеживать каждый порядок вещей до его причин, он не сразу различает единственный верный способ получения такого знания: он не подозревает, сколько труда и сколько метода требуются для успеха в этом предприятии: он не осознает, что для каждого порядка явлений он должен сконструировать, посредством накопленных результатов умноженного наблюдения и отчетливой мысли, отдельную Этиологию. Таким образом, как я в другом месте отмечал, когда люди впервые познакомились с некоторыми из ведущих явлений Геологии и перешли к размышлениям относительно прошлых изменений и революций, посредством которых такие результаты были произведены, они немедленно вообразили себя способными судить, каковы будут эффекты любого из очевидных агентов изменения, как Вода или Вулканический Огонь. Им не пришло в голову сразу заподозрить, что их общее и экспромтное суждение по таким пунктам отнюдь не достаточно для здравого знания. Они не предвидели, что, прежде чем они смогут определить, какую долю эти или любые другие причины имели в производстве нынешнего состояния земли, они должны создать специальную науку, чьим объектом должно быть оценивание общих законов и эффектов таких предполагаемых причин; — что прежде чем они смогут получить какую-либо здравое Геологическую Теорию, они должны тщательно культивировать Геологическую Этиологию.

10 Hist. Ind. Sc. b. xviii. c. v. sect. 1.

Та же склонность переходить немедленно от фактов к теории, без конструирования, в качестве промежуточного шага, Науки о Причинах, могла бы быть указана в других науках этого порядка. Но во всех них эта ошибка была исправлена неудачами, к которым она вела. Вскоре оказалось, например, что более тщательный запрос об эффектах, которые климат, пища, привычка и обстоятельства могут произвести у животных, был необходим для того, чтобы определить, как возникли разнообразия животных в разных странах. Этиология Животной Жизни (если нам будет позволено дать это название тому изучению таких причин изменения, которое в настоящее время столь ревностно культивируется и которое все же не имеет отличительного обозначения, кроме как в той мере, в какой оно совпадает с Органической Геологической Динамикой нашей Истории) теперь осознается как необходимая часть всех попыток конструировать историю земли и ее обитателей.

10. Причина, в Палэтиологии. — Мы таким образом ведомы к созерцанию класса Наук, которые начинаются с изучения Причин. Мы уже рассматривали науки, которые зависели главным образом от Идеи Причины, а именно, Механические Науки. Но очевидно, что Идея Причины в исследованиях, которые сейчас находятся под нашим рассмотрением, должна быть использована совсем иным способом, чем тот, которым мы применяли ее ранее. Сила есть Причина движения, потому что сила во все времена и при всех обстоятельствах, если не противодействуется, производит движение; но Причина нынешнего состояния и возвышения Альп, какова бы она ни была, была проявлена в серии событий, из которых каждое случалось только однажды и занимало свое надлежащее место в серии времени. Первая есть механическая, вторая — историческая, причина. В наших настоящих исследованиях мы рассматриваем события, которые мы созерцаем, какого бы порядка они ни были, как формирующие цепь, которая протянута от начала вещей до настоящего времени; и причины, о которых мы сейчас говорим, — это те, которые соединяют последовательные звенья этой цепи. Каждое происшествие, которое имело место в истории солнечной системы, или земли, или ее растительного и животного творения, или человека, было в то же время следствием и причиной; — следствием того, что предшествовало, причиной того, что последовало. Будучи следствием и причиной, оно занимало некоторую определенную часть времени; и времена, которые были таким образом заняты следствиями и причинами, суммированные и взятые вместе, составляют итог Прошлого Времени. Прошлое было серией событий, соединенных этой исторической причинностью, и Настоящее есть последний член этой серии. Проблема в Палэтиологических Науках, с которыми мы здесь имеем дело, состоит в том, чтобы определить способ, которым каждый член выведен из предыдущего, и таким образом, если возможно, вычислить назад к происхождению серии.

11. Различные виды Причины. — Те способы, посредством которых один член в естественной серии событий выведен из другого, — формы исторической причинности, — виды связи между звеньями бесконечной цепи времени, — очень различны; и нам не нужно пытаться перечислять их. Но эти виды причинности, будучи отличены друг от друга и отдельно изучены, каждый становится предметом отдельной Этиологии. Таким образом, причины изменений в земной поверхности, пребывающие в элементах, огне и воде, формируют главный предмет Геологической Этиологии. Этиология растительного и животного царств исследует причины, посредством которых затрагиваются формы и распределение видов растений и животных. Изучение причин в Глоссологии ведет к Этиологии Языка, которая должна различать, анализировать и оценивать причины, посредством которых производятся определенные изменения в языках народов; подобным же образом мы можем ожидать иметь Этиологию Искусства, которая должна исследовать влияния, посредством которых различные формы искусства каждая породила своего преемника: посредством которых, например, были приведены в бытие те различные формы архитектуры, которые мы называем Египетской, Дорической, Ионической, Римской, Византийской, Романской, Готической, Итальянской, Елизаветинской. Легко видно из этого краткого обзора, как многообразны и разнообразны виды причины, которые Палэтиологические Науки приводят под наше рассмотрение. Но в каждой из этих наук мы получим твердые и полные системы знания только в той мере, в какой мы изучаем, с устойчивой мыслью и тщательным наблюдением, тот своеобразный вид причины, который подходит явлениям, находящимся под нашим рассмотрением.

12. Гипотетический Порядок Палэтиологических Причин. — Различные виды исторической причины не только связаны друг с другом своим общим отношением к историческим наукам, но они формируют своего рода прогрессию, которую мы можем представить себе как действовавшую последовательно в гипотетической истории земли и ее обитателей. Таким образом, принимая, просто как мгновенную гипотезу, происхождение Солнечной Системы посредством конденсации Туманности, мы должны созерцать, во-первых, причины, посредством которых светящаяся раскаленная рассеянная масса, из которой, как предполагается, состоит туманность, постепенно конденсируется, охлаждается, собирается в определенные массы, затвердевает, и каждая часть заставляется вращаться вокруг своей оси, а целое — путешествовать вокруг другого тела. Мы не имеем трудности в приписывании шарообразной формы каждой массы взаимному притяжению ее частиц: но когда эта форма была однажды принята и покрыта твердой корой, существуют ли, мы можем спросить, в устройстве такого тела какие-либо причины в действии, посредством которых кора могла бы быть снова сломана и части ее смещены и покрыты другим веществом? Опять же, если мы можем таким образом объяснить происхождение Земли, можем ли мы с таким же успехом объяснить присутствие Атмосферы и Вод земли и океана? Предполагая это сделанным, мы должны затем рассмотреть, какими причинами такое тело могло стать заселенным растительной и животной Жизнью; ибо не было недостатка в людях, экстравагантных умозрителях, конечно, которые полагали, что даже это событие в истории мира могло быть работой естественных причин. Предполагая происхождение, данное жизни на нашей земле, мы имеем затем, приведенную перед нами геологическими наблюдениями, серию различных форм растительного и животного существования; встречающихся в различных пластах и, как явления, по-видимому, неотразимо доказывают, существующих в последовательные периоды: и мы вынуждены спрашивать, какими могли быть причины, посредством которых формы каждого периода перешли в формы следующего. Мы находим, тоже, что пласты, которые должны были быть вначале горизонтальными и непрерывными, претерпели огромные дислокации и разрывы, и мы должны рассмотреть возможный эффект водных и вулканических причин для производства таких изменений в земной коре. Мы таким образом ведомы к причинам, которые произвели нынешнее состояние вещей на земле; и это причины, к которым мы можем гипотетически приписать не только форму и положение инертных материалов земли, но также природу и распределение ее животного и растительного населения. Человек тоже, не меньше других животных, затронут действием таких причин, как те, к которым мы отсылали, и должен, поэтому, быть включен в такие умозрения. Но история человека только начинается, где история других животных заканчивается, с его простого существования. Они стационарны, он прогрессивен. Другие виды животных, однажды приведенные в бытие, продолжают оставаться теми же во все века; человек меняет, от века к веку, свой язык, свои мысли, свои работы. Тем не менее даже эти изменения связаны вместе законами причинности; и эти причины тоже могут стать объектами научного изучения. И такие причины, хотя и не должны быть подробно рассмотрены сейчас, поскольку мы позволяем себе основывать нашу философию только на материальных науках, должны все же, когда рассматриваются научно, подпадать под принципы нашей философии и должны управляться теми же общими правилами, которым подвержена вся наука. И таким образом мы ведомы тесной и естественной связью, через серию причин, простирающуюся от тех, которые регулируют незаметные изменения самых отдаленных туманностей в небесах, до тех, которые определяют разнообразия языка, мутации искусства и даже прогресс цивилизации, политики и литературы.

Хотя я говорил об этой предполагаемой последовательности событий, включающей в себя формирование Земли, появление животной и растительной жизни, а также перевороты, в ходе которых одна совокупность видов сменяла другую, не следует забывать, что, хотя я гипотетически рассуждал об этих событиях как о происходящих под воздействием естественных причин, это делалось лишь для того, чтобы истинная эффективность таких причин могла быть принята нами во внимание и стать предметом научного исследования. Может оказаться, что подобные явления совершенно необъяснимы с помощью каких-либо известных нам естественных причин; и таким образом, результатом наших исследований, проводимых со строгим соблюдением научных принципов, может стать вывод о том, что мы должны либо рассматривать сверхъестественные влияния как часть прошлой последовательности событий, либо объявить себя совершенно неспособными сложить эту последовательность в связную цепь.

13. Способ развития этиологии: — В геологии. — Каким образом, можно спросить, следует развивать этиологию применительно к каждому из перечисленных нами предметов? Чтобы ответить на этот вопрос, мы должны, согласно нашему методу действий, взять наиболее успешные и полные примеры таких разделов науки, которыми мы располагаем. Но, по правде говоря, мы пока можем сослаться лишь на немногие примеры такого рода. В геологии лишь совсем недавно, и главным образом благодаря примеру и влиянию сэра Чарльза Лайеля, этиология была отделена от описательной части науки и стала развиваться при непосредственном внимании к ней: в других науках это разделение еще почти не произошло. Но если мы изучим то, что уже было сделано в геологической этиологии, или, как это называется в «Истории», в геологической динамике, мы обнаружим ряд различных видов исследований, которые с помощью наших общих принципов относительно формирования наук могут оказаться достаточными для того, чтобы дать очень полезные рекомендации для этиологии в целом.

В геологической этиологии причины во многих случаях изучались путем наблюдения за их действием в явлениях современного состояния вещей и путем выведения из этого природы и масштаба того действия, которое они могли оказывать в прежние времена. Это было сделано, например, фон Хоффом, сэром Чарльзом Лайелем и другими в отношении деятельности рек, морей, источников, ледников и других водных причин изменений. Опять же, тот же путь был пройден теми же философами в отношении вулканов, землетрясений и других разрушительных агентов. Сэр Чарльз Лайель также попытался показать, что в наше время происходят не только бурные потрясения, но и медленные движения частей земной коры, того же рода и порядка, что и те, которые способствовали возникновению всех предшествующих изменений.

Но в то время как мы ищем наставления в явлениях современного состояния вещей, мы приходим к вопросу: каковы границы этого «современного» периода? Например, среди потоков лавы, которые мы прослеживаем как часть берегов Италии и Сицилии, какие из них мы должны выбрать как принадлежащие к существующему порядку вещей? Двигаясь назад во времени, где мы должны провести черту? И почему именно в этой точке? Эти вопросы важны, ибо наша оценка эффективности известных причин будет меняться в зависимости от масштаба эффектов, которые мы им приписываем. Отсюда способ, которым мы группируем горные породы, является не только шагом в геологической классификации, но и важен для этиологии. Так, когда огромные массы трапповых пород на Западных островах Шотландии и в других странах, которые вернерианцы считали водного происхождения, были, главным образом благодаря проницательности и трудолюбию Маккаллоха, отождествлены по своей природе с продуктами недавних вулканов, объем эффекта, который можно было оправданно приписать вулканической деятельности, был существенно расширен.

