ИНДИЯ:

ЧЕМУ ОНА МОЖЕТ НАС НАУЧИТЬ?

 

 

Курс лекций

ПРОЧИТАННЫХ В КЕМБРИДЖСКОМ УНИВЕРСИТЕТЕ

 

ФРИДРИХОМ МАКСОМ МЮЛЛЕРОМ

Ф. МАКСОМ МЮЛЛЕРОМ, К.М.

 

ТЕКСТ И ПРИМЕЧАНИЯ ПОЛНОСТЬЮ.

 

С ВВЕДЕНИЕМ И ПРИМЕЧАНИЯМИ

ПРОФ. АЛЕКСАНДРА УАЙЛДЕРА, ДОКТОРА МЕДИЦИНЫ

 
 

 

НЬЮ-ЙОРК:

FUNK & WAGNALLS, издатели,

Дей-стрит, 10 и 12.

ПРИМЕЧАНИЕ АМЕРИКАНСКИХ ИЗДАТЕЛЕЙ.

В этом томе содержится полный текст английского издания, а также все подстрочные примечания. Те части приложения, которые служат для иллюстрации текста, вставлены на соответствующие места в виде подстрочных примечаний. Та часть приложения, которая представляет особый интерес только для санскритолога, опущена.

Профессор Макс Мюллер пишет эту книгу не как теолог, а как ученый, не намереваясь ни нападать на христианскую теологию, ни защищать ее. Его стиль очарователен, поскольку он всегда пишет свободно и оживленно. В некоторых местах его язык может быть понят превратно. Мы сочли лучшим добавить несколько примечаний. Примечания американского редактора подписаны «А.У.», наши — «Ам. изд.».

ПОСВЯЩАЕТСЯ

Э. Б. КОУЭЛЛУ,

МАГИСТРУ ИСКУССТВ, ДОКТОРУ ПРАВА,

ПРОФЕССОРУ САНСКРИТА И ЧЛЕНУ КОЛЛЕДЖА КОРПУС-КРИСТИ В КЕМБРИДЖСКОМ УНИВЕРСИТЕТЕ.

Дорогой Коуэлл: поскольку эти лекции никогда не были бы написаны или прочитаны без вашего сердечного ободрения, я надеюсь, вы позволите мне посвятить их вам не только как знак моего искреннего восхищения вашими великими достижениями как ученого-востоковеда, но и как память о нашей дружбе, которой уже более тридцати лет, дружбе, которая росла из года в год, пережила немало бурь и, я верю, продлится столько, сколько нам обоим осталось от нашего короткого пути от берега к берегу.

Однако я должен добавить, что, посвящая эти лекции вам, я не хочу возлагать на вас никакой ответственности за взгляды, которые я в них изложил. Я знаю, что вы не согласны с некоторыми моими взглядами на древнюю религию и литературу Индии, и я прекрасно осознаю, что в отношении недавней даты, которую я отвел всему тому, что обычно называют классической санскритской литературой, я остаюсь почти в одиночестве. Нет, если дружба может претендовать на какой-то голос в судах науки и литературы, позвольте мне заверить вас, что я буду считать вашу откровенную критику моих лекций самым лучшим доказательством вашей истинной и честной дружбы. Всю жизнь я считал величайшей честью, если настоящие ученые — я имею в виду людей не только образованных, но и обладающих суждением и характером — считали мои труды достойными суровой и взыскательной критики; и я гораздо больше дорожил открытием одного-единственного нового факта, даже если он говорил против меня, чем любым количеством пустых похвал или пустых оскорблений. Искренняя преданность своим занятиям и непоколебимая любовь к истине должны служить настоящему ученому броней, непроницаемой для лести или оскорблений, и забралом, которое не закрывает ни одного луча света, с какой бы стороны он ни исходил. Больше света, больше истины, больше фактов, больше сочетаний фактов — вот его стремление. И если в этом поиске он терпит неудачу, как многие терпели до него, он знает, что в поисках истины неудачи иногда являются условием победы, а истинные победители часто те, кого мир называет побежденными.

Вы лучше кого бы то ни было знаете нынешнее состояние санскритологии. Вы знаете, что в настоящее время и на некоторое время вперед санскритология означает открытие и завоевание. Каждая из ваших собственных работ знаменует собой реальный прогресс и постоянное освоение новых областей. Но вы также знаете, как мала та полоса, которая до сих пор была исследована на обширном континенте санскритской литературы, и как много еще остается terra incognita. Без сомнения, эта исследовательская работа утомительна и часто разочаровывает, но молодые студенты должны усвоить истину замечания, недавно сделанного выдающимся членом Индийской гражданской службы, чью смерть мы все оплакиваем, доктором Бернеллом: «что никакой труд не пропадает даром, если он избавляет от хлопот других». Нам нужны люди, которые будут усердно работать, даже рискуя остаться без вознаграждения; нам нужны сильные и смелые люди, которые не боятся бурь и кораблекрушений. Худшие моряки — не те, кто терпит кораблекрушение, а те, кто лишь плещется в лужах и боится замочить ноги.

Легко теперь критиковать труды сэра Уильяма Джонса, Томаса Коулбрука и Горация Хеймана Уилсона, но что стало бы с санскритологией, если бы они не бросились туда, куда даже сейчас многие боятся ступить? И что станет с санскритологией, если их завоевания навсегда будут отмечать пределы наших знаний? Вы лучше всех знаете, что в санскритской литературе можно открыть гораздо больше, чем «Нал» и «Шакунталу», и неужели молодые люди, которые каждый год отправляются в Индию, лишены духа предприимчивости или даже приключений? Почему же тогда говорят, что племя смелых исследователей, которые когда-то прославили имя Индийской гражданской службы на весь мир, почти вымерло, и что Англия, которая предлагает самые сильные стимулы и самые блестящие возможности для изучения древнего языка, литературы и истории Индии, больше не находится в авангарде санскритологии?

Если некоторые из молодых кандидатов на Индийскую гражданскую службу, которые слушали мои лекции, твердо решили, что такой упрек будет смыт, если хотя бы некоторые из них решили пойти по стопам сэра Уильяма Джонса и показать миру, что англичане, сумевшие достичь упорством, настойчивостью и подлинным политическим гением материального завоевания Индии, не намерены оставлять лавры ее интеллектуального завоевания целиком другим странам, тогда я действительно возрадуюсь и почувствую, что хотя бы в малой степени отплатил огромный долг благодарности, который я питаю к моей приемной стране и к некоторым из ее величайших государственных деятелей, предоставившим мне возможность, которую я не мог найти нигде больше, осуществить мечты моей жизни — публикацию текста и комментария к Ригведе, самой древней книге санскритской, да и арийской литературы, а теперь и издание переводов «Священных книг Востока».

Я оставил свои лекции почти в том же виде, в каком читал их в Кембридже. Мне нравится форма лекций, потому что она кажется мне самой естественной формой, которую в наш век должно принимать дидактическое сочинение. Как в Древней Греции диалог наиболее верно отражал интеллектуальную жизнь народа, а в Средние века ученая литература у затворника в его монастырской келье естественно принимала форму длинного монолога, так и у нас лекция наиболее легко ставит автора в то положение, в котором он привык иметь дело со своими ближними и передавать свои знания другим. Она, несомненно, имеет определенные недостатки. В лекции, которая должна быть дидактической, мы ради полноты должны сказать и повторить некоторые вещи, которые должны быть знакомы некоторым из наших читателей, в то же время мы вынуждены опускать информацию, которую, даже в ее несовершенном виде, мы, вероятно, не постеснялись бы представить нашим сокурсникам, но которую, как мы чувствуем, мы еще недостаточно освоили и проработали, чтобы иметь возможность изложить ее ясно и просто перед более широкой публикой.

Но преимущества перевешивают недостатки. Лекция, постоянно держа перед нашими глазами критически настроенную аудиторию, заставляет нас сжимать наш предмет, различать, что важно, а что нет, и часто отказывать себе в удовольствии демонстрировать то, что, возможно, стоило нам величайшего труда, но мало значит для других ученых. Читая лекции, нам постоянно напоминают о том, что студенты так склонны забывать: что их знания предназначены не только для них самих, но и для других, и что хорошо знать — значит уметь хорошо учить. Признаюсь, я никогда не могу писать, если не думаю о ком-то, для кого я пишу, и я никогда не пожелал бы лучшей аудитории, чем то ученое, блестящее и добросердечное собрание, которым меня приветствовали в вашем университете.

И все же должен признаться, что мне не удалось довести все, что я хотел сказать, и, в частности, доказательства, на которых основывались некоторые из моих утверждений, до более высокого уровня лекции; поэтому я добавил ряд примечаний, содержащих менее организованный материал, который еще сопротивлялся той обработке, которая необходима, прежде чем наши исследования смогут реализовать свою высшую цель — питать, укреплять и вдохновлять умы других.

С неизменной привязанностью,

Ф. МАКС МЮЛЛЕР.

Оксфорд, декабрь 1882 г.

СОДЕРЖАНИЕ.

Dedication,
iii
Introduction,
xiii
Lecture
I.What Can India Teach us?
19
"
II.
On The Truthful Character of the Hindus,
52
"III.
The Human Interest of Sanskrit Literature,
95
"IV.
Objections,
135
"V.
The Lessons of the Veda,
161
"VI.
Vedic Deities,
195
"VII.
Veda and Vedânta,
221

ВВЕДЕНИЕ.

Профессор Макс Мюллер так давно и широко известен в литературном мире, что любое формальное представление излишне. С ранней юности он был прилежным исследователем филологии, справедливо считая ее важным ключом к истории и бесценным подспорьем для интеллектуального прогресса. Взгляд на его личную карьеру покажет почву, на которой утвердилась его репутация.

Фридрих Максимилиан Мюллер, сын саксонского поэта Вильгельма Мюллера, родился в Дессау 6 декабря 1823 года. Он поступил в Лейпцигский университет на восемнадцатом году жизни, уделяя основное внимание классической филологии и получив степень в 1843 году. Он немедленно начал курс восточных исследований, главным образом санскрита, под руководством профессора Брокгауза, а в 1844 году приступил к переводу «Хитопадеши». Он переехал из Лейпцига в Берлин и посещал лекции Боппа, Рюккера и Шеллинга. В следующем году он отправился в Париж, чтобы слушать Эжена Бюрнуфа в Коллеж де Франс. Теперь он начал сбор материалов для своего большого издания «Ригведа-самхиты» и «Комментария Саяны» в формате кварто. С этой целью он посетил Англию, чтобы изучить рукописи в Бодлианской библиотеке и в Индийском доме. По рекомендации востоковеда Г. Х. Уилсона он был уполномочен Ост-Индской компанией опубликовать свое издание в Англии за их счет. Первый том вышел в 1849 году, а пять других последовали в течение следующих нескольких лет.

В 1850 году он прочитал курс «Лекций по сравнительной филологии» в Оксфорде, а в следующем году стал членом Крайст-черч, куратором и т. д., и был назначен Тейлоровским профессором современных европейских языков и литературы. Он получил также многочисленные другие знаки отличия от университетов и стал одним из восьми иностранных членов Института Франции. Французская академия присудила ему премию Вольнея за «Эссе о сравнительной филологии индоевропейских языков и ее влиянии на раннюю цивилизацию человечества».

Его труды многочисленны. Помимо редактирования переводов «Священных книг основных религий», он опубликовал «Руководство для изучения санскрита», «Санскритско-английский словарь и грамматику», «Лекции по науке о языке», «Введение в науку о религии», «Эссе по мифологии», «Осколки немецкой мастерской» и т. д. Кажется, он не знает отдыха, но проникает туда, куда другие не осмелились бы или отступили бы от крайней усталости. В области филологии у него мало равных, в то время как в раннем изучении санскрита он фактически взял на себя роль новатора. Почтительно следуя за сэром Уильямом Джонсом, Коулбруком, Виндишманом, Боппом и другими столь же выдающимися учеными, он отбрасывает принятые взгляды в отношении хронологии и исторических событий. Эпоха Викрамадитьи и Золотой век санскритской литературы, датируемые почти одновременно с августовским периодом на Западе, перенесены им на более поздний век. Может быть, он упустил какой-то канон интерпретации, который изменил бы его результаты. Те, однако, кто колеблется принять его выводы, охотно признают его научный энтузиазм, упорную энергию и огромную эрудицию.

Санскрит, по его мнению, составляет существенный элемент либерального образования. Сердечно восхищаясь тем, что некоторые из лучших талантов и благороднейших гениев нашего века посвящают себя изучению развития внешнего мира, от первого роста земли и начала органической жизни до высших стадий, он настойчиво призывает к тому, что существует также внутренний и интеллектуальный мир, который следует изучать в его историческом развитии в строгой аналогии с другим, ведущим к началу рациональной мысли в ее неуклонном прогрессе от низших к высшим стадиям. В этом изучении истории человеческого разума, в этом изучении нас самих, наших истинных «я», Индия занимает место, не уступающее ни одной другой стране. Какую бы сферу человеческого разума ни выбрали для специального изучения — язык, религию, мифологию или философию, законы, обычаи, первобытное искусство или первобытную науку — мы должны обратиться к Индии, потому что некоторые из самых ценных и поучительных материалов по истории человечества хранятся там, и только там. Он красноречиво выступает против сужения нашего горизонта до истории греков и римлян, саксов и кельтов с тусклым фоном Палестины, Египта и Вавилона, оставляя без внимания наших ближайших интеллектуальных родственников, ариев Индии, создателей этого удивительнейшего языка — санскрита, соавторов в построении наших фундаментальных концепций, отцов самых естественных из естественных религий, творцов самых прозрачных мифологий, изобретателей самой тонкой философии и дарителей самых сложных законов. Цель исторического изучения — позволить каждому поколению извлекать пользу из опыта тех, кто пришел раньше, и продвигаться к более высоким целям, не будучи обязанным начинать заново с той же точки, что и его предки, подобно любому роду животных. Тот, кто мало знает о своих предшественниках, скорее всего, мало будет заботиться о тех, кто придет следом. «Жизнь была бы для него цепью из песка, в то время как она должна быть своего рода электрической цепью, которая заставляет наши сердца дрожать и вибрировать от самых древних мыслей прошлого, так же как и от самых далеких надежд будущего».

Это ни в каком смысле не преувеличение. Как бы глубоко ни проникали наука и исследования, как бы обширно ни было поле, занятое гением и искусством, им предстоит совершить еще геркулесов труд, прежде чем Индия отдаст все свое богатство знаний. Мировая литература во все века была богато снабжена, если не фактически вдохновлена, из этого источника. Мудрость древних, столь восхваляемая в ранних писаниях евреев, греков и финикийцев, была в изобилии представлена в преданиях этих мудрецов Востока.

Первые ионийские мудрецы зажгли факел философии у алтаря Зороастра. Завоевание Малой Азии персами привело Фалеса, Анаксимена и Гераклита в контакт с иранскими догмами. Внесенная таким образом закваска оказала мощное влияние на всю массу греческой мысли. Мы находим легким проследить ее действие на мнения в более поздние периоды и среди новых народов. Кант, Гегель, Стюарт и Гамильтон, так же как Платон, Зенон и Аристотель, имели своих прообразов в мире и древности за пределами. Даже первый Заратуштра был выразителем, а не создателем Религии и Науки Света. Таким образом, этот путь возвращает нас к древней арийской родине — источнику, из которого вытекло так много золотых потоков. В санскритских книгах и мантрах мы должны искать сокровища, которые делают человеческие души богатыми. Возможно, мы были слишком склонны рассматривать тот прежний мир как страну чудес, репозиторий фольклора или театр грубого и отталкивающего суеверия. Теперь от нас требуется, ради беспристрастности и справедливости, пересмотреть такие представления. Эти первобытные народы, по-своему и на языке, родственном нашему, поклонялись Отцу на небесах и созерцали будущее души с твердой и несомненной надеждой.

И они, наблюдая мириады рас, существующих между человеком и монадой, не считали мир за пределами пустым и небытием. Считалось, что разумные существа всех степеней населяют область между смертными и Бесконечным. Ангелы и архангелы, и духи праведников, ставших совершенными — девы и питри, как они их называли, — служили у престола Верховного Существа и обитали в различных сферах вселенского пространства. Большая часть различий между нашим мышлением и их состоит в названиях, а не в сущности наших верований.

Таким образом, мы можем быть готовы принять то, чему Индия может нас научить. На ее классическом диалекте, санскрите, мы можем прочитать, с каким успехом дети людей, которые отправились из древней арийской родины в Пенджаб и Арьяварту, отважились «взглянуть внутрь себя, вверх на нечто, не являющееся ими самими, и увидеть, не смогут ли они понять хоть немного истинный смысл той тайны, которую мы называем жизнью на земле». Было совершенно естественно, как и совершенно правильно, что, как только созерцатель ловил взгляд Бесконечного за пределами, образ запечатлевался в его сенсориуме, как это было бы в случае взгляда на солнце, и в результате он воспринимал бы это Бесконечное во всем, на что смотрел. Таким образом, для санскритоязычного ария, как и для просвещенного ума наших дней, не видеть этого было полнейшей слепотой. То, что мы называем наукой, законом, моралью, религией, было, по его мнению, одинаково пронизано этой концепцией Божественного присутствия, иначе это было бы меньше, чем сон, который не привел к пробуждению. Он был последователем света, не от чувств или логического понимания, а от вечного мира. Не будем останавливаться на какой-либо более темной стороне картины. Облака темны для тех, кто под ними; но на верхней стороне, где светит солнце, они сияют золотым блеском. Будем готовы созерцать Индию по-братски и с той стороны, где сияние Божественного проливает ослепительное освещение.

АЛЕКСАНДР УАЙЛДЕР.

Ньюарк, штат Нью-Джерси, 14 мая 1883 г.

ИНДИЯ.

ЛЕКЦИЯ I.

ЧЕМУ МОЖЕТ НАУЧИТЬ НАС ИНДИЯ?

Когда я получил от Совета исторических исследований в Кембридже приглашение прочитать курс лекций, специально предназначенный для кандидатов на Индийскую гражданскую службу, я некоторое время колебался, крайне сомневаясь, смогу ли я в нескольких публичных выступлениях сказать что-то, что будет им действительно полезно для сдачи экзаменов. Помощь молодым людям в сдаче экзаменов, по-видимому, стала теперь главной, если не единственной целью университетов; и ни для какой категории студентов сдача экзаменов, и сдача их хорошо, не является более важной, чем для кандидатов на Индийскую гражданскую службу.

Но хотя я боялся, что посещение нескольких публичных лекций, подобных тем, что я мог дать, вряд ли принесет пользу кандидату, который еще не был полностью готов пройти через огненное испытание трех лондонских экзаменов, я, с другой стороны, не мог полностью закрыть глаза на тот факт, что, в конце концов, университеты были предназначены не целиком или даже не главным образом как ступеньки к экзамену, но что есть нечто другое, чему университеты могут и должны учить — более того, я совершенно уверен, что они изначально были предназначены учить — нечто, что, возможно, не имеет рыночной стоимости перед экзаменационной комиссией, но что имеет постоянную ценность для всей нашей жизни, и это — подлинный интерес к нашей работе, и, более того, любовь к нашей работе, и, более того, истинная радость и счастье в нашей работе. Если университет может научить этому, если он может привить этот один маленький живой росток в умы молодых людей, которые приходят сюда учиться и готовить себя к битве жизни, и к тому, что еще труднее встретить, — к ежедневной скучной рутине жизни, тогда, я убежден, университет сделал больше и принес более длительную пользу своим ученикам, чем помогая им сдать самые трудные экзамены и занять высшее место среди лучших выпускников.

К сожалению, тот вид работы, который сейчас требуется для сдачи одного экзамена за другим, тот процесс зубрежки и натаскивания, который в последнее время был доведен до высочайшей степени совершенства, часто имеет прямо противоположный эффект, и вместо того, чтобы возбуждать аппетит к работе, он склонен вызывать безразличие, если не своего рода интеллектуальную тошноту, которая может длиться всю жизнь.

И нигде это не вызывает таких опасений, как в случае с кандидатами на Индийскую гражданскую службу. После того как они сдали свой первый экзамен для поступления на Индийскую гражданскую службу и доказали, что получили преимущества либерального образования и приобрели те общие знания по классике, истории и математике, которые предоставляются в наших государственных школах и, несомненно, составляют лучший и самый надежный фундамент для всех более специальных и профессиональных занятий в дальнейшей жизни, они внезапно оказываются оторванными от своих прежних занятий и своих прежних друзей и вынуждены браться за новые предметы, которые многим из них кажутся странными, чужеродными, если не отталкивающими. Странные алфавиты, странные языки, странные имена, странные литературы и законы должны быть встречены, «освоены», как это называется, не по выбору, а по суровой необходимости. Весь курс обучения в течение двух лет определен для них, предметы установлены, книги предписаны, экзамены регламентированы, и нет времени смотреть ни направо, ни налево, если кандидат хочет быть уверенным в том, что преодолеет каждое последующее препятствие в хорошем стиле и без происшествий.

Я прекрасно знаю, что с этим ничего нельзя поделать. Я не выступаю против системы экзаменов в целом, если только они проводятся разумно; более того, будучи сам старым экзаменатором, я чувствую себя обязанным сказать, что объем знаний, предъявляемых в готовом виде на этих экзаменах, по моему мнению, просто поразителен. Но хотя ответы есть на бумаге, вереницы дат, списки королевских имен и битв, неправильные глаголы, статистические цифры и все, что угодно, как редко мы находим, что сердце кандидатов лежит к работе, которую они должны делать. Результаты, безусловно, самые обширные и объемные, но они редко содержат искру оригинальной мысли или даже умную ошибку. Это работа, сделанная по необходимости, или, будем справедливы, из чувства долга, но это редко, или почти никогда, не бывает трудом любви.

Почему же так должно быть? Почему изучение греческого или латыни — поэзии, философии, законов и искусства Греции и Италии — кажется нам близким, почему оно вызывает даже определенный энтузиазм и вызывает всеобщее уважение, в то время как изучение санскрита и древней поэзии, философии, законов и искусства Индии рассматривается в лучшем случае как любопытное, а большинством людей считается бесполезным, утомительным, если не абсурдным?

И, как ни странно, это чувство существует в Англии больше, чем в любой другой стране. Во Франции, Германии и Италии, даже в Дании, Швеции и России с именем Индии связано смутное очарование. Одно из самых красивых стихотворений на немецком языке — «Мудрость брахманов» Рюккера, на мой взгляд, более богатое мыслью и более совершенное по форме, чем даже «Западно-восточный диван» Гёте. Ученый, изучающий санскрит в Германии, считается посвященным в глубокие и темные тайны древней мудрости, а человека, который путешествовал по Индии, даже если он открыл только Калькутту, Бомбей или Мадрас, слушают как второго Марко Поло. В Англии студент-санскритолог обычно считается занудой, а старый индийский чиновник, если он начинает описывать чудеса Элефанты или Башни молчания, рискует вызвать уход слушателей.

Действительно, есть несколько востоковедов, чьи работы читают и которые приобрели определенную известность в Англии, потому что они были действительно людьми необычайного гения и вошли бы в число великих слав страны, если бы не несчастье, что их энергия была посвящена индийской литературе — я имею в виду сэра Уильяма Джонса, «одного из самых просвещенных сынов человеческих», как называл его доктор Джонсон, и Томаса Коулбрука. Но имена других, кто также проделал хорошую работу в свое время, таких как Баллантайн, Бьюкенен, Кэри, Кроуфорд, Дэвис, Эллиот, Эллис, Хоутон, Лейден, Маккензи, Марсден, Мьюр, Принсеп, Реннелл, Тернер, Апхэм, Валлих, Уоррен, Уилкинс, Уилсон и многих других, едва ли известны за пределами узкого круга востоковедов; и их работы тщетно ищут в библиотеках, которые претендуют на то, чтобы с определенной полнотой представлять основные отрасли науки и образования в Англии.

Сколько раз, когда я советовал молодым людям, кандидатам на Индийскую гражданскую службу, посвятить себя прежде всего изучению санскрита, мне говорили: «Какая польза нам изучать санскрит? Есть переводы «Шакунталы», «Ману» и «Хитопадеши», а что еще есть в этой литературе, что стоит читать? Калидаса может быть очень милым, и законы Ману очень любопытны, и басни «Хитопадеши» очень причудливы; но вы же не станете сравнивать санскритскую литературу с греческой или рекомендовать нам тратить время на копирование и редактирование санскритских текстов, которые либо не учат нас ничему, чего мы еще не знаем, либо учат нас чему-то, что мы не хотим знать?»

Это кажется мне самым прискорбным заблуждением, и главной целью моих лекций будет попытка развеять его или, во всяком случае, максимально смягчить. Я не буду пытаться доказать, что санскритская литература так же хороша, как греческая. Зачем нам всегда сравнивать? Изучение греческой литературы имеет свою цель, а изучение санскритской литературы — свою; но в чем я убежден и в чем надеюсь убедить вас, так это в том, что санскритская литература, если ее изучать в правильном духе, полна человеческих интересов, полна уроков, которых даже греческая никогда не могла бы нас научить, предмет, достойный занять досуг, и даже больше, чем досуг, каждого индийского чиновника; и, безусловно, лучшее средство заставить любого молодого человека, которому предстоит провести двадцать пять лет своей жизни в Индии, чувствовать себя дома среди индийцев, как соратник среди соратников, а не как чужак среди чужаков. Для него будет изобилие полезной и интереснейшей работы, если только он захочет ее делать, работы, которую он тщетно искал бы в Италии или Греции, или даже среди пирамид Египта или дворцов Вавилона.

Теперь вы поймете, почему я выбрал в качестве названия своих лекций «Чему может научить нас Индия?». Правда, есть много вещей, которым Индия должна научиться у нас; но есть и другие вещи, и в некотором смысле очень важные вещи, которым мы тоже можем научиться у Индии.

Если бы я оглядел весь мир, чтобы найти страну, наиболее богато одаренную всеми богатствами, силой и красотой, которые может даровать природа — в некоторых частях настоящий рай на земле, — я бы указал на Индию. Если бы меня спросили, под каким небом человеческий разум наиболее полно развил некоторые из своих самых ценных даров, наиболее глубоко размышлял над величайшими проблемами жизни и нашел решения некоторых из них, которые вполне заслуживают внимания даже тех, кто изучал Платона и Канта, — я бы указал на Индию. И если бы я спросил себя, из какой литературы мы, здесь, в Европе, мы, которые были воспитаны почти исключительно на мыслях греков и римлян и одной семитской расы, еврейской, можем извлечь то корректирующее средство, которое наиболее необходимо для того, чтобы сделать нашу внутреннюю жизнь более совершенной, более всеобъемлющей, более универсальной, на самом деле более истинно человеческой, жизнь не только для этой жизни, но преображенную и вечную жизнь, — снова я бы указал на Индию.

Я знаю, вы удивитесь, услышав, как я это говорю. Я знаю, что особенно те, кто провел много лет активной жизни в Калькутте, Бомбее или Мадрасе, будут в ужасе от мысли, что человечество, которое они там встречают, будь то на базарах, в судах или в так называемом туземном обществе, может преподать нам какие-то уроки.

Позвольте мне поэтому сразу объяснить моим друзьям, которые могли жить в Индии годами в качестве гражданских служащих, офицеров, миссионеров или купцов и которые должны знать об этой стране гораздо больше, чем тот, кто никогда не ступал на почву Арьяварты, что мы говорим о двух очень разных Индиях. Я думаю главным образом об Индии такой, какой она была тысячу, две тысячи, может быть, три тысячи лет назад; они думают об Индии сегодняшнего дня. И опять же, думая об Индии сегодняшнего дня, они вспоминают главным образом Индию Калькутты, Бомбея или Мадраса, Индию городов. Я смотрю на Индию деревенских общин, истинную Индию индийцев.

Что я хочу показать вам, я имею в виду прежде всего кандидатов на Индийскую гражданскую службу, так это то, что эта Индия тысячелетней, двухтысячелетней или трехтысячелетней давности, да и Индия сегодняшнего дня тоже, если только вы знаете, где ее искать, полна проблем, решение которых касается всех нас, даже нас в этой Европе девятнадцатого века.