В других случаях, вместо наблюдения за текущими эффектами наших геологических причин, мы должны оценивать результаты исходя из того, что мы знаем о самих причинах; как когда мы вместе с Гершелем вычисляем изменения температуры Земли, которые могут быть вызваны астрономическими изменениями; или когда мы вместе с Фурье пытаемся вычислить скорость остывания поверхности Земли, исходя из гипотезы о раскаленной центральной массе. В других случаях, опять же, мы не можем строго вычислить эффекты наших причин, но оцениваем их настолько хорошо, насколько можем; отчасти с помощью физических рассуждений, отчасти путем сравнения с такими аналогичными случаями, которые мы можем найти в современном состоянии вещей. Так, сэр Чарльз Лайель делает вывод об изменении климата, которое произошло бы, если бы суша была перемещена из окрестностей полюсов к экватору, основываясь на рассуждениях о способности суши и воды удерживать и передавать тепло, подкрепленных ссылкой на различные фактические климаты мест, лежащих на одной широте, но находящихся в разных условиях распределения суши и воды.

Таким образом, наша этиология строится отчасти на расчетах и рассуждениях, отчасти на явлениях. Но мы можем заметить, что когда мы рассуждаем от явлений к причинам, мы обычно делаем это в несколько этапов; часто восходя от явлений к простым законам явлений, прежде чем мы сможем решиться уверенно связать явление с его причиной. Так, закон подземного тепла, согласно которому оно увеличивается при спуске под поверхность, теперь хорошо установлен, хотя доктрина, приписывающая этот эффект центральному теплу, не является общепризнанной.

14. В географии растений и животных. — Мы можем найти и в других предметах значительный вклад в этиологию, хотя пока еще не полную систему науки. Этиология растений и животных, действительно, изучалась с большим рвением в современную эпоху как существенное приготовление к геологической теории; ибо как мы можем решить, произвели ли какие-либо предполагаемые причины смену видов, которую мы находим в земных пластах, если мы не знаем, какой эффект такого рода могут произвести данные причины? Соответственно, мы находим в «Трактате по геологии» сэра Чарльза Лайеля наиболее полное обсуждение вопросов, относящихся к этим предметам: например, вопрос о том, могут ли виды превращаться в другие виды под длительным влиянием внешних причин, таких как климат, пища, одомашнивание, в сочетании с внутренними причинами, такими как привычки, влечения, прогрессивные тенденции. Мы можем также заметить, что, поскольку перед нами встает вопрос о том, какое изменение может вызвать разница климата в любом виде, перед нами также стоит обратная задача: насколько различное развитие вида или различная совокупность видов доказывает различие климата. Таким же образом геолог наших дней рассматривает вопрос о том, вымирают ли виды время от времени в силу причин, действующих в настоящее время; и точно так же геологи более раннего периода обсуждали вопрос, ныне давно полностью решенный, являются ли ископаемые виды в целом действительно вымершими видами.

15. В языках. — Даже применительно к этиологии языка, хотя эта отрасль науки едва ли рассматривалась отдельно от глоссологических исследований, в которых она используется или предполагается к использованию, возможно, было бы указать причины или условия изменений, которые, будучи общими по своей природе, должны действовать на все языки одинаково. Изменения, сделанные ради благозвучия при модификации и сочетании слов, встречаются во всех диалектах. Кто может сомневаться в том, что такие изменения согласных, как те, посредством которых греческие корни становятся готическими, а готические — немецкими, имеют своей причиной некий общий принцип в произношении каждого языка? Далее, мы могли бы попытаться решить другие вопросы, представляющие немалый интерес. Возникли ли окончания глаголов из присоединения местоимений; или, с другой стороны, подразумевает ли модификация глагола более простой ментальный процесс, чем изоляция местоимения, как утверждал Адам Смит? Далее, когда язык нации меняется из-за вторжения и постоянного смешения с врагом, говорящим на другом языке, верно ли в целом, что он меняется от синтетической к аналитической структуре? Я упомяну лишь еще один из этих широких и общих глоссологических вопросов. Верно ли, как предположил доктор Причард, что языки стали более устойчивыми по мере приближения к более поздним временам? Можем ли мы оправданно предположить вместе с ним, что в самые ранние времена нации, отделившись от одного корня, могли потерять в своих языках все следы этого общего происхождения, хотя и сохраняя сильные свидетельства этого в своей мифологии, социальных формах и искусствах, как это, по-видимому, имеет место у древних египтян и индийцев.

11 Researches, ii. 221.

12 Researches, ii. 192.

Широкие вопросы такого рода не могут быть рассмотрены плодотворно иначе, как путем прилежного изучения самых разнообразных форм живых и мертвых языков. Но, с другой стороны, изучение языков должно проводиться не только путем прямого сравнения одного с другим, но и с целью формирования науки о причинах и общих принципах, охватывающей такие дискуссии, на которые я указал. Только когда такая наука будет сформирована, мы сможем надеяться получить какие-либо твердые и достоверные результаты в палеэтиологии языка; — определить, с какой-либо степенью существенного доказательства, каково реальное свидетельство, которое удивительная способность речи, в ее нынешних развитиях и формах, дает о событиях, имевших место в ее собственной истории и в истории человека с момента его первого происхождения.

16. Построение теорий. — Когда мы таким образом получили применительно к любому из таких предметов, о которых мы здесь говорили, эти две части науки: систематическое описание фактов и строгий анализ причин — феноменологию и этиологию предмета, — мы готовы к третьему члену, который завершает науку: теории фактических событий. Мы можем тогда взглянуть на события, которые действительно произошли, усматривая их связь, интерпретируя их свидетельства, восполняя из контекста части, которые не очевидны. Мы можем объяснить известные факты понятными причинами; мы можем вывести скрытые факты из явных эффектов, чтобы получить ясное представление о всей истории событий вплоть до настоящего времени и увидеть конечный результат всего этого в нынешнем состоянии вещей. Термин «теория», когда он строго используется в таких науках, как те, которые мы здесь рассматриваем, несет почти тот смысл, который я принял: он подразумевает последовательный и систематический взгляд на фактические события в сочетании с истинным пониманием их связи и причин. Так, если мы говорим о «теории Этны» или «теории Парижского бассейна», мы имеем в виду связный и понятный взгляд на события, посредством которых горные породы в этих местностях пришли в свое нынешнее состояние. Несомненно, термин «теория» часто использовался в более свободном смысле; и люди выдвигали «теории Земли», которые, вместо того чтобы включать всю массу фактических геологических данных и их причин, лишь в расплывчатой манере приписывали некоторые причины, которыми, как предполагалось, можно было объяснить некоторые немногие явления. Возможно, часть наших палеэтиологических наук, которую мы сейчас хотим обозначить, была бы более понятна, если бы мы описали ее как теоретическую или философскую историю; как когда мы говорим о «теоретической истории архитектуры» или «философской истории языка». И таким же образом мы могли бы говорить о теоретической истории царств животных и растений; имея в виду ясное описание событий, которые привели к нынешнему распределению видов и семейств. Но какой бы фразой мы ни описывали эту часть науки, ясно, что такая теория, такая теоретическая история, должна быть результатом применения хорошо понятых причин к хорошо установленным фактам. И если термин «теория» здесь используется, мы должны помнить, что его следует понимать не в его более узком смысле как противопоставление фактам, а в его более широком значении, как включающий все известные факты и отличающийся от них лишь введением среди них принципов понятной связи. Теории, о которых мы сейчас говорим, являются истинными теориями именно потому, что они идентичны всей системе фактов.

17. Ни одной обоснованной палеэтиологической теории пока не существует. — Не будет несправедливым преуменьшением нынешнего состояния науки сказать, что пока ни по одному предмету такой теории не существует. «Теории Земли» неоднократно публиковались; но когда мы учитываем, что даже факты геологии были наблюдаемы лишь на малой части земной поверхности и даже в этих узких границах изучены весьма несовершенно, мы сможем судить, насколько невозможно, чтобы геологи уже получили хорошо обоснованную теоретическую историю изменений, которые произошли в земной коре с момента ее первого происхождения. Соответственно, я рискнул в своей «Истории» обозначить наиболее заметные из теорий, которые до сих пор преобладали, как преждевременные геологические теории: и мы скоро увидим, что геологическая теория не продвинулась дальше нескольких догадок и что ее последователи в настоящее время в основном заняты спором, в котором две крайние гипотезы, первыми приходящие на ум людям, противопоставлены друг другу. И если у нас нет теоретической истории Земли, заслуживающей какого-либо доверия, то тем более у нас нет никакой теоретической истории языка или искусств, которую мы могли бы считать удовлетворительной. Теоретическая история царств растений и животных тесно связана с историей Земли, на которой они существуют, и должна следовать судьбам геологии. И таким образом мы можем рискнуть сказать, что ни одна палеэтиологическая наука пока еще не обладает всеми тремя своими членами. Действительно, большинство из них очень далеки от завершения и систематизации своей феноменологии: во всех них развитие этиологии только началось или не началось вовсе; во всех них теория должна вознаградить усилия будущих, вероятно, отдаленных поколений.

13 Hist. Ind. Sc. b. xviii. c. vii. sect. 3.

Но тем временем мы можем извлечь некоторое наставление из сравнения двух антагонистических гипотез, о которых я говорил.

ГЛАВА III. О доктрине катастроф и доктрине униформизма.

1. Доктрина катастроф. — Я уже показал в «Истории геологии», что попытки создать теорию Земли выявили два совершенно противоположных мнения: одно, которое представляет ход природы как единообразный во все века, причем причины, вызывающие изменения, имели в прежние времена ту же интенсивность, что и в наши дни; другое мнение, которое видит в нынешнем состоянии вещей свидетельства катастроф — изменений более масштабного рода, вызванных более мощными агентами, чем те, что встречаются в недавние времена. Геологи, придерживающиеся последнего мнения, утверждали, что силы, поднявшие Альпы или Анды на их нынешнюю высоту, не могли быть никакими силами, действующими сейчас: они указывали на огромные массы пластов длиной в сотни миль, толщиной в тысячи футов, приведенные в сильно наклоненные положения, раздробленные, смещенные, раздавленные: они отмечали, что на разбитых краях таких пластов они находили огромные скопления обломков и мусора, округленных действием воды, что указывало на эпохи бурного водного воздействия: они полагали, что видели случаи, в которых целые горы породы в состоянии огненного расплава должны были прорвать земную кору снизу: они обнаружили, что в ходе переворотов, посредством которых один пласт породы помещался поверх другого, вся совокупность видов животных, населявших Землю и моря, была удалена, а на ее место введена новая совокупность живых существ: наконец, они обнаружили поверх всех пластов огромные массы песка и гравия, содержащие кости животных и, по-видимому, являющиеся делом могучего потопа. Имея перед глазами все эти доказательства, они сочли невозможным не судить, что агенты изменений, посредством которых мир переводился из одного состояния в другое, пока не достиг своего нынешнего состояния, должны были быть более бурными, более мощными, чем любые, которые мы видим в действии вокруг нас. Они полагали, что свидетельства «катастроф» были неотразимы.