Если вы приобрели какие-то особые вкусы здесь, в Англии, вы найдете много способов удовлетворить их в Индии; и тот, кто научился интересоваться любой из великих проблем, занимающих лучших мыслителей и деятелей на родине, конечно, не должен бояться, что Индия окажется для него интеллектуальным изгнанием.

Если вас интересует геология, для вас найдется работа от Гималаев до Цейлона.

Если вы любите ботанику, там есть флора, достаточно богатая для многих Гукеров.

Если вы зоолог, подумайте о Геккеле, который как раз сейчас мчится через индийские леса и занимается дноуглубительными работами в индийских морях, и для которого пребывание в Индии подобно осуществлению самой яркой мечты его жизни.

Если вы интересуетесь этнологией, то Индия — это как живой этнологический музей.

Если вы любите археологию, если вы когда-либо помогали при вскрытии кургана в Англии и знаете восторг от нахождения фибулы, ножа или кремня в куче мусора, прочитайте только «Ежегодные отчеты Археологической службы Индии» генерала Каннингема, и вы будете с нетерпением ждать времени, когда сможете взять лопату и выявить древние вихары или колледжи, построенные буддийскими монархами Индии.

Если вы когда-либо развлекались коллекционированием монет, то почва Индии изобилует монетами: персидскими, карийскими, фракийскими, парфянскими, греческими, македонскими, скифскими, римскими и магометанскими. Когда Уоррен Гастингс был генерал-губернатором, на берегу реки в провинции Бенарес был найден глиняный горшок, содержащий сто семьдесят два золотых дарика. Уоррен Гастингс считал, что делает самый щедрый подарок своим хозяевам, который когда-либо был в его силах послать им, преподнеся эти древние монеты Суду директоров. История гласит, что они были отправлены в переплавку. Во всяком случае, они исчезли, когда Уоррен Гастингс вернулся в Англию. От вас зависит предотвратить возрождение такого вандализма.

В одном из последних номеров «Азиатского журнала Бенгалии» вы можете прочитать об открытии сокровища, почти столь же богатого золотом, как некоторые гробницы, вскрытые доктором Шлиманом в Микенах, более того, я должен добавить, возможно, не совсем не связанного с некоторыми сокровищами, найденными в Микенах; однако почти никто не обратил на это внимания в Англии!

Изучение мифологии приобрело совершенно новый характер, главным образом благодаря свету, пролитому на него древней ведийской мифологией Индии. Но хотя фундамент истинной науки о мифологии был заложен, все детали еще предстоит разработать, и это можно было бы сделать нигде лучше, чем в Индии.

Даже изучение басен обязано своей новой жизнью Индии, откуда различные миграции басен прослеживались в разное время и по разным каналам с Востока на Запад. Буддизм теперь известен как главный источник наших легенд и притч. Но здесь тоже многие проблемы все еще ждут своего решения. Подумайте, например, об аллюзии на басню об осле в львиной шкуре, которая встречается в «Кратиле» Платона. Была ли она заимствована с Востока? Или возьмите басню о ласке, превращенной Афродитой в женщину, которая, увидев мышь, не могла удержаться от того, чтобы не прыгнуть на нее. Это тоже очень похоже на санскритскую басню; но как тогда она могла быть принесена в Грецию достаточно рано, чтобы появиться в одной из комедий Страттиса, около 400 г. до н. э.? Здесь тоже еще много работы.

Мы можем вернуться еще дальше в древность и все еще найти странные совпадения между легендами Индии и легендами Запада, не будучи пока в состоянии сказать, как они путешествовали — с Востока на Запад или с Запада на Восток. То, что во времена Соломона существовал канал связи между Индией, Сирией и Палестиной, установлено вне всяких сомнений, я полагаю, определенными санскритскими словами, которые встречаются в Библии как названия предметов экспорта из Офира, предметов, таких как слоновая кость, обезьяны, павлины и сандаловое дерево, которые, взятые вместе, не могли быть экспортированы ни из какой другой страны, кроме Индии. И нет никаких оснований полагать, что торговые отношения между Индией, Персидским заливом, Красным морем и Средиземноморьем были когда-либо полностью прерваны, даже во времена, когда, как предполагается, была написана Книга Царств.

Теперь вы помните суд Соломона, который всегда восхищал как доказательство великой юридической мудрости среди евреев. Должен признаться, что, не имея юридического склада ума, я никогда не мог подавить некоторую дрожь, читая решение Соломона: «Рассеките живое дитя надвое и отдайте половину одной, а половину другой».

Позвольте мне теперь рассказать вам ту же историю, как ее рассказывают буддисты, чей священный канон полон таких легенд и притч. В Канджуре, который является тибетским переводом буддийской Трипитаки, мы также читаем о двух женщинах, каждая из которых претендовала на то, что она мать одного и того же ребенка. Царь, долго выслушивая их ссоры, сдался, посчитав безнадежным решить, кто является настоящей матерью. После этого Вишакха вышла вперед и сказала: «Какой смысл допрашивать и перекрестно допрашивать этих женщин? Пусть они возьмут мальчика и разберутся между собой». После этого обе женщины набросились на ребенка, и когда драка стала ожесточенной, ребенок был ушиблен и начал плакать. Тогда одна из них отпустила его, потому что не могла вынести плача ребенка.

Это решило вопрос. Царь отдал ребенка настоящей матери, а другую велел высечь розгами.

Это кажется мне, если не более примитивной, то более естественной формой истории — показывающей более глубокое знание человеческой природы и больше мудрости, чем даже мудрость Соломона.

Многие из вас, возможно, изучали не только языки, но и науку о языке, и есть ли страна, в которой некоторые из самых важных проблем этой науки, скажем, только рост и упадок диалектов или возможное смешение языков, в отношении не только слов, но и грамматических элементов, могут быть изучены с большей пользой, чем среди арийских, дравидийских и мундаязычных жителей Индии, когда они вступают в контакт со своими различными захватчиками и завоевателями: греками, юэчжи, арабами, персами, моголами и, наконец, англичанами?

Опять же, если вы изучаете юриспруденцию, в Индии есть история права, которую предстоит исследовать, очень отличающаяся от того, что известно об истории права в Греции, Риме и Германии, но как своими контрастами, так и сходствами полная предложений для изучающего сравнительную юриспруденцию. Новые материалы обнаруживаются каждый год, как, например, так называемые Дхарма- или Самаячарика-сутры, которые послужили материалом для более поздних метрических юридических книг, таких как знаменитые законы Ману. То, что когда-то называлось «Сводом законов Ману» и уверенно относилось к 1200 или, по крайней мере, 500 г. до н. э., теперь неуверенно относится, возможно, к IV веку н. э. и называется ни Сводом, ни Сводом законов, и уж тем более не Сводом законов Ману.

Если вы научились ценить значение недавних исследований предшественников всякого права, а именно основания и роста простейших политических сообществ — а нигде у вас не могло быть лучших возможностей для этого, чем здесь, в Кембридже, — вы найдете перед собой поле для наблюдений в еще существующих деревенских поместьях в Индии, которые с лихвой окупят тщательное исследование.

И возьмите то, о чем, в конце концов, признаемся мы или отрицаем, мы заботимся в этой жизни больше, чем о чем-либо другом — более того, о чем часто заботятся гораздо больше те, кто отрицает, чем те, кто признает — возьмите то, что поддерживает, пронизывает и направляет все наши действия, мысли и надежды — без чего не может быть ни деревенской общины, ни империи, ни обычая, ни закона, ни права, ни неправды — возьмите то, что, наряду с языком, наиболее прочно установило специфический и постоянный барьер между человеком и зверем — что одно сделало жизнь возможной и сносной, и что, будучи глубочайшим, хотя часто скрытым источником индивидуальной жизни, является также фундаментом всей национальной жизни — историю всех историй, и все же тайну всех тайн — возьмите религию, и где вы сможете изучить ее истинное происхождение, ее естественный рост и ее неизбежный упадок лучше, чем в Индии, родине брахманизма, месте рождения буддизма и убежище зороастризма, даже сейчас матери новых суеверий — и почему бы не стать в будущем возрожденным ребенком чистейшей веры, если только она будет очищена от пыли девятнадцати столетий?

Вы везде в Индии окажетесь между огромным прошлым и огромным будущим, с возможностями, которые старый мир мог предложить лишь изредка, если вообще мог. Возьмите любой из жгучих вопросов дня — народное образование, высшее образование, парламентское представительство, кодификация законов, финансы, эмиграция, закон о бедных; и есть ли у вас что-то, чему можно научить и что можно попробовать, или что-то, что можно наблюдать и чему можно научиться, Индия предоставит вам лабораторию, подобной которой нет нигде. Тот самый санскрит, изучение которого поначалу может показаться вам таким утомительным и бесполезным, если только вы продолжите его, как вы можете продолжать его здесь, в Кембридже, лучше, чем где-либо еще, откроет перед вами обширные пласты литературы, до сих пор почти неизвестные и неисследованные, и позволит вам заглянуть в слои мысли, более глубокие, чем любые, которые вы знали раньше, и богатые уроками, которые взывают к глубочайшим симпатиям человеческого сердца.

Поверьте, если только вы сможете найти досуг, вы найдете в Индии много работы для своих часов досуга.

Индия — это не, как вы можете себе представить, далекая, странная или, в крайнем случае, любопытная страна. Индия в будущем принадлежит Европе, она занимает свое место в индоевропейском мире, она занимает свое место в нашей собственной истории и в том, что является самой жизнью истории, — в истории человеческого разума.

Вы знаете, как некоторые из лучших талантов и благороднейших гениев нашего века были посвящены изучению развития внешнего или материального мира, росту земли, первому появлению живых клеток, их комбинации и дифференциации, ведущим к началу органической жизни и ее неуклонному прогрессу от низших к высшим стадиям. Разве нет также внутреннего и интеллектуального мира, который должен быть изучен в его историческом развитии, от первого появления предикативных и демонстративных корней, их комбинации и дифференциации, ведущих к началу рациональной мысли в ее неуклонном прогрессе от низших к высшим стадиям? И в этом изучении истории человеческого разума, в этом изучении нас самих, наших истинных «я», Индия занимает место, не уступающее ни одной другой стране. Какую бы сферу человеческого разума вы ни выбрали для своего специального изучения, будь то язык, или религия, или мифология, или философия, будь то законы или обычаи, первобытное искусство или первобытная наука, везде вы должны обращаться к Индии, хотите вы того или нет, потому что некоторые из самых ценных и поучительных материалов по истории человечества хранятся в Индии, и только в Индии.

И, пытаясь таким образом объяснить тем, чья судьба вскоре будет связана с Индией, истинное положение, которое эта удивительная страна занимает или должна занимать во всемирной истории, я, возможно, смогу в то же время обратиться к симпатиям других членов этого университета, показав им, насколько несовершенными всегда должны оставаться наши знания о всемирной истории, наше понимание развития человеческого интеллекта, если мы сузим наш горизонт до истории греков и римлян, саксов и кельтов с тусклым фоном Палестины, Египта и Вавилона и оставим без внимания наших ближайших интеллектуальных родственников, ариев Индии, создателей удивительнейшего языка — санскрита, соавторов в построении наших фундаментальных концепций, отцов самых естественных из естественных религий, творцов самых прозрачных мифологий, изобретателей самой тонкой философии и дарителей самых сложных законов.

Есть много вещей, которые мы считаем существенными в либеральном образовании, целые главы истории, которые мы преподаем в наших школах и университетах, которые ни на минуту не могут сравниться с главой, относящейся к Индии, если только ее правильно понять и свободно интерпретировать.

В наше время, когда изучение истории грозит стать почти невозможным — такова масса деталей, которые историки собирают в архивах и выплескивают перед нами в монографиях, — мне кажется более чем когда-либо обязанностью истинного историка найти реальную пропорцию вещей, расположить свои материалы в соответствии со строжайшими правилами художественной перспективы и полностью оставить вне поля зрения все то, что может быть справедливо проигнорировано нами в нашем собственном прохождении по исторической сцене мира. Именно эта способность обнаруживать то, что действительно важно, отличает истинного историка от простого летописца, в глазах которого все важно, особенно если он сам это открыл. Думаю, это был Фридрих Великий, который, вздыхая об истинном историке своего правления, горько жаловался, что те, кто писал историю Пруссии, никогда не забывали описывать пуговицы на его мундире. И именно о таких исторических трудах, вероятно, думал Карлейль, когда говорил, что продрался через них всех, но что ничто никогда не заставит его передать даже их имена и названия потомству. И все же как много есть даже в историях Карлейля того, что можно было бы безопасно предать забвению!

Зачем нам нужно знать историю? Почему история составляет признанную часть нашего гуманитарного образования? Просто потому, что все мы, каждый из нас, должны знать, как мы стали тем, кто мы есть, чтобы каждое поколение не начинало путь с той же точки и не трудилось на той же ниве, а, пользуясь опытом предшественников, могло продвигаться к более высоким целям и благородным стремлениям. Подобно тому как ребенок, взрослея, может спросить отца или деда, кто построил дом, в котором они живут, или кто расчистил поле, дающее им пропитание, мы спрашиваем историка, откуда мы пришли и как стали обладателями того, что называем своим. Впоследствии история может поведать нам много полезного и занимательного, своего рода сплетни, которые ребенок мог бы услышать от матери или бабушки; но прежде всего и превыше всего история призвана научить нас тому, каковы наши истоки, кто наши предки и каково наше происхождение.

Нашими главными интеллектуальными предками, несомненно, являются евреи, греки, римляне и саксы, и мы здесь, в Европе, не назвали бы образованным или просвещенным человека, который не осознавал бы долга перед своими интеллектуальными предками в Палестине, Греции, Риме и Германии. Вся прошлая история мира была бы для него тьмой, и, не зная, что сделали для него предшественники, он, вероятно, мало заботился бы о том, чтобы сделать что-то для тех, кто придет после него. Жизнь была бы для него песчаной цепью, тогда как она должна быть своего рода электрической цепью, заставляющей наши сердца трепетать и вибрировать как от древнейших мыслей прошлого, так и от самых далеких надежд будущего.

Начнем с нашей религии. Никто не может понять даже историческую возможность христианской религии, не зная ничего об еврейском народе, который следует изучать главным образом по страницам Ветхого Завета. А чтобы оценить истинное отношение евреев к остальному древнему миру, понять, какие идеи были сугубо их собственными, а какие они разделяли с другими представителями семитского племени, или какие моральные и религиозные импульсы они получили от исторического контакта с другими народами древности, совершенно необходимо уделить внимание истории Вавилона, Ниневии, Финикии и Персии. Это могут показаться далекие страны и забытые народы, и многие могли бы сказать: «Пусть мертвые хоронят своих мертвецов; что нам до этих мумий?» И все же такова удивительная непрерывность истории, что я легко мог бы показать вам многое, чем мы — даже мы, собравшиеся здесь, — обязаны Вавилону, Ниневии, Египту, Финикии и Персии.

Каждый, у кого есть часы, обязан вавилонянам делением часа на шестьдесят минут. Возможно, это не самое удачное деление, но, как бы то ни было, оно пришло к нам от греков и римлян, а к ним — из Вавилона. Шестидесятеричная система счисления — сугубо вавилонская. Гиппарх в 150 г. до н. э. заимствовал ее из Вавилона, Птолемей в 150 г. н. э. придал ей более широкое распространение, а французы, когда они десятично перекраивали все остальное, пощадили циферблаты наших часов и оставили их с шестьюдесятью вавилонскими минутами.

Каждый, кто пишет письмо, обязан своим алфавитом римлянам и грекам; греки обязаны своим алфавитом финикийцам, а финикийцы научились ему в Египте. Возможно, это весьма несовершенный алфавит — как скажут вам все исследователи фонетики, — но, каков он есть и каким был, мы обязаны им древним финикийцам и египтянам, и в каждой выводимой нами букве скрыта мумия древнеегипетского иероглифа.

Чем мы обязаны персам? Кажется, не многим, ибо они не были особо изобретательным народом, и то, что они знали, они в основном переняли у своих соседей — вавилонян и ассирийцев. И все же мы им кое-чем обязаны. Прежде всего, мы в большом долгу перед ними за то, что они позволили грекам победить себя; ибо подумайте, чем стал бы мир, если бы персы победили греков при Марафоне и поработили — а значит, уничтожили — гений Древней Греции. Впрочем, это можно назвать скорее невольным вкладом в прогресс человечества, и я упоминаю об этом лишь для того, чтобы показать, насколько близко не только греки и римляне, но и саксы и англосаксы были к тому, чтобы стать парсами или огнепоклонниками.

Но я могу упомянуть по крайней мере один добровольный дар, пришедший к нам из Персии, — это соотношение серебра и золота в нашей биметаллической валюте. Это соотношение, несомненно, было впервые определено в Вавилонии, но практическое и историческое значение оно приобрело в Персидской империи и оттуда распространилось на греческие колонии в Азии, а затем в Европу, где с небольшими изменениями сохраняется до наших дней.

Талант делился на шестьдесят мин, мина — на шестьдесят сиклей. Здесь мы снова видим вавилонскую шестидесятеричную систему — систему, которая, как я полагаю, обязана своим происхождением и популярностью тому факту, что число шестьдесят имеет наибольшее количество делителей. Сикль переводился на греческий как статер, и афинский золотой статер, подобно персидскому золотому статеру, вплоть до времен Креза, Дария и Александра, составлял шестидесятую часть мины золота, поэтому он был не так уж далек от нашего соверена. Пропорция серебра к золоту была установлена как тринадцать или тринадцать с одной третью к одному; и если вес серебряного сикля составлял тринадцать к десяти, то такая монета соответствовала бы почти в точности нашему флорину. Половина серебряного сикля была драхмой, и, следовательно, она была истинным предком нашего шиллинга.

Вы можете снова сказать, что любая попытка зафиксировать относительную стоимость серебра и золота является и всегда была большой ошибкой. И все же это показывает, насколько тесно связан мир и как, к добру или к худу, мы являемся теми, кто мы есть, не столько благодаря самим себе, сколько благодаря трудам и заботам тех, кто пришел до нас, наших истинных интеллектуальных предков, из чего бы ни состояла кровь, бежавшая в их жилах, или кости, составлявшие каркас их черепов.

И если верно в отношении религии, что никто не мог бы понять ее и оценить ее полный смысл, не зная ее происхождения и развития, то есть не зная кое-что о том, что могут открыть нам только клинописные надписи Месопотамии, иероглифические и иератические тексты Египта и исторические памятники Финикии и Персии, то это в равной степени верно и в отношении всех других элементов, составляющих всю нашу интеллектуальную жизнь. Если мы евреи или семиты в своей религии, то мы греки в своей философии, римляне в своей политике и саксы в своей морали; и из этого следует, что знание истории греков, римлян и саксов, или потока цивилизации из Греции в Италию и через Германию на эти острова, составляет существенный элемент того, что называется либеральным, то есть историческим и рациональным образованием.

Но тогда можно сказать: пусть этого будет достаточно. Давайте во что бы то ни стало знать все, что заслуживает внимания о наших подлинных духовных предках в великих исторических царствах мира; давайте будем благодарны за все, что мы унаследовали от египтян, вавилонян, финикийцев, евреев, греков, римлян и саксов. Но зачем приплетать Индию? Зачем добавлять новое бремя к тому, что каждый человек уже несет, прежде чем сможет назвать себя достаточно образованным? Что мы унаследовали от темных обитателей Инда и Ганга, чтобы нам пришлось добавлять их царские имена, даты и деяния в архивы нашей и без того перегруженной памяти?

В этой жалобе есть доля справедливости. Древние жители Индии не являются нашими интеллектуальными предками в том же прямом смысле, что евреи, греки, римляне и саксы; но тем не менее они представляют собой боковую ветвь той семьи, к которой мы принадлежим по языку, то есть по мышлению, и их исторические записи в некоторых отношениях простираются гораздо дальше всех других записей и сохранились до нас в столь совершенных и разборчивых документах, что мы можем извлечь из них уроки, которые невозможно получить нигде больше, и восполнить недостающие звенья в нашей интеллектуальной родословной, гораздо более важные, чем то недостающее звено (без которого мы вполне можем обойтись), — звено между обезьяной и человеком.

Я пока говорю не о литературе Индии как таковой, а о чем-то гораздо более древнем — языке Индии, или санскрите. Никто больше не предполагает, что санскрит был общим источником греческого, латыни и англосаксонского языков. Раньше так говорили, но давно доказано, что санскрит — лишь боковая ветвь того же ствола, из которого произрастают греческий, латынь и англосаксонский; и не только они, но и все тевтонские, все кельтские, все славянские языки, более того, языки Персии и Армении.

Что же тогда дает санскриту право на наше внимание и его высшую важность в глазах историка?

Прежде всего, его древность — ведь мы знаем санскрит в более ранний период, чем греческий. Но что гораздо важнее его чисто хронологической древности, так это то античное состояние сохранности, в котором этот арийский язык дошел до нас. Мир знал латынь и греческий веками, и, несомненно, чувствовалось, что между ними есть какое-то сходство. Но как объяснить это сходство? Иногда предполагалось, что латынь дает ключ к образованию греческого слова, иногда греческий, казалось, выдавал секрет происхождения латинского слова. Позже, когда стали изучать древние тевтонские языки, такие как готский и англосаксонский, а также древние кельтские и славянские языки, никто не мог не заметить определенного семейного сходства между ними всеми. Но как возникло такое сходство между этими языками и как, что гораздо труднее объяснить, возникли такие поразительные различия между ними, оставалось загадкой и порождало самые необоснованные теории, большинство из которых, как вы знаете, были лишены всякого научного фундамента. Однако как только санскрит вступил в круг этих языков, пришел свет, тепло и взаимное узнавание. Все они перестали быть чужими, и каждый сам собой занял свое место. Санскрит был старшей сестрой всех их и мог рассказать о многом, что другие члены семьи совсем забыли. И все же у других языков тоже была своя история; и именно из всех их историй вместе сложилась глава в истории человеческого разума, которая в некоторых отношениях важнее для нас, чем любая из других глав — еврейская, греческая, латинская или саксонская.

Процесс, с помощью которого была восстановлена та древняя глава истории, очень прост. Возьмите слова, которые встречаются в одной и той же форме и с тем же значением во всех семи ветвях арийской семьи, и вы получите в них самые подлинные и достоверные записи, в которых можно прочесть мысли наших истинных предков, прежде чем они стали индусами, персами, греками, римлянами, кельтами, тевтонами или славянами. Конечно, некоторые из этих древних хартий могли быть утрачены в той или иной из семи ветвей арийской семьи, но даже в этом случае, если они обнаруживаются в шести, пяти, четырех, трех или даже только двух ее первоначальных ветвях, сохраняется вероятность, если только мы не можем доказать более поздний исторический контакт между этими языками, что эти слова существовали до Великого арийского разделения. Если мы находим agni, означающее «огонь», в санскрите и ignis, означающее «огонь», в латыни, мы можем с уверенностью заключить, что огонь был известен неразделенным ариям, даже если нигде больше не встречается следов того же названия огня. И почему? Потому что нет никаких указаний на то, что латынь оставалась дольше объединена с санскритом, чем любой другой арийский язык, или что латынь могла заимствовать такое слово из санскрита после того, как эти два языка стали самостоятельными. У нас, однако, есть литовское ugnìs и шотландское ingle, чтобы показать, что славянские и, возможно, тевтонские языки также знали то же слово для огня, хотя со временем заменили его другими словами. Слова, как и все остальное, умирают, и почему они живут на одной почве, а на другой увядают и погибают, не всегда легко сказать. Что стало, например, с ignis во всех романских языках? Оно увяло и погибло, вероятно, потому, что после потери конечного безударного слога его стало неудобно произносить; и его место заняло другое слово, focus, которое в латыни означало «очаг», «камин», «алтарь».

Предположим, мы хотим узнать, знали ли древние арии до своего разделения мышь: нам нужно было бы только заглянуть в основные арийские словари, и мы нашли бы в санскрите mûsh, в греческом μῦς, в латыни mus, в старославянском мышь, в древневерхненемецком mûs, что позволяет нам сказать, что в столь отдаленное от нас время, которое мы склонны измерять скорее индийской, чем нашей собственной хронологией, мышь была известна, то есть была названа, была осмыслена и признана как отдельный вид, который нельзя спутать ни с какими другими вредителями.

А если бы мы спросили, был ли известен в то же отдаленное время враг мыши — кошка, мы вправе были бы решительно ответить: нет. Кошка в санскрите называется mârjâra и vidâla. В греческом и латыни слова, обычно приводимые как названия кошки, γαλἑη и αἴλουρος, mustella и feles, изначально обозначали не домашнюю кошку, а ласку или куницу. Названием настоящей кошки в греческом было κἁττα, в латыни catus, и эти слова дали названия для кошки во всех тевтонских, славянских и кельтских языках. Само животное, насколько нам известно в настоящее время, пришло в Европу из Египта, где его веками почитали и приручали; и поскольку это прибытие, вероятно, датируется IV веком н. э., мы вполне можем понять, что никакого общего названия для него не могло существовать, когда арийские народы разделились.

Таким образом, более или менее полная картина состояния цивилизации до арийского разделения может быть и была реконструирована, подобно мозаике, собранной из фрагментов древних камней; и я сомневаюсь, что, прослеживая историю человеческого разума, мы когда-нибудь доберемся до более глубокого пласта, чем тот, который открывается нам сходящимися лучами различных арийских языков.

И это еще не все; ибо даже тот праарийский язык, каким он был реконструирован по руинам, разбросанным в Индии, Греции, Италии и Германии, является явно результатом долгого, долгого процесса мышления. Человек содрогается перед хронологическими ограничениями, заглядывая в столь отдаленные периоды жизни. Но если мы находим санскрит как совершенный литературный язык, совершенно отличный от греческого и латыни, в 1500 г. до н. э., где могут встретиться те потоки санскрита, греческого и латыни, когда мы прослеживаем их до общего источника? И затем, когда мы проследили эти могучие национальные потоки до их общей точки встречи, даже тогда этот общий язык выглядит как скала, веками омываемая и сглаживаемая приливами и отливами мысли. Мы находим в этом языке такое соединение, например, как asmi — «я есть», греческое ὲσμι. Что отдали бы другие языки за такое чистое понятие, как «я есть»? Они могут сказать: «я стою», или «я живу», или «я расту», или «я становлюсь», но лишь немногим языкам дано сказать «я есть». Нам ничто не кажется более естественным, чем вспомогательный глагол «я есть»; но в действительности ни одно произведение искусства не требовало больших усилий, чем это маленькое слово «я есть». И все эти усилия лежат ниже уровня общего праарийского языка. Было открыто много разных путей, и их пробовали, чтобы прийти к такому соединению, как asmi, и такому понятию, как «я есть». Но все они были оставлены, и лишь этот один остался и сохранился навсегда во всех языках и всех диалектах арийской семьи. В as-mi, as — это корень, и в соединении as-mi предикативный корень as, «быть», сказуется о mi, «я». Но ни один язык не мог бы сразу породить столь пустой или, если хотите, столь общий корень, как as, «быть». As изначально означало «дышать», и от него у нас есть asu — «дыхание», «дух», «жизнь», также âs — «рот», латинское ôs, ôris. Путем постоянного износа этот корень as, «дышать», должен был сначала потерять все признаки своего первоначального материального характера, прежде чем он смог передать то чисто абстрактное значение существования без всякой квалификации, которое оказало высшим операциям мышления ту же услугу, которую нуль, также изобретение индийского гения, должен оказывать в арифметике. Кто скажет, как долго длилось трение, превратившее as, «дышать», в as, «быть»? И даже корень as, «дышать», был арийским корнем, не семитским, не туранским. Он обладал исторической индивидуальностью — это была работа наших предков, и он представляет собой нить, которая соединяет нас в наших мыслях и словах с теми, кто впервые мыслил за нас, с теми, кто впервые говорил за нас, и чьи мысли и слова люди все еще думают и говорят, хотя их отделяют от них тысячи, может быть, сотни тысяч лет.