2. Доктрина униформизма. — Мне нет нужды повторять здесь повествование (приведенное в «Истории»), о процессе, посредством которого этот внушительный массив доказательств был в умах некоторых выдающихся геологов ослаблен и, наконец, преодолен. Это было сделано путем показа того, что внезапные разрывы в последовательности пластов были лишь кажущимися, а прерывность ряда, имевшая место в одной стране, устранялась промежуточными членами в другой местности: — путем утверждения, что общий эффект, произведенный существующими причинами, если принять во внимание накопленный результат долгих периодов, гораздо больше, чем случайный наблюдатель счел бы возможным: — путем создания видимости того, что во многих частях мира существуют свидетельства медленного и незаметного поднятия суши с тех пор, как она была местом обитания ныне существующих видов: — путем доказательства того, что не является повсеместно верным, что пласты, разделенные во времени предполагаемыми катастрофами, содержат различные виды животных: — путем указания на ограниченные поля предполагаемого дилювиального действия: — и, наконец, путем замечания, что, хотя сотворение видов является тайной, вымирание видов происходит в наши дни. Были предложены также гипотезы, с помощью которых, как предполагалось, можно было объяснить изменение климата, которое, как казалось, показывало рассмотрение ископаемых остатков, должно было произойти между древними и современными временами. Таким образом, все свидетельства катастроф были объяснены; понятие о ряде пароксизмов насилия в причинах изменений было представлено как заблуждение, возникающее из-за того, что мы рассматриваем только короткие периоды в действии нынешних причин: время было призвано занять место интенсивности силы: и было объявлено, что геологии не следует отчаиваться в объяснении переворотов Земли, подобно тому как астрономия объясняет перевороты небес, всеобщим действием причин, которые находятся рядом с нами, действуя во времени и пространстве без изменений или упадка.

14 Hist. Ind. Sc. b. xviii. c. viii. sect. 2.

Антагонизм мнений, в некотором роде схожий с этим, проявится и в других палеэтиологических науках, а также в геологии; и будет поучительно попытаться уравновесить эти противоположные доктрины. Я упомяну некоторые соображения, которые относятся к предмету в его общей форме.

3. Вероятен ли униформизм априори? — Доктрина униформизма в ходе природы иногда представлялась ее сторонниками как обладающая высокой степенью априорной вероятности. Крайне нефилософски, утверждалось, предполагать, что причины геологических событий прежних времен были иного рода, чем причины, действующие сейчас, если причины этого последнего рода могут каким-либо образом объяснить факты. Аналогия всех других наук заставляет нас, говорили они, объяснять явления известными, а не неизвестными причинами. И на этих основаниях преподаватель геологии рекомендовал «искреннее и терпеливое стремление примирить признаки прежних изменений со свидетельствами постепенных мутаций, происходящих в настоящее время».

15 Lyell, 4th ed. b. iv. c. i. p. 328.

Но на это мы можем заметить, что если под известными причинами мы подразумеваем причины, действующие с той же интенсивностью, которую они имели в исторические времена, то это ограничение является совершенно произвольным и беспочвенным. Допустим, например, что многие части земной поверхности сейчас претерпевают незаметное поднятие. Не утверждается, что скорость этого поднятия строго равномерна; каковы же тогда пределы ее скорости? Почему она не может увеличиться настолько, чтобы принять характер насилия, который мы можем назвать катастрофой по отношению ко всем изменениям, зафиксированным до сих пор? Почему скорость поднятия не может быть такой, что мы можем представить, как пласты внезапно принимают почти вертикальное положение? И легко ли, на самом деле, представить почти вертикальное положение пластов, положение, которое встречается так часто, как постепенно принятое? В случаях, когда пласты почти вертикальны, как на острове Уайт и в сотнях других мест, или когда они фактически перевернуты, как иногда случается, не являются ли причины, вызвавшие этот эффект, столь же истинно известными причинами, как те, что подняли побережья, где мы прослеживаем прежний берег в виде поднятой террасы? Если последний случай доказывает медленное поднятие, не доказывает ли первый случай быстрое поднятие? Ни в том, ни в другом случае у нас нет меры времени, затраченного на изменение; но не позволяет ли сама природа результатов нам усмотреть, что если одно было постепенным, то другое было сравнительно внезапным?

Причины, которые сейчас поднимают часть Скандинавии, можно назвать известными причинами только потому, что мы знаем эффект. Не являются ли причины, поднявшие Альпы и Анды, известными причинами в том же смысле? Мы ничего не знаем ни в том, ни в другом случае, что ограничивало бы интенсивность силы каким-либо пределом или предписывало бы ей какой-либо закон единообразия. Почему же тогда мы должны ставить себе в заслугу ограничение наших спекуляций такими предположениями? Действуют ли причины изменений единообразно; колеблются ли они только в узких пределах; была ли их интенсивность в прежние времена почти такой же, как сейчас; — это именно те вопросы, на которые мы хотим, чтобы наука ответила нам беспристрастно и правдиво: где же тогда мудрость «искреннего и терпеливого стремления» обеспечить утвердительный ответ?

Таким образом, я полагаю, что утверждение об априорной претензии на вероятность и философский дух в пользу доктрины униформизма совершенно несостоятельно. Мы должны узнать из изучения всех фактов, а не из какого-либо нашего собственного предположения, является ли ход природы единообразным. Поскольку предел интенсивности действительно неизвестен, катастрофы столь же вероятны, как и униформизм. Если вулкан может пребывать в покое тысячу лет, а затем взорваться и разрушить город; почему другой вулкан не может пребывать в покое десять тысяч лет, а затем разрушить континент; или если континент, то почему не всю обитаемую поверхность Земли?

4. Цикл униформизма неопределенен. — Но этот аргумент может быть представлен в другой форме. Когда говорят, что ход природы единообразен, это утверждение не предназначено для исключения некоторых меньших вариаций насилия и покоя, о которых мы только что говорили; — чередований активности и покоя в вулканах; или землетрясений, потопов и бурь, вклинивающихся в более спокойное состояние вещей. Что касается таких событий, какими бы ужасными они ни казались в то время, они могут не сильно влиять на среднюю скорость изменений; может существовать цикл, хотя и нерегулярный, быстрых и медленных изменений; и если такие циклы продолжают сменять друг друга, мы все еще можем называть порядок природы единообразным, несмотря на периоды насилия, которые он включает. Максимальная и минимальная интенсивности сил мутации чередуются друг с другом; и мы можем оценить средний ход природы как тот, который соответствует чему-то среднему между двумя крайностями.

Но если мы таким образом пытаемся поддерживать единообразие природы, представляя его как ряд циклов, мы обнаруживаем, что не можем обнаружить в этой концепции никакого твердого основания для исключения катастроф. Какова длина того цикла, повторение которого составляет единообразие? Какой интервал от максимума до минимума он допускает? Мы можем взять за наш цикл сто или тысячу лет, но очевидно, что такая процедура совершенно произвольна. Мы можем отметить наши циклы величайшими известными пароксизмами вулканической и сейсмической деятельности, но эта процедура не менее неопределенна и неубедительна, чем другая.

Но далее; поскольку цикл, в котором чередуются насилие и покой, таким образом неопределенен по своей длине и по диапазону активности, какое основание у нас есть для предположения более чем одного такого цикла, простирающегося от начала вещей до настоящего времени? Почему мы не можем предположить, что максимальная сила причин изменений имела место в самый ранний период, а тенденция к минимуму продолжалась с тех пор? Или вместо только одного цикла их могло быть несколько, но такой длины, что наш исторический период составляет лишь часть последнего; — самую слабую часть последнего цикла. И таким образом насилие и покой могут чередоваться в масштабе времени и интенсивности настолько большом, что опыт человека не дает никаких свидетельств, позволяющих ему оценить величину. Ход вещей единообразен для Разума, который может охватить последовательность нескольких циклов, но он катастрофичен для созерцания человека, чей обзор может охватить лишь часть одного цикла. И таким образом, гипотеза униформизма, поскольку она не может исключить степени изменений, ни ограничить диапазон этих степеней, ни определить интервал их повторения, не может обладать никакой существенной простотой, которая до исследования давала бы ей право на наше согласие, превосходящее право противоположной катастрофической гипотезы.

5. Униформистские аргументы являются только отрицательными. — Существует противоположная тенденция в способе поддержания катастрофистских и униформистских мнений, которая зависит от их фундаментальных принципов и проявляется во всех спорах между ними. Катастрофист утвердителен, униформист отрицателен в своих утверждениях: первый постоянно пытается построить теорию; второй наслаждается разрушением всех теорий. Один постоянно приводит новые доказательства какого-то великого прошлого события или ряда событий поразительного и определенного рода; его антагонист на каждом шагу объясняет свидетельства, показывая, что они ничего не доказывают. Один геолог приводит свои доказательства огромного всемирного потопа; но другой пытается показать, что доказательства не устанавливают ни универсальности, ни масштабности такого события. Наклоненные разбитые края определенной формации, покрытые собственными обломками под вышележащими горизонтальными отложениями, в одно время считаются доказывающими катастрофическое разрушение более ранних пластов; но это мнение опровергается показом того, что те же формации, если проследить их в других странах, демонстрируют единообразную градацию от нижних к верхним без следа насилия. Обширные и высокие поднятия побережья, континенты из изверженных пород поначалу кажутся указывающими на операции гораздо более гигантские, чем те, что происходят сейчас; но вскоре предпринимаются попытки показать, что нужно только время, чтобы позволить нынешней эпохе соперничать с прошлым в производстве таких изменений. Каждый новый факт, приводимый катастрофистом, поначалу поразителен и, по-видимому, убедителен; но по мере того как он становится привычным, он поражает воображение менее сильно; и униформист, постоянно трудясь над созданием некоторого подражания ему с помощью механизма, который он так хорошо изучил, наконец, в каждом случае кажется самому себе успешным настолько, чтобы уничтожить эффект доказательств своего оппонента.

Это так в отношении более отдаленных, а также в отношении непосредственных свидетельств изменений. Когда установлено, что в каждой части земной коры температура увеличивается по мере спуска под поверхность, поначалу этот факт кажется указывающим на центральное тепло: а центральное тепло естественно предполагает более раннее состояние массы, в котором она была раскаленной и от которого она сейчас остывает. Но это первоначальное раскаление земного шара явно является полным нарушением нынешнего хода вещей; оно принадлежит к катастрофистскому взгляду, и сторонники униформизма должны его объяснить. Соответственно, один из них утверждает, что это увеличение тепла при спуске под поверхность может очень возможно не продолжаться до самого центра. Тепло, которое увеличивается поначалу при спуске, может, полагает он, впоследствии уменьшаться; и он предполагает причины, которые могли произвести такую последовательность более горячих и более холодных оболочек внутри массы Земли. Я упомянул это предположение в «Истории геологии» и привел свои причины полагать его совершенно несостоятельным. Другие лица, желающие примирить это подземное тепло с догматом униформизма, предложили другое предположение: — что тепло или раскаление внутренних частей Земли не возникает из первоначально горячего состояния, от которого оно постепенно остывает, а является результатом химического действия, постоянно происходящего среди материалов земного вещества. И таким образом постоянно предпринимаются новые попытки избежать убедительности рассуждений, которые отправляют нас к первоначальному состоянию вещей, отличному от нынешнего. Те, кто теоретизирует относительно происхождения, продолжают строить здание своих спекуляций, в то время как те, кто считает такие теории нефилософскими, то и дело подкапывают фундамент этой структуры. Как мы уже сказали, доктрины униформиста — это собрание отрицаний.

16 Hist. Ind. Sc. b. xviii. c. v. sect. 5, and note.

Это настолько так, что униформист по большей части уклонялся бы от поддержания в качестве положительных догматов объяснений, которые он так охотно использует как инструменты спора. Он выдвигает свои предположения как трудности, но не будет отстаивать их как доктрины. И это соответствует его общей тенденции; ибо любая из его гипотез, если на ней настаивать как на положительной теории, оказалась бы несовместимой с утверждением униформизма. Например, небулярная гипотеза, по-видимому, придает истории небес аспект, который стирает все особые акты творения, ибо, согласно этой гипотезе, новые планетные системы постоянно формируются; но когда она утверждается как происхождение нашей собственной солнечной системы, она приносит с собой первоначальное раскаление и происхождение органического мира. И если вместо использования химической теории подземного тепла для нейтрализации свидетельств первоначального раскаления мы утверждаем ее как положительный догмат, мы больше не можем поддерживать бесконечную прошлую длительность Земли; ибо химические силы, так же как и механические, стремятся к равновесию; и как только это состояние достигнуто, их эффективность прекращается. Химические сродства стремятся к образованию новых соединений; и хотя, когда многие и различные элементы смешаны вместе, игра синтеза и анализа может продолжаться долгое время, она должна в конце концов закончиться. Если, например, большая часть массы Земли была первоначально чистым калием, мы можем представить, что бурное огненное действие продолжается до тех пор, пока какая-либо часть остается неокисленной; но когда окисление всего произошло, это действие должно закончиться; ибо в гипотезе нет агента, который мог бы воспроизвести дезоксидированный металл. Таким образом, вечное движение невозможно в химии, как и в механике; и теория постоянного изменения, продолжающегося в течение бесконечного времени, несостоятельна, когда утверждается на химических, не менее чем на механических принципах. И таким образом, скептицизм униформиста действует только до тех пор, пока он используется против догматизма катастрофиста. Когда сомнения возводятся в догмы, они больше не согласуются с догматом униформизма. Когда отрицания становятся утверждениями, отрицание происхождения также исчезает.

6. Униформизм в органическом мире. — Говоря о бурных и внезапных изменениях, которые составляют катастрофы, наши мысли естественно обращаются поначалу к великим механическим и физическим эффектам; — разрывам и смещениям пластов; обширным погружениям и поднятиям суши; быстрым изменениям температуры. Но катастрофы, которые мы должны рассмотреть в геологии, затрагивают органический, а также неорганический мир. Внезапное вымирание одной совокупности видов и введение другой на ее место является катастрофой, даже если она не сопровождается механическим насилием. Соответственно, антагонизм катастрофистской и униформистской школ проявился в этом отделе предмета, так же как и в другом. Когда геологи впервые обнаружили, что последовательные пласты каждый отличаются соответствующими органическими ископаемыми, они сразу предположили, что каждая из этих совокупностей живых существ принадлежит к отдельному творению. Но этот вывод, как я уже сказал, сэр Ч. Лайель попытался опровергнуть, доказав, что в существующем порядке вещей некоторые виды вымирают; и предположив как возможное, что в том же порядке может быть верно, что новые виды время от времени производятся, даже в нынешнем ходе природы. И в этом, как и в другой части предмета, он призывает на помощь огромные периоды времени, чтобы насилие изменений могло быть смягчено: и он кажется склонным верить, что фактическое вымирание и сотворение видов может быть настолько медленным, что не вызовет большего внимания, чем оно получило до сих пор; и все же может быть достаточно быстрым, учитывая необъятность геологических периодов, чтобы произвести такую последовательность различных совокупностей видов, какую мы находим в пластах земной поверхности.

7. Происхождение нынешнего органического мира. — Последним великим событием в истории царств растений и животных было то, посредством которого их различные племена были помещены на свои нынешние места. И мы можем сформировать различные гипотезы относительно внезапного или постепенного способа, которым мы можем предположить, что это распределение произошло. Мы можем предположить, что в начале нынешнего порядка вещей запас каждого вида был помещен в растительную или животную провинцию, к которой он принадлежит, какой-то причиной вне общего порядка природы; или мы можем принять униформистский взгляд на предмет и предположить, что провинции органического мира получили свое население из некоторого предшествующего состояния вещей посредством действия естественных причин.

Ничего не было указано в существующем порядке вещей, что имело бы какую-либо аналогию или сходство, какого-либо обоснованного рода, с той творческой энергией, которая должна быть проявлена при производстве нового вида. И предположить введение новых видов как «часть порядка природы», не указывая ни на один естественный факт, с которым такое событие может быть классифицировано, означало бы отвергнуть творение произвольным актом. Отсюда, даже на естественных основаниях, наиболее понятный взгляд на историю царств животных и растений кажется таким, что каждый период, который отмечен отдельной совокупностью видов, образует цикл; и что в начале каждого такого цикла была проявлена творческая сила такого рода, к которой не было ничего вовсе аналогичного в последующей части того же цикла. Если настаивать на том, что в некоторых случаях один и тот же вид или один и тот же род проходит через две геологические формации, которые должны, на других основаниях, быть отнесены к разным циклам творческой энергии, мы можем ответить, что сотворение многих новых видов не подразумевает вымирания всех старых.

Таким образом, мы приходим в наших рассуждениях к этому взгляду, что нынешний порядок вещей был начат актом творческой силы, совершенно отличным от любого агента, который проявлялся с тех пор. Ни одно из влияний, которые модифицировали нынешние расы животных и растений с тех пор, как они были помещены в свои места обитания на земной поверхности, не могло иметь никакой эффективности в производстве их поначалу. Мы неизбежно вынуждены предположить, как начало нынешнего цикла органической природы, событие, не включенное в ход природы. И мы можем заметить, что эта необходимость тем более убедительна, именно потому, что другие циклы предшествовали нынешнему.

8. Небулярное происхождение солнечной системы. — Если мы попытаемся применить тот же антитезис мнений (доктрины катастрофы и униформизма) к другим предметам палеэтиологических наук, мы придем к аналогичным выводам. Так, если мы обратим наше внимание на астрономическую палеэтиологию, мы заметим, что небулярная гипотеза имеет униформистскую тенденцию. Согласно этой гипотезе, формирование этой нашей системы солнца, планет и спутников было процессом того же рода, что и те, которые все еще происходят на небесах. Одна за другой туманности конденсируются в отдельные массы, которые начинают вращаться друг вокруг друга по механической необходимости и образуют системы, примером которых является наша солнечная система. Но мы можем заметить, что униформистская доктрина по этому предмету покоится на самых неустойчивых основаниях. У нас пока есть только очень расплывчатые и несовершенные рассуждения, чтобы показать, что посредством такой конденсации могла бы возникнуть материальная система, подобная нашей; и введение организованных существ в такую материальную систему совершенно вне досягаемости нашей философии. Здесь снова, поэтому, мы вынуждены рассматривать нынешний порядок мира как указывающий на происхождение совершенно иного рода, чем все, что может охватить наша материальная наука.

9. Происхождение языков. — Мы можем рискнуть сказать, что мы пришли бы к тому же выводу еще раз, если бы приняли во внимание те палеэтиологические науки, которые находятся вне домена материи; например, историю языков. Мы можем объяснить многие различия и изменения, с которыми мы знакомимся, ссылаясь на действие причин изменений, которые все еще действуют. Но какой глоссолог рискнет объявить, что эффективность таких причин была единообразной; — что влияния, которые формируют язык или заставляют один язык отличаться от других того же корня, действовали прежде с не большей эффективностью, чем они проявляют сейчас. «Где, — как спрашивалось в другом месте, — мы сейчас находим язык в процессе формирования, разворачивающийся в инфлексиях, окончаниях, изменениях гласных посредством грамматических отношений, таких как те, что характеризуют старейшие известные языки?» Далее, как еще одно доказательство того, насколько мало история языков внушает философскому глоссологу убеждение в единообразном действии причин изменений, я могу сослаться на догадку доктора Причарда, что разнообразие языка, вызванное разделением одного корня на несколько, было все больше и больше по мере того, как мы движемся назад в истории: — что формирование сестринских диалектов из общего языка (как скандинавский, немецкий и саксонский диалекты из тевтонского, или гэльский, ирландский и валлийский из кельтского) относится к первому тысячелетию до христианской эры; в то время как формирование родственных языков той же семьи, как санскрит, латынь, греческий и готический, должно быть помещено по крайней мере за две тысячи лет до этой эры; и еще в более ранний период произошло разделение самих великих семей, индоевропейской, семитской и других, в которых сейчас трудно проследить черты общего происхождения. Никакая гипотеза, кроме гипотезы такого рода, не объяснит существование семей, групп и диалектов языков, которые мы находим в существовании. Тем не менее, это совершенно иной взгляд, чем тот, который дала бы гипотеза единообразного прогресса изменений. И таким образом, на самых ранних стадиях карьеры человека перевороты языка должны были быть, даже по свидетельству теоретической истории самого языка, порядка совершенно иного, чем любые, которые имели место в недавней истории человека. И мы можем добавить, что, поскольку ранние стадии прогресса языка должны были быть широко отличны от тех поздних, естественные причины которых мы можем в некоторой мере проследить, мы не можем поместить происхождение языка ни в какую точку зрения, в которой оно подпадает под юрисдикцию естественной причинности вообще.

17 Researches, ii. 224.

10. Никакого естественного происхождения обнаружить невозможно. — Мы таким образом приведены обзором нескольких палеэтиологических наук к подтверждению принципа, ранее утвержденного: что ни в одной палеэтиологической науке человек не смог прийти к началу, которое было бы гомогенным с известным ходом событий. Мы можем в таких науках часто заходить очень далеко назад; — определять многие отдаленные обстоятельства прошлой последовательности событий; — восходить к точке, которая кажется близкой к началу; — и ограничивать гипотезы относительно самого начала: но философы никогда не демонстрировали и, насколько мы можем судить, вероятно, никогда не смогут продемонстрировать, что было тем примитивным состоянием вещей, из которого прогрессивный ход мира сделал свой первый отход. На всех этих путях исследования, когда мы путешествуем далеко назад, аспект более ранних частей становится очень отличным от аспекта продвинутой части, на которой мы сейчас стоим; но во всех случаях путь теряется в неясности, когда он прослеживается назад к своей отправной точке: он становится не только невидимым, но и невообразимым; это не только прерывание, но и бездна, которая вклинивается между нами и любым понятным началом вещей.

18 Hist. Ind. Sc. b. xviii. c. vi. sect 5.

ГЛАВА IV. Об отношении традиции к палеэтиологии.

1. Важность традиции. — Поскольку палеэтиологические науки имеют своим делом изучение ряда прошлых событий, произведенных естественными причинами вплоть до настоящего времени, знание относительно таких событий, которое поставляется памятью и записями человека, в любой форме, должно иметь важное отношение к этим наукам. Все изменения в состоянии и масштабе суши и моря, которые имели место в пределах наблюдения человека, все эффекты потопов, морских волн, рек, источников, вулканов, землетрясений и тому подобного, которые попадают в пределы человеческой истории, имеют сильный интерес для палеэтиолога. Не менее он обеспокоен всеми зафиксированными случаями модификации форм и привычек растений и животных посредством операций человека или посредством переноса из одной земли в другую. И когда мы приходим к палеэтиологии языка, искусства, цивилизации, мы находим наш предмет еще более тесно связанным с историей; ибо по правде говоря, это исторические, не менее чем палеэтиологические исследования. Но, ограничиваясь в настоящее время материальными науками, мы можем заметить, что хотя важность информации, которую дает нам традиция, в науках, ныне находящихся под нашим рассмотрением, как, например, геология, давно молчаливо признана; тем не менее, только недавно геологи занялись сбором своих исторических фактов в таком масштабе и с такими всеобъемлющими взглядами, как того требуют интерес и использование коллекций такого рода. Эссе фон Хоффа «О естественных изменениях на поверхности Земли, которые доказаны традицией» было работой, которая впервые открыла глаза геологам на масштаб и важность этого рода исследования. С того времени тот же путь исследования был пройден с большим упорством другими, особенно сэром Ч. Лайелем; и теперь справедливо считается существенной частью геологии.

19 Vol. i. 1822; vol. ii. 1824.

2. Связь традиции и науки. — События, которые мы могли бы естественно ожидать имеющими некоторое отношение к геологии, повествуются в исторических писаниях, которые даже на чисто человеческих основаниях имеют сильнейшую претензию на наше уважение как записи ранней истории мира и подтверждаются традициями различных наций по всему земному шару; а именно, формирование Земли и ее населения и последующий потоп. Это стало предметом спора, как следует понимать повествование об этих событиях, чтобы сделать его согласующимся с фактами, которые раскрывает нам исследование земной поверхности и ее растительного и животного населения. Такие споры, когда они рассматриваются как чисто археологические, могут иметь место в любой из палеэтиологических наук. Мы можем должны сравнивать и примирять свидетельства существующих явлений с таковыми исторической традиции. Но при некоторых обстоятельствах этот процесс примирения может принять интерес иного рода, о котором мы сделаем несколько замечаний.