Это то, что я называю историей в истинном смысле этого слова, нечто действительно стоящее того, чтобы знать, гораздо более, чем скандалы дворов или кровавые расправы народов, которые заполняют так много страниц наших учебников истории. И вся эта работа только начинается, и всякий, кто захочет потрудиться в этих древнейших исторических архивах, найдет множество открытий, которые можно сделать, — и все же люди спрашивают: «Какая польза от изучения санскрита?»

Мы привыкаем ко всему и перестаем удивляться тому, что поразило бы наших отцов и перевернуло бы все их устоявшиеся представления, подобно внезапному землетрясению. Каждый ребенок теперь учит в школе, что английский — это арийский или индоевропейский язык, что он принадлежит к тевтонской ветви и что эта ветвь вместе с италийской, греческой, кельтской, славянской, иранской и индийской ветвями происходит из одного ствола и образует вместе великую арийскую или индоевропейскую языковую семью.

Но это, хотя сейчас и преподается в наших начальных школах, на самом деле всего пятьдесят лет назад было подобно открытию нового горизонта мира интеллекта и расширению чувства теснейшего братства, которое заставило нас чувствовать себя как дома там, где раньше мы были чужими, и превратило миллионы так называемых варваров в наших собственных родных и близких. Говорить на одном языке означает более тесный союз, чем пить одно молоко; и санскрит, древний язык Индии, по существу тот же язык, что греческий, латынь и англосаксонский. Это урок, который мы никогда не усвоили бы, если бы не изучение индийского языка и литературы, и если бы Индия не научила нас ничему другому, она научила бы нас большему, чем почти любой другой язык когда-либо.

Весьма забавно, хотя и поучительно, читать то, что писали ученые и философы, когда этот новый свет впервые забрезжил миру. Они не хотели этого, они не верили, что может быть какая-либо общность происхождения между народами Афин и Рима и так называемыми «ниггерами» Индии. Классический ученый высмеивал эту идею, и я сам до сих пор помню то время, когда я был студентом в Лейпциге и начал изучать санскрит, с каким презрением мои учителя, такие люди, как Готфрид Герман, Гаупт, Вестерман, Штальбаум и другие, относились к любым замечаниям о санскрите или сравнительной грамматике. Никто никогда не был так полностью высмеян в свое время, как профессор Бопп, когда он впервые опубликовал свою «Сравнительную грамматику санскрита, зендского, греческого, латинского и готского языков». Все были против него; и если при сравнении греческого и латыни с санскритом, готским, кельтским, славянским или персидским он случайно ставил хотя бы одно ударение неверно, крикам тех, кто не знал ничего, кроме греческого и латыни, и, вероятно, заглядывал в свои греческие словари, чтобы быть уверенным в своих ударениях, не было конца. Дугалд Стюарт, вместо того чтобы признать родство между индусами и шотландцами, скорее поверил бы, что весь санскритский язык и вся санскритская литература — заметьте, литература, охватывающая три тысячи лет и большая, чем древняя литература Греции или Рима, — были подделкой тех коварных жрецов, брахманов. Я помню также, как, когда я учился в школе в Лейпциге (а это была очень хорошая школа, с такими учителями, как Ноббе, Форбигер, Функхенель и Пальм — к тому же старая школа, которая могла похвастаться Лейбницем среди своих бывших учеников), я помню, говорю я, один из наших учителей (доктор Клее) сказал нам однажды днем, когда было слишком жарко, чтобы заниматься чем-то серьезным, что в Индии есть язык, на котором говорят, который почти такой же, как греческий и латынь, более того, как немецкий и русский. Сначала мы подумали, что это шутка, но когда увидели параллельные колонки числительных, местоимений и глаголов на санскрите, греческом и латыни, написанные на доске, мы почувствовали себя перед лицом фактов, перед которыми нужно было склониться. Все наши представления об Адаме и Еве, о рае, о Вавилонской башне, о Симе, Хаме и Иафете, а также о Гомере, Энее и Вергилии, казалось, кружились, пока, наконец, мы не собрали фрагменты и не попытались построить новый мир и жить с новым историческим сознанием.

Здесь вы увидите, почему я считаю определенное знание Индии существенной частью либерального или исторического образования. Концепция европейского человека изменилась и значительно расширилась благодаря нашему знакомству с Индией, и теперь мы знаем, что мы — нечто иное, чем то, чем мы себя считали. Предположим, американцы из-за каких-то катастрофических событий забыли свое английское происхождение и через две-три тысячи лет обнаружили, что владеют языком и идеями, которые они могли проследить исторически до определенной даты, но которые на ту дату казались как бы упавшими с неба, без какого-либо объяснения их происхождения и предыдущего развития; что бы они сказали, если бы внезапно им открылось существование английского языка и литературы, такими, какими они были в XVIII веке, — объясняя все, что казалось раньше почти чудесным, и решая почти каждый вопрос, который можно было задать? Что ж, это почти то же самое, что сделало для нас открытие санскрита. Оно добавило новый период к нашему историческому сознанию и оживило воспоминания нашего детства, которые, казалось, исчезли навсегда.

Кем бы мы ни были, теперь совершенно ясно, что много тысяч лет назад мы были чем-то, что еще не развилось в англичанина, или сакса, или грека, или индуса, но содержало в себе зачатки всех этих характеров. Странное существо, можете вы сказать. Да, но при всем том — вполне реальное существо, и к тому же предок, которым мы должны научиться гордиться, гораздо больше, чем любыми такими современными предками, как норманны, саксы, кельты и все остальные.

И это еще не все, что сделало для нас изучение санскрита и других арийских языков. Оно не только расширило наши взгляды на человека и научило нас принимать миллионы чужеземцев и варваров как членов одной семьи, но и придало всей древней истории человека реальность, которой она никогда не обладала прежде.

Мы много говорим и пишем о древностях, и если нам удается заполучить греческую статую, египетского сфинкса или вавилонского быка, наше сердце радуется, и мы строим музеи, более величественные, чем любые королевские дворцы, чтобы принять сокровища прошлого. Это совершенно правильно. Но осознаете ли вы, что каждый из нас обладает тем, что можно назвать богатейшим и самым удивительным Музеем древностей, более старым, чем любые статуи, сфинксы или быки? И где? Да в нашем собственном языке. Когда я использую такие слова, как «отец» или «мать», «сердце» или «слеза», «один», «два», «три», «здесь» и «там», я держу в руках монеты или жетоны, которые были в ходу еще до того, как появилась хоть одна греческая статуя, хоть один вавилонский бык, хоть один египетский сфинкс. Да, каждый из нас носит с собой богатейший и самый удивительный Музей древностей; и если он только знает, как обращаться с этими сокровищами, как тереть и полировать их, пока они снова не станут прозрачными, как расставить их и прочитать, они расскажут ему чудеса, более удивительные, чем все иероглифы и клинописные надписи вместе взятые. Истории, которые они рассказали нам, теперь начинают становиться старыми историями. Многие из вас слышали их раньше. Но пусть они не перестают быть чудесами, подобно многим вещам, которые перестают быть чудесами, потому что случаются каждый день. И не думайте, что вам больше нечего делать. В языке осталось еще больше чудес, которые предстоит открыть, чем когда-либо было открыто нам; более того, нет такого слова, каким бы обычным оно ни было, если только вы знаете, как разобрать его на части, подобно искусно сделанному произведению искусства, собранному тысячи лет назад самым искусным из художников — человеческим разумом, — которое не заставило бы вас слушать и удивляться больше, чем любая глава «Тысячи и одной ночи».

Но я не должен позволять себе уклоняться от своей основной темы. Все, что я хочу внушить вам в качестве введения, — это то, что результаты науки о языке, которые без помощи санскрита никогда не были бы получены, составляют существенный элемент того, что мы называем либеральным, то есть историческим образованием — образованием, которое позволит человеку сделать то, что французы называют s'orienter, то есть «найти свой Восток», «свой истинный Восток» и, таким образом, определить свое реальное место в мире; знать, по сути, порт, откуда человек отправился, курс, которым он следовал, и порт, к которому он должен держать путь.

Мы все пришли с Востока — все, что мы ценим больше всего, пришло к нам с Востока, и, отправляясь на Восток, не только те, кто получил специальную востоковедческую подготовку, но и каждый, кто пользовался преимуществами либерального, то есть по-настоящему исторического образования, должен чувствовать, что он отправляется в свой «старый дом», полный воспоминаний, если только он может их прочесть. Вместо того чтобы чувствовать, как ваши сердца уходят в пятки, когда в следующем году вы приблизитесь к берегам Индии, я хочу, чтобы каждый из вас мог почувствовать то, что чувствовал сэр Уильям Джонс, когда ровно сто лет назад он завершил свое долгое путешествие из Англии и увидел берега Индии, поднимающиеся на горизонте. В то время молодые люди, отправлявшиеся в страну чудес — Индию, не стыдились видеть сны и лицезреть видения; и вот сон, который видел, и видение, которое лицезрел сэр Уильям Джонс, тогда еще просто мистер Джонс:

«Когда я был в море в августе прошлого года (то есть в августе 1783 года), в моем последнем путешествии в эту страну (Индию), которую я давно и страстно желал посетить, я обнаружил однажды вечером, осматривая наблюдения дня, что Индия лежит перед нами, Персия — слева, в то время как бриз из Аравии дул почти нам в корму. Ситуация, столь приятная сама по себе и столь новая для меня, не могла не пробудить поток размышлений в уме, который с ранних лет привык созерцать с восторгом полные событий истории и приятные вымыслы этого Восточного мира. Это доставило мне невыразимое удовольствие — оказаться посреди столь благородного амфитеатра, почти окруженного обширными регионами Азии, которая всегда почиталась кормилицей наук, изобретательницей восхитительных и полезных искусств, сценой славных деяний, плодородной на произведения человеческого гения и бесконечно разнообразной в формах религии и правления, в законах, нравах, обычаях и языках, так же как и в чертах лица и цвете кожи людей. Я не мог не заметить, сколь важное и обширное поле еще не исследовано и сколь многие твердые преимущества не использованы».

Индии нужно больше таких мечтателей, как тот молодой мистер Джонс, стоящий в одиночестве на палубе своего судна и наблюдающий, как солнце ныряет в море, — с воспоминаниями об Англии позади и надеждами на Индию впереди, чувствующий присутствие Персии и ее древних монархов и вдыхающий бризы Аравии и ее пылкую поэзию. Такие мечтатели знают, как воплотить свои мечты в жизнь и как превратить свои видения в реальность.

И как это было сто лет назад, так это есть и сейчас; или, по крайней мере, так может быть сейчас. Есть много ярких снов, которые можно увидеть об Индии, и много ярких дел, которые можно совершить в Индии, если только вы захотите их совершить. Хотя многие великие и славные завоевания были сделаны в истории и литературе Востока со времен, когда сэр Уильям Джонс высадился в Калькутте, поверьте, ни одному молодому Александру здесь не нужно отчаиваться из-за того, что на древних берегах Инда и Ганга не осталось королевств, которые он мог бы завоевать.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[1] Плиний (VI. 26) сообщает нам, что в его дни ежегодный отток слитков в Индию в обмен на ее ценные продукты достигал огромной суммы в «пятьсот пятьдесят миллионов сестерциев». См. Э. Томас, «Индийский Балхара», стр. 13.

[2] Каннингем, в «Журнале Азиатского общества Бенгалии», 1881 г., стр. 184.

[3] Генерал Каннингем описывает это сокровище в «Журнале Азиатского общества Бенгалии» как найденное на северном берегу Окса в 1877 году и содержащее монеты от Дария до Антиоха Великого и Евтидема, царя Бактрии. Это, по-видимому, указывает на то, что оно было зарыто там в 208 г. до н. э., когда Бактрия была захвачена Антиохом, а Евтидем потерпел поражение. Монеты, фигуры и украшения, многие из них, были явно персидскими и, несомненно, были привезены в эту страну и сохранены победоносными генералами Александра. Некоторые произведения искусства, найденные доктором Шлиманом в Микенах, имеют персидский или ассирийский характер и похожи на те, что были найдены на Оксе. Профессор Форххаммер весьма правдоподобно предполагает, что это была добыча из персидского лагеря, которая была присуждена Микенам как их доля после свержения Мардония. — А. У.

[4] См. «Избранные эссе», том I, стр. 500, «Миграция басен».

[5] Кратил, 411 А. «Все же, раз уж я надел львиную шкуру, я не должен падать духом». Возможно, однако, это относится к Геркулесу, а не к басне об осле в львиной или тигриной шкуре. В «Хитопадеше» осла, почти умирающего от голода, хозяин посылает в поле кормиться. Чтобы защитить его, он надевает на него тигриную шкуру. Все идет хорошо, пока не приближается сторож, прячущийся под своим серым плащом и пытающийся застрелить тигра. Осел думает, что это серая ослица, начинает реветь и его убивают. О похожей басне у Эзопа см. Бенфей, «Панчатантра», том I, стр. 463; М. М., «Избранные эссе», том I, стр. 513.

[6] См. «Fragmenta Comic» (Didot), стр. 302; Бенфей, там же, том I, стр. 374.

[7] «Лекции по науке о языке», том I, стр. 231.
Названия, используемые в еврейском тексте Библии, как говорят, являются тамильскими. — А. У.

[8] 3-я Царств 3:25.

[9] Библейская история драматична; другая — нет. «Содрогание» — это дань драматической силе библейского повествования. Ребенку не грозила опасность быть рассеченным надвое. В буддийской версии ребенок получает увечье. Почему профессор Мюллер не содрогается, когда ребенок ранен и плачет? Соломонов ребенок не ранен и не плачет. Разве библейская история не более гуманна, более величественна, более драматична? И никакой канон критики не требует от нас верить, что плохая версия истории является более примитивной. — Амер. изд.

[10] См. несколько превосходных замечаний по этому предмету в Рис Дэвидс, «Буддийские истории рождения», том I, стр. xiii и xliv. Ученый исследователь приводит другую версию истории из сингальского перевода Джатаки, датируемую XIV веком, и выражает надежду, что доктор Фаусбелль скоро опубликует палийский оригинал.

[11] Это верно в отношении того, что теологи называют естественной религией, которая считается продуктом человеческого сознания; но христианская религия не является естественной религией. — Амер. изд.

[12] Есть следы арийского присутствия в Вавилоне, уверяет нас Роулинсон, около двадцатого века до н. э. Это предполагает возможный обмен религиозными идеями между ранними арийскими и аккадо-халдейскими народами. — А. У.

[13] См. Каннингем, «Журнал Азиатского общества Бенгалии», 1881 г., стр. 162-168.

[14] Сим, персидское слово для серебра, также имеет значение «одна тринадцатая»; см. Каннингем, там же, стр. 165.

[15] Обычная домашняя кошка впервые упоминается Цезарием, врачом, братом Григория Назианзина, около середины IV века. Она пришла из Египта, где ее почитали как священную. Геродот называет ее αἴλουρος, что также было обозначением ласки и куницы. Каллимах использует тот же титул, который его комментатор объясняет как κἁττος. В более поздние времена это название неясной этимологии вытеснило все остальные. Ранние санскритские писатели, по-видимому, не имели знаний об этом животном; но марджара названа Ману, а видала — Панини. — А. У.

[16] Сэру Уильяму Джонсу было тридцать семь лет, когда он отплыл в Индию. Он получил рыцарское звание в марте 1783 года при назначении судьей Верховного суда в Форт-Уильяме, в Бенгалии. — А. У.

ЛЕКЦИЯ II.

Правдивый характер индусов.

В своей первой лекции я попытался развеять предрассудок, что все в Индии странно и настолько отличается от интеллектуальной жизни, к которой мы привыкли в Англии, что двадцать или двадцать пять лет, которые гражданский служащий должен провести на Востоке, часто кажутся ему своего рода изгнанием, которое он должен переносить как может, но которое полностью отрывает его от всех тех высших стремлений, которыми жизнь делается приятной дома. Это не обязательно должно быть так и не должно быть так, если только ясно видно, как почти каждый из высших интересов, делающих жизнь стоящей того, чтобы жить здесь, в Англии, может найти столь же широкое применение в Индии, как и в Англии.

Сегодня мне придется бороться с другим предрассудком, который еще более вреден, потому что он образует своего рода ледяной барьер между индусами и их правителями и делает невозможным какое-либо чувство истинного товарищества между ними.

Этот предрассудок заключается в том, чтобы рассматривать наше пребывание в Индии как своего рода моральное изгнание и считать индусов низшей расой, полностью отличной от нас по своему моральному характеру и, в частности, в том, что составляет саму основу английского характера, — уважении к истине.

Я верю, что нет ничего более обескураживающего для любого благородного молодого человека, чем мысль о том, что ему придется провести свою жизнь среди людей, которых он никогда не сможет уважать или любить — туземцев, как их называют, если не использовать еще более оскорбительные названия, — людей, которых его учат считать невосприимчивыми к признанным принципам самоуважения, честности и правдивости, и с которыми поэтому любая общность интересов и действий, а тем более любая настоящая дружба, считается исключенной.

Так часто повторялось это обвинение в неправдивости и так общепринято оно теперь, что кажется почти донкихотством пытаться бороться с ним.

И я не решился бы вести эту почти безнадежную битву, если бы не был убежден, что такое обвинение, как и все обвинения, выдвигаемые против целого народа, покоится на самой шаткой индукции и что оно причинило, причиняет и будет продолжать причинять больше вреда, чем все, что мог бы придумать даже самый злейший враг английского владычества в Индии. Если молодой человек, который отправляется в Индию в качестве гражданского служащего или военного офицера, едет туда, будучи полностью убежденным, что люди, которых он встретит, — все лжецы, лжецы по природе или по национальному инстинкту, никогда не сдерживаемые в своих сделках каким-либо уважением к истине, никогда не заслуживающие доверия на слово, стоит ли удивляться чувствам отвращения, с которыми он думает об индусах еще до того, как увидел их; чувствам недоверия, с которыми он подходит к ним, и презрительному способу, которым он обращается с ними, когда вступает в контакт для ведения государственных или частных дел? Когда такие плевелы уже посеяны врагом, их будет трудно собрать. Стало почти символом веры каждого индийского гражданского служащего, что все индийцы — лжецы; более того, я знаю, что мне никогда не простят моей ереси в том, что я осмелился усомниться в этом.

Теперь, совершенно независимо от Индии, я очень сильно чувствую, что каждое из этих международных осуждений следует порицать не только ради самодовольного и немилосердного состояния ума, из которого они проистекают и которое они служат укреплять и подтверждать, но и по чисто логическим причинам, а именно из-за безрассудного и небрежного характера индукции, на которой покоятся такие выводы. Потому что человек путешествовал по Греции и был обманут своим драгоманом или был похищен разбойниками, следует ли из этого, что все греки, как древние, так и современные, — мошенники и грабители, или что они одобряют мошенничество и грабеж? И потому что в Калькутте, Бомбее или Мадрасе индийцы, которые предстают перед судьями или околачиваются вокруг судов и базаров, не отличаются неразумной и бескомпромиссной любовью к истине, не является ли очень порочной индукцией говорить в наши дни тщательного рассуждения, что все индусы — лжецы, — особенно если помнить, что, согласно последней переписи, число жителей этой огромной страны составляет двести пятьдесят три миллиона. Должны ли все эти двести пятьдесят три миллиона человеческих существ быть записаны в лжецы, потому что некоторые сотни, скажем, даже некоторые тысячи индийцев, когда их приводят в английский суд по подозрению в совершении кражи или убийства, не говорят правду, всю правду и ничего, кроме правды? Стал бы английский моряк, если бы его привели перед темнокожим судьей, который говорил по-английски со странным акцентом, склониться перед ним и сразу признаться в любом проступке, который он мог совершить; и стали бы все его товарищи бросаться вперед и охотно свидетельствовать против него, когда он попал в беду?

Правила индукции общи, но они зависят от предметов, к которым применяются. Мы можем, следуя индийской пословице, судить о целом поле риса, попробовав всего одно или два зерна, но если мы применим это правило к человеческим существам, мы обязательно совершим ту же ошибку, что и английский капеллан, который однажды на борту английского судна крестил французского ребенка и оставался полностью убежденным до конца своей жизни, что у всех французских младенцев очень длинные носы.

Я едва ли могу придумать что-то, что вы могли бы с уверенностью утверждать обо всех жителях Индии, и я признаюсь в небольшой нервной дрожи всякий раз, когда вижу предложение, начинающееся со слов «Народ Индии» или даже «Все брахманы» или «Все буддисты». То, что следует дальше, почти неизменно неверно. Существует большая разница между афганцем, сикхом, хиндустанцем, бенгальцем и дравидом, чем между англичанином, французом, немцем и русским, — и все же все они классифицируются как индусы, и все они, как предполагается, подпадают под одно и то же огульное осуждение.

Позвольте мне прочитать вам, что говорит сэр Джон Малкольм о разнообразии характеров, которое может заметить любой, у кого есть глаза, чтобы наблюдать, среди различных народов, которых мы без разбора называем индусами и которых мы без разбора осуждаем как индусов. Описав народ Бенгалии как слабый телом и робкий духом, а тех, кто живет ниже Калькутты, как самых низших из наших индусских подданных, как по характеру, так и по внешности, он продолжает: «Но с того момента, как вы входите в округ Бихар, индусские жители — это раса людей, вообще говоря, не более отличающаяся своим высоким ростом и крепким телосложением, чем некоторыми из лучших качеств ума. Они храбры, великодушны, гуманны, и их правдивость столь же примечательна, как и их мужество».

Но поскольку я чувствую себя обязанным протестовать против неразборчивых оскорблений, которые обрушивались на народ Индии от Гималаев до Цейлона, не думайте, что это мое желание или намерение нарисовать идеальную картину Индии, опуская все темные оттенки и давая вам только «сладость и свет». Никогда не бывав в Индии сам, я могу претендовать лишь на право и обязанность каждого историка, а именно: право собирать как можно больше информации и обязанность просеивать ее в соответствии с признанными правилами исторической критики. Моими главными источниками информации в отношении национального характера индийцев в древние времена будут работы греческих писателей и литература самих древних индийцев. Что касается более поздних времен, мы должны зависеть от заявлений различных завоевателей Индии, которые не всегда являются самыми снисходительными судьями тех, кем им, возможно, труднее управлять, чем завоевывать. Что касается последнего столетия и до наших дней, мне придется апеллировать отчасти к авторитету тех, кто, проведя активную жизнь в Индии и среди индийцев, предоставил нам пользу своего опыта в опубликованных работах, отчасти к свидетельству ряда выдающихся гражданских служащих, а также индийских джентльменов, с которыми я был лично знаком в Англии, Франции и Германии.

Поскольку я должен обращаться главным образом к тем, кто сам будет правителями и администраторами Индии в будущем, позвольте мне начать с мнений, которые некоторые из наиболее выдающихся и, я полагаю, наиболее здравомыслящих среди индийских гражданских служащих прошлого сформировали и сознательно выразили по вопросу, который мы сегодня обсуждаем, а именно: правдивость или отсутствие правдивости среди индусов.

И здесь я должен начать с замечания, которое делали и другие, а именно: что гражданские служащие, которые отправлялись в Индию в начале этого века и под эгидой старой Ост-Индской компании, многих из которых я имел честь и удовольствие знать, когда впервые приехал в Англию, казалось, видели гораздо больше местной жизни, местных нравов и местного характера, чем те, кого я должен был экзаменовать двадцать пять лет назад и кто сейчас, после выдающейся карьеры, возвращается в Англию. Индия больше не является тем далеким островом, которым она была, где каждый Робинзон Крузо должен был обустраивать дом, как мог. С короткими и легкими путешествиями из Англии в Индию и из Индии в Англию, с частой почтой, телеграммами и англо-индийскими газетами официальная жизнь в Индии приняла характер скорее временного изгнания, которое даже английские леди теперь более готовы разделить, чем пятьдесят лет назад. Это трудность, которую нельзя устранить, но с которой нужно считаться и которую, я полагаю, лучше всего можно преодолеть, вдохновляя новых гражданских служащих новыми и более высокими интересами во время их пребывания в Индии.

Я много лет знал покойного профессора Вильсона, нашего Боденовского профессора санскрита в Оксфорде, и часто с глубоким интересом слушал его индийские воспоминания.

Позвольте мне прочитать вам, что он, профессор Вильсон, говорит о своих местных друзьях, соратниках и слугах:

«Я жил, как по необходимости, так и по собственному выбору, очень много среди индусов и имел возможность познакомиться с ними в гораздо большем разнообразии ситуаций, чем те, в которых они обычно предстают перед наблюдающими их европейцами. Например, в Калькуттском монетном дворе я ежедневно лично общался с многочисленным коллективом мастеров, механиков и рабочих и всегда находил среди них жизнерадостное и неутомимое трудолюбие, добродушное подчинение воле начальства и готовность приложить любые усилия, которых от них требовали; среди них не было пьянства, беспорядочного поведения, неподчинения. Было бы неправдой сказать, что не было никакой нечестности, но она была сравнительно редкой, неизменно мелкой и гораздо менее грозной, чем, я полагаю, та, от которой необходимо остерегаться на других монетных дворах в других странах. Было значительное мастерство и готовность к обучению. И речи не было о каком-либо раболепии, напротив, была крайняя откровенность, и я бы сказал, что там, где есть доверие без страха, откровенность является одной из самых универсальных черт индийского характера. Пусть люди почувствуют уверенность в характере и доброй воле своего начальства, и конец всякой сдержанности и робости, без малейшего отступления от уважения...»

Затем, говоря о многократно порицаемых индийских пандитах, он говорит: «Занятия, которые заполняли мой досуг, привели меня к общению с учеными людьми, и в них я обнаружил схожие достоинства: трудолюбие, интеллект, жизнерадостность, откровенность, наряду с другими, присущими их призванию. Очень распространенной чертой этих людей, и индусов в особенности, была простота, поистине детская, и полное незнание деловой и светской жизни. Там, где эта черта утрачивалась, это происходило главным образом у тех, кто долгое время был знаком с европейцами. Среди пандитов или ученых индусов царило большое невежество и большой страх перед европейским характером. Действительно, существует очень мало общения между любым классом европейцев и индусскими учеными, и поэтому неудивительно, что царит взаимное непонимание».

Наконец, говоря о высших классах в Калькутте и других местах, профессор Вильсон говорит, что наблюдал среди них «отточенные манеры, ясность и широту понимания, либеральность чувств и независимость принципов, которые сделали бы их джентльменами в любой стране мира». «С некоторыми из этого класса, — добавляет он, — я завязал дружеские отношения, которые, надеюсь, сохранятся на всю жизнь».

Я часто слышал, как профессор Вильсон говорил в тех же и даже в более сильных выражениях о своих старых друзьях в Индии, и его переписка с Рам Комул Сеном, дедом Кешаба Чандры Сена, весьма ортодоксальным, если не сказать фанатичным, индусом, которая была недавно опубликована, показывает, в каких близких отношениях могут быть англичане и индусы, если только шаги навстречу делаются с английской стороны.

Есть еще один профессор санскрита, которым ваш университет может по праву гордиться и который мог бы говорить на эту тему с гораздо большим авторитетом, чем я. Он тоже скажет вам, и я не сомневаюсь, что часто говорил, что если вы только будете искать друзей среди индусов, вы найдете их и сможете им доверять.

Есть одна книга, которую я уже много лет рекомендую, и другая, от которой я всегда предостерегал тех кандидатов на индийскую гражданскую службу, которых мне случалось видеть в Оксфорде; и я верю, что и совет, и предостережение в ряде случаев принесли самые лучшие плоды. Книга, которую я считаю наиболее вредной, более того, которую я считаю ответственной за некоторые из величайших несчастий, случившихся с Индией, — это «История Британской Индии» Милля, даже с противоядием против ее яда, которое содержится в примечаниях профессора Вильсона. Книга, которую я рекомендую и которую хотел бы видеть переизданной в более дешевом виде, чтобы сделать ее более доступной, — это «Прогулки и воспоминания индийского чиновника» полковника Слимана, опубликованная в 1844 году, но написанная первоначально в 1835–1836 годах.