3. Естественная и провиденциальная история мира. — Мы можем созерцать существование человека на Земле, его происхождение и его прогресс, таким же образом, как мы созерцаем существование любой другой расы животных; а именно, в чисто палеэтиологическом взгляде. Мы можем рассмотреть, насколько наше знание законов причинности позволяет нам объяснить его диффузию и миграцию, его различия и сходства, его действия и работы. И это взгляд на человека как на члена естественного хода вещей.

Но человек, в то же время созерцатель и субъект своего собственного созерцания, наделенный способностями и силами, которые делают его существом иной природы, чем другие животные, не может не рассматривать свои собственные действия и наслаждения, свои воспоминания и свои надежды под аспектом, совершенно отличным от любого, который нам до сих пор был представлен. Мы пытались поставить в ясный свет фундаментальные идеи, такие как идея причины, от которой зависит наше знание естественного хода вещей. Но есть другие идеи, к которым человек неизбежно относит свои действия; он ведом своей природой не только рассматривать свои собственные действия и действия своих собратьев как проистекающие из той или иной причины, ведущие к тому или иному материальному результату; но также как хорошие или плохие, как то, чем они должны или не должны быть. Он имеет идеи моральных отношений, так же как те идеи материальных отношений, с которыми мы до сих пор были заняты. Он является моральным, так же как и естественным агентом.

Созерцая себя и мир вокруг него в свете своих моральных идей, человек приводится к убеждению, что его моральные способности были дарованы ему по замыслу и для цели; что он является субъектом морального управления; что ход мира направляется Силой, которая управляет им, к развертыванию и совершенствованию моральной природы человека; что это руководство может быть прослежено в карьере индивидов и мира; что существует провиденциальный, так же как и естественный ход вещей.

Тем не менее этот взгляд окружен немалыми трудностями. Полное развитие моральных способностей человека; — совершенство его природы до меры его собственных идей; — адаптация его морального существа к конечному назначению посредством его транзита через мир, полный морального зла, в котором зло каждый человек имеет свою долю; — это эффекты, для которых экономия мира, по-видимому, не содержит адекватного обеспечения. Человек, хотя и осознающий свою моральную природу и готовый верить в конечное назначение чистоты и блаженства, слишком слаб, чтобы сопротивляться искушению зла, и слишком беспомощен, чтобы восстановить свою чистоту, когда она однажды потеряна. Он не может не искать некоторого подтверждения того провиденциального порядка, в который он начал верить; некоторого обеспечения для тех недостатков в его моральном состоянии, которые он начал чувствовать.

Он взирает на историю мира и обнаруживает, что в определенный период она дает ему обещание того, что он ищет. Когда естественные силы человека развились в полной мере и начали проявлять признаки упадка, когда интеллектуальный прогресс мира, по-видимому, достиг своего предела, не удовлетворив при этом нравственных потребностей человека, — мы находим великую Эпоху в Провиденциальной Истории мира. Мы находим возвещение Домостроительства, посредством которого будут восполнены недостатки человека и исполнены его стремления: мы находим обеспечение для очищения, поддержки и конечного блаженства тех, кто пользуется предоставленными средствами. И таким образом провиденциальный ход мира становится последовательным и понятным.

4. Священное повествование. — Но с новым Домостроительством мы получаем не только изложение его собственного плана и истории, но также и письменное повествование о провиденциальном ходе мира с древнейших времен и даже с момента его первого сотворения. Это повествование признается и санкционируется новым домостроительством и подтверждается некоторыми из тех же свидетельств, что и само домостроительство. То, что существование такого священного повествования должно быть частью провиденциального порядка вещей, не может не казаться естественным; но, естественно, его изучение также ведет к некоторым трудностям.

Священное повествование в некоторых своих самых ранних частях говорит о природных объектах и происходящих с ними событиях. В самом начале хода мира мы можем легко поверить (и, как мы видели в предыдущей главе, наши научные исследования заставляют нас верить), что такие события были весьма отличны от всего, что происходит сейчас, — отличны до такой степени и таким образом, что мы не можем это оценить. Теперь повествование должно говорить об объектах и событиях словами и фразами, которые получили свое значение благодаря их применению к существующему естественному положению вещей. Поэтому при применении к исходному сверхъестественному состоянию эти слова и фразы неизбежно кажутся нам неясными и таинственными, возможно, двусмысленными и кажущимися противоречивыми.

5. Трудности в истолковании Священного повествования. — Нравственные и провиденциальные отношения состояния человека настолько важнее для него, чем простые естественные отношения, что поначалу мы вполне можем предположить, что он примет Священное повествование не только как несомненное в своем истинном значении, но и как руководство в своих взглядах даже на простые естественные вещи. Он будет пытаться изменить представления, которые он имеет об объектах и их свойствах, так, чтобы Священное повествование о сверхъестественном состоянии сохранило тот первоначальный смысл, который он вложил в него в силу своих собственных привычек в употреблении языка.

Но человек устроен так, что не может упорствовать в этом процессе. Силы и склонности его интеллекта таковы, что он не может не пытаться достичь истинных представлений об объектах и их свойствах путем изучения самих вещей. Например, когда он впервые читал о тверди, отделяющей воды, которые над твердью, от вод, которые под твердью, он, возможно, представлял себе прозрачный пол в небесах, на котором покоились высшие воды, нисходящие дождем; но поскольку его наблюдения и рассуждения убедили его в том, что такой пол не может существовать, он стал готов допустить (как допускал святой Августин), что воды над твердью находятся в состоянии пара. И точно так же в других предметах люди, по мере того как их взгляды на природу становились более отчетливыми и точными, изменяли, насколько это было необходимо для последовательности, свои первые грубые толкования Священного повествования; так что, нисколько не теряя своего значения как взгляда на провиденциальный ход мира, оно должно было пониматься так, чтобы не противоречить тому, что они знали о естественном порядке вещей.

Но это приспособление не всегда происходило без болезненной борьбы и гневных споров. Когда люди представляли себе события Священного повествования определенным образом, они не могли легко и охотно принять новый способ представления; и все попытки рекомендовать им такие новшества они встречали как нападки на священный характер Повествования. Они облекли свою веру в действия Провидения в определенные образы; и они цеплялись за эти образы с убеждением, что без них их вера не могла бы существовать. Таким образом, они воображали себе, что земля — это плоский пол, прочно и широко уложенный для удобства человека; и они чувствовали, будто доброта Провидения умаляется, когда утверждалось, что земля — это шар, удерживаемый вместе только взаимным притяжением своих частей.

Самый памятный пример борьбы такого рода можно найти в обстоятельствах, которые сопровождали принятие Гелиоцентрической Теории Коперника. По поводу этого спора я уже сделал некоторые замечания в «Истории науки» и попытался извлечь из него некоторые уроки, которые могут быть полезны нам, когда может возникнуть любой подобный конфликт мнений. Я добавлю здесь несколько размышлений с той же целью.

20 B. v. c. iii. sect. 4.

6. Такие трудности неизбежны. — Прежде всего, я замечу, что такие изменения в текущем толковании слов Писания представляются неизбежным следствием прогрессивного характера Естествознания. Наука постоянно учит нас описывать известные факты на новом языке; но язык Писания всегда остается прежним. И не только это, но язык Писания неизбежно приспособлен к обычному состоянию интеллектуального развития человека, в котором он, как предполагается, не обладает научными знаниями. Отсюда фразы, используемые Писанием, являются именно теми, которые наука вскоре учит человека считать неточными. Тем не менее, они не становятся от этого менее пригодными для своей надлежащей цели: ибо если бы были использованы какие-либо термины, приспособленные к более высокому уровню знаний, они были бы непонятны тем, к кому Писание было обращено изначально. Если бы иудеям сказали, что вода существует в облаках в виде мелких капель, они бы удивились, почему она не падает постоянно; и объяснить причину этого означало бы преподавать атмологию в священных писаниях. Если бы они прочитали в своем Писании, что земля — это сфера, когда она казалась равниной, они были бы лишь встревожены в своих мыслях или приведены к каким-то диким и беспочвенным воображениям таким странным для них заявлением. Если бы Божественному Спикеру, вместо того чтобы сказать, что он поставит радугу свою в облаках, было приписано объявление, что он придаст воде свойство преломлять различные цвета под разными углами, насколько совершенно бессмысленными для слушателей были бы эти слова! И в этих случаях выражения, будучи непонятными, поразительными и сбивающими с толку, были бы такими, которые стремились сделать Священное повествование непригодным для его места в провиденциальном домостроительстве мира.

Соответственно, в великом споре, который произошел во времена Галилея между защитниками тогдашних обычных толкований Писания и сторонниками коперниканской системы вселенной, когда новаторов упрекали в поддержании мнений, противоречащих Писанию, они отвечали, что Писание не предназначалось для обучения людей астрономии и что оно выражало акты божественной силы в образах, которые соответствовали идеям ненаучных людей. Говорить о восходе, заходе и движении солнца, о неподвижности и основаниях земли означало использовать единственный язык, который сделал бы Священное повествование понятным. Извлекать из этих и подобных выражений доктрины науки, заявляли они, в высшей степени неоправданно; и такой курс, по их мнению, не мог привести ни к чему, кроме ослабления авторитета Писания по мере того, как его доверие отождествлялось с доверием к этим способам его применения. И это суждение с тех пор было в целом принято теми, кто больше всего чтит и ценит изучение замыслов Провидения, а также изучение произведений природы.

7. Наука ничего не говорит о Сотворении. — Другие очевидные трудности возникают из описаний, данных в Писании о первом происхождении мира, в котором мы живем: например, Свет представлен как созданный до Солнца. Что касается трудностей такого рода, представляется, что мы можем извлечь некоторое наставление из результата, к которому мы пришли в последней главе, — а именно, что в науках, которые прослеживают прогресс естественных событий, мы ни в коем случае не можем вернуться к истоку, но в каждом случае, по-видимому, обнаруживаем, что нас отделяет от него состояние вещей и порядок событий такого рода, который совершенно отличен от тех, что подпадают под наш опыт. Нить индукции относительно естественного хода мира обрывается у нас в руках, когда мы пытаемся установить, где находится его начало. Поскольку, следовательно, наука не может научить нас ничему положительному относительно начала вещей, она не может ни противоречить, ни подтверждать то, чему учит Писание по этому предмету; и таким образом, как недостойной робостью является для любителя Писания бояться противоречия, так и необоснованной самонадеянностью является искать подтверждения в таких случаях. Провиденциальная история мира имеет свое собственное начало и свое собственное доказательство; и мы можем только сделать систему ненадежной, заставляя ее опираться на наши материальные науки. Если бы кто-то предположил, что небулярная гипотеза поддерживает библейскую историю формирования этой системы, показывая, как светящаяся материя солнца могла существовать до самого солнца, мы поступили бы мудро, отвергнув такую попытку сплести вместе эти две гетерогенные нити — одна часть провиденциальной схемы, другая фрагмент физической спекуляции.

Мы лучше всего усвоим те уроки истинной философии науки, которые мы стремимся собрать, обращая внимание на части науки, которые прошли через такие кризисы, как те, что мы сейчас рассматриваем; и нет необходимости для этой цели выдвигать какие-либо предметы, которые все еще находятся в стадии обсуждения. Можно, однако, упомянуть, что такие максимы, которые мы сейчас пытаемся установить, и та, что перед нами в частности, с особой силой относятся к тем палетиологическим наукам, о которых мы вели речь в настоящей Книге.