«Историю» Милля, без сомнения, знают все, особенно кандидаты на индийскую гражданскую службу, которым, к моему сожалению, рекомендуют ее читать и по ней экзаменуют. Тем не менее, чтобы обосновать мое решительное осуждение этой книги, мне придется привести несколько доказательств:

Милль в своей оценке индусского характера руководствуется главным образом Дюбуа, французским миссионером, а также Ормом, Бьюкененом, Теннантом и Уордом, которые все являются не очень компетентными и не очень беспристрастными судьями. Милль, однако, выбирает из их работ все самое неблагоприятное и опускает оговорки, которые даже эти авторы считали обязательным сделать при своем огульном осуждении индусов. Он цитирует, например, как серьезное утверждение то, что было сказано в шутку, а именно, что «брахман — это муравейник лжи и обмана». Вслед за обвинением в неправдивости Милль упрекает индусов в том, что он называет их сутяжничеством. Он пишет: «Как только им не хватает мужества для поиска более дерзкого удовлетворения своей ненависти и мести, их злоба находит выход в русле судебных тяжб». Не приписывая бесчестных мотивов, как это делает Милль, тот же факт можно было бы изложить иначе, сказав: «Как только их совесть и уважение к закону удерживают их от поиска более дерзкого удовлетворения своей ненависти и мести, скажем, путем убийства или отравления, их доверие к английскому правосудию побуждает их обращаться в наши суды». Доктор Робертсон в своих «Исторических исследованиях об Индии», по-видимому, считал сутяжническую тонкость индусов признаком высокой цивилизации, а не варварства, но его резко поправляет г-н Милль, который говорит ему, что «нигде эта тонкость не доведена до такой степени, как среди самых диких ирландцев». То, что суды правосудия, подобные английским, в которых вердикт нельзя было получить, как раньше в магометанских судах, путем взяток и коррупции, поначалу оказались очень привлекательными для индусов, не должно нас удивлять. Но действительно ли верно, что индусы более склонны к судебным тяжбам, чем другие народы? Если мы обратимся к сэру Томасу Мунро, выдающемуся губернатору Мадраса и влиятельному стороннику системы райотвари, он говорит нам прямо: «У меня была широкая возможность наблюдать индусов в любой ситуации, и я могу подтвердить, что они не сутяжны».

Но Милль идет еще дальше, и в одном месте он даже уверяет своих читателей, что «брахман может предать человека смерти, когда пожелает». Фактически он представляет индусов как чудовищную массу всех пороков, так что, как заметил полковник Вэнс Кеннеди, общество не могло бы удержаться вместе, если бы оно действительно состояло только из таких негодяев. И он, кажется, не видит полного значения своих замечаний. Конечно, если бы брахман мог, как он говорит, предать человека смерти, когда пожелает, это было бы самым сильным свидетельством в их пользу, что вы едва ли когда-нибудь услышите о том, чтобы они пользовались такой привилегией, не говоря уже о том факте — а это факт, — что, согласно статистике, число смертных приговоров составляло один на каждые 10 000 в Англии, но только один на миллион в Бенгалии.

«Прогулки» полковника Слимана менее известны, чем они того заслуживают. Чтобы дать вам представление об этом человеке, я должен прочитать вам несколько отрывков из книги.

Поскольку его очерки первоначально предназначались для его сестры, вот как он пишет ей:

«Моя дорогая сестра: если бы кто-нибудь спросил твоих соотечественников в Индии, что было их величайшим источником удовольствия во время пребывания там, возможно, девять из десяти сказали бы, что это письма, которые они получают от своих сестер на родине... И, внося такой большой вклад в наше счастье, они, несомненно, способствуют тому, чтобы сделать нас лучшими гражданами мира и слугами правительства, чем мы были бы в противном случае; ибо в наших «жизненных битвах» в Индии мы все, в большей или меньшей степени, оглядываемся на одобрение тех кругов, которые представляют наши добрые сестры, которых поэтому можно рассматривать в возвышенном свете ценного вида неоплачиваемой магистратуры для правительства Индии».

Есть оттенок старого английского рыцарства даже в этих немногих словах, обращенных к сестре, чье одобрение он ценит и с которой надеялся провести закат своих дней. Будучи, как он признается, ленивым в ответах на письма, или, скорее, слишком занятым, чтобы найти время для длинных писем, он использовал свой вынужденный досуг, находясь в пути от реки Нербудды к Гималайским горам в поисках здоровья, чтобы дать своей сестре полный отчет о своих впечатлениях и опыте в Индии.

Хотя то, что он написал, предназначалось сначала «только для того, чтобы заинтересовать и развлечь его сестру и других членов его семьи на родине», он добавляет в более серьезном тоне: «Об одном я должен просить вас быть уверенными: я нигде не предавался вымыслу, ни в повествовании, ни в воспоминаниях, ни в разговорах. То, что я рассказываю по свидетельству других, я считаю правдой; и то, что я рассказываю от себя, вы можете считать таковым».

Представляя свои тома широкой публике в 1844 году, он выражает надежду, что они могут «способствовать тому, чтобы народ Индии был лучше понят теми из наших соотечественников, чьи судьбы связаны с ними, и вдохновить на более добрые чувства к ним».

Вы можете спросить, почему я считаю полковника Слимана столь заслуживающим доверия авторитетом в отношении индийского характера, более заслуживающим доверия, например, чем даже такой точный и беспристрастный наблюдатель, как профессор Вильсон. Мой ответ — потому что Вильсон жил главным образом в Калькутте, в то время как полковник Слиман видел Индию там, где только и можно увидеть настоящую Индию, а именно в деревенских общинах. В течение многих лет он работал комиссаром по подавлению туги. Туги были профессиональными убийцами, которые совершали свои убийства под своего рода религиозной санкцией. Они были первоначально «все магометанами, но долгое время магометане и индусы были без разбора связаны в бандах, причем первые, однако, все еще преобладали».

Чтобы выследить эти банды, полковнику Слиману приходилось постоянно жить среди людей в сельской местности, завоевывать их доверие и наблюдать как хорошие, так и плохие черты их характера.

Теперь то, на чем постоянно настаивает полковник Слиман, заключается в том, что никто не знает индусов, кто не знает их в их деревенских общинах — то, что мы сейчас назвали бы их коммунами. Именно эта деревенская жизнь в Индии придала особый отпечаток индийскому характеру, более чем в любой другой стране, которую мы знаем. Когда в индийской истории мы так много слышим о королях и императорах, о раджах и махараджах, мы склонны думать об Индии как о восточной монархии, управляемой центральной властью и без каких-либо следов того самоуправления, которое составляет гордость Англии. Но те, кто наиболее внимательно изучал политическую жизнь Индии, говорят вам прямо противоположное.

Политическая единица, или социальная ячейка в Индии всегда была, и, несмотря на неоднократные иностранные завоевания, остается до сих пор деревенской общиной. Некоторые из этих политических единиц иногда объединяются или объединяются для общих целей (такая конфедерация называется грама-гала), но каждая из них совершенна сама по себе. Когда мы читаем в Законах Ману о чиновниках, назначенных управлять десятью, двадцатью, сотней или тысячей этих деревень, это означает лишь то, что они несли ответственность за сбор налогов и вообще за хорошее поведение этих деревень. И когда в более поздние времена мы слышим о кругах из восьмидесяти четырех деревень, так называемых чоураси (чатурашити), и о трехстах шестидесяти деревнях, это тоже, по-видимому, относится только к фискальным мероприятиям. Для обычного индуса, я имею в виду девяносто девять из каждой сотни, деревня была его миром, и сфера общественного мнения с ее благотворным влиянием на индивидов редко выходила за горизонт его деревни.

Полковник Слиман был одним из первых, кто обратил внимание на существование этих деревенских общин в Индии и их важность в социальной структуре всей страны как в древние, так и в современные времена; и хотя с тех пор они стали гораздо лучше известны и прославлены благодаря трудам сэра Генри Мэна, все еще интересно и поучительно читать отчет полковника Слимана. Он пишет как простой наблюдатель, еще не находясь под влиянием каких-либо теорий о развитии ранней социальной и политической жизни среди арийских народов в целом.

Я не хочу сказать, что полковник Слиман был первым, кто указал на очевидный факт, что вся Индия разбита на поместья деревень. Даже такой ранний наблюдатель, как Мегасфен, по-видимому, был поражен тем же фактом, когда он говорит, что «в Индии земледельцы с женами и детьми живут в сельской местности и полностью избегают посещения города». На что полковник Слиман первым указал, так это на то, что все врожденные добродетели индусов тесно связаны с их деревенской жизнью.

Эта деревенская жизнь, однако, естественно, наименее известна английским чиновникам, более того, само присутствие английского чиновника, как говорят, часто бывает достаточным, чтобы прогнать те врожденные добродетели, которые отличают как частную жизнь, так и общественное отправление правосудия и справедливости в индийской деревне. Вырвите человека из его деревенской общины, и вы лишите его всех ограничений общества. Он вне своей стихии и под искушением скорее пойдет неверным путем, чем останется верен традициям своей домашней жизни. Даже между деревнями обычные ограничения общественной морали не всегда признаются. То, что дома назвали бы кражей или грабежом, называется успешным набегом или завоеванием, если оно направлено против отдаленных деревень; и то, что было бы ложью или хитростью в частной жизни, почитается именем политики и дипломатии, если оно успешно против чужаков. С другой стороны, правила гостеприимства применялись только к людям из других деревень, и человек из той же деревни никогда не мог претендовать на право атитхи, или гостя.

Давайте теперь послушаем, что полковник Слиман говорит нам о моральном характере членов этих деревенских общин, и давайте не будем забывать, что комиссар по подавлению туги имел широкие возможности видеть как темную, так и светлую сторону индийского характера.

Он уверяет нас, что ложь между членами одной и той же деревни почти неизвестна. Говоря о некоторых из самых диких племен, например, гондах, он утверждает, что ничто не заставило бы их солгать, хотя они не задумываясь угнали бы стадо скота с соседней равнины.

Об этих людях, возможно, можно сказать, что они еще не познали ценность лжи; но даже такое блаженное невежество должно учитываться в характере нации. Но я здесь не защищаю гондов, бхилов, санталов и другие неарийские племена. Я говорю об арийских и более или менее цивилизованных жителях Индии. Теперь среди них, где права, обязанности и интересы начинают сталкиваться в одной и той же деревне, общественное мнение в своей ограниченной сфере кажется достаточно сильным, чтобы удержать даже дурно настроенного человека от лжи. Страх перед богами также еще не утратил свою силу. В большинстве деревень есть священное дерево, дерево пипал (Ficus Indica), и считается, что боги любят сидеть среди его листьев и слушать музыку их шелеста. Свидетель берет один из этих листьев в руку и призывает бога, который сидит над ним, сокрушить его или тех, кто ему дорог, так же, как он сокрушает лист в своей руке, если он говорит что-либо, кроме правды. Затем он срывает и сокрушает лист и излагает то, что должен сказать.

Считается, что дерево пипал обычно занято одним из индусских божеств, в то время как большое хлопковое дерево, особенно среди более диких племен, считается обителью местных богов, тем более страшных, что им поручена полиция только небольшого поселения. В своих панчаятах, говорит нам Слиман, люди привычно и религиозно придерживаются правды, и «у меня были сотни дел, — говорит он, — в которых имущество, свобода и жизнь человека зависели от того, солжет ли он, и он отказывался лгать».

Мог бы многие английский судья сказать то же самое?

В их собственных трибуналах под деревом пипал или хлопковым деревом воображение обычно делало то, что приписывалось божествам, которые, как предполагалось, председательствовали. Если свидетель лгал, он верил, что бог, который сидел на своем лесном троне над ним и исследовал сердце человека, должен знать об этом; и с этого момента он не знал покоя, он всегда был в страхе перед его местью. Если какой-либо несчастный случай случался с ним или с теми, кто ему дорог, это приписывалось этому оскорбленному божеству; и если никакого несчастного случая не происходило, какое-то зло причинялось его собственным расстроенным воображением. Это было отличное суеверие, внушенное в древних юридических книгах, что предки следят за ответом свидетеля, потому что, в зависимости от того, правдив он или ложен, они сами попадут на небо или в ад.

Позвольте мне прочитать вам краткое содержание разговора между английским чиновником и местным юридическим чиновником, как его передает полковник Слиман. Местного юриста спросили, что, по его мнению, будет результатом акта об отмене присяг на Коране и воде Ганга и замене их торжественной декларацией, сделанной во имя Бога и под той же уголовной ответственностью, как если бы Коран или вода Ганга были в руке свидетеля.

«Я практиковал в судах, — сказал местный житель, — тридцать лет, и за это время я нашел только три вида свидетелей — двое из которых таким актом были бы оставлены точно там, где они были, в то время как третий был бы освобожден им от очень спасительного сдерживающего фактора».

«И, скажите, пожалуйста, на какие три класса вы делите свидетелей в наших судах?»

«Первый, сэр, это те, кто всегда будет говорить правду, требуется ли от них изложить то, что они знают, в форме присяги или нет».

«Вы считаете этот класс большим?»

«Да, я думаю, что это так; и я нашел среди них многих, кого ничто на свете не могло заставить отклониться от правды. Делайте что хотите, вы никогда не смогли бы запугать или подкупить их, чтобы они сказали преднамеренную ложь».

«Второй — это те, кто не колеблясь солжет, когда у них есть мотив для этого, и они не ограничены присягой. Принося присягу, они боятся двух вещей: гнева Божьего и позора людского».

«Только три дня назад, — продолжал он, — мне потребовалась доверенность от дамы знатного происхождения, чтобы позволить мне действовать от ее имени в деле, рассматриваемом в суде в этом городе. Она была дана мне ее братом, и пришли два свидетеля, чтобы заявить, что она дала ее. «Теперь, — сказал я, — эта дама, как известно, живет за занавеской, и судья спросит вас, видели ли вы, как она дала эту бумагу: что вы скажете?» Они оба ответили: «Если судья задаст нам вопрос без присяги, мы скажем «Да»; это сэкономит много хлопот, и мы знаем, что она действительно дала бумагу, хотя мы на самом деле не видели, как она ее дала; но если он вложит Коран нам в руки, мы должны сказать «Нет», ибо иначе на нас будут указывать во всем городе как на клятвопреступных негодяев — наши враги скоро расскажут всем, что мы дали ложную присягу».

«Теперь, — продолжал местный юрист, — форма присяги является большим сдерживающим фактором для этого рода людей».

«Третий класс состоит из людей, которые будут лгать всякий раз, когда у них есть достаточный мотив, независимо от того, есть ли у них Коран или вода Ганга в руке или нет. Ничто никогда не помешает им сделать это; и декларация, которую вы предлагаете, была бы для них точно такой же, как и любая другая».

«Какой класс вы считаете самым многочисленным из трех?»

«Я считаю второй самым многочисленным и хочу, чтобы присяга была сохранена для них».

«То есть из всех людей, которых вы видите на допросе в наших судах, вы думаете, что большинство подпадает под класс тех, кто под влиянием сильных мотивов будет лгать, если у них нет Корана или воды Ганга в руках?»

«Да».

«Но разве многие из тех, кого вы считаете включенными во второй класс, не происходят из деревенских общин — крестьянства страны?»

«Да».

«И не думаете ли вы, что большая часть тех людей, которые будут лгать в суде под влиянием сильных мотивов, если у них нет Корана или воды Ганга в руках, отказались бы лгать, если бы их допрашивали перед жителями их деревень, среди круга, в котором они живут?»

«Конечно, думаю; три четверти тех, кто не стесняется лгать в судах, постыдились бы лгать перед своими соседями или старейшинами своей деревни».

«Вы думаете, что люди из деревенских общин больше стыдятся лгать перед своими соседями, чем люди из городов?»

«Намного больше — нет никакого сравнения».

«И люди из городов и поселков составляют в Индии лишь небольшую часть по сравнению с людьми из деревенских общин?»

«Я думаю, действительно очень небольшую часть».

«Тогда вы думаете, что в массе населения Индии, вне наших судов, первый класс, или те, кто говорит правду, независимо от того, есть ли у них Коран или вода Ганга в руках или нет, оказался бы более многочисленным, чем два других?»

«Конечно, думаю; если бы их всегда допрашивали перед их соседями или старейшинами, чтобы они могли чувствовать, что их соседи и старейшины могут знать, что они говорят».

Именно из простого чувства справедливости я счел своим долгом процитировать это свидетельство полковника Слимана относительно правдивого характера уроженцев Индии, когда их оставляют в покое. Мой интерес целиком на стороне народа Индии, когда его оставляют в покое, и исторически я хотел бы провести черту после тысячного года от Рождества Христова. Когда вы читаете о зверствах, совершенных магометанскими завоевателями Индии с того времени до того времени, когда вмешалась Англия и, что бы ни говорили ее завистливые критики, во всяком случае, заставила снова уважать широкие принципы нашей общей человечности в Индии, чудо, на мой взгляд, заключается в том, как любая нация могла пережить такой ад, не превратившись в дьяволов самим.

Теперь, совершенно верно, что в течение двух тысяч лет, предшествовавших времени Махмуда Газневи, Индия имела лишь немногих иностранных посетителей и немногих иностранных критиков; все же, безусловно, крайне странно, что всякий раз, когда, будь то в греческих, или в китайских, или в персидских, или в арабских писаниях, мы встречаем какие-либо попытки описать отличительные черты национального характера индийцев, уважение к правде и справедливости всегда должно упоминаться в первую очередь.

Ктесий, знаменитый греческий врач Артаксеркса Мнемона (присутствовавший при битве при Кунаксе, 404 г. до н. э.), первый греческий писатель, который сообщает нам что-либо о характере индийцев, как он слышал его описание при персидском дворе, имеет специальную главу «О справедливости индийцев».

Мегасфен, посол Селевка Никатора при дворе Сандрокотта в Палиботре (Паталипутра, современная Патна), утверждает, что кражи были чрезвычайно редки и что они почитали правду и добродетель.

Арриан (во втором веке, ученик Эпиктета), говоря об общественных надзирателях или смотрителях в Индии, говорит: «Они следят за тем, что происходит в стране или городах, и сообщают обо всем царю, где у народа есть царь, и магистратам, где народ самоуправляется, и против обычая давать ложный отчет; но, действительно, ни одного индийца не обвиняют во лжи».

Китайцы, которые следуют далее в порядке времени, свидетельствуют, я полагаю, единогласно в пользу честности и правдивости индусов. [Самый ранний свидетель — Су-ве, родственник Фан-чена, короля Сиама, который между 222 и 227 гг. н. э. обогнул всю Индию, пока не достиг устья Инда, а затем исследовал страну. После своего возвращения в Синто он получил четырех лошадей юэчжи, присланных королем Индии в подарок королю Сиама и его послу. В то время, когда эти лошади прибыли в Сиам (им потребовалось четыре года, чтобы добраться туда), при дворе Сиама находился посол императора Китая, Кханг-тхай, и вот отчет, который он получил о королевстве Индия: «Это королевство, в котором процветает религия Будды. Жители прямодушны и честны, а почва очень плодородна. Короля зовут Меу-лун, и его столица окружена стенами» и т. д. Это было около 231 г. н. э. В 605 г. мы снова слышим об императоре Ян-ти, посылающем посла, Фей-ту, в Индию, и вот что, среди прочего, он отмечает как особенность индусов: «Они верят в торжественные клятвы».] Позвольте мне процитировать Хиуэн-тсанга, самого знаменитого из китайских буддийских паломников, посетившего Индию в седьмом веке. «Хотя индийцы, — пишет он, — легкого темперамента, они отличаются прямотой и честностью своего характера. Что касается богатства, они никогда не берут ничего несправедливо; что касается справедливости, они идут даже на чрезмерные уступки... Прямодушие — отличительная черта их управления».

Если мы обратимся к отчетам, данным магометанскими завоевателями Индии, мы найдем Идриси в его Географии (написанной в одиннадцатом веке), суммирующего их мнение об индийцах следующими словами:

«Индийцы от природы склонны к справедливости и никогда не отступают от нее в своих действиях. Их добросовестность, честность и верность своим обязательствам хорошо известны, и они настолько знамениты этими качествами, что люди стекаются в их страну со всех сторон».

Далее, в тринадцатом веке, Шемс-эд-дин Абу Абдалла цитирует следующее суждение Беди езр Зенана: «Индийцы бесчисленны, как песчинки, свободны от всякого обмана и насилия. Они не боятся ни смерти, ни жизни».

В тринадцатом веке у нас есть свидетельство Марко Поло, который так говорит об Абрайамане, имени, под которым он, по-видимому, имеет в виду брахманов, которые, хотя и не торговцы по профессии, вполне могли быть использованы для крупных коммерческих сделок королем. Это было особенно характерно для времен, которые брахманы назвали бы временами бедствия, когда разрешалось многое, что в другое время было запрещено законами. «Вы должны знать, — говорит Марко Поло, — что эти Абрайаманы — лучшие купцы в мире и самые правдивые, ибо они не солгали бы ни за что на свете».

В четырнадцатом веке у нас есть монах Иордан, который специально говорит нам, что люди Малой Индии (Южная и Западная Индия) правдивы в речи и выдающиеся в справедливости.

В пятнадцатом веке Камал-эддин Абд-ерразак Самарканди (1413–1482), который ездил послом Хакана к принцу Каликута и к королю Видьянагары (около 1440–1445 гг.), свидетельствует о полной безопасности, которой пользуются купцы в этой стране.

В шестнадцатом веке Абу Фазл, министр императора Акбара, говорит в своем «Айн-и-Акбари»: «Индусы религиозны, общительны, жизнерадостны, любители справедливости, склонны к уединению, способны в делах, почитатели правды, благодарны и обладают безграничной верностью; и их солдаты не знают, что такое бегство с поля битвы».

И даже в совсем современные времена магометане, по-видимому, готовы признать, что индусы, во всяком случае в своих сделках с индусами, более прямодушны, чем магометане в своих сделках с магометанами.

Так, Меер Суламут Али, почтенный старый мусульманин и, как говорит полковник Слиман, очень ценный государственный служащий, был вынужден признать, что «индус может чувствовать себя уполномоченным обмануть мусульманина и может даже считать это заслугой; но он никогда не счел бы заслугой обмануть кого-то своей собственной религии. Существует не менее семидесяти двух сект магометан; и каждая из этих сект не только обманула бы последователей любой другой религии на земле, но и каждого члена каждой из остальных семидесяти одной секты; и чем ближе эта секта к его собственной, тем больше заслуга в том, чтобы обмануть ее членов».

Так я мог бы продолжать цитировать книгу за книгой, и снова и снова мы видели бы, как именно любовь к правде поражала всех людей, которые вступали в контакт с Индией, как выдающаяся черта национального характера ее жителей. Никто никогда не обвинял их во лжи. Должно быть, для этого есть какие-то основания, ибо это не то замечание, которое часто делают путешественники в зарубежных странах, даже в наше время, что их жители неизменно говорят правду. Прочитайте отчеты английских путешественников во Франции, и вы найдете очень мало сказанного о французской честности и правдивости, в то время как французские отчеты об Англии редко обходятся без колкости в адрес Perfide Albion!

Но если все это правда, как же так, можете вы спросить, что общественное мнение в Англии столь решительно недружелюбно к народу Индии; в лучшем случае терпит и покровительствует им, но никогда не будет доверять им, никогда не будет относиться к ним на равных?

Я уже намекал на некоторые причины. Общественное мнение в отношении Индии формируется в Англии главным образом теми, кто провел свою жизнь в Калькутте, Бомбее, Мадрасе или некоторых других главных городах Индии. Местный элемент в таких городах содержит в основном самые неблагоприятные образцы индийского населения. Понимание домашней жизни более респектабельных классов, даже в городах, получить трудно; и, когда оно получено, крайне трудно судить об их манерах в соответствии с нашим стандартом того, что является приличным, респектабельным или джентльменским. Недопонимания часты и часто самые гротескные; и такова, мы должны признать, человеческая природа, что, когда мы слышим различные и часто самые противоречивые отчеты о характере индусов, мы естественно скептичны в отношении неожиданных добродетелей среди них, в то время как мы вполне склонны принимать неблагоприятные отчеты об их характере.

Чтобы я не показался слишком защищающим местную сторону вопроса и преувеличивающим трудность формирования правильной оценки характера индусов, позвольте мне обратиться к одному из самых выдающихся, ученых и рассудительных членов индийской гражданской службы, автору «Истории Индии» Маунтстюарту Эльфинстону. «Англичане в Индии, — говорит он, — имеют меньше возможностей, чем можно было бы ожидать, для формирования мнений о местном характере. Даже в Англии немногие знают много о людях за пределами своего собственного класса, и то, что они знают, они узнают из газет и публикаций такого описания, которого не существует в Индии. В этой стране также религия и манеры ставят преграды для нашей близости с местными жителями и ограничивают количество сделок, а также свободный обмен мнениями. Мы ничего не знаем о внутреннем устройстве семей, кроме как по слухам, и не участвуем в тех многочисленных событиях жизни, в которых наиболее проявляются приятные стороны характера». «Миссионеры другой религии, судьи, мировые судьи, чиновники по сбору доходов или таможни и даже дипломаты не видят наиболее добродетельную часть нации, ни какую-либо часть, если только они не находятся под влиянием страсти или заняты каким-либо личным интересом. То, что мы видим, мы судим по нашему собственному стандарту. Мы заключаем, что человек, который плачет как ребенок по пустякам, всегда должен быть неспособен действовать или страдать с достоинством; и что тот, кто позволяет называть себя лжецом, не постыдился бы никакой низости. Наши писатели также путают различия времени и места; они объединяют в одном характере маратха и бенгальца и облагают нынешнее поколение преступлениями героев Махабхараты. Можно было бы возразить, в противовес многим неблагоприятным свидетельствам, что те, кто знал индийцев дольше всех, всегда имеют о них лучшее мнение; но это скорее комплимент человеческой природе, чем им, поскольку это верно для любого другого народа. Более уместно то, что все люди, ушедшие из Индии, думают лучше о людях, которых они оставили, после сравнения их с другими, даже из числа наиболее справедливо почитаемых наций».

Но что еще более удивительно, чем готовность принять суждения, неблагоприятные для характера индусов, так это решительный способ, которым общественное мнение, поддавшись заявлениям некоторых неблагоприятных критиков, упорно игнорировало доказательства, которые члены гражданской службы, офицеры и государственные деятели — люди высочайшего авторитета — давали снова и снова, в прямом противоречии с этими неблагоприятными мнениями.

Здесь я также должен просить позволения процитировать хотя бы нескольких из этих свидетелей с другой стороны.

Уоррен Гастингс так говорит об индусах в целом: «Они кротки и доброжелательны, более восприимчивы к благодарности за проявленную к ним доброту и менее склонны к мести за причиненные обиды, чем любой народ на лице земли; верны, привязчивы, покорны законной власти».

Епископ Хебер сказал: «Индусы храбры, вежливы, умны, очень жаждут знаний и совершенствования; трезвы, трудолюбивы, почтительны к родителям, привязчивы к своим детям, неизменно кротки и терпеливы и более легко поддаются влиянию доброты и внимания к их нуждам и чувствам, чем любой народ, который я когда-либо встречал».

Эльфинстон утверждает: «Ни одна группа людей среди индусов не является столь развращенной, как подонки наших собственных больших городов. Деревенские жители везде приятны, привязчивы к своим семьям, добры к своим соседям и, по отношению ко всем, кроме правительства, честны и искренни. Включая тугов и дакоитов, масса преступлений в Индии меньше, чем в Англии. Туги — это почти отдельная нация, а дакоиты — отчаянные головорезы в бандах. Индусы — мягкие и кроткие люди, более милосердные к заключенным, чем любые другие азиаты. Их свобода от грубого разврата — это момент, в котором они предстают в наиболее выгодном свете; и их превосходство в чистоте манер не льстит нашему самолюбию».

Тем не менее Эльфинстон может быть очень суров к реальным недостаткам народа Индии. Он утверждает, что в настоящее время недостаток правдивости является одним из их заметных пороков, но он добавляет, «что такой обман наиболее распространен среди людей, связанных с правительством, класс, который широко распространяется в Индии, так как из-за характера земельного налога самый низший сельский житель часто вынужден сопротивляться силе обманом».