8. Научные взгляды, когда они становятся привычными, не нарушают авторитета Писания. — Существует еще одно размышление, которое может послужить утешением и ободрением для нас в болезненной борьбе, которая таким образом происходит между теми, кто поддерживает уже распространенные толкования Писания, и теми, кто выступает за такие новые, которые требуют новые открытия науки. Оно заключается в следующем: хотя новое мнение встречает сопротивление одной стороны как нечто разрушительное для доверия к Писанию и должного ему почтения, на самом деле, когда новое толкование становится общепринятым и включенным в текущие мысли людей, оно перестает нарушать их взгляды на авторитет Писания или на истинность его учения. Когда язык Писания, наделенный своим новым смыслом, становится привычным для людей, обнаруживается, что идеи, которые он вызывает, вполне согласуются, как и прежние, с самым полным принятием провиденциального домостроительства. И когда это обнаруживается, все культурные люди оглядываются с удивлением на ошибку тех, кто думал, что сущность откровения вовлечена в их собственную произвольную версию какого-то побочного обстоятельства в открытом повествовании. В наши дни мы едва ли можем представить, как разумные люди могли когда-либо воображать, что религиозным размышлениям о неподвижности земли и красоте и пользе светил, которые вращаются вокруг нее, будет мешать признание того, что этот покой и движение являются лишь кажущимися. И таким образом авторитет откровения не поколеблен никакими изменениями, внесенными прогрессом науки в способ толкования выражений, описывающих физические объекты и события; при условии, что новое толкование допускается в надлежащее время и в надлежащем духе; чтобы смягчить, насколько это возможно, как публичные споры, так и частные сомнения, которые почти неизбежно сопровождают такое изменение.

21 I have here borrowed a sentence or two from my own History.

9. Когда следует отказываться от старых толкований? — Но тогда возникает вопрос: какое время является надлежащим для религиозного и просвещенного комментатора, чтобы внести такое изменение в текущее толкование священного Писания? В какой период следует отказаться от установленного толкования отрывка и принять вместо него новый способ понимания отрывка, такой, какой требуется или кажется требуемым новыми открытиями относительно законов природы? Ясно, что введение такого изменения легкомысленно и поспешно было бы процедурой, чреватой неудобствами; ибо если бы изменение было сделано таким образом, впоследствии могло бы обнаружиться, что оно было принято без достаточных оснований и что необходимо восстановить старое толкование. И умы читателей Писания, всегда в некоторой степени и на некоторое время встревоженные ниспровержением их давно устоявшихся представлений, были бы обеспокоены без всякой нужды и могли бы быть серьезно дезориентированы. В то же время, с другой стороны, слишком затянувшееся и упорное сопротивление инновации со стороны толкователей Писания имело бы тенденцию отождествлять, по крайней мере в умах многих, авторитет Писания с истинностью толкования; и поэтому принесло бы дискредитацию открытому слову, когда установленное толкование было бы окончательно доказано как несостоятельное.

Правило по этому предмету, предложенное некоторыми из наиболее просвещенных сановников Римско-католической церкви по случаю великого коперниканского спора, начатого Галилеем, кажется вполне достойным нашего внимания. Следующее мнение было высказано кардиналом Беллармином в то время: «Когда будет найдена демонстрация, устанавливающая движение земли, будет уместно толковать священные Писания иначе, чем они до сих пор толковались в тех отрывках, где упоминается неподвижность земли и движение небес». Это представляется здравой и разумной максимой для таких случаев в целом. До тех пор, пока предполагаемое научное открытие сомнительно, толкование смысла Писания, данное комментаторами с устоявшимся авторитетом, не должно безрассудно нарушаться: но когда научная теория, несовместимая с этим древним толкованием, ясно доказана, мы должны отказаться от толкования и искать какой-то новый способ понимания рассматриваемого отрывка, посредством которого он может быть согласован с тем, что мы знаем; ибо если это не так, наше представление о вещах, так описанных, больше не согласуется само с собой.

Можно сказать, что это правило неопределенно, ибо кто решит, когда новая теория полностью доказана, а старое толкование стало несостоятельным? Но на это мы можем ответить, что если правило будет принято, его применение не будет очень трудным. Ибо когда люди признают в качестве общего правила, что текущие толкования библейских выражений относительно природных объектов и событий могут, возможно, потребовать, а в некоторых случаях, безусловно, потребуют того, чтобы от них отказались, и принятия новых, они вряд ли позволят себе спорить за такие толкования, как если бы они были существенными частями откровения; и будут смотреть на изменение толкования, придет ли оно раньше или позже, без тревоги или гнева. И когда люди предаются прогрессу истины в этом духе, не имеет существенного значения, в какой период найдено новое и удовлетворительное толкование библейской трудности; поскольку научная точность в нашем понимании смысла таких отрывков, о которых сейчас идет речь, очень далека от того, чтобы быть существенной для нашего полного принятия откровения.

10. В каком духе следует принимать Изменение? — Все же эти революции в библейском толковании всегда должны иметь в себе нечто, что огорчает и тревожит религиозные общины. И такие беспокойные чувства будут принимать различную форму в зависимости от того, признает или отвергает община высший интерпретационный авторитет в своих религиозных лидерах. В том случае, когда толкование Церкви является обязательным для всех ее членов, более спокойные умы почивают в мире на древнем толковании, пока духовные власти не объявят, что пришло время для принятия нового взгляда; но в этих обстоятельствах более активные и пытливые умы, которые не могут удержаться от стремления к новым истинам и точным концепциям, приводятся к мнениям, которые, будучи противными мнениям Церкви, считаются греховными. С другой стороны, если религиозное устройство общины позволяет и поощряет каждого человека изучать и толковать для себя Священные Писания, мы сталкиваемся со злом другого рода. В этом случае, хотя под непринужденным влиянием почитаемых комментаторов может преобладать общее согласие в обычном толковании трудных отрывков, все же, поскольку каждый читатель Писания рассматривает смысл, который он принял, как свое собственное толкование, он поддерживает его не с безмятежным согласием того, кто передал свое суждение в руки своей Церкви, а с остротой и напряженностью себялюбия. В таком положении вещей, хотя никакие судебные строгости не могут быть применены против новаторов, могут возникнуть более гневные споры, чем в другом случае.

Невозможно упустить из виду урок, который здесь предлагается, что в высшей степени неразумно для друзей религии, будь то отдельные лица или общины, без необходимости вкладывать свой авторитет в толкования Писания по вопросам, которые относятся к естественной Науке. Выдавая физические доктрины за учение откровения, религия может многое потерять, но не может ничего приобрести. Эта максима практической мудрости часто подчеркивалась христианскими писателями. Так, святой Августин говорит: «В неясных вопросах и вещах, далеких от наших чувств, если мы читаем что-либо, даже в божественном Писании, что может породить различные мнения, не повреждая веру, которую мы лелеем, не будем бросаться очертя голову с позитивным утверждением ни к тому, ни к другому мнению; чтобы, когда более тщательное обсуждение покажет, что мнение, которое мы приняли, ложно, наша вера не пала вместе с ним: и мы не оказались бы спорящими не за доктрину священных Писаний, а за свою собственную; стремясь сделать нашу доктрину доктриной Писаний, вместо того чтобы принимать доктрину Писаний за свою». И почти в том же духе, во время коперниканского спора, было сочтено уместным приложить к работе Коперника послесловие, чтобы сказать, что работа была написана для объяснения явлений и что люди не должны бежать вслепую и осуждать ни одно из противоположных мнений. Даже когда Инквизиция в 1616 году сочла себя вынужденной вынести решение по этому предмету, вердикт был вынесен в очень умеренных выражениях: — что «доктрина о движении земли представляется противоречащей Писанию»: и все же, как бы умеренно ни было это выражение, оно было осуждено здравомыслящими членами Римской церкви как решение вопроса, который религиозные власти не должны претендовать решать; и навлекла на эту церковь немалый вес общего осуждения. Кеплер указал в своей живой манере на неосторожность использования силы религиозных властей по таким предметам: Acies dolabræ in ferrum illisa, postea nec in lignum valet amplius. Capiat hoc cujus interest. «Если вы попытаетесь рубить железо, топор становится неспособным резать даже дерево. Я предупреждаю тех, кого это касается».

22 Lib. i. de Genesi, cap. xviii.

11. В каком духе следует настаивать на Изменении? — Но пока мы таким образом пытаемся показать, каким образом толкователи Писания могут наиболее безопасно и наиболее правильно принять открытия науки, мы не должны забывать, что могут быть совершены ошибки и с другой стороны; и что люди науки, выдвигая взгляды, которые могут на время встревожить умы любителей Писания, должны считать себя связанными строгими правилами искренности, умеренности и благоразумия. Намеренно делать свои предполагаемые открытия средством дискредитации, противоречия или пренебрежения священными Писаниями или авторитетом религии — для них непростительно. Как люди, которые делают науку об Истине делом всей своей жизни и убеждены в ее подлинном превосходстве и уверены в ее конечном триумфе, они особенно обязаны отстаивать ее требования в спокойном и умеренном духе; не забывая, что существуют и другие виды истины, помимо той, которую они особенно изучают. Они могут должным образом отвергать авторитет в вопросах науки; но они должны оставить ему его надлежащую роль в вопросах религии. Я могу здесь снова процитировать выражения Кеплера: «В Теологии мы взвешиваем авторитеты, в Философии мы взвешиваем доводы. Святым человеком был Лактанций, который отрицал, что земля круглая; святым человеком был Августин, который признавал округлость, но отрицал антиподов; святой вещью для меня является Инквизиция, которая допускает малость земли, но отрицает ее движение; но более святой для меня является Истина; и поэтому я доказываю из философии, что земля круглая и населена со всех сторон, малого размера и находится в движении среди звезд, — и это я делаю без неуважения к Докторам». Я тем охотнее цитирую такой отрывок из Кеплера, потому что полная искренность и чистое благочестие его характера не позволяют нам подозревать его в чем-либо в лицемерии или скрытой иронии. Что подобные заявления об уважении могут быть сделаны иронично, у нас есть известный пример в знаменитом Введении к «Диалогу о коперниканской системе» Галилея; вероятно, та часть, которая была наиболее оскорбительной для властей. «Несколько лет назад, — начинает он, — в Риме был обнародован здравый эдикт, который, чтобы пресечь опасные скандалы нынешнего века, наложил молчание на пифагорейское мнение о подвижности земли. Не было недостатка, — продолжает он, — в лицах, которые опрометчиво утверждали, что этот декрет был результатом не здравого расследования, а плохо информированной страсти; и слышались жалобы, что советникам, совершенно не знакомым с астрономическими наблюдениями, не следует позволять своими внезапными запретами подрезать крылья спекулятивным интеллектам. Прислушавшись к таким опрометчивым сетованиям, мое рвение не могло хранить молчание». И затем он продолжает говорить, что желает в своем «Диалоге» показать, что предмет был полностью изучен в Риме. Здесь ирония совершенно прозрачна, а сарказм вопиюще очевиден. Думаю, мы можем рискнуть сказать, что это не тот темперамент, в котором следует рассматривать научные вопросы; хотя некоторыми, возможно, запрет на публичное обсуждение может рассматриваться как оправдание любого уклонения, которое, вероятно, останется безнаказанным.