Сэр Джон Малкольм пишет: «Я почти никогда не знал, чтобы, когда человек понимал язык или когда спокойное общение происходило с уроженцем Индии через хорошо информированного и заслуживающего доверия посредника, результат не доказывал, что то, что сначала было заявлено как ложь, произошло либо из страха, либо из недопонимания. Я ни в коем случае не хочу утверждать, что наши индийские подданные более свободны от этого порока, чем другие народы, занимающие почти равное положение в обществе, но я уверен, что они не более склонны к неправде».

Сэр Томас Мунро дает еще более сильное свидетельство. Он пишет: «Если хорошая система земледелия, непревзойденное производственное мастерство, способность производить все, что может способствовать удобству или роскоши, школы, созданные в каждой деревне для обучения чтению, письму и арифметике, общая практика гостеприимства и благотворительности друг к другу и, прежде всего, обращение с женским полом, полное доверия, уважения и деликатности, являются одними из признаков, которые обозначают цивилизованный народ, — тогда индусы не уступают народам Европы — и если цивилизация должна стать предметом торговли между Англией и Индией, я убежден, что Англия выиграет от импортного груза».

Мой собственный опыт в отношении местного характера был, конечно, очень ограничен. Тех индусов, которых я имел удовольствие знать лично в Европе, можно рассматривать как исключительных, как лучшие образцы, может быть, которые могла произвести Индия. Также мое общение с ними естественно было таким, что оно вряд ли могло выявить темные стороны человеческой природы. Однако за последние двадцать лет у меня было несколько отличных возможностей наблюдать за рядом местных ученых в обстоятельствах, когда нетрудно обнаружить истинный характер человека — я имею в виду в литературной работе и, в частности, в литературной полемике. Я наблюдал, как они вели такие споры как между собой, так и с некоторыми европейскими учеными, и я чувствую себя обязанным сказать, что, почти без исключения, они проявили гораздо большее уважение к правде и гораздо более мужественный и великодушный дух, чем мы привыкли видеть даже в Европе и Америке. Они проявили силу, но никакой грубости; более того, я знаю, что ничто не удивляло их так сильно, как грубая брань, до которой опускались некоторые санскритологи, грубость речи, согласно их взгляду на человеческую природу, является верным признаком не только плохого воспитания, но и недостатка знаний. Когда они ошибались, они охотно признавали свои ошибки; когда они были правы, они никогда не насмехались над своими европейскими противниками. С их стороны, за немногими исключениями, не было никаких уловок, никаких специальных доводов, никакой неправдивости и, конечно, никакой той низкой хитрости ученого, который пишет и публикует то, что прекрасно знает, что это ложь, и щелкает пальцами на тех, кто все еще ценит правду и самоуважение выше, чем победу или аплодисменты любой ценой. Здесь тоже мы могли бы, возможно, выиграть от импортного груза.

Позвольте мне добавить, что мне неоднократно говорили английские купцы, что коммерческая честь стоит в Индии выше, чем в любой другой стране, и что опротестованный вексель там почти неизвестен.

Я оставил напоследок свидетелей, которые в противном случае могли бы вызвать подозрение, — я имею в виду самих индусов. Вся их литература от начала до конца пронизана выражениями любви и благоговения перед правдой. Само их слово для обозначения правды полно смысла. Это сат или сатья, сат — причастие глагола ас, быть. Истинное, следовательно, было для них просто тем, что есть. Английское sooth связано с sat, также греческое ὄν для ἔσον и латинское sens в præsens.

Мы все очень склонны считать правдой то, что считается таковым другими или во что верят большие большинства. Этот вид правды легко принять. Но кто бы хоть раз ни стоял в одиночестве, окруженный шумными утверждениями и подавленный шумом тех, кто должен был знать лучше, или, возможно, кто знал лучше — назовите его Галилеем или Дарвином, Коленсо или Стэнли, или любым другим именем — он знает, какое это настоящее наслаждение — чувствовать в глубине своего сердца: это правда — это есть — это сат — что бы ежедневные, еженедельные или ежеквартальные газеты, какие бы епископы, архиепископы или папы ни говорили обратное.

Другое название правды — санскритское рита, которое первоначально, по-видимому, означало прямой, непосредственный, в то время как анрита — неистинное, ложное.

Теперь одна из высших похвал, воздаваемых богам в Ведах, заключается в том, что они сатья, истинные, правдивые, заслуживающие доверия; и хорошо известно, что как в современные, так и в древние времена люди всегда приписывают Богу или своим богам те качества, которые они больше всего ценят в себе.

Другие слова, применяемые к богам как к правдивым существам, — адрога, букв. не обманывающий. Адрога-вак означает тот, чье слово никогда не нарушается. Таким образом, Индра, ведийский Юпитер, как говорят, был воспет предками «как достигающий врага, побеждающий его, стоящий на вершине, истинный в речи, самый могущественный в мысли».

Дрогавак, напротив, используется для лживых людей. Так, Васиштха, один из великих ведийских поэтов, говорит: «Если я поклонялся ложным богам или если я верил в богов тщетно — но почему ты гневаешься на нас, о Джатаведас? Пусть лжецы идут к погибели!»

Сатьям, как средний род, часто используется как абстрактное понятие и тогда правильно переводится как правда. Но оно также означает то, что есть, истинное, реальное; и есть несколько отрывков в Ригведе, где, вместо правды, я думаю, мы должны просто переводить сатьям как истинное, то есть реальное, τὸ ὄντως ὄν. Звучит, конечно, очень хорошо переводить Satyena uttabhitâ bhûmih как «земля основана на правде»; и я полагаю, каждый переводчик принимал сатья в этом смысле здесь. Людвиг переводит: «Von der Wahrheit ist die Erde gestützt». Но такая идея, если она вообще передает какой-либо осязаемый смысл, слишком абстрактна для тех ранних поэтов и философов. Они хотели сказать: «земля, какой мы ее видим, поддерживается, то есть покоится на чем-то реальном, хотя мы можем этого не видеть, на чем-то, что они называли Реальным, и чему со временем они дали много других имен, таких как Рита, право, Брахман и т. д.»

Конечно, там, где есть такое сильное благоговение перед правдой, должно быть также чувство вины, возникающее от неправды. И поэтому мы слышим, как один поэт молится, чтобы воды омыли его и унесли все его грехи и всю неправду:

«Унесите, о воды, все зло, что есть во мне, где бы я ни обманул или ни проклял, а также всю неправду (анритам)».

Или снова, в Атхарваведе IV. 16:

«Пусть все твои роковые силки, которые стоят расставленными семь на семь и втрое, поймают человека, который лжет, пусть они пройдут мимо того, кто говорит правду!»

Из брахман, или богословских трактатов брахманов, я приведу лишь несколько отрывков:

«Всякий, кто говорит правду, заставляет огонь на своем алтаре вспыхнуть ярче, словно возливает масло в горящее пламя. Его собственный свет становится сильнее, и изо дня в день он становится лучше. Но всякий, кто говорит неправду, гасит огонь на своем алтаре, словно возливает воду в горящее пламя; его собственный свет становится все меньше и меньше, и изо дня в день он становится порочнее. Поэтому пусть человек говорит только правду».

И еще: «Человек становится нечистым, произнося ложь».

И еще: «Подобно тому как человек, ступающий по краю меча, положенного над ямой, восклицает: "Я соскользну, я соскользну в яму", — так пусть человек остерегается лжи (или греха)».

В более поздние времена мы видим, что уважение к истине доходило до такой крайности, что даже обещание, данное непреднамеренно, считалось обязательным к исполнению.

В Катха-упанишаде, например, рассказывается об отце, который совершает так называемое «Все-жертвоприношение», где, как предполагается, отдается всё. Его сын, стоящий рядом, упрекает отца в том, что тот не до конца выполнил свой обет, поскольку не принес в жертву своего сына. После этого отец, хотя и разгневанный и против своей воли, вынужден принести сына в жертву. Затем, когда сын прибывает в нижний мир, Судья Мертвых позволяет ему попросить о трех милостях. Он просит вернуть его к жизни, обучить некоторым тайнам жертвоприношения, а в качестве третьего дара просит узнать, что становится с человеком после смерти. Яма, владыка усопших, тщетно пытается уклониться от ответа на этот последний вопрос. Но и он связан своим обещанием, и далее следует беседа о жизни после смерти, или бессмертной жизни, которая составляет одну из прекраснейших глав в древней литературе Индии.

Весь сюжет одной из великих эпических поэм, «Рамаяны», строится на опрометчивом обещании, данном Дашаратхой, царем Айодхьи, своей второй жене Кайкейи, что он исполнит два ее желания. Чтобы обеспечить престолонаследие своему собственному сыну, она просит, чтобы Рама, старший сын царя от другой жены, был изгнан на четырнадцать лет. Как бы царь ни раскаивался в своем обещании, Рама, его старший сын, ни за что не позволил бы отцу нарушить свое слово, и он покидает свое царство, чтобы скитаться в лесу со своей женой Ситой и братом Лакшманой. После смерти отца сын второй жены отказывается от трона и приходит к Раме, чтобы убедить его принять отцовское царство. Но всё тщетно. Рама будет соблюдать свое изгнание в течение четырнадцати лет и никогда не отречется от обещания своего отца. Здесь следует любопытный диалог между брахманом Джабали и принцем Рамой, из которого я приведу несколько отрывков:

«Брахман, который является жрецом и придворным, говорит: "Что же ты, потомок Рагху, столь благородный в своих чувствах и суровый в своем характере, питаешь, подобно простолюдину, эту бесполезную мысль? Какой человек является сородичем другому? Какое родство есть у одного с другим? Человек рождается один и умирает один. Поэтому тот, кто привязан к кому-либо как к своему отцу или матери, должен считаться безумным, ибо никто не принадлежит другому. Тебе не следует оставлять царство своего отца и оставаться здесь, в печальном и жалком жилище, полном многих испытаний. Позволь возвести себя на престол в богатой Айодхье. Дашаратха, твой отец, — ничто для тебя, как и ты для него; царь — это одно, а ты — другое, поэтому делай то, что сказано... Затем совершай подношения духам усопших (твоих предков) в предписанные дни; но посмотри, какая трата пищи! Ибо что может есть мертвый? Если то, что съедено одним здесь, входит в тело другого (а именно усопшего), пусть шраддхи будут предложены тем, кто находится в пути; им тогда не нужно будет добывать пищу в дороге. Эти книги (Веды), (которые предписывают людям) совершать жертвоприношения, давать, посвящать себя, практиковать аскезу и отрекаться от мира, сочинены умными людьми, чтобы побудить других делать подношения. Авторитетные слова не падают с небес. Позволь мне и другим, подобным тебе, принять любое утверждение, подкрепленное разумом. Придерживайся того, что очевидно для чувств, и отвергай то, что невидимо... Этот мир — единственный мир; поэтому наслаждайся удовольствиями, ибо не каждый добродетельный человек обретает их. Добродетельные люди сильно страдают, в то время как нечестивые, как видно, счастливы"».

Эти позитивистские настроения звучат странно, особенно из уст брахмана. Но поэт, очевидно, хочет изобразить брахмана, живущего при дворе, у которого на всё готов довод, способный понравиться его царю.

Но что отвечает Рама? «Слова, — говорит он, — с которыми ты обратился ко мне, хотя и рекомендуют то, что кажется правильным и спасительным, на самом деле советуют обратное. Грешный нарушитель, живущий по правилам еретических учений, не пользуется уважением у добрых людей. Именно доброе поведение отличает человека как благородного или низкого, героического или притворщика, чистого или нечистого. Истина и милосердие — это извечные характеристики поведения царя. Поэтому царское правление по своей сути есть истина. На истине зиждется мир. И мудрецы, и боги почитали истину. Человек, который говорит правду в этом мире, достигает высшего нетленного состояния. Люди сжимаются от страха и ужаса перед лжецом, как перед змеей. В этом мире главный элемент добродетели — истина; она называется основой всего. Истина — владыка в мире; добродетель всегда покоится на истине. Все вещи основаны на истине; нет ничего выше нее. Почему же тогда я не должен быть верен своему обещанию и верно соблюдать правдивое наставление, данное моим отцом? Ни из-за алчности, ни из-за заблуждения, ни из-за невежества я, подавленный тьмой, не нарушу преграду истины, но останусь верен своему обещанию отцу. Как я, пообещав ему, что буду жить в лесах, нарушу его наставление и сделаю то, что рекомендует Бхарата?»

Другая эпическая поэма, «Махабхарата», также полна эпизодов, демонстрирующих глубокое уважение к истине и почти рабскую покорность однажды данному слову. Смерть Бхишмы, одно из важнейших событий в истории «Махабхараты», произошла из-за его обета никогда не причинять вреда женщине. Таким образом, он был убит Шикхандином, которого принял за женщину.

Если бы я стал цитировать все своды законов и еще более поздние произведения, вы бы повсюду услышали одну и ту же главную ноту правдивости, вибрирующую во всех них.

Мы не должны, однако, скрывать тот факт, что при определенных обстоятельствах ложь допускалась или, во всяком случае, оправдывалась индийскими законодателями. Так, Гаутама говорит: «Неправда, сказанная людьми под влиянием гнева, чрезмерной радости, страха, боли или горя, младенцами, глубокими стариками, людьми, находящимися в заблуждении, под воздействием спиртного или безумцами, не заставляет говорящего пасть, или, как мы бы сказали, является простительным, а не смертным грехом».

Это большое допущение, но даже в этом открытом признании есть доля честности. Снова и снова в «Махабхарате» приводится это оправдание. Более того, в «Махабхарате» есть известная история о Каушике, прозванном Сатьявадином, «Правдивым», который попадает в ад за то, что сказал правду. Однажды он увидел людей, бегущих в лес от разбойников (дасью). Разбойники вскоре догнали их и спросили Каушику, какой дорогой пошли беглецы. Он сказал им правду, и люди были пойманы разбойниками и убиты. Но Каушика, как нам говорят, отправился в ад за то, что сказал правду.

Индусы могут показаться народом, находящимся под властью жрецов, и их преданность жертвоприношениям и обрядам хорошо известна. И все же вот что осмеливается сказать поэт «Махабхараты»:

«Пусть тысяча жертвоприношений (коня) и истина будут взвешены на весах — истина перевесит тысячу жертвоприношений».

Эти слова обращены Шакунталой, покинутой женой, к царю Душьянте, когда тот отказался признать ее и своего сына. И когда он отказывается прислушаться к ее мольбе, на что она взывает как на высший авторитет? — На голос совести.

«Если ты думаешь, что я одна, — говорит она царю, — ты не знаешь того мудрого человека внутри твоего сердца. Он знает о твоем злом деянии — в его глазах ты совершаешь грех. Человек, совершивший грех, может думать, что никто не знает об этом. Боги знают об этом, и старец внутри».

Этого должно быть достаточно. Я еще раз говорю, что не хочу изображать народ Индии как двести пятьдесят три миллиона ангелов, но я хочу, чтобы было понято и принято как факт, что пагубное обвинение в неправдивости, выдвинутое против этого народа, совершенно необоснованно в отношении древних времен. Это не только неправда, но и прямо противоположно истине. Что касается современных времен, а я датирую их примерно с 1000 года от Рождества Христова, я могу лишь сказать, что, прочитав отчеты об ужасах и кошмарах мусульманского правления, я удивляюсь, что так много врожденной добродетели и правдивости сохранилось. Вы с таким же успехом могли бы ожидать, что мышь скажет правду перед котом, как индус перед мусульманским судьей. Если вы напугаете ребенка, этот ребенок солжет; если вы терроризируете миллионы, не удивляйтесь, если они попытаются ускользнуть из ваших клыков. Правдивость — это роскошь, возможно, величайшая, и, уверяю вас, самая дорогая роскошь в нашей жизни — и счастлив тот человек, который смог наслаждаться ею с самого детства. В наши дни и в свободной стране, такой как Англия, может быть достаточно легко никогда не лгать, но чем старше мы становимся, тем труднее нам всегда быть правдивыми, говорить правду, всю правду и ничего, кроме правды. Индусы тоже сделали это открытие. Они тоже знали, как трудно, вернее, как невозможно всегда говорить правду, всю правду и ничего, кроме правды. В «Шатапатха-брахмане» есть короткая история, на мой взгляд, полная глубокого смысла и пронизанная истинным пониманием правды, истинным пониманием сложности правды. Его сородич сказал Аруне Аупавеши: «Ты в преклонных годах, установи жертвенные огни». Он ответил: «Этим ты велишь мне впредь хранить молчание. Ибо тот, кто установил огни, не должен говорить неправду, а только не говоря ничего, человек не говорит неправды. В этой мере служение жертвенным огням состоит в истине».

Я сомневаюсь, что в какой-либо другой древней литературе мира вы найдете следы той крайней чуткости совести, которая отчаивается в том, что мы когда-либо сможем говорить правду, и которая объявляет молчание золотом, а речь серебром, хотя и в гораздо более высоком смысле, чем наша пословица.

Что я хотел бы внушить тем, кто вскоре окажется правителями миллионов человеческих существ в Индии, так это долг отбросить национальные предрассудки, которые склонны вырождаться в своего рода безумие. Я знал людей с коричневой кожей, на которых я мог смотреть как на своих лучших. Ищите их в Индии, и вы найдете их, а если вас постигнут разочарования, как, несомненно, и будет, вспомните людей с белой кожей, которым вы доверяли и которым больше доверять не можете. Мы все склонны быть фарисеями в международных суждениях. Всего несколько дней назад я прочитал в брошюре, написанной просвещенным политиком, следующие слова:

«Только опыт может научить тому, что ничто так не поражает морально развращенный народ, как феномен расы людей, на чье слово можно полностью положиться... Туземцы осознают свою неполноценность ни в чем так сильно, как в этом. Их нужно учить прямоте поведения гораздо больше, чем литературе и науке».

Если вы подойдете к индусам с такими чувствами, вы не научите их ни прямоте, ни науке, ни литературе. Более того, они могли бы апеллировать к своей собственной литературе, даже к своим сводам законов, чтобы преподать нам хотя бы один урок правдивости, правдивости по отношению к самим себе, или, другими словами, смирения.

Что говорит Яджнавалкья?

«Не наша обитель, — говорит он, — мы могли бы сказать, наша религия, — и тем более не цвет нашей кожи порождает добродетель; добродетель должна практиковаться. Поэтому пусть никто не делает другим того, чего не хотел бы, чтобы сделали ему».

А законы Ману, которые так сильно поносил Милль, чему они учат?

«Злодеи действительно думают, что никто их не видит; но боги видят их, и старец внутри».

«Я — свидетель самого себя, Я — прибежище самого себя. Не презирай свое собственное Я, высшего свидетеля людей».

«Если, друг, ты думаешь, что ты один, помни, что в твоем сердце всегда есть безмолвный мыслитель (Высшее Я), и он видит, что хорошо, а что зло».

«О друг, какое бы добро ты ни совершил с самого рождения, всё пойдет псам, если ты скажешь неправду».

Или у Васиштхи, XXX. 1:

«Практикуй праведность, а не неправедность; говори правду, а не неправду; смотри вдаль, а не вблизи; смотри вверх, к высшему, а не к чему-либо низкому».

Несомненно, в Индии есть моральное разложение, а где в этом мире его нет? Но апеллировать к международной статистике, я полагаю, было бы опасной игрой. Мы также не должны забывать, что наши стандарты морали различаются, и по некоторым пунктам значительно, от тех, что признаны в Индии; и мы не должны удивляться, если сыновья не сразу осуждают как преступное то, что их отцы и деды считали правильным. Давайте во что бы то ни стало держаться нашего чувства того, что правильно, а что нет; но, судя других, будь то в общественной или частной жизни, будь то как историки или политики, давайте не будем забывать, что добрый дух никогда не принесет вреда. Конечно, я не могу представить ничего более пагубного, более опасного, более фатального для прочности английского правления в Индии, чем если молодые гражданские служащие отправятся в эту страну с мыслью, что это клоака морального разложения, муравейник лжи; ибо никто не совершит ошибки с такой уверенностью, будь то в общественной или частной жизни, как тот, кто в спешке говорит: «Все люди лжецы».

ПРИМЕЧАНИЯ:

[17] Милль, «История Британской Индии», изд. Уилсона, т. I, стр. 375.

[18] Кешаб Чандра Сен — нынешний духовный руководитель Брахмо-самаджа, теистической организации, основанной покойным Раммоханом Роем. — А. У.

[19] Милль, «История», изд. Уилсона, т. I, стр. 368.

[20] Там же, стр. 325.

[21] Там же, стр. 329.

[22] Стр. 217.

[23] Милль, «История», т. I, стр. 329.

[24] Ману, VIII. 43, говорит: «Ни царь сам, ни его чиновники не должны поощрять тяжбы; и не должны пренебрегать судебным иском, возбужденным другими».

[25] Милль, «История», т. I, стр. 327.

[26] Там же, стр. 368.

[27] См. Эльфинстон, «История Индии», изд. Коуэлла, стр. 219, примечание. «Из 232 смертных приговоров в Англии было приведено в исполнение только 64, в то время как все 59 смертных приговоров в Бенгалии были приведены в исполнение».

[28] Сэр Ч. Тревельян, «Христианство и индуизм», 1882, стр. 42.
Это будет новостью для многих. Было весьма обычным делом включать тугов в число почитателей Бхавани, супруги Шивы. Слово означает обманщика, что исключает его из любой религиозной ассоциации. — А. У.

[29] Ману VII. 115.

[30] Г. М. Эллиот, «Дополнение к глоссарию индийских терминов», стр. 151.

[31] Я вижу из последних статистических таблиц д-ра Хантера, что общее число городов и деревень в Британской Индии составляет 493 429. Из этого числа 448 320 имеют менее 1000 жителей и могут называться деревнями. В Бенгалии, где рост городов наиболее поощрялся правительственными учреждениями, общее число усадеб составляет 117 042, и более половины из них содержат менее 200 жителей. Только 10 077 городов в Бенгалии имеют более 1000 жителей, то есть не более чем около семнадцатой части всех поселений являются чем-то иным, кроме того, что мы назвали бы значительными деревнями. В Северо-Западных провинциях последняя перепись дает нам 105 124 деревни против 297 городов. См. «Лондон Таймс», 14 августа 1882 г.

[32] «Древняя Индия в описании Мегасфена и Арриана», Маккриндл, стр. 42.

[33] «Лжесвидетельство, по-видимому, совершается самыми низкими и поощряется некоторыми из лучших среди индусов и мусульман, с таким же малым раскаянием, как если бы это было доказательством изобретательности или даже заслугой». — Сэр У. Джонс, Обращение к Большому жюри в Калькутте, в «Истории Индии» Милля, т. I, стр. 324. «Чем дольше мы владеем провинцией, тем более обычным и серьезным становится лжесвидетельство». — Сэр Г. Кэмпбелл, цитируется преп. Сэмюэлем Джонсоном, «Восточные религии, Индия», стр. 288.

[34] Васиштха, перевод Бюлера, VIII. 8.

[35] Г-н Дж. Д. Болдуин, автор «Доисторических наций», заявляет, что эта система деревенских общин существовала в Индии задолго до арийского завоевания. Он приписывает ее кушитскому или эфиопскому влиянию, и с большой правдоподобностью. Тем не менее, та же система процветала в доисторической Греции, даже до римских завоеваний. Г-н Палгрейв наблюдал ее существование в Аравии. «Оман — это не столько королевство, сколько совокупность муниципалитетов», — отмечает он; «каждый город, каждая деревня имеет свое отдельное существование и корпорацию, в то время как города и деревни, в свою очередь, подчиняются тому или иному из родовых вождей». Ионические и финикийские города существовали на подобных условиях, как и вольные города Европы. По-видимому, это действительно была ранняя форма правления. Мегасфен заметил это в Индии. «Деревенские общины, — говорит сэр Чарльз Меткалф, — это маленькие республики, имеющие всё необходимое внутри себя и почти независимые от каких-либо внешних отношений. Они, кажется, существуют там, где ничего больше не существует». Эти деревни обычно состоят из землевладельцев, тех, кто возделывает и обрабатывает землю, установленных деревенских слуг, жреца, кузнеца, плотника, счетовода, прачки, гончара, парикмахера, сторожа, сапожника и т. д. Владение и закон о наследовании варьируются у разных туземных рас, но аренда на определенный срок кажется наиболее распространенной. — А. У.

[36] «Слиман», т. II, стр. 111.

[37] Слиман, «Прогулки», т. II, стр. 116.

[38] Васиштха XVI. 32.

[39] Фрагменты Ктесия (изд. Дидо), стр. 81.

[40] См. «Индийский антикварий», 1876, стр. 333.

[41] Фрагменты Мегасфена (изд. Дидо) в «Фрагментах греческих историков», т. II, стр. 426 b: 'Αλήθειἁν τε ὑμοἱως καὶ ἁρετὴν ὰποδεχονται.

[42] Индика, гл. XII. 6.

[43] См. Маккриндл в «Индийском антикварии», 1876, стр. 92.

[44] См. Станислас Жюльен, «Азиатский журнал», 1847, август, стр. 98, 105.

[45] Т. II, стр. 83.

[46] Эллиот, «История Индии», т. I, стр. 88.

[47] См. Мехрен: «Руководство по космографии средних веков, перевод труда Шамс-ад-дина Абу Абдаллы из Дамаска». Париж: Леру, 1874, стр. 371.

[48] «Марко Поло», изд. Г. Юла, т. II, стр. 350.

[49] «Марко Поло», т. II, стр. 354.

[50] «Уведомления о рукописях», том XIV, стр. 436. Он, кажется, был одним из первых, кто заявил, что персидский текст «Калилы и Димны» был заимствован у мудрецов Индии.

[51] Сэмюэль Джонсон, «Индия», стр. 294.

[52] Слиман, «Прогулки», т. I, стр. 63.

[53] «История Индии» Эльфинстона, изд. Коуэлла, стр. 213.

[54] В этом утверждении можно усомниться. Миссионерский персонал в Индии очень велик и был таковым в течение многих лет. Нет оснований сомневаться в том, что многие из его членов хорошо осведомлены о характере индусов во всех слоях общества. — Амер. изд.

[55] Сэмюэль Джонсон, «Индия», стр. 293.

[56] См. «История Индии», стр. 375-381.

[57] Там же, стр. 215.

[58] «История Индии», стр. 218.

[59] Милль, «История Индии», изд. Уилсона, т. I, стр. 370.

[60] Там же, стр. 371.

[61] Сэр Томас Манро оценил число детей, обучающихся в государственных школах в Мадрасском президентстве, как менее одного из трех. Но, как он справедливо заметил, даже при такой низкой цифре это был более высокий показатель, чем тот, который существовал до недавнего времени в большинстве стран Европы. — Эльфинстон, «История Индии», стр. 205.
В Бенгалии существовало не менее 80 000 туземных школ, хотя, несомненно, по большей части низкого качества. Согласно правительственному отчету 1835 года, на каждые 400 человек приходилась одна деревенская школа. — «Миссионерский вестник», IX. 183-193.
Ладлоу («Британская Индия», I. 62) пишет: «В каждой индусской деревне, сохранившей свою старую форму, я уверен, что дети в основном способны читать, писать и считать; но там, где мы уничтожили деревенскую систему, как в Бенгалии, там исчезла и деревенская школа».

[62] Ригведа I. 87, 4; 145, 5; 174, 1; V. 23, 2.

[63] Ригведа III. 32, 9; VI. 5, 1.

[64] Ригведа VI. 22, 2.

[65] Ригведа III. 14, 6.

[66] Это любимое выражение Платона для Божественного, которое Кэри, Дэвис и другие переводят как «Истинное Бытие». — А. У.

[67] Иногда они возводят даже эту Сатью или Риту, Реальное или Правое, к еще более высокой причине и говорят (Ригведа X. 190, 1):
«Правое и Реальное родилось из Пылающего Жара; оттуда родилась Ночь, а оттуда — волнующееся море. Из моря родился Самватсара, год, тот, кто упорядочивает день и ночь, Владыка всего, что движется (мигает). Творец (дхатри) сформировал Солнце и Луну по порядку; он сформировал небо, землю, воздушное пространство и высшее небо».

[68] Ригведа I. 23, 22.

[69] Или это может означать: «Где бы я ни обманул или ложно поклялся».

[70] Шатапатха-брахмана II. 2, 3, 19.

[71] Ср. Мьюр, «Метрические переводы», стр. 268.

[72] Шатапатха-брахмана III. 1, 2, 10.

[73] Тайттирия-араньяка X. 9.

[74] Мьюр, «Метрические переводы», стр. 218.

[75] Хольцман, «Древнеиндийский эпос», стр. 21, примечание 83.

[76] V. 24.

[77] Это разрешение на увертки было еще более расширено. Следующие пять видов неправды перечисляются различными авторами как не составляющие смертных грехов, а именно: во время бракосочетания, во время любовных игр, когда жизнь в опасности, когда угрожает потеря имущества и ради брахмана. Опять же, другой автор цитирует заявление о том, что неправда простительна, если она сказана во время бракосочетания, во время любовных игр, в шутку или во время страдания от сильной боли. Очевидно, что Венера смеялась над клятвами влюбленных в Индии так же, как и везде; и что ложные показания, полученные под пыткой, оправдывались. Ману заявил, что в некоторых случаях дающий ложные показания из благочестивых побуждений не потеряет своего места на небесах; более того, что всякий раз, когда смерть человека из любой из четырех каст была бы вызвана правдивыми показаниями, ложь была даже лучше, чем правда. Он дает как первобытное правило: говорить то, что истинно и что приятно, но не то, что истинно и неприятно, или то, что приятно и не истинно. Вишну-пурана дает подобный совет, добавляя следующий афоризм: «Рассудительный человек всегда будет культивировать в действии, мысли и речи то, что хорошо для живых существ, как в этом мире, так и в следующем». Похоже, что такая же свобода используется в этой стране и на нее смотрят сквозь пальцы. — А. У.

[78] I. 3412; III. 13844; VII. 8742; VIII. 3436, 3464.

[79] Махабхарата VIII. 3448.

[80] Мьюр, там же, стр. 268; Махабхарата I. 3095.

[81] Махабхарата I. 3015-16.

[82] Это удовлетворительно объясняет, как индусы стали лжецами, и, конечно, признает, что они ими стали. — Амер. изд.

[83] Шатапатха-брахмана, перевод Эггелинга, «Священные книги Востока», т. XII, стр. 313, § 20.

[84] Сэр Чарльз Тревельян, «Христианство и индуизм», стр. 81.

[85] IV. 65.

[86] VIII. 85.

[87] VIII. 90.

[88] VIII. 92.

ЛЕКЦИЯ III.

ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ИНТЕРЕС САНСКРИТСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ.

Моя первая лекция была призвана развеять предрассудок о том, что Индия есть и всегда должна быть для нас чужой страной и что те, кому придется там жить, окажутся выброшенными на берег, вдали от того живого потока мыслей и интересов, который несет нас в Англии и других странах Европы.
Моя вторая лекция была направлена против другого предрассудка, а именно, что народ Индии, с которым молодым гражданским служащим придется провести лучшие годы своей жизни, — это раса, настолько морально развращенная и, в частности, настолько лишенная какого-либо уважения к истине, что они всегда должны оставаться для нас чужими и что какое-либо реальное общение или дружба с ними совершенно исключены.
Сегодня мне придется бороться с третьим предрассудком, а именно, что литература Индии, и особенно классическая санскритская литература, каков бы ни был ее интерес для ученого и антиквара, мало чему может нас научить, чего мы не могли бы узнать лучше из других источников, и что, во всяком случае, она малопригодна для молодых гражданских служащих. Если они только научатся выражать свои мысли на хиндустани или тамильском, это считается вполне достаточным; более того, поскольку им приходится иметь дело с людьми и обычными делами жизни, и поскольку они прежде всего должны быть людьми мира и деловыми людьми, считается даже опасным, если они позволят себе поглотиться вопросами отвлеченной учености или исследованиями древней религии, мифологии и философии.
Я придерживаюсь прямо противоположного мнения и посоветовал бы каждому молодому человеку, который хочет наслаждаться жизнью в Индии и проводить там свои годы с пользой для себя и других, изучать санскрит и изучать его хорошо.
Я знаю, скажут: какая польза от санскрита в наши дни? Разве санскрит не мертвый язык? И разве сами индусы не стыдятся своей древней литературы? Разве они не учат английский и разве они не предпочитают Локка, Юма и Милля своим древним поэтам и философам?
Несомненно, санскрит, в некотором смысле, — мертвый язык. Это был, я полагаю, мертвый язык более двух тысяч лет назад. Будда, около 500 г. до н. э., повелел своим ученикам проповедовать на диалектах народа; а царь Ашока, в третьем веке до н. э., когда он устанавливал свои Эдикты, которые предназначались для чтения или, по крайней мере, для понимания народом, приказал высечь их на скалах и столбах на различных местных диалектах от Кабула на севере до Баллабхи на юге, от истоков Ганга и Джамны до Аллахабада и Патны, более того, даже до Ориссы. Эти различные диалекты так же отличаются от санскрита, как итальянский от латыни, и у нас поэтому есть веские основания полагать, что в третьем веке до н. э., если не раньше, санскрит перестал быть разговорным языком народа в целом.
В «Куллавагге» есть интересный отрывок, где рассказывается, что даже при жизни Будды некоторые из его учеников, бывшие брахманами по рождению, жаловались, что люди портят слова Будды, повторяя их каждый на своем диалекте (нирутти). Они предложили перевести его слова на санскрит; но он отказался и повелел, чтобы каждый человек изучал его учение на своем собственном языке.
И есть еще один отрывок, процитированный Харди в его «Руководстве по буддизму», стр. 186, где мы читаем, что во время первой проповеди Будды каждый из бесчисленных слушателей думал, что мудрец смотрит на него и говорит с ним на его собственном языке, хотя использовался язык магадхи.
Санскрит, следовательно, как язык, на котором говорит народ в целом, перестал существовать в третьем веке до н. э.
И все же такова удивительная непрерывность между прошлым и настоящим в Индии, что, несмотря на повторяющиеся социальные потрясения, религиозные реформы и иностранные вторжения, санскрит можно назвать единственным языком, на котором говорят на всей территории этой огромной страны.
Хотя буддийские правители публиковали свои эдикты на народных языках, публичные надписи и частные официальные документы продолжали составляться на санскрите в течение последних двух тысяч лет. И хотя язык священных писаний буддистов и джайнов был заимствован из вульгарных диалектов, литература Индии никогда не переставала писаться на панинийском санскрите, в то время как немногие исключения, как, например, использование пракрита женщинами и низшими персонажами в пьесах Калидасы и других, сами по себе не лишены важного исторического значения.

Даже в настоящий момент, после столетия английского правления и английского образования, я полагаю, что санскрит более широко понятен в Индии, чем латынь была в Европе во времена Данте.
Всякий раз, когда я получаю письмо от ученого человека из Индии, оно написано на санскрите. Всякий раз, когда возникают споры по вопросам права и религии, брошюры, публикуемые в Индии, пишутся на санскрите. Существуют журналы, написанные на санскрите, которые должны полностью зависеть от поддержки читателей, предпочитающих этот классический язык вульгарным диалектам. Существует «Пандит», издаваемый в Бенаресе, содержащий не только издания древних текстов, но и трактаты по современным темам, рецензии на книги, опубликованные в Англии, и полемические статьи — всё на санскрите.
Другая газета того же рода — «Пратна-Камра-нандини», «Радость любителей старых вещей», также издаваемая в Бенаресе и полная ценных материалов.
Существует также «Видьёдая», «Восхождение знания», санскритский журнал, издаваемый в Калькутте, который иногда содержит важные статьи. Вероятно, есть и другие, о которых я не знаю.
В Бомбее М. Морешваром Кунте издается ежемесячное серийное издание под названием «Шад-даршана-Чинтаника», или «Исследования по индийской философии», дающее текст древних систем философии с комментариями и трактатами, написанными на санскрите, хотя в данном случае в сопровождении маратхского и английского переводов.
Ригведа, самая древняя из санскритских книг, сейчас выходит в двух изданиях ежемесячными выпусками: одно издается в Бомбее тем, что можно назвать либеральной партией, другое в Праяге (Аллахабаде) Даянандой Сарасвати, представителем индийской ортодоксии. Первое дает парафраз на санскрите, а также маратхский и английский переводы; второе — полное объяснение на санскрите, за которым следует комментарий на народном языке. Эти книги публикуются по подписке, и список подписчиков среди туземцев Индии весьма значителен.
Существуют и другие журналы, которые в основном пишутся на разговорных диалектах, таких как бенгальский, маратхский или хинди; но они содержат статьи на санскрите, как, например, «Харишчандра-чандрика», издаваемая в Бенаресе, «Таттвабодхини», издаваемая в Калькутте, и многие другие.
Только на днях я увидел в «Либерале», журнале партии Кешаба Чандры Сена, отчет о встрече между Брахмавратой Самадхьяи, ведическим ученым из Нуддеи, и Кашинатхом Тримбаком Телангом, магистром искусств Бомбейского университета. Один приехал с востока, другой с запада, но оба могли свободно беседовать на санскрите.
Еще более необычно количество санскритских текстов, выходящих из туземных типографий, на которые, по-видимому, существует большой спрос, ибо если мы пишем с просьбой прислать копии в Англию, мы часто обнаруживаем, что через год или два все копии были раскуплены в самой Индии. Этого не было бы с англосаксонскими текстами в Англии или с латинскими текстами в Италии!
Но более того, нам говорят, что древние эпические поэмы «Махабхарата» и «Рамаяна» до сих пор читаются в храмах для блага посетителей и что в деревнях вокруг Катхаки, чтеца этих древних санскритских поэм, собираются большие толпы, часто прерывая его чтение слезами и вздохами, когда герой поэмы отправляется в изгнание, в то время как когда он возвращается в свое царство, дома деревни украшаются лампами и гирляндами. Такое чтение всей «Махабхараты» занимает, как говорят, девяносто дней, а иногда и полгода. Народ в целом требует, несомненно, чтобы брахман-рассказчик (Катхака) интерпретировал старую поэму, но должно быть несколько присутствующих, которые понимают или воображают, что понимают старую поэзию Вьясы и Вальмики.
Существуют тысячи брахманов даже сейчас, когда существует так мало стимулов для ведических исследований, которые знают наизусть всю Ригведу и могут ее повторять; и то, что относится к Ригведе, относится ко многим другим книгам.
Но даже если бы санскрит был более мертвым языком, чем он есть на самом деле, все живые языки Индии, как арийские, так и дравидийские, черпают свою жизнь и душу из санскрита. По этому вопросу, и по той огромной помощи, которую даже ограниченное знание санскрита оказало бы в овладении народными языками, я и другие, более квалифицированные, чем я, говорили так часто, хотя и без какого-либо практического эффекта, что мне не нужно говорить снова. Любой кандидат, который знает хотя бы основы санскритской грамматики, хорошо поймет, что я имею в виду, будь его специальным народным языком бенгальский, хиндустани или даже тамильский. Классическому ученому я могу лишь сказать, что между гражданским служащим, который знает санскрит и хиндустани, и другим, который знает только хиндустани, существует примерно такая же разница в их способности составить разумное представление об Индии и ее жителях, как между путешественником, который посещает Италию со знанием латыни, и группой, которую лично сопровождает в Рим фирма Кука и Ко.
Давайте, однако, рассмотрим возражение о том, что санскритская литература — это мертвая или искусственная литература, немного внимательнее, чтобы увидеть, нет ли в этом какой-то доли правды. Некоторые люди считают, что литературные произведения, которыми мы обладаем на санскрите, никогда не имели никакой реальной жизни, что они были полностью схоластическими произведениями и что поэтому они не могут научить нас ничему из того, что нас действительно заботит, а именно историческому росту индусского ума. Другие утверждают, что в настоящий момент, во всяком случае, и после столетия английского правления, санскритская литература перестала быть движущей силой в Индии и что она не может научить нас ничему из того, что сейчас проходит через индусский ум и влияет на него к добру или к худу.
Давайте посмотрим на факты. Санскритская литература — это широкий и расплывчатый термин. Если Веды, какими мы их имеем сейчас, были составлены около 1500 г. до н. э., и если это факт, что значительные произведения продолжают писаться на санскрите даже сейчас, перед нами поток литературной деятельности, охватывающий три тысячи четыреста лет. За исключением Китая, в целом мире нет ничего подобного.
Трудно дать представление об огромном объеме и разнообразии этой литературы. Мы только постепенно знакомимся с неисчислимыми сокровищами, которые все еще существуют в рукописях, и с названиями того еще большего числа работ, которые должны были существовать ранее, некоторые из них до сих пор цитируются писателями последних трех или четырех столетий.
Индийское правительство в последние годы приказало провести своего рода библиографическое обследование Индии и направило некоторых ученых-санскритологов, как европейских, так и туземных, в места, где, как известно, существуют коллекции санскритских рукописей, чтобы изучить и каталогизировать их. Некоторые из этих каталогов были опубликованы, и мы узнаем из них, что количество отдельных работ на санскрите, рукописи которых все еще существуют, составляет около 10 000. Это больше, я полагаю, чем вся классическая литература Греции и Италии вместе взятая. Многое из этого, несомненно, будет названо просто мусором; но вы же знаете, что даже в наши дни сочинения очень выдающегося философа называли «просто мусором». Что я хочу, чтобы вы увидели, так это то, что через всю историю Индии, через ее три или четыре тысячи лет, проходит большая дорога, или, возможно, точнее сказать, высокая горная тропа литературы. Она может быть удалена от суеты равнины, едва заметна, возможно, для миллионов человеческих существ в их ежедневной борьбе за жизнь. По ней могли пройти лишь немногие одинокие странники. Но для историка человеческого рода, для исследователя развития человеческого ума эти немногие одинокие странники в конце концов являются истинными представителями Индии из века в век. Не позволяйте себя обмануть. Истинная история мира всегда должна быть историей немногих; и как мы измеряем Гималаи высотой Эвереста, мы должны брать истинную меру Индии по поэтам Вед, мудрецам Упанишад, основателям философии Веданты и Санкхьи и авторам древнейших сводов законов, а не по миллионам тех, кто рождается и умирает в своих деревнях и кто ни на мгновение не был разбужен от своего сонного сна жизни.
Для огромных масс населения Индии санскритская литература, несомненно, была не просто мертвой литературой, ее попросту не существовало; но то же самое можно сказать почти о любой литературе, и в особенности о литературах древнего мира.
И все же, даже помимо этого, я вполне готов признать до известной степени справедливость утверждения, что значительная часть санскритской литературы никогда не была живой и национальной в том же смысле, в каком греческая и римская литературы временами отражали жизнь целого народа; кроме того, совершенно верно, что санскритские книги, наиболее известные широкой публике, относятся к тому, что можно было бы справедливо назвать периодом Возрождения индийской литературы, когда те, кто писал на санскрите, сами должны были изучать этот язык, подобно тому как мы изучаем латынь, и осознавали, что пишут только для ученой и просвещенной публики, а не для народа в целом.
Это потребует более полного объяснения.

Мы можем разделить всю санскритскую литературу, начиная с Ригведы и заканчивая «Введением» Даянанды к его изданию Ригведы — его отнюдь не безынтересной «Ригведа-бхумикой», — на два великих периода: период, предшествовавший великому туранскому нашествию, и период, последовавший за ним.
Первый включает в себя ведийскую литературу и древнюю литературу буддизма, второй — все остальное.
Если я называю нашествие, которое обычно именуют нашествием саков, или скифов, или индоскифов, или турушков, туранским нашествием, то лишь потому, что я пока не хочу связывать себя больше, чем это необходимо, вопросом о национальной принадлежности племен, захвативших Индию или, по крайней мере, власть в Индии примерно с I века до н. э. по III век н. э.
Они наиболее известны под именем юэчжи — так их называют в китайских хрониках. Эти китайские хроники являются основным источником, из которого мы черпаем сведения об этих племенах как до, так и после их вторжения в Индию. Было выдвинуто множество теорий относительно их родства с другими народами. Их описывают как людей розово-белого цвета кожи, стреляющих на скаку; и поскольку существовало некоторое сходство между их китайским названием «юэчжи» и «готи» или «готами», Ремюза отождествлял их с германскими племенами, а другие — с гетами, соседями готов. Тод пошел еще дальше и проследил связь между джатами в Индии и раджпутами, возводя их к юэчжи и гетам. Со временем из всей этой тьмы может пролиться некоторый свет, но в настоящее время мы должны довольствоваться тем фактом, что между I веком до нашей эры и III веком нашей эры в Индии произошла величайшая политическая революция вследствие неоднократных вторжений туранских, или, чтобы использовать еще менее спорный термин, северных племен. Их присутствие в Индии, зафиксированное китайскими историками, полностью подтверждается монетами, надписями и традиционной историей страны, какова бы она ни была; но, на мой взгляд, ничто не свидетельствует о присутствии этих иноземных захватчиков более ясно, чем перерыв, или, я мог бы почти сказать, пробел в брахманической литературе Индии с I века до нашей эры по III век нашей эры.
Если мы рассмотрим политическое и социальное состояние этой страны, то легко поймем, что произошло бы в случае вторжения и завоевания воинственным народом. Захватчики овладели бы крепостями или замками и либо сместили старых раджей, либо сделали их своими вассалами и наместниками. Все остальное шло бы точно так же, как и прежде. Рента выплачивалась бы, налоги собирались, и жизнь сельских жителей, то есть подавляющего большинства населения Индии, продолжалась бы почти не потревоженная сменой власти. Единственными, кто мог бы пострадать, была бы, во всяком случае, могла бы быть жреческая каста, если только они не пришли бы к соглашению с новыми завоевателями. Жреческая каста, однако, была в значительной степени и литературной кастой, и отсутствие их старых покровителей, туземных раджей, вполне могло на время вызвать полное прекращение литературной деятельности. Возникновение буддизма и его официальное принятие царем Ашокой уже значительно пошатнуло власть и влияние старой брахманской иерархии. Северные завоеватели, какой бы ни была их религия, определенно не были приверженцами Вед. По-видимому, они пошли на своего рода компромисс с буддизмом, и именно этому компромиссу, или слиянию сакских легенд с буддийским учением, мы обязаны так называемой форме буддизма Махаяны — и, в частности, культу Амитабхи, — которая была окончательно утверждена на соборе при Канишке, одном из туранских правителей Индии в I веке н. э.
Если мы разделим всю санскритскую литературу на эти два периода — период, предшествующий великому туранскому нашествию, и период, последовавший за ним, — то литературу первого периода мы можем назвать древней и естественной, а литературу второго — современной и искусственной.
От первого периода мы обладаем, во-первых, тем, что называют Ведой, то есть Знанием в самом широком смысле этого слова, — значительным массивом литературы, который, однако, очевидно является лишь обломком, спасенным от всеобщего потопа; во-вторых, произведениями, собранными в буддийской Трипитаке, известной нам сейчас главным образом на так называемом языке пали, диалектах гатха и санскрите, и, вероятно, значительно дополненной в более поздние времена.
Второй период санскритской литературы охватывает все остальное. Оба периода могут быть подразделены, но это нас сейчас не касается.
Я вполне готов признать, что литература второго периода, современная санскритская литература, никогда не была живой или национальной литературой. Она кое-где содержит остатки более ранних времен, адаптированные к литературным, религиозным и моральным вкусам более позднего периода; и всякий раз, когда нам удается распутать эти древние элементы, они могут послужить пролитию света на прошлое и в определенной степени дополнить то, что было утрачено в литературе ведийских времен. Метрические своды законов, например, содержат старые материалы, которые существовали в ведийский период, частично в прозе, как сутры, частично в более древних метрах, как гатхи. Эпические поэмы, «Махабхарата» и «Рамаяна», заняли место старых итихас и акхьян. Даже пураны могут содержать материалы, хотя и сильно измененные, того, что в ведийской литературе называлось пураной.
Но большая часть этой поздней литературы является искусственной или схоластической, полной интересных сочинений, отнюдь не лишенных оригинальности и временами красоты; однако при всем этом она представляет интерес лишь как курьез и обращается к интересам востоковеда гораздо больше, чем к широким человеческим симпатиям историка и философа.
Иначе обстоит дело с древней литературой Индии, литературой, в которой доминируют ведийская и буддийская религии. Эта литература открывает нам главу в том, что называют воспитанием человеческого рода, параллели которой мы не можем найти нигде больше. Тот, кто заботится об историческом росте нашего языка, то есть наших мыслей; тот, кто заботится о первом понятном развитии религии и мифологии; тот, кто заботится о первом основании того, что в более поздние времена мы называем науками астрономии, метрономии, грамматики и этимологии; тот, кто заботится о первых намеках на философскую мысль, о первых попытках регулирования семейной жизни, деревенской жизни и государственной жизни, основанных на религии, церемониях, традициях и договоре (самая), — должен в будущем уделять литературе ведийского периода такое же внимание, как и литературам Греции, Рима и Германии.
Что касается уроков, которые может преподать нам ранняя литература буддизма, то я не буду останавливаться на них сейчас. Если судить по многочисленным вопросам, которые мне задают относительно этой религии и ее поразительных совпадений с христианством, буддизм уже стал предметом общего интереса и будет и должен становиться таковым все больше и больше. Однако на этом классе литературы я не намерен останавливаться в этом кратком курсе лекций, которого едва ли хватит даже на общий обзор ведийской литературы и на разъяснение основных уроков, которые, как я полагаю, мы можем извлечь из гимнов, брахман, упанишад и сутр.
Было настоящим несчастьем, что санскритская литература стала впервые известна ученой публике в Европе через образцы, принадлежащие ко второму, или, как я его назвал, периоду Возрождения. «Бхагавадгита», пьесы Калидасы, такие как «Шакунтала» или «Урваши», несколько эпизодов из «Махабхараты» и «Рамаяны», такие как «Нала» и «Яджнадатта-вадха», басни «Хитопадеши» и изречения Бхартрихари, несомненно, чрезвычайно любопытны; и поскольку в то время, когда они впервые стали известны в Европе, их представляли как произведения глубокой древности, созданные народом, который ранее считался совершенно неспособным к высоким литературным достижениям, они естественно привлекли внимание таких людей, как сэр Уильям Джонс в Англии, Гердер и Гёте в Германии, которые с удовольствием отзывались о них в выражениях высочайшего восхищения. В то время было модно говорить о Калидасе, как, например, Александр фон Гумбольдт делал это даже в такой недавней работе, как его «Космос», как о «великом современнике Вергилия и Горация, жившим при блестящем дворе Викрамадитьи», причем этот Викрамадитья считался основателем эры Самват, 56 г. до н. э. Но все это теперь изменилось. Кем бы ни был тот Викрамадитья, который, как предполагается, победил саков и основал другую эру, эру Самват, 56 г. до н. э., он определенно не жил в I веке до н. э. И индийцев больше не считают неграмотным народом, а их поэзию — народной и безыскусной. Напротив, их теперь судят по тем же меркам, что и персов и арабов, итальянцев или французов; и, если мерить по этой мерке, такие произведения, как пьесы Калидасы, не превосходят многие пьесы, которые давно уже позволили покоиться в пыли и покое на полках наших библиотек. В их древность больше не верит ни один критически настроенный санскритолог. Калидаса упоминается вместе с Бхарави как знаменитый поэт в надписи, датированной 585–586 гг. н. э. (507 год эры саков), и в настоящее время я не вижу причин относить его к более раннему времени. Что касается законов Ману, которые принято было относить к баснословной древности, и которые до сих пор иногда так характеризуют те, кто пишет наугад или с чужих слов, я сомневаюсь, что в своем нынешнем виде они могут быть старше IV века нашей эры, более того, я вполне готов увидеть, что им припишут еще более позднюю дату. Я знаю, что многим санскритологам это покажется ересью, но мы должны стараться быть честными перед самими собой. Есть ли какие-либо доказательства, принуждающие нас относить «Манава-дхарма-шастру» в том виде, в каком мы ее сейчас имеем, написанную непрерывными шлоками, к какой-либо дате ранее 300 г. н. э.? И если их нет, почему бы нам открыто не заявить об этом, бросить вызов оппозиции и почувствовать благодарность, если наши сомнения будут развеяны?
То, что Ману был именем высокого юридического авторитета до того времени, и что Ману и «Манавам» часто цитируются в древних юридических сутрах, совершенно верно; но это лишь подтверждает убеждение, что литература, последовавшая за туранским нашествием, полна обломков, спасенных от потопа, произошедшего в промежутке. Если бы то, что мы называем законами Ману, действительно существовало как свод законов, подобный Кодексу Юстиниана, в течение предыдущих столетий, вероятно ли, что на него нигде не ссылались бы и не апеллировали бы?
Варахамихира (умерший в 587 г. н. э.) несколько раз ссылается на Ману, но не на «Манава-дхарма-шастру»; и единственный раз, когда он, по-видимому, действительно цитирует ряд стихов из Ману, эти стихи не встречаются в нашем тексте.
Я полагаю, выяснится, что век, в котором жил и писал Варахамихира, был эпохой литературного Возрождения в Индии. Что Калидаса и Бхарави были знамениты в то время, мы знаем из свидетельств надписей. Мы также знаем, что в течение этого века слава индийской литературы достигла Персии, и что царь Персии Хосров Ануширван послал своего врача Барзуйе в Индию, чтобы перевести басни «Панчатантры», или, вернее, их оригинал, с санскрита на пехлеви. Знаменитые «Девять драгоценностей», или «девять классиков», как мы бы сказали, были отнесены, по крайней мере частично, к той же эпохе, и я сомневаюсь, что мы сможем отнести к гораздо более ранней дате что-либо из того, чем мы обладаем из санскритской литературы, за исключением, конечно, ведийских и буддийских писаний.
Хотя образцы этой современной санскритской литературы, когда они впервые стали известны, послужили пробуждению общего интереса и даже сейчас служат поддержанию определенной поверхностной симпатии к индийской литературе, более серьезные исследователи вскоре разобрались с этими сочинениями и, охотно признавая их право называться красивыми и привлекательными, не могли и помыслить о том, чтобы отвести санскритской литературе место среди мировых литератур, место рядом с греческой и латинской, итальянской, французской, английской или немецкой.
Действительно, было время, когда люди начали воображать, что все, что стоит знать об индийской литературе, уже известно, и что единственное основание, на котором санскрит мог претендовать на место среди признанных отраслей обучения в университете, — это его полезность для изучения науки о языке.
Однако именно в то время, около сорока лет назад, было положено начало новому движению, которое придало санскритологии совершенно новый характер. Главным автором этого движения был Бюрнуф, тогдашний профессор Коллеж де Франс в Париже, превосходный ученый, но в то же время человек широких взглядов и истинного исторического чутья, и последний человек, который стал бы тратить свою жизнь на одни лишь «Налы» и «Шакунталы». Воспитанный в старых традициях классической школы во Франции (его отец был автором известной греческой грамматики), затем некоторое время бывший многообещающим молодым адвокатом, имевший на своей стороне таких влиятельных друзей, как Гизо, Тьер, Минье, Вильмен, и имевший блестящее будущее, он вряд ли стал бы тратить свою жизнь на красивые санскритские песенки. То, что ему было нужно, когда он погрузился в санскрит, — это история, человеческая история, всемирная история, и с безошибочным хватом он ухватился за ведийскую литературу и буддийскую литературу как за два камня преткновения в трясине индийской литературы. Он умер молодым и оставил лишь несколько арок от здания, которое хотел воздвигнуть. Но его дух продолжал жить в его учениках и друзьях, и немногие стали бы отрицать, что первый импульс, прямо или косвенно, ко всему, что было достигнуто с тех пор исследователями ведийской и буддийской литературы, был дан Бюрнуфом и его лекциями в Коллеж де Франс.