12. Долг взаимной терпимости. — Мы можем добавить, в качестве дальнейшей причины для взаимной терпимости в таких случаях, что истинные интересы обеих сторон одинаковы. Человек науки заинтересован, не меньше, чем любой другой человек, в истине и значении божественного домостроительства; религиозный человек, не меньше, чем человек науки, по природе своего интеллекта неспособен верить в два противоречивых заявления. Следовательно, они оба одинаково нуждаются в понимании Писания каким-то образом, в котором оно будет согласовываться с их пониманием природы. В их общих интересах примирить, как говорит Кеплер, перст и язык Бога, его дела и его слово. И они могут найти достаточно причин, чтобы терпеть друг друга, даже если они примут для этой цели различные толкования, каждый найдя одно удовлетворительное для себя; или если кто-то вообще откажется занимать свои мысли такими предметами. Я в другом месте процитировал отрывок из Кеплера, который, как мне кажется, написан в наиболее подходящем духе: «Я умоляю моего читателя, чтобы, не забывая о божественной благости, дарованной человеку, он вместе со мной восхвалял и прославлял мудрость Творца, которую я открываю ему из более внутреннего объяснения формы мира, из исследования причин, из обнаружения ошибок зрения; и чтобы таким образом не только в твердости и устойчивости земли мы могли с благодарностью воспринимать сохранение всех живых существ в природе как дар Божий: но также чтобы в ее движении, столь сокровенном, столь удивительном, мы могли признать мудрость Творца. Но кто слишком глуп, чтобы принять эту науку, или слишком слаб, чтобы верить в коперниканскую систему без вреда для своего благочестия, тому, говорю я, я советую, чтобы, покинув школу астрономии и осуждая, если ему угодно, любые доктрины философов, он следовал своим собственным путем и перестал блуждать по вселенной; и чтобы, подняв свои естественные глаза, которыми одними он может видеть, он излил себя из своего собственного сердца в поклонении Богу Творцу, будучи уверенным, что он воздает Богу не меньшее поклонение, чем астроном, которому Бог дал видеть более ясно своими внутренними глазами и который, из того, что он сам открыл, может и будет прославлять Бога».

23 Bridgewater Tr. p. 314.

24 Com. Stell. Mart. Introd.

13. Случай Галилея. — Я, пожалуй, рискну здесь сделать замечание или два по этому предмету со ссылкой на обвинение, выдвинутое против определенной части «Истории индуктивных наук». Была высказана жалоба, что характер Римской церкви, как он показан в ее поведении по отношению к Галилею, неверно представлен в изложении, данном в «Истории астрономии». Утверждается, что Галилей спровоцировал осуждение, которому подвергся; во-первых, упорно требуя согласия церковных властей на свое мнение о соответствии коперниканской доктрины Писанию; а затем, упорно и, как мы видели, оскорбительно нарушая молчание, которое Церковь наложила на него. Далее заявляется, что утверждение, представляющее привычкой Римской церкви догматизировать по пунктам естественной науки, является необоснованным; так же как и мнение, что вследствие этой привычки новые научные истины провозглашались менее смело в Италии, чем в других странах. Я отвечу очень кратко на эти предметы; ибо решение их никоим образом не требуется для установления доктрин, к которым я пришел в настоящей главе, и, надеюсь, не требуется для того, чтобы убедить моего читателя в том, что мои взгляды были собраны из беспристрастного рассмотрения научной истории.

25 Dublin Review, No. ix. July, 1838, p. 72.

Что касается Галилея, я не думаю, что можно отрицать, что он навязывал свои мнения церковным властям ненужным и неосторожным образом. Он был пылкого характера, сам был сильно убежден и еще больше подталкивался убеждением, которое он производил среди своих учеников, и таким образом он стал нетерпелив к триумфу истины. Это суждение о нем недавно было высказано различными независимыми авторитетами и, несомненно, имеет значительное основание. Что касается вопроса о том, привычно ли авторитет в вопросах естественной науки предъявлялся властями Римской церкви, я должен признать, что не могу привести примеры, которые устанавливали бы такую привычку. Мы, привыкшие иметь ежедневно перед глазами Предостережение, которое римские редакторы Ньютона сочли необходимым поставить в начале — Cæterum latis a summo Pontifice contra telluris motum Decretis, nos obsequi profitemur — вряд ли могли предположить, что это был единичный случай вмешательства Папской власти по таким предметам. Но хотя было бы легко найти декларации ереси, вынесенные римскими Университетами и писателями большого авторитета против догматов, принадлежащих к естественным наукам, я не знаю, можно ли привести какой-либо другой случай, в котором Церковь или Папа могли бы быть показаны как вынесшие такой приговор. Я вполне доволен признать это; ибо я был бы гораздо более удовлетворен, если бы был вынужден держать семнадцатый век как модель для девятнадцатого в этом отношении, чем если бы мне пришлось сеять вражду между почитателями прошлого и настоящего через какое-либо уничижительное сравнение.

26 Besides the Dublin Review, I may
quote the Edinburgh Review, which
I suppose will not be thought likely
to have a bias in favour of the exercise of ecclesiastical authority in
matters of science; though certainly
there is a puerility in the critic’s
phraseology which does not add to
the weight of his judgment. ‘Galileo
contrived to surround the truth with
every variety of obstruction. The
tide of knowledge, which had hitherto advanced in peace, he crested with
angry breakers, and he involved in
its surf both his friends and his foes.’—Ed. Rev. No. cxxiii. p. 126.

27 I may add that the most candid
of the adherents of the Church of
Rome condemn the assumption of
authority in matters of science, made,
in this one instance at least, by the
ecclesiastical tribunals. The author
of the Ages of Faith (book viii. p.
248), says, ‘A Congregation, it is to be
lamented, declared the new system to
be opposed to Scripture, and therefore heretical.’

Что касается попытки, сделанной в моей «Истории», охарактеризовать интеллектуальные привычки Италии как порожденные ее религиозным состоянием, — конечно, любому исследователю истории науки было бы не к лицу говорить пренебрежительно об этой стране, всегда матери наук, всегда готовой поймать рассвет и приветствовать восход любого нового света знания. Но я думаю, что наше восхищение этой активностью и остротой ума никоим образом не противоречит мнению, что новые истины провозглашались более смело за Альпами и что тонкость итальянского интеллекта любила внушать то, что грубый немец прямо утверждал. О приличной двуличности, с которой обращались с запрещенными мнениями, сам рецензент дает нам примеры, когда он хвастается либерализмом, с которым коперниканские профессора были поставлены на важные должности церковными властями вскоре после того, как доктрина о движении земли была объявлена теми же властями противоречащей Писанию. И в том же духе происходит процесс требования от Галилея публичного и официального отречения от мнений, которые, как ему неоднократно говорили его церковные начальники, он мог придерживаться сколько угодно. Я думаю, легко поверить, что среди лиц, столь мало заботящихся о согласовании публичного исповедания с частным убеждением, официального приличия было все, что требовалось. Когда Галилей совершил свое отречение от движения земли на коленях, он встал и сказал, как нам говорят, E pur si muove — «и все-таки она движется». Это иногда представляется как героический монолог ума, лелеющего свое убеждение в истине, вопреки преследованию; я думаю, мы можем более естественно представить его произнесенным как игривая эпиграмма на ухо секретарю кардинала, с полным знанием того, что она будет немедленно повторена его хозяину.

28 I have somewhat further discussed the case of Galileo in the later editions of the History, book v.
 chap. iii. sect. 4.

Помимо Идей, вовлеченных в материальные науки, из которых мы уже рассмотрели основные, существует одна Идея или Концепция, которую наши Науки, правда, не включают, но на которую они не неясно указывают; и важность этой Идеи сделает уместным поговорить о ней, хотя это должно быть сделано очень кратко.

ГЛАВА V. О Концепции Первопричины.

1. В конце предпоследней главы мы пришли к такому результату — что мы не можем ни в одной из Палетиологических Наук подняться к началу, которое было бы той же природы, что и существующая причина событий, и которое зависит от причин, все еще находящихся в действии. Философы никогда не доказывали и, вероятно, никогда не смогут доказать, каково было первоначальное состояние солнечной системы, земли, растительного и животного миров, языков, искусств. По всем этим предметам ход исследования, прослеженный назад настолько, насколько наши материалы позволяют нам его преследовать, заканчивается в конце концов непроницаемым мраком. Мы напрасно напрягаем глаза, когда пытаемся своими естественными способностями разглядеть исток.

2. Тем не менее, спекулятивные люди постоянно были заняты попытками достичь того, что таким образом, по-видимому, помещено вне их досягаемости. Происхождение Языков, Происхождение нынешнего Распределения Растений и Животных, Происхождение Земли были обычными предметами прилежного и настойчивого исследования. Действительно, исследования относительно таких предметов были, по крайней мере до недавнего времени, обычной формой, которую принимали Палетиологические исследования. Космогония, Происхождение Мира, частью которого в таких спекуляциях считалась земля, была излюбленным изучением как древних, так и современных времен: и большинство попыток в Геологии до настоящего периода были Космогониями или Геогониями, а не той более подлинной наукой, которую мы пытались очертить. Далее: Глоссология, хотя сейчас является обширным сводом твердых знаний, была в основном создана исследованиями относительно Первоначального Языка, на котором говорили люди; и природа первого разделения и распространения языков, первого заселения земли человеком и животными долгое время искались с пытливым любопытством, хотя, конечно, со ссылкой на авторитет Писаний, а также на свидетельства природных явлений. Действительно, интерес к таким исследованиям даже сейчас далеко не угас. Склонность исследовать прошлое в надежде найти, в свете естественного рассуждения, а также с помощью откровения, происхождение нынешнего хода вещей, представляется непреодолимой. «Каково было начало?» — это вопрос, который человеческий род не может перестать постоянно задавать. И никакая неудача в получении удовлетворительного ответа не может помешать пытливым духам снова и снова повторять этот вопрос, хотя пустая бездна, в которую он произносится, даже не возвращает эха.

3. В чем же тогда причина попытки столь настойчивой, но столь бесплодной? Каким мотивом мы побуждаемся так постоянно искать то, чего никогда не можем найти? Почему ошибки наших догадок, тщетность наших рассуждений, ненадежность наших толкований снова и снова доказываются нам напрасно? Почему для нас невозможно примириться с нашим невежеством и отказаться от исследования? Почему мы не можем довольствоваться изучением тех звеньев цепи причин, которые ближе всего к нам, — тех, в которых связь понятна и ясна; вместо того чтобы фиксировать наше внимание на тех отдаленных частях, где мы больше не можем оценить ее связность? Короче говоря, почему люди с самого начала не взяли предметом своих спекуляций Ход Природы, а не Происхождение Вещей?

На это мы отвечаем, что, делая то, что они таким образом сделали, ища то, что они искали, люди побуждаются интеллектуальной необходимостью. Они не могут представить Серию связанных событий без Начала; они не могут не предполагать причину для Целого, так же как причину для каждой части; они не могут быть удовлетворены последовательностью причин, не предполагая Первопричину. Такое предположение неизбежно запечатлевается в наших умах нашим созерцанием ряда причин и следствий; что должна существовать Первопричина, принимается всеми разумными мыслителями как Аксиома: и, подобно другим Аксиомам, ее истинность неизбежно подразумевается в Идее, которую она включает.

4. Доказательство этой аксиомы может быть проиллюстрировано несколькими способами. Во-первых, аксиома предполагается в аргументе, обычно предлагаемом для доказательства существования Божества. Поскольку, говорят, мир сейчас существует, и поскольку ничто не может произвести нечто, что-то должно было существовать из вечности. Это Нечто есть Первопричина: это Бог.

Теперь, что я должен заметить здесь, это следующее: убедительность этого аргумента как доказательства существования одного независимого, неизменного Божества зависит целиком от предположения аксиомы, указанной выше. Мир, ряд причин и следствий, существует: следовательно, должен быть не только этот ряд причин и следствий, но также и Первопричина. Легко будет увидеть, что без аксиомы, что в каждом ряду причин и следствий должна быть Первопричина, рассуждение является совершенно неубедительным.

5. Или, чтобы выразить дело иначе: Аргумент в пользу существования Божества был сформулирован так: Нечто существует, следовательно, нечто должно было существовать из вечности. «Согласен, — мог бы сказать оппонент, — но это нечто, которое существовало из вечности, почему это не может быть этот самый ряд причин и следствий, который сейчас происходит и который, по-видимому, не содержит в себе никакого указания на начало или конец?» И таким образом, без предположения необходимости Первопричины, сила аргумента может быть отражена.