Что же тогда, можете спросить вы, мы находим в этой древней санскритской литературе, чего нельзя найти нигде больше? Мой ответ таков: мы находим там арийского человека, которого мы знаем в его различных характерах — как грека, римлянина, германца, кельта и славянина — в совершенно новом характере. В то время как в его миграциях на север его активная и политическая энергия призывается и доводится до высшего совершенства, мы находим другую сторону человеческого характера, пассивную и созерцательную, доведенную до своего полного расцвета в Индии. В некоторых гимнах Ригведы мы все еще можем наблюдать более раннюю фазу. Мы видим, как арийские племена овладевают землей и под руководством таких воинственных богов, как Индра и Маруты, защищают свои новые дома от нападений чернокожих аборигенов, а также от набегов более поздних арийских колонистов. Но этот период войны вскоре подошел к концу, и когда большая часть народа обосновалась в своих усадьбах, военные и политические обязанности, по-видимому, были монополизированы тем, что мы называем кастой, то есть небольшой аристократией, в то время как подавляющее большинство народа довольствовалось тем, что проводило свои дни в узких пределах своих деревень, мало заботясь о внешнем мире и довольствуясь дарами, которые природа даровала им без особого труда. Мы читаем в «Махабхарате» (XIII. 22):
«В каждом лесу на деревьях есть плоды, которые каждый желающий может сорвать без труда. Там и сям в чистых реках есть прохладная и сладкая вода. Есть мягкое ложе, сделанное из веток прекрасных лиан. И все же несчастные люди страдают от боли у дверей богатых!»
На первый взгляд мы можем быть склонны назвать это тихое наслаждение жизнью, это простое созерцание скорее вырождением, чем ростом. Это кажется таким отличным от того, чем, по нашему мнению, должна быть жизнь. И все же с более высокой точки зрения может показаться, что эти южные арии выбрали лучшую долю, или, по крайней мере, долю, хорошую для них, в то время как мы, северные арии, были озабочены и обеспокоены многими вещами.
Во всяком случае, стоит рассмотреть проблему: не существуют ли, подобно тому как в природе есть Юг и Север, два полушария и в человеческой природе, оба достойные развития — активное, воинственное и политическое с одной стороны, пассивное, созерцательное и философское с другой; и для решения этой проблемы никакая литература не предоставляет таких богатых материалов, как литература Вед, начиная с гимнов и заканчивая упанишадами. Мы входим в новый мир — не всегда привлекательный, меньше всего для нас; но он обладает одним очарованием: он реален, он является продуктом естественного роста, и, как все, что является продуктом естественного роста, я верю, он имел скрытую цель и был предназначен научить нас какому-то уроку, который стоит усвоить и который мы, безусловно, не могли бы усвоить нигде больше. Мы не призваны ни восхищаться этой древней ведийской литературой, ни презирать ее; мы должны просто изучать ее и пытаться понять.
Были глупые люди, которые представляли развитие индийского ума как превосходящее любое другое, более того, которые хотели бы заставить нас вернуться к Ведам или священным писаниям буддистов, чтобы найти там более истинную религию, более чистую мораль и более возвышенную философию, чем наша собственная. Я даже не буду упоминать имена этих авторов или названия их работ. Но я чувствую такое же нетерпение, когда вижу, как другие ученые критикуют древнюю литературу Индии, как если бы она была произведением девятнадцатого века, как если бы она представляла врага, которого нужно победить и который не может требовать от нас никакой пощады. Кто станет отрицать, что Веды полны детских, глупых, даже с нашей точки зрения чудовищных концепций? Но даже эти чудовищности интересны и поучительны; более того, многие из них, если мы только сделаем скидку на иные способы мышления и языка, содержат зерна истины и лучи света, тем более поразительные, что они пробиваются к нам сквозь завесу самой темной ночи.
Здесь кроется общий, поистине человеческий интерес, которым обладает древняя литература Индии и который дает ей право на внимание не только востоковедов или исследователей древней истории, но и каждого образованного мужчины и женщины.
Есть проблемы, которые мы можем на время отложить, да, которые мы должны отложить, пока каждый из нас занят своей собственной тяжелой борьбой за жизнь, но которые все равно будут возникать вновь, и которые, когда бы они ни возникали, будут волновать нас глубже, чем нам хотелось бы признаться другим или даже самим себе. Это правда, что у нас только один день из семи отведен для отдыха и размышлений, и для рассмотрения того, что греки называли τὰ μἑγιστα — «величайшие вещи». Это правда, что и этот седьмой день многие из нас проводят либо в простой церковной рутине, либо в бездумном отдыхе. Но будь то в будни или в воскресенья, будь то в юности или в старости, бывают моменты, пусть и редкие, но тем не менее самые критические моменты нашей жизни, когда старые простые вопросы человечества возвращаются к нам со всей своей интенсивностью, и мы спрашиваем себя: что мы такое? Для чего эта жизнь на земле? Неужели у нас здесь нет покоя, а мы должны всегда трудиться и строить свое собственное счастье на руинах счастья наших ближних? И когда мы сделали наш дом на земле настолько комфортным, насколько это возможно с помощью пара, газа и электричества, действительно ли мы намного счастливее индуса в его примитивной усадьбе?

У нас, как я только что сказал, в этих северных широтах, где жизнь есть и всегда должна быть борьбой, причем тяжелой борьбой, и где накопление богатства стало почти необходимостью, чтобы обезопасить себя от неопределенностей старости или неизбежных случайностей в нашей сложной социальной жизни, — у нас, я говорю, и в нашем обществе часы отдыха и размышлений редки и немногочисленны. Так было всегда, сколько мы знаем историю тевтонских племен; так было даже у римлян и греков. Европейский климат с его долгими холодными зимами, во многих местах также трудность обработки почвы, конфликт интересов между небольшими общинами развили инстинкт самосохранения (не говоря уже о потакании своим желаниям) до такой степени, что большинство добродетелей и большинство пороков европейского общества можно проследить до этого источника. Наш собственный характер сформировался под этими влияниями, по наследству, через образование, по необходимости. Мы все ведем борьбу за жизнь; наш высший идеал жизни — это борьба за жизнь. Мы работаем, пока можем работать, и гордимся, как старые лошади, тем, что умираем в упряжке. Мы с внутренним удовлетворением указываем на то, чего мы и наши предки достигли упорным трудом, основывая семью или бизнес, город или государство. Мы указываем на чудеса того, что мы называем цивилизацией — наши великолепные города, наши шоссе и мосты, наши корабли, наши железные дороги, наши телеграфы, наш электрический свет, наши картины, наши статуи, наша музыка, наши театры. Мы воображаем, что сделали жизнь на земле совершенно идеальной — в некоторых случаях настолько идеальной, что нам почти жаль покидать ее снова. Но урок, который и брахманы, и буддисты не устают преподавать, заключается в том, что эта жизнь — лишь путешествие из одной деревни в другую, а не место для отдыха. Так мы читаем:

«Как человек, путешествующий в другую деревню, может насладиться ночным отдыхом под открытым небом, но, покинув свое место отдыха, на следующий день снова продолжает свой путь, так отец, мать, жена и богатство — все это лишь ночной отдых для нас; мудрые люди не цепляются за них вечно».
Вместо того чтобы просто презирать этот индийский взгляд на жизнь, не могли бы мы на мгновение остановиться и подумать, полностью ли их философия жизни ошибочна, а наша — полностью верна; была ли эта земля действительно предназначена только для работы (ибо у нас и удовольствие превратилось в работу), для постоянной спешки и суеты; или не могли бы мы, крепкие северные арии, довольствоваться чуть меньшим количеством работы и чуть меньшим количеством так называемых удовольствий, но чуть большим количеством размышлений и чуть большим количеством отдыха. Ибо, как бы коротка ни была наша жизнь, мы не просто поденки, которые рождаются утром, чтобы умереть ночью. У нас есть прошлое, на которое можно оглянуться, и будущее, на которое можно надеяться, и, возможно, некоторые загадки будущего находят свое решение в мудрости прошлого.
Тогда почему мы всегда должны устремлять взор только на настоящее? Почему мы всегда должны мчаться — за богатством, за властью или за славой? Почему мы никогда не можем отдохнуть и быть благодарными?
Я не отрицаю, что мужественная энергия, молчаливая выносливость, гражданский дух, а также частные добродетели граждан европейских государств представляют собой одну сторону, возможно, очень важную сторону судьбы, которую человек должен исполнить на земле.
Но есть, безусловно, другая сторона нашей природы и, возможно, другая судьба, открытая человеку в его путешествии по этой жизни, которую не следует полностью игнорировать. Если мы обратим наши взоры на Восток, и в частности на Индию, где жизнь есть или, во всяком случае, была не очень суровой борьбой, где климат был мягким, почва плодородной, где растительной пищи в небольших количествах было достаточно, чтобы поддерживать тело в здоровье и силе, где простейшая хижина или пещера в лесу была всем необходимым укрытием, и где социальная жизнь никогда не принимала гигантских, да что там, чудовищных пропорций Лондона или Парижа, а осуществлялась в узких границах деревенских общин, — не было ли, говорю я, естественно там, или, если хотите, не было ли предназначено там, чтобы развилась другая сторона человеческой природы — не активная, воинственная и приобретательская, а пассивная, созерцательная и рефлексивная? Можем ли мы удивляться, что арии, которые ступили как чужестранцы на некоторые из счастливых полей и долин вдоль Инда или Ганга, должны были смотреть на жизнь как на вечное воскресенье или праздник, или своего рода долгие каникулы, восхитительные, пока они длятся, но которые рано или поздно должны закончиться? Зачем им было накапливать богатство? Зачем им было строить дворцы? Зачем им было трудиться день и ночь? Обеспечив изо дня в день малые потребности тела, они думали, что имеют право, может быть, долг, оглянуться на это странное изгнание, заглянуть внутрь себя, вверх к чему-то, что не является ими самими, и посмотреть, не смогут ли они понять хоть немного истинный смысл той тайны, которую мы называем жизнью на земле.
Конечно, мы назвали бы такие представления о жизни мечтательными, нереальными, непрактичными, но не могут ли они смотреть на наши представления о жизни как на близорукие, суетливые и, в конечном счете, самые непрактичные, потому что они влекут за собой жертву жизнью ради самой жизни?
Несомненно, это оба крайние взгляды, и они вряд ли когда-либо придерживались или реализовывались в такой крайней форме каким-либо народом, будь то на Востоке или на Западе. Мы не всегда работаем не покладая рук — мы иногда позволяем себе час отдыха, покоя и размышлений — и древние народы Индии не всегда мечтали и медитировали о τὰ μἑγιστα, о великих проблемах жизни, но, когда их призывали, мы знаем, что они тоже могли сражаться как герои, и что без машин они могли терпеливым трудом возвысить даже самую простую ручную работу до произведения искусства, приносящего настоящую радость создателю и покупателю.
Все, что я хочу ясно донести до вас, заключается в том, что арийский человек, которому предстояло выполнить свою миссию в Индии, мог, естественно, испытывать недостаток во многих практических и воинских добродетелях, которые развились у северных ариев именно благодаря борьбе, без которой они не смогли бы выжить, но что его жизнь на земле от этого не была полностью потрачена впустую. Сам его взгляд на жизнь, хотя мы не можем принять его в этом северном климате, может все же послужить нам уроком и предостережением: не приносить в жертву ради жизни высшие цели жизни.
Величайший завоеватель древности стоял в безмолвном изумлении перед индийскими гимнософистами, сожалея, что не может общаться с ними на их собственном языке и что их мудрость не может достичь его иначе, как через оскверняющие каналы различных переводчиков.
В настоящее время это не обязательно должно быть так. Санскрит больше не является трудным языком, и я могу заверить каждого молодого индийского государственного служащего, что если он только обратится к первоисточнику индийской мудрости, он найдет там, среди многого странного и бесполезного, некоторые жизненные уроки, которые стоит усвоить и которые мы в своей спешке слишком склонны забывать или презирать.
Позвольте мне прочитать вам лишь несколько изречений, которые вы все еще можете услышать в Индии, когда после дневного зноя старые и молодые собираются вместе под сенью своего деревенского дерева, — изречения, которые для них кажутся истиной, а для нас, боюсь, лишь трюизмом!
«Поскольку всем суждено спать вместе, поверженными в землю, почему глупые люди хотят причинить друг другу вред?»
«Человек, ищущий вечного счастья (мокши), мог бы обрести его сотой долей тех страданий, которые глупый человек переносит в погоне за богатством».
«Бедные люди едят более превосходный хлеб, чем богатые: ибо голод придает ему сладость».
«Наше тело подобно морской пене, наша жизнь подобна птице, наше общение с теми, кого мы любим, не длится вечно; почему же ты спишь, сын мой?»
«Как два бревна встречаются в океане, а затем снова расходятся, так встречаются живые существа».
«Наша встреча с женами, родственниками и друзьями происходит в нашем путешествии. Пусть же человек ясно видит, где он находится, куда он пойдет, что он такое, почему медлит здесь и почему скорбит о чем-либо».
«Семья, жена, дети, само наше тело и наше богатство — все они проходят. Они не принадлежат нам. Что же тогда наше? Наши добрые и злые дела».
«Когда ты уйдешь отсюда, никто не последует за тобой. Только твои добрые и злые дела, они будут следовать за тобой, куда бы ты ни пошел».
«Какое бы действие, доброе или злое, человек ни совершил, за то он по необходимости получает воздаяние».
«Согласно Ведам, душа (жизнь) вечна, но тело всех существ тленно. Когда тело разрушается, душа отправляется в другое место, скованная узами наших дел».
«Если я знаю, что мое собственное тело не мое, и все же вся земля — моя, и опять же, что она и моя, и твоя, то никакого вреда тогда не может случиться».
«Как человек надевает новые одежды в этом мире, отбрасывая те, что носил прежде, точно так же Я человека надевает новые тела, которые соответствуют его делам».
«Никакое оружие не повредит Я человека, никакой огонь не сожжет его, никакая вода не намочит его, никакой ветер не высушит его».
«Его нельзя поранить, нельзя сжечь, нельзя намочить, нельзя высушить. Оно нетленно, неизменно, неподвижно, безначально».
«Говорят, что оно нематериально, превосходит всякое понимание и неизменно. Если ты знаешь, что Я человека — все это, не скорби».
«Нет ничего выше достижения знания о Я».
«Все живые существа — обитель Я, которое лежит, окутанное материей, которое бессмертно и незапятнанно. Те, кто поклоняется Я, неподвижному, живущему в движущейся обители, становятся бессмертными».
«Презирая все остальное, мудрый человек должен стремиться к знанию о Я».
Мы должны будем вернуться к этой теме снова, ибо это знание о Я — поистине Веданта, то есть конец, высшая цель Вед. Высшей мудростью Греции было «познать самих себя»; высшей мудростью Индии является «познать свое Я».
Если бы меня попросили одним словом обозначить отличительную черту индийского характера, как я пытался здесь его обрисовать, я бы сказал, что он трансцендентен, используя это слово не в его строгом техническом смысле, как определил Кант, а в его более общем значении, как обозначающее ум, стремящийся выйти за пределы эмпирического знания. Есть умы, вполне удовлетворенные эмпирическим знанием, знанием фактов, хорошо установленных, хорошо классифицированных и хорошо обозначенных. Такое знание может принимать очень обширные размеры, и, если знание — это сила, оно может придать великую силу, реальную интеллектуальную силу человеку, который может владеть им и использовать его. Наша собственная эпоха гордится таким видом знания, и быть довольным им, и никогда не пытаться заглянуть за его пределы, — это, я полагаю, одно из самых счастливых состояний ума.
Но, несмотря на все это, существует «Потустороннее», и тот, кто хоть раз мельком взглянул на него, подобен человеку, который смотрел на солнце, — куда бы он ни посмотрел, везде он видит образ солнца. Говорите с ним о конечных вещах, и он скажет вам, что конечное невозможно и бессмысленно без Бесконечного. Говорите с ним о смерти, и он назовет ее рождением; говорите с ним о времени, и он назовет его лишь тенью вечности. Для нас чувства кажутся органами, инструментами, самыми мощными двигателями познания; для него они, если не обманщики на самом деле, то, во всяком случае, тяжелые оковы, сдерживающие полет духа. Для нас эта земля, эта жизнь, все, что мы видим, слышим и осязаем, — достоверно. Здесь, чувствуем мы, наш дом, здесь лежат наши обязанности, здесь наши удовольствия. Для него эта земля — вещь, которой когда-то не было и которая снова перестанет существовать; эта жизнь — короткий сон, от которого мы скоро проснемся. Ни в чем он не признается в большем невежестве, чем в том, что другим кажется наиболее достоверным, а именно в том, что мы видим, слышим и осязаем; а что касается нашего дома, где бы он ни был, он знает, что это, конечно, не здесь.
Не думайте, что такие люди — просто мечтатели. Отнюдь! И если мы только сможем заставить себя быть вполне честными перед самими собой, мы должны будем признаться, что временами нас всех посещали эти трансцендентные стремления, и мы были способны понять, что имел в виду Вордсворт, когда говорил о тех...

"Obstinate questionings

Of sense and outward things,

Fallings from us, vanishings;

Blank misgivings of a creature

Moving about in worlds not realized."

Трансцендентный темперамент, несомненно, приобрел более полное господство в индийском характере, чем где-либо еще; но ни один народ и ни один индивид не лишен полностью этой «тоски по иному»; на самом деле мы все знаем ее под более знакомым именем — а именно, Религия.
Однако необходимо различать религию вообще и какую-либо конкретную религию, точно так же, как в другой области философии мы должны различать язык вообще и какой-либо конкретный язык или множество языков. Человек может принять какую-то религию, он может обратиться в христианскую религию, и он может время от времени менять свою собственную конкретную религию, точно так же, как он может говорить на разных языках. Но чтобы иметь религию, человек должен обладать религиозностью. Он должен хотя бы раз в жизни заглянуть за горизонт этого мира и унести в своем уме впечатление о Бесконечном, которое никогда больше не покинет его. Существо, удовлетворенное миром чувств, не осознающее его конечной природы, не обеспокоенное ограниченным или негативным характером всех чувственных восприятий, было бы неспособно к каким-либо религиозным концепциям. Только когда осознан конечный характер всего человеческого знания, человеческий ум может постичь то, что находится за пределами Конечного, называйте это как хотите: Потустороннее, Невидимое, Бесконечное, Сверхъестественное или Божественное. Этот шаг должен быть сделан прежде, чем станет возможной религия любого рода. Какого рода это будет религия, зависит от характера народа, который ее вырабатывает, его окружения в природе и его опыта в истории.
Теперь нам может казаться, что мы знаем очень много религий — я говорю здесь, конечно, только о древних религиях, о том, что иногда называют национальными или автохтонными религиями, — а не о тех, что были основаны в более поздние времена отдельными пророками или реформаторами.
И все же среди этих древних религий мы редко знаем то, что в конечном счете является самым важным пунктом, — их происхождение и их постепенный рост. Иудейская религия представлена нам как совершенная и законченная с самого начала, и с большим трудом мы можем обнаружить ее реальные истоки и исторический рост. И возьмите греческую и римскую религии, возьмите религии тевтонских, славянских или кельтских племен, и вы обнаружите, что их период роста всегда проходил задолго до того, как мы узнаем о них, и что с того времени, как мы узнаем о них, все их изменения являются чисто метаморфозами — изменениями формы уже имеющихся субстанций. Теперь давайте обратимся к древним жителям Индии. У них, прежде всего, религия была не просто одним интересом наряду со многими другими. Это был всепоглощающий интерес; он охватывал не только поклонение и молитву, но и то, что мы называем философией, моралью, законом и управлением — все было пронизано религией. Вся их жизнь была для них религией — все остальное было, так сказать, лишь уступкой, сделанной эфемерным требованиям этой жизни.
Чему же тогда мы можем научиться из древней религиозной литературы Индии или из Вед?
Не требуется очень глубокого знания греческой религии и греческого языка, чтобы обнаружить в греческих божествах первоначальные очертания определенных физических явлений. Каждый школьник знает, что в Зевсе есть что-то от неба, в Посейдоне — от моря, в Аиде — от подземного мира, в Аполлоне — от солнца, в Артемиде — от луны, в Гефесте — от огня. Но при всем этом, с греческой точки зрения, существует весьма значительная разница между Зевсом и небом, между Посейдоном и морем, между Аполлоном и солнцем, между Артемидой и луной.
Что же мы находим в Ведах? Несомненно, здесь и там встречаются несколько философских гимнов, которые цитировались так часто, что люди начали воображать, будто Веды — это своего рода сборник орфических гимнов. Мы также находим некоторые чисто мифологические гимны, в которых Девы, или боги, приобрели почти такую же драматическую личность, как в гомеровских гимнах.
Но подавляющее большинство ведийских гимнов состоит из простых призываний огня, воды, неба, солнца и бурь, часто под теми же именами, которые впоследствии стали собственными именами индуистских божеств, но пока еще почти свободными от всего, что можно назвать иррациональным или мифологическим. Нет ничего иррационального, я имею в виду ничего такого, во что мы не могли бы проникнуться или чему не могли бы сочувствовать, в том, что люди умоляют бури утихнуть, небо — пролиться дождем, а солнце — светить. Я говорю, что в этом нет ничего иррационального, хотя, возможно, было бы точнее сказать, что в этом нет ничего такого, что удивило бы любого, кто знаком с ростом человеческого разума, или, во всяком случае, детского разума. Неважно, как мы называем склонность детского ума смешивать проявление с тем, что проявляется, следствие с причиной, действие с деятелем. Называйте это анимизмом, олицетворением, метафорой или поэзией, мы все знаем, что имеется в виду под этим в самом общем смысле всех этих названий; мы все знаем, что это существует, и самый маленький ребенок, который бьет стул, о который он ударился, или который ругает свою собаку, или который поет: «Дождик, дождик, уходи в Испанию», может научить нас тому, что, как бы иррационально все это ни казалось нам, это совершенно рационально, естественно, да, неизбежно в первые периоды, или в детском возрасте человеческого ума.
И именно этот период в росте древней религии, который всегда предполагался или постулировался, но отсутствовал везде в другом месте, ясно представлен нам в гимнах Ригведы. Именно эта древняя глава в истории человеческого ума была сохранена для нас в индийской литературе, в то время как мы тщетно ищем ее в Греции, Риме или где-либо еще.
Любимой идеей тех, кто называет себя «исследователями человека», или антропологами, было то, что для того, чтобы узнать самые ранние или так называемые доисторические фазы в росте человека, мы должны изучать жизнь диких народов, как мы можем наблюдать ее до сих пор в некоторых частях Азии, Африки, Полинезии и Америки.
В этом много правды, и ничто не может быть полезнее наблюдений, которые мы находим собранными в работах таких исследователей, как Вайц, Тайлор, Лаббок и многих других. Но давайте будем честными и признаем, прежде всего, что материалы, на которые мы здесь должны полагаться, часто крайне ненадежны.
И это еще не все. Что мы знаем о диких племенах за пределами последней главы их истории? Получаем ли мы когда-нибудь представление об их предшественниках? Можем ли мы понять, что в конечном счете является самым важным и самым поучительным уроком, — как они стали тем, чем они являются? Существует, конечно, их язык, и в нем мы видим следы роста, указывающие на отдаленные века, точно так же, как греческий язык Гомера или санскрит Вед. Их язык действительно доказывает, что эти так называемые язычники с их сложными системами мифологии, их искусственными обычаями, их непостижимыми причудами и дикостями не являются созданиями сегодняшнего или вчерашнего дня. Если мы не допустим особого сотворения для этих дикарей, они должны быть такими же древними, как индусы, греки и римляне, такими же древними, как мы сами. Мы можем, конечно, предположить, если хотим, что их жизнь была стационарной и что они сегодня такие, какими индусы не были уже 3000 лет назад. Но это лишь догадка, и она противоречит фактам их языка. Они могли пройти через множество превратностей, и то, что мы считаем примитивным, может быть, насколько нам известно, возвращением к дикости или искажением чего-то, что было более рациональным и понятным на прежних этапах. Подумайте только о правилах, определяющих брак среди самых низших диких племен. Их сложность превосходит всякое понимание, все кажется хаосом предрассудков, суеверий, гордыни, тщеславия и глупости. И все же мы кое-где улавливаем проблеск того, что в большей части этого неразумия была некоторая причина; мы видим, как смысл вырождался в бессмыслицу, обычай — в церемонию, церемония — в фарс. Почему же тогда эта поверхность дикой жизни должна представлять для нас низший пласт человеческой жизни, самые начала цивилизации, просто потому, что мы не можем копать глубже этой поверхности?
Теперь я не хочу, чтобы меня поняли неправильно. Я не претендую на древнюю индийскую литературу больше, чем я охотно уступил бы басням, традициям и песням диких народов, которые мы можем изучать в настоящее время в том, что мы называем естественным состоянием. И то, и другое — важные документы для исследователя науки о человеке. Я просто говорю, что в Ведах мы имеем более близкое приближение к началу, и к понятному началу, чем в диких призываниях готтентотов или бушменов. Но когда я говорю о начале, я не имею в виду абсолютное начало, начало всех вещей. Снова и снова задавался вопрос, могли ли мы заставить себя поверить, что человек, как только смог стоять на ногах, вместо того чтобы ползать на четвереньках, как предполагается, он делал, разразился пением ведийских гимнов? Но кто когда-либо утверждал это? Конечно, всякий, у кого есть глаза, чтобы видеть, может увидеть в каждом ведийском гимне, да, в каждом ведийском слове, столько же колец внутри колец, сколько их в самом старом дереве, которое когда-либо было срублено в лесу.
Я скажу даже больше, и я уже говорил об этом ранее, а именно: если предположить, что ведийские гимны были созданы между 1500 и 1000 годами до н. э., то трудно понять, как столь рано индийцы могли развить идеи, которые нам кажутся решительно современными. Я бы отдал всё, если бы мог избежать вывода о том, что собрание ведийских гимнов, состоящее из десяти книг, существовало по крайней мере за 1000 лет до н. э., то есть примерно за 500 лет до возникновения буддизма. Я не хочу сказать, что в будущем не может быть обнаружено нечто, что позволило бы нам отнести это собрание к более поздней дате. Всё, что я утверждаю, — это то, что, насколько нам известно в настоящее время, насколько известно всем добросовестным санскритологам в настоящее время, мы не можем ограничить нашу добуддийскую литературу рамками менее чем в пятьсот лет.
Что же тогда делать? Мы должны просто на время отложить наши предвзятые представления о том, что люди называют первобытным человечеством, и если мы обнаружим, что люди три тысячи лет назад были знакомы с идеями, которые кажутся нам новыми и свойственными девятнадцатому веку, что ж, нам придется несколько изменить наши представления о первобытном дикаре и помнить, что то, что было скрыто от мудрых и разумных, иногда открывалось младенцам.
Я утверждаю, таким образом, что для изучения человека, или, если хотите, для изучения арийского человечества, в мире нет ничего равного по важности Ведам. Я утверждаю, что для каждого, кто заботится о себе, о своих предках, о своей истории или о своем интеллектуальном развитии, изучение ведийской литературы является обязательным; и что как элемент гуманитарного образования она гораздо важнее и полезнее, чем правление вавилонских и персидских царей.
Любопытно наблюдать нежелание, с которым принимаются эти факты, особенно теми, для кого они должны быть наиболее желанными, — я имею в виду исследователей антропологии. Вместо того чтобы посвятить всю свою энергию изучению этих документов, которые свалились на нас как чудо, они, кажется, только и делают, что изобретают оправдания, почему их не нужно изучать. Не следует полагать, что, поскольку существуют переводы Ригведы на английский, французский и немецкий языки, всё, чему могут научить нас Веды, уже изучено. Отнюдь нет. Каждый из этих переводов был представлен лишь как предварительный. Я сам, хотя за последние тридцать лет и представил переводы ряда наиболее важных гимнов, решился опубликовать лишь образец того, каким, по моему мнению, должен быть перевод Вед; и этот перевод, эта traduction raisonnée, как я рискнул его назвать, состоящий всего из двенадцати гимнов, занимает целый том. Мы всё еще находимся лишь на поверхности ведийской литературы, и всё же наши критики готовы привести множество аргументов, почему Веды не могут научить нас ничему о первобытном состоянии человека. Если под первобытным они понимают то, что было абсолютно первым, то они просят о том, чего никогда не получат, даже если бы они обнаружили личную переписку Адама и Евы или первых Homo и Femina sapiens. Под первобытным мы понимаем самое раннее состояние человека, о котором, в силу самой природы вещей, мы можем надеяться получить хоть какие-то знания; и здесь, наряду с архивами, спрятанными в тайных ящиках языка, в сокровищнице слов, общих для всех арийских племен, и в радикальных элементах, из которых составлено каждое слово, нет литературного памятника, более полного уроков для истинного антрополога, для истинного исследователя человечества, чем Ригведа.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[89] См. Каннингем, «Corpus Inscriptionum Indicarum», т. i., 1877.