6. Но, можно спросить, как те, кто писал, чтобы доказать существование Божества, отвечают на такое возражение, как только что изложенное? Естественно предположить, что по предмету столь интересному и столь долго обсуждавшемуся все очевидные аргументы с их ответами были полностью выведены на свет. Каков результат в этом случае?

Основные способы ответа на вышеуказанное возражение, что ряд причин и следствий, который сейчас существует, мог существовать из вечности, представляются следующими.

Во-первых, наши умы не могут быть удовлетворены рядом последовательных, зависимых причин и следствий без чего-то первого и независимого. Мы переходим от следствия к причине и от нее к более высокой причине в поисках чего-то, на чем ум может отдохнуть; но если мы не можем сделать ничего, кроме как повторять этот процесс, в нем нет пользы. Мы двигаем конечностями, но не делаем продвижения. Наш вопрос не решен, а обойден. Ум не может примириться с судьбой, таким образом представленной ему, быть отсылаемым от события к событию, от объекта к объекту вдоль бесконечной перспективы причинности и времени. Теперь этот способ изложения ответа — сказать, что ум не может быть таким образом удовлетворен, — представляется эквивалентным утверждению, что ум осознает Принцип, в силу которого такой взгляд, как этот, должен быть отвергнут; — ум находит прибежище в предположении Первопричины от занятия, несовместимого с его собственной природой.

7. Или снова, мы можем избежать возражения, поставив аргумент в пользу существования Божества в такой форме: Ряд причин и следствий, который мы называем миром или ходом природы, может рассматриваться как целое, и это целое должно иметь причину своего существования. Вся совокупность объектов и событий может быть понята как единое следствие, и у этого следствия должна быть причина. Эта Причина Вселенной должна быть выше и независима от специальных событий, которые, происходя во времени, составляют вселенную, причиной которой Он является. Он должен существовать и осуществлять причинность до того, как эти события могут начаться: Он должен быть Первопричиной.

Хотя аргумент здесь несколько изменен по форме, сущность остается той же, что и прежде. Ибо предположение, что мы можем рассматривать весь ряд причин и следствий как единое следствие, эквивалентно предположению, что помимо частичных причин мы должны иметь Первопричину. И таким образом Идея Первопричины и аксиома, которая утверждает ее необходимость, признаются в обычном аргументировании по этому предмету.

8. Эта Идея Первопричины и принцип, вовлеченный в Идею, были предметом обсуждения другим образом. Как мы уже сказали, мы принимаем как аксиому, что Первопричина должна существовать; и мы утверждаем, что Бог, Первопричина, существует вечно и неизменно, по необходимости, которую подразумевает аксиома. Отсюда говорят, что Бог существует необходимо; — что Он является необходимо существующим существом. И когда об этом необходимом существовании Бога было сказано, оно вскоре стало рассматриваться как достаточное основание и как абсолютное доказательство Его существования; без всякой необходимости ссылаться на мир как на следствие, чтобы прийти к Богу как к причине. И таким образом люди полагали, что они получили доказательство существования Божества, à priori, из Идей, так же как à posteriori, из Следствий.

9. Таким образом, Фома Аквинский использует это рассуждение, чтобы доказать вечность Бога: «Oportet ponere aliquod primum necessarium quod est per se ipsum necessarium; et hoc est Deus, cum sit prima causa ut dictum est: igitur Deus æternus est, cum omne necessarium per se sit æternum». Правда, схоласты никогда не претендовали на то, что могут доказать существование Божества à priori: но они использовали эту концепцию необходимого существования таким образом, который приближался очень близко к такой попытке. Так, Суарес обсуждает вопрос: «Utrum aliquo modo possit à priori demonstrari Deum esse». И решает вопрос таким образом: «Ad hunc ergo modum dicendum est: Demonstrato à posteriori Deum esse ens necessarium et a se, ex hoc attributo posse à priori demonstrari præter illud non posse esse aliud ens necessarium et a se, et consequenter demonstrari Deum esse».

29 Aquin. Cont. Gentil. lib. i. c. xiv. p. 21.

30 Metaphys. tom. ii. disp. xxix. sect. 3, p. 28.

Но в современные времена были предприняты попытки Декартом и Сэмюэлем Кларком доказать Божественное существование сразу à priori, из концепции необходимого существования; которая, как утверждалось, не могла существовать без фактического существования. Это аргументирование было остро и сурово раскритиковано доктором Уотерлендом.

10. Не останавливаясь на предмете, обсуждение которого не входит в замысел настоящей работы, я могу заметить, что вопрос о том, возможно ли à priori доказательство существования Первопричины, является вопросом относительно природы наших Идей и доказательности аксиом, которые они включают, того же рода, что и многие вопросы, которые мы уже должны были обсудить. Является ли наша Концепция или Идея Первопричины собранной из следствий, которые мы видим вокруг нас? Ясно, что мы должны ответить, здесь, как и в других случаях, что Идея не извлекается из явлений, а предполагается для того, чтобы явления стали понятными для ума; — что Идея является необходимой, поскольку она не зависит от наблюдения для своей доказательности; но что она зависит от наблюдения для своего развития, поскольку без некоторого наблюдения мы не можем представить ум способным осознавать отношение причинности вообще. В этом отношении, однако, Идея Первопричины не менее необходима, чем идеи Пространства, или Времени, или Причины вообще. И называем ли мы рассуждение, выведенное из такой необходимости, аргументом à priori или à posteriori, в любом случае оно обладает подлинным характером демонстрации, будучи основанным на аксиомах, которые требуют всеобщего согласия.

11. Я, однако, говорил о нашей Концепции, а не о нашей Идее Первопричины; ибо понятие Первопричины представляется скорее модификацией Фундаментальной Идеи Причины, которая обсуждалась ранее, чем отдельной и специфической Идеей. И Аксиома, что должна существовать Первопричина, признается большинством людей как применение общей Аксиомы Причинности, что каждое следствие должно иметь Причину; эта последняя Аксиома применяется к Миру, рассматриваемому в его совокупности, как единое Следствие. Это различие, однако, между Идеей и Концепцией не имеет существенного значения для нашего аргумента; при условии, что мы допускаем максиму, что должна существовать Первопричина, как необходимо и очевидно истинную; считается ли лучше говорить о ней как о независимой Аксиоме или рассматривать ее как выведенную из общей Аксиомы Причинности.

12. Таким образом, мы неизбежно выводим Первопричину, хотя Палетиологические Науки только указывают на нее, а не ведут нас к ней. Но я должен заметить далее; что в каждом из рядов событий, которые составляют предмет Палетиологического исследования, Первопричина одна и та же. Не останавливаясь здесь на рассуждении, основанном на нашей Концепции Первопричины, я могу заметить, что эта идентичность доказана тесной связью всех отраслей естественной науки и тем, как причины и события каждой из них переплетены с теми, которые принадлежат другим. Мы должны верить, что Первопричина, которая произвела землю и ее атмосферу, является также Причиной растений, которые покрывают ее поверхность; что Первопричина растительного и животного мира одна и та же; что Первопричина, которая произвела свет, произвела также глаза; что Первопричина, которая произвела воздух и органы артикуляции, произвела также язык и способности, посредством которых язык становится возможным: и если те способности, то также и все другие способности человека; — силы, посредством которых, как мы сказали, он различает добро и зло и признает провиденциальный, а также естественный ход вещей. Не можем мы думать иначе, чем то, что Существо, которое дало эти способности, даровало их для какой-то цели; — даровало их для той цели, которая одна совместима с их природой: — цели, а именно, направления и возвышения человека в его нынешнем поприще и подготовки его к другому состоянию бытия, к которому они неотразимо направляют его надежды. И таким образом, хотя, как мы сказали, ни одна из Палетиологических Наук не может быть прослежена непрерывно к Истоку, все же они не только каждая указывают на Исток, но все на один и тот же Исток. Их линии разорваны, конечно, когда они уходят назад в ранние периоды мира, но все же они все, по-видимому, сходятся к одной и той же невидимой точке. И эта точка, таким образом указанная естественным ходом вещей, не может быть иной, чем та, которая открывается нам как отправная точка провиденциального хода мира; ибо мы убеждены такими причинами, как те, что были только что намечены, что Творец естественного мира не может быть никем иным, как Автором, Правителем и Судьей морального и духовного мира.

13. Таким образом, мы ведомы нашими материальными Науками, и особенно Палетиологическим классом их, к границам высшего региона и к точке зрения, с которой мы имеем перспективу других областей знания; — к созерцаниям, в которых вовлечены другие способности человека, помимо его интеллектуальных, другие интересы, помимо интересов спекуляции. На них не входит в наш нынешний план останавливаться: но даже такой беглый взгляд, который мы бросили на связь материальных с моральными спекуляциями, может быть не бесполезен, поскольку он может послужить для показа того, что принципы истины, которые мы сейчас кропотливо собираем среди результатов физических наук, могут, возможно, найти некоторое применение в тех частях знания, к которым люди наиболее естественно смотрят с более глубоким интересом и более серьезным почтением.

Мы были заняты до сих пор изучением материалов знания, Фактов и Идей; — Фактов в нашей прежней Истории и Идей в настоящей Истории. Мы подробно остановились на этом последнем элементе; поскольку рассмотрение его является по разным причинам, и особенно в настоящее время, безусловно, наиболее важным, до сих пор наименее отчетливо рассматривавшимся как специальный элемент научного знания.

Остается еще важная задача, с целью которой мы предприняли этот обзор прошлого хода человеческой мысли и открытия: — а именно, задача определения процессов, посредством которых эти материалы могут фактически быть сделаны составляющими знание. Мы осмотрели камни, которые лежат перед нами, частично построенные и частично готовые для строительства: мы нашли их точно обтесанными и часто любопытно покрытыми значимыми образами и важными надписями. Мы должны теперь обнаружить, как они могут быть лучше всего подогнаны на свои места и сцементированы вместе, так что, поднимаясь ярус за ярусом, они могут вырасти наконец в тот прекрасный и высокий храм Истины, для которого мы не можем сомневаться, что они были предназначены Великим Архитектором.

Эту задачу, описание процессов, посредством которых Научная Истина открывается и устанавливается, мы, как уже было сказано, озаглавим, в отношении к предыдущим попыткам того же рода, Novum Organum Renovatum.

конец тома ii.

Кембридж: Напечатано в Университетском издательстве.

Примечания транскриптора

Уэвелл опубликовал первое издание «Философии индуктивных наук» в 1840 году как дополнение к «Истории индуктивных наук» 1837 года. Пересмотренные вторые издания обеих работ появились в 1847 году. Третьи издания увидели значительное изменение «Философии»: двухтомная «История научных идей» (1858 — настоящий текст, опирающийся на ресурсы, любезно предоставленные Интернет-архивом), «Novum Organon Renovatum» (1858) и «О философии открытия: исторические и критические главы» (1860 — уже в коллекции Project Gutenberg: #5155).

Настоящий текст объединил два тома в один непрерывный текст и переместил Оглавление тома 2 вслед за Оглавлением первого тома. Сноски пронумерованы по Книгам; в оригинале примечания были пронумерованы по главам. Номера страниц появляются в цвете; там, где слово было перенесено через страницы, номер был помещен перед словом.

Есть одно значительное исправление, о котором следует сообщить. Для Книги IX главы VI Оглавление перечисляет 20 статей, но фактический текст имеет только 19 пронумерованных параграфов. Текстовая версия оставляет это несоответствие нетронутым; в версии htm было сделано исправление путем нумерации параграфа, начинающегося на стр. 244, как #9, и перенумерации тех, что следуют за ним, тем самым соответствуя описаниям в Оглавлении. Несколько других исправлений обозначены пунктирным красным подчеркиванием, изменение появляется при наведении курсора.