[90] Кулавагга V. 33, 1. Используется выражение Khandaso âropemâ'ti.

[91] См. Рис-Дэвидс, «Буддийские сутты», «Священные книги Востока», т. xi., стр. 142.

[92] Брахмо-самадж, теистическая школа. — А. У.

[93] «The Liberal», 12 марта 1882 г.

[94] См. Р. Г. Бхандаркар, «Рассмотрение даты Махабхараты», Journal of the R. A. S. of Bombay, 1872; Талбойс Уилер, «История Индии», ii. 365, 572; Хольцман, «Об древнеиндийском эпосе», 1881, стр. 1; Фир, «Арийская деревня в Индии и на Цейлоне», стр. 19. О том, что Махабхарата публично читалась в седьмом веке н. э., мы узнаем из Баны; см. Journal of the Royal Asiatic Society, Бомбей, т. x., стр. 87, примечание. — А. У.

[95] «Лекции Хибберта», стр. 157.

[96] «Каждый человек, знакомый с разговорной речью Индии, прекрасно знает, что ее возвышение до достоинства и полезности письменной речи зависело и должно зависеть от широкого заимствования из ее родительского или родственного источника; что никто, не знающий арабского или санскрита, не может писать на хиндустани или бенгали с элегантностью, чистотой или точностью, и что предание классических языков забвению обрекло бы диалекты на полную беспомощность и неисправимое варварство». — Г. Г. Уилсон, Asiatic Journal, янв. 1836 г.; т. xix., стр. 15.

[97] Было бы весьма полезной работой для любого молодого ученого составить список санскритских книг, которые цитируются более поздними авторами, но еще не были найдены в индийских библиотеках.

[98] «Лекции Хибберта», стр. 133.

[99] Этот расплывчатый термин «туранец», столь часто используемый в парсийских священных писаниях, здесь употребляется в значении этнически неклассифицируемый. — А. У.

[100] «Исследования татарских языков», 1820, т. i., стр. 327; «Лассен», I. A., т. ii., стр. 359.

[101] Лассен, который поначалу отвергал отождествление Гэтов и Юэчжи, впоследствии был склонен принять его.

[102] Юэчжи, по-видимому, начали свое вторжение около 130 г. до н. э. К этому периоду греческое царство Бактрия, после блестящего столетия существования, пало перед тохарами, скифским народом. Новые захватчики, называемые греками 'Εφθαλὶται, были изгнаны из своих старых жилищ и теперь занимали страну, лежащую между Парфией на западе, Оксом и Сурхабом, и простирающуюся до Малого Тибета. Они были скотоводами и кочевниками. В это время Индией правили потомки Ашоки, великого проповедника буддизма. Примерно за двадцать лет до христианской эры, или, вероятно, раньше, юэчжи под предводительством Карраноса перешли Инд и завоевали страну, которая оставалась под их властью в течение трех столетий. Китайские историки Сыма Цянь и Хань-ю приводят эти сведения, которые, однако, подтверждаются нумизматическими и другими свидетельствами. — А. У.

[103] «Лекции Хибберта», стр. 154, примечание.

[104] В июне 1882 года в Сион-колледже состоялась конференция по буддизму, посвященная обсуждению реальных или кажущихся совпадений между религиями Будды и Христа. Профессор Мюллер направил секретарю два письма, которые впоследствии были опубликованы, заявив, что подобная дискуссия в общих чертах почти невозможна. «Имя буддизма», — говорит он, — «применяется к религиозным мнениям не только самого разного, но и решительно противоположного характера, которых придерживаются люди на самых высоких и самых низких ступенях цивилизации, разделенные на бесконечные секты, более того, основанные на двух различных сводах канонических писаний». Двое буддийских монахов, читавших с ним санскрит, вряд ли признали бы буддизм, практикуемый сейчас на Цейлоне, своей собственной религией.
Он также признал поразительные совпадения между буддизмом и христианством и то, что буддизм существовал по крайней мере за 400 лет до христианства. Он пошел бы дальше и был бы чрезвычайно благодарен, если бы кто-нибудь указал ему исторические каналы, через которые буддизм повлиял на раннее христианство. «Я всю жизнь искал такие каналы, — говорит он, — но до сих пор не нашел ни одного. Что я обнаружил, так это то, что для некоторых из самых поразительных совпадений существуют исторические предпосылки с обеих сторон; и если бы мы знали эти предпосылки, совпадения стали бы гораздо менее поразительными. Если я нахожу в некоторых буддийских произведениях доктрины, идентичные христианским, то я не пугаюсь, а радуюсь, ибо истина, безусловно, не становится менее истинной от того, что в нее верит большинство человеческого рода».
«Я верю, что мы добились некоторого прогресса за последние тридцать лет. Я еще помню то время, когда на все языческие религии смотрели как на дело рук дьявола.(A1) Мы теперь знаем, что это стадии роста, и роста, определяемого не только случайным окружением, но и изначальной целью, целью, которая должна быть реализована в истории человеческого рода в целом. Даже миссионеры начали подходить к язычникам в новом и лучшем духе. Они ищут то, что можно безопасно сохранить в религии своих учеников, и на этой общей почве пытаются воздвигнуть более чистую веру и лучшее поклонение, вместо того чтобы пытаться разрушить священные основы религии, которые, я верю, существуют, или, по крайней мере, существовали в каждом человеческом сердце».
Он также заявляет, что публикация «Ригведы с комментариями», его труда всей жизни, произвела полную революцию как в наших взглядах на древние религии, так и в религиозной жизни самих индусов; и это не столько на поверхности, сколько в ее глубочайших основаниях. — А. У.
A1: Нам ничего не известно о такой вере. Общая христианская теория заключается в том, что христианство так же старо, как Эдемский сад, и что истина в других религиях является результатом контакта где-то и когда-то с христианством. — Американские издатели.

[105] Опубликовано Флитом в «Indian Antiquary», 1876, стр. 68-73, и впервые упомянуто д-ром Бхао Даджи, Journal Asiatic Society, Бомбейское отделение, т. ix.

[106] Сэр Уильям Джонс определил их дату как 1280 г. до н. э.; Эльфинстон — как 900 г. до н. э. Недавно было заявлено, что их нельзя разумно отнести к периоду позднее пятого века до н. э.

[107] Очень полезным указанием на возраст Дхарма-сутр по сравнению с метрическими Дхарма-шастрами или Самхитами является наличие или отсутствие в них каких-либо ссылок на письменные документы. Такие письменные документы, если бы они существовали, вряд ли могли бы быть обойдены молчанием в юридических книгах, особенно когда обсуждается характер свидетелей в поддержку займов, залогов и т. д. Теперь мы видим, что при рассмотрении закона о долгах и должниках(A1) Дхарма-сутры Гаутамы, Баудхаяны и Апастамбы никогда не упоминают письменные доказательства. Васиштха лишь ссылается на письменные доказательства, но в отрывке, который может быть интерполяцией(A2), учитывая, что в остальном его трактовка закона о долгах очень груба. Метрический кодекс Ману вновь демонстрирует здесь свой обычный характер. Он явно основан на древних оригиналах, и когда он просто воспроизводит их, то производит впечатление глубокой древности. Но он свободно допускает более современные элементы, что происходит и в нашем случае. Он говорит о свидетелях, устанавливает их минимальное число в три человека и очень подробно обсуждает их квалификацию и дисквалификацию, не говоря ни слова о письменных документах. Но в одном месте (VIII. 168) он говорит о никчемности письменных соглашений, полученных силой, тем самым признавая практическое использование письма для коммерческих сделок. Профессор Джолли(A3), правда, предполагает, что этот стих может быть более поздним добавлением, тем более что он встречается totidem verbis у Нарады (IV. 55); но окончательная композиция Самхиты Ману, какой мы ее имеем, вряд ли может быть отнесена к периоду, когда письмо еще не использовалось, во всяком случае для коммерческих целей. «Книга законов» Ману старше книги Яджнавалкьи, в которой письмо стало привычным предметом. Вишну часто буквально соглашается с Яджнавалкьей, в то время как Нарада, демонстрируя наиболее полное развитие закона о долгах, скорее всего, является самым поздним.(A4)
См. Брихатсамхита, изд. Керна, предисл., стр. 43; Journal of the R. A. S., 1875, стр. 106.
A1: «Об индийском долговом праве» Дж. Джолли, стр. 291.
A2: Джолли, там же, стр. 322.
A3: Там же, стр. 290.
A4: Джолли, там же, стр. 322. Он помещает Катьяяну и Брихаспати после Нарады, возможно, также Вьясу и Хариту. См. также Стенцлер, Z. d D. M. G. ix. 664.

[108] Профессор Мюллер отвергает теорию эры Самват и Возрождения санскритской литературы в первом веке. Вместо этого он признает существование эры Шака, датируемой коронацией Канишки, 78 г. н. э. Хотя этот монарх был покровителем буддистов и третья коллекция их священных книг была составлена под его эгидой, наш автор считает период господства Шака или Юэчжи с 24 г. до н. э. по 178 г. н. э. литературным междуцарствием. Он не желает предлагать какую-либо дату для Махабхараты или Рамаяны, которые, по-видимому, тогда уже существовали. Однако он снимает с индийской эпической поэзии любое обвинение в греческом влиянии. Не так с астрономией. Ариабхату старшего, который очень точно описал движение Земли, он считает не имевшим предшественников; а также цитирует других индийских авторов, которые описали двенадцать знаков зодиака греческими именами или их эквивалентами и присвоили каждому область в теле Творца, как мы видим это отмеченным в наших альманахах. В этом вопросе он, безусловно, правдоподобен.
Период Возрождения, а также правление и собственная эра Викрамадитьи датируются примерно 550 г. н. э. Он следует за д-ром Бхао Даджи, и его поддерживает г-н Фергюссон, автор «Поклонения дереву и змее» и других работ по религиозной архитектуре. Это был период ученых и литераторов, а также активных религиозных споров. «Верующие в Будду и верующие в Веды жили в это время», — отмечает он, — «почти так же, как протестанты и католики в наши дни — сражаясь, когда есть возможность или необходимость, но в остальном деля один и тот же воздух как собратья». Среди множества других мы можем привести Дигнагу, буддиста, Калидасу, почитателя Шивы, и Манатунгу, джайна, как завсегдатаев королевского двора. Васубандху, которому во многом обязано возрождение буддийской литературы, был сыном брахмана и изучал философию Ньяя; как, впрочем, и китайский путешественник Сюаньцзан, который также изучал логику у учителя-брахмана.
Викрамадитья колебался между всеми партиями. Поссорившись с королем Кашмира и Манортхитой, великим буддийским учителем в монастыре близ Пешавара, он созвал собрание шастриков и шраманов, на котором последние были осуждены. Он также поставил Матригупту (Калидасу?) над этой страной. Однако после его смерти королевская власть была передана законному королю, который, в свою очередь, восстановил на троне Шиладитью, преемника Викрамы. Этот король также созвал собрание богословов, и буддисты были восстановлены в своем прежнем положении. Поскольку они, по-видимому, составляли основных ученых людей, я склонен полагать, что они были фактическими восстановителями золотого периода Индии. «Девять драгоценностей», в чем профессор Мюллер очень уверен, принадлежат к этому периоду. Он заявляет, что философские сутры не имеют установленной даты ранее 300 г. н. э.
По его мнению, нам не нужно относить многих известных авторов к периоду, предшествующему пятому веку. Калидаса из современника Августа становится современником Юстиниана, и те самые книги, которыми больше всего восхищались санскритологи как образцами древнеиндийской поэзии и мудрости, находят свое законное место в периоде литературного возрождения, совпадающем с эпохой обновленной литературной активности в Персии, за которой вскоре последовало там, как и позже в Индии, великое мусульманское завоевание. Мне кажется, что он слишком иконоборец. Более чем вероятно, что кажущаяся поздняя дата обусловлена уничтожением книг, когда буддисты были изгнаны из Индии. Было бы столь же логично, как мне кажется, приписать постхристианскую дату Вендидаду и Ясне, потому что они были утеряны и собраны заново под эгидой сасанидского царя. Во второй книге Маккавеев нам говорят, что Антиох Епифан сжег еврейские Писания и что Иуда Маккавей сделал новую коллекцию; однако никто не утверждает, что их следует относить ко второму веку до н. э. На самом деле, мы должны со всей искренностью дать некоторое место вере.
Астрономия также изучалась. Ариабхата старший описал Землю как совершающую вращение, которое вызывало ежедневный восход и заход солнца. Профессор Мюллер считает, что у него не было предшественников. Варахамихира писал во время правления Викрамадитьи и использует Югу в противовес эре Шака. Однако очевидно, что использовался греческий зодиак. Бадараяна описывает живописные изображения Двенадцати знаков и их отношение к телу Брахмана или Творца:
«Овен — это голова; лицо Творца — Телец; грудь — Близнецы; сердце — Рак; Лев — желудок; Дева — бедро; Весы — живот; восьмой (Скорпион) — детородный орган; Стрелец — пара его бедер; Макара — пара его коленей; Водолей — пара его голеней; Рыбы — две его ступни». Другой писатель приводит их в той же последовательности как члены Калы, или Времени. Другие доказательства кажутся еще более убедительными; Варахамихира дает фактические греческие названия в санскритской оболочке. — А. У.

[109] Керн, Предисловие к «Брихатсамхите», стр. 20.

[110] Во времена завоеваний и миграций, подобных тем, что представлены нам в гимнах Ригведы, система каст, как она описана, например, в Законах Ману, была бы просто невозможна. Сомнительно, была ли такая система когда-либо чем-то большим, чем социальный идеал, но даже для такого идеала материалы отсутствовали бы в период, когда арии только начинали овладевать землей Семи Рек. С другой стороны, даже в тот ранний период должно было существовать разделение труда, и поэтому мы ожидаем найти и находим в грамах Пяти Народов воинов, иногда называемых знатью, вождями, царями; советников, иногда называемых жрецами, пророками, судьями; и рабочих людей, будь то пахари, строители или дорожные рабочие. Эти три деления мы можем ясно различить даже в ранних гимнах Ригведы.

[111] Бётлингк, Изречения, 5101.

[112] Махабх. XI. 121.

[113] Панчат. II. 127 (117).

[114] Махабх. V. 1144.

[115] Там же, XII. 12050.

[116] Там же, XII. 869.

[117] Там же, XII. 872.

[118] Там же, XII. 12453.

[119] Там же, XII. 12456.

[120] Там же, III. 13846 (239).

[121] Там же, III. 13864.

[122] Kâm. Nîtis, 1, 23 (Boehtlingk, 918).

[123] Атман, см. Лекцию VII. — А. У.

[124] Вишну-сутры XX. 50-53.

[125] Дхарма-сутры Апастамбы I. 8, 22.

[126] Можно ли справедливо считать состояние счастьем, в котором сущностное бытие упускается из виду и не принимается во внимание; тогда как эта более тонкая сущность есть реальность, которая дает жизнь, энергию и чистоту всем нашим мотивам? Является ли «быть от земли, земным» большим счастьем, чем признание того, что от небес? Я полагаю, что нет. — А. У.

ЛЕКЦИЯ IV.

ВОЗРАЖЕНИЯ.

Может быть совершенно верно, что споры часто приносят больше вреда, чем пользы, что они поощряют худший из всех талантов — талант правдоподобия, если не сказать нечестности, и в целом оставляют мир в еще большем замешательстве, чем он был до этого. Говорят, что ни один ловкий адвокат не отказался бы взяться за дело, чтобы доказать, что Земля является центром мира, и, при всем уважении к английским присяжным, не исключено, что даже в наши дни он мог бы добиться вердикта против Галилея. Я также не отрицаю, что в истине есть сила и жизненность, которые в конечном итоге преодолевают и переживают любое сопротивление, как показывает само учение Галилея, которое в настоящее время разделяют сотни и тысячи людей, которым было бы крайне трудно привести хоть один аргумент в его поддержку. Я также готов признать, что те, кто проделал лучшую работу и внес наибольший вклад в развитие знаний и прогресс истины, редко тратили свое время на споры, но шли прямо вперед, мало заботясь об аплодисментах справа или оскорблениях слева. Всё это верно, совершенно верно, и все же я чувствую, что не могу избежать посвящения целой лекции ответам на определенные возражения, которые были выдвинуты против взглядов, изложенных мною относительно характера и исторической важности ведийской литературы. Мы не должны забывать, что весь предмет нов, число компетентных судей мало, а ошибки не только возможны, но почти неизбежны. Кроме того, есть ошибки и ошибки, и ошибки способных людей часто поучительны, более того, можно сказать, иногда почти необходимы для открытия истины. Есть критика, которую можно смело игнорировать, критика ради критики, если она не вдохновлена более низкими мотивами. Но есть сомнения и трудности, которые возникают естественным образом, возражения, которые имеют право быть услышанными, и само устранение которых является лучшим подходом к оплоту истины. Нигде этот принцип не был так полно признан и не применялся, как в индийской литературе. Какой бы предмет ни был поднят, правило гласит, что аргументация должна начинаться с пурвапакши, со всего, что можно сказать против определенного мнения. Любое возражение приветствуется, если только оно не является совсем уж легкомысленным и абсурдным, и только затем следует уттарапакша, со всем, что можно сказать против этих возражений и в поддержку первоначального мнения. Только когда этот процесс полностью пройден, позволено представлять мнение как сиддханту, или установленное.

Поэтому, прежде чем открыть страницы Вед и дать вам описание поэзии, религии и философии древних жителей Индии, я счел правильным и необходимым прежде всего установить определенные пункты, без которых было бы невозможно составить правильную оценку исторической ценности ведийских гимнов и их важности даже для нас, живущих на столь большом расстоянии от тех ранних поэтов.

Первый пункт был чисто предварительным, а именно: индусы в древние, да и в современные времена, являются нацией, заслуживающей нашего интереса и симпатии, достойной также нашего доверия и отнюдь не виновной в обвинении, столь безрассудно выдвигаемом против них, — обвинении в привычном пренебрежении истиной.

Во-вторых, что древнюю литературу Индии не следует рассматривать просто как диковинку и отдавать на откуп востоковедам, но что как по своему языку, санскриту, так и по своим древнейшим литературным документам, Ведам, она может преподать нам уроки, которые ничто другое не может преподать, относительно происхождения нашего собственного языка, первого формирования наших собственных концепций и истинных естественных зачатков всего, что охватывается именем цивилизации, по крайней мере цивилизации арийской расы, той расы, к которой принадлежим мы и все величайшие нации мира — индусы, персы, греки и римляне, славяне, кельты и, последнее, но не менее важное, тевтоны. Человек может быть хорошим и полезным пахарем, не будучи геологом, не зная пласта, на котором он стоит, или пластов под ним, которые дают опору почве, на которой он живет и работает и из которой он черпает свое пропитание. И человек может быть хорошим и полезным гражданином, не будучи историком, не зная, как возник мир, в котором он живет, и через сколько фаз человечество должно было пройти в языке, религии и философии, прежде чем оно смогло обеспечить его той интеллектуальной почвой, на которой он живет и работает и из которой он черпает свое лучшее пропитание.

Но всегда должна существовать аристократия тех, кто знает и кто может проследить лучшее, чем мы обладаем, не просто к нормандскому графу, или скандинавскому викингу, или саксонскому эрлу, но к гораздо более древним предкам и благодетелям, которые тысячи лет назад трудились для нас в поте лица своего, и без которых мы никогда не были бы тем, что мы есть, — предки всей арийской расы, первые творцы наших слов, первые поэты наших мыслей, первые дарители наших законов, первые пророки наших богов и Того, Кто есть Бог превыше всех богов.

Эта аристократия тех, кто знает — di color che sanno — или пытается знать, открыта для всех, кто желает войти, для всех, у кого есть чувство прошлого, интерес к генеалогии наших мыслей и почтение к предкам нашего интеллекта, кто, по сути, является историком в истинном смысле этого слова, т. е. исследователем того, что прошло, но не потеряно.

В-третьих, объяснив вам, почему древняя литература Индии, действительно древняя литература этой страны, я имею в виду литературу ведийского периода, заслуживает пристального внимания не только востоковедов, но и каждого образованного человека, желающего знать, как мы, даже мы здесь, в Англии, и в этом нашем девятнадцатом веке, стали тем, что мы есть, я попытался объяснить вам разницу, естественную и неизбежную разницу, между развитием человеческого характера в таких разных климатических условиях, как Индия и Европа. И, признавая, что индусам не хватало многих из тех мужественных добродетелей и практических достижений, которые мы ценим больше всего, я хотел указать на то, что существовала другая сфера интеллектуальной деятельности, в которой индусы преуспели — созерцательная и трансцендентная — и что здесь мы могли бы извлечь из них некоторые уроки жизни, которые мы сами слишком склонны игнорировать или презирать.

В-четвертых, опасаясь, что я мог возложить слишком большие ожидания на древнюю мудрость, религию и философию ведийских индийцев, я счел своим долгом заявить, что, хотя ведийская религия и является первобытной в одном смысле, мы не должны ожидать, что она будет первобытной в антропологическом смысле этого слова, как содержащая высказывания существ, которые только что вылупились из своих скорлупок и с удивлением впервые смотрели на этот странный мир. Веды можно назвать первобытными, потому что нет другого литературного документа, более первобытного, чем они; но язык, мифология, религия и философия, которые встречаются нам в Ведах, открывают перспективы прошлого, которые никто не рискнул бы измерить годами. Более того, они содержат, наряду с простыми, естественными, детскими мыслями, многие идеи, которые нам кажутся современными, или вторичными и третичными, как я их назвал, но которые, тем не менее, старше любого другого литературного документа и дают нам достоверную информацию о периоде в истории человеческой мысли, о котором мы не знали абсолютно ничего до открытия Вед. [127]

Но даже в этом случае наш путь еще не ясен. Были выдвинуты другие возражения против Вед как исторического документа. Некоторые из них важны; и я временами сам их разделял. Другие, по крайней мере, поучительны и дадут нам возможность проверить фундамент, на котором мы стоим.

Первое возражение против того, чтобы мы рассматривали Веды как исторический документ, заключается в том, что он не является по-настоящему национальным по своему характеру и не представляет мысли всего населения Индии, а только небольшого меньшинства, а именно брахманов, и даже не всего класса брахманов, а только небольшой их части, а именно профессиональных жрецов.

Возражения не должны основываться на требованиях, которые в силу самой природы вещей являются необоснованными. Задумывались ли те, кто утверждает, что ведийские гимны не представляют всю Индию, то есть всё ее древнее население, так же, как, по их словам, Библия представляет евреев, а Гомер — греков, о том, о чем они просят? Далекий от отрицания того, что ведийские гимны представляют лишь небольшое и, возможно, жреческое меньшинство древнего населения Индии, истинный историк, вероятно, почувствовал бы склонность применить те же предостережения и к Ветхому Завету, и к гомеровским поэмам.

Без сомнения, после того как книги, составляющие Ветхий Завет, были собраны в Священный Канон, они стали известны большинству евреев. Но когда мы говорим о первобытном состоянии евреев, об их моральном, интеллектуальном и религиозном статусе во время пребывания в Месопотамии, Ханаане или Египте, мы обнаружили бы, что различные книги Ветхого Завета учат нас так же мало обо всем еврейском народе со всеми его местными особенностями и социальными различиями, как гомеровские поэмы обо всех греческих племенах или ведийские гимны обо всех жителях Индии. Конечно, даже когда мы говорим об истории греков или римлян, мы знаем, что не найдем там полной картины социальной, интеллектуальной и религиозной жизни целого народа. Мы очень мало знаем об интеллектуальной жизни целого народа даже в Средние века, да даже в наши дни. Мы можем знать что-то о генералах, о главнокомандующих, но о рядовых, о миллионах, мы не знаем почти ничего. И то, что мы знаем о царях, генералах или министрах, по большей части не более чем то, что думали о них несколько греческих поэтов или еврейских пророков, людей, которые были один на миллион среди своих современников.

Но можно сказать, что хотя писателей было мало, читателей было много. Так ли это? Я думаю, вы были бы удивлены, узнав, как мало читателей даже в наше время, в то время как в древние времена чтение было ограничено самым узким кругом привилегированных лиц. Возможно, были слушатели на публичных и частных праздниках, на жертвоприношениях, а позже в театрах, но читатели, в нашем смысле этого слова, — это очень современное изобретение.

Никогда еще не было так много чтения, чтения, распространенного на столь обширной территории, как в наше время. Но если бы вы спросили издателей о количестве проданных экземпляров книг, которые, как предполагается, были прочитаны всеми, скажем, «Истории Англии» Маколея, «Жизни принца-консорта» или «Происхождения видов» Дарвина, вы бы обнаружили, что из тридцати двух миллионов населения ни один миллион не приобрел экземпляр этих работ. Книга, которая в последнее время, вероятно, имела самый большой тираж, — это Пересмотренная версия Нового Завета; и все же общее количество проданных экземпляров среди восьмидесяти миллионов англоговорящих людей, вероятно, не превышает четырех миллионов. Обычные книги, которые называют книгами сезона и которые, как предполагается, имели большой успех, тиражом в три или четыре тысячи экземпляров не считаются неудовлетворительными издателями или авторами в Англии. Но если вы посмотрите на другие страны, такие, например, как Россия, было бы очень трудно назвать книги, которые можно было бы считать репрезентативными для всей нации или даже известными более чем очень небольшому меньшинству.

И если мы обратим наши мысли к древним народам Греции и Италии, или Персии и Вавилонии, какая книга есть, за исключением, возможно, гомеровских поэм, о которой мы могли бы сказать, что ее читали или хотя бы слышали о ней более чем несколько тысяч человек? Мы думаем о греках и римлянах как о литературных людях, и, несомненно, так оно и было, но в совершенно ином смысле, чем мы подразумеваем под этим. То, что мы называем греками и римлянами, — это главным образом граждане Афин и Рима, и здесь опять-таки те, кто мог создавать или читать такие работы, как «Диалоги» Платона или «Послания» Горация, составляли действительно очень небольшую интеллектуальную аристократию. То, что мы называем историей — памятью о прошлом — всегда было делом меньшинств. Миллионы и миллионы уходят в небытие, и остаются лишь немногие, кому был дан дар сплавлять речь и мысль в формы красоты, как свидетели прошлого.

Если же мы говорим о временах столь отдаленных, как те, что представлены Ригведой, и о стране столь дезинтегрированной, или, скорее, еще столь мало интегрированной, какой была Индия три тысячи лет назад, конечно, требуется лишь небольшое размышление, чтобы понять, что то, что мы видим в ведийских поэмах, — это лишь несколько заснеженных вершин, представляющих нам издалека весь горный хребет нации, полностью потерянный за горизонтом истории. Когда мы говорим о ведийских гимнах как о представляющих религию, мысли и обычаи Индии три тысячи лет назад, мы не можем подразумевать под Индией ничего, кроме некоторой неизвестной величины, единственными представителями которой остались поэты Вед. Когда мы сейчас говорим об Индии, мы думаем о 250 миллионах, шестой части всего человеческого рода, населяющих огромный полуостров от Гималайских гор между рукавами Инда и Ганга до мыса Коморин и Цейлона, территория страны почти такая же большая, как Европа. В Ведах сцена, на которой разыгрывается жизнь древних царей и поэтов, — это долина Инда и Пенджаб, как его сейчас называют, Сапта Синдхавах, Семь Рек ведийских поэтов. Земля, орошаемая Гангом, почти не известна, и весь Декан, кажется, еще не был открыт.

Затем, когда эти ведийские гимны называют плодом размышлений нескольких жрецов, а не излиянием гения целого народа, что это значит? Мы, конечно, можем называть этих древних ведийских поэтов жрецами, если хотим, и никто не станет отрицать, что их поэзия пронизана не только религиозными, мифологическими и философскими, но также жертвенными и церемониальными представлениями. Тем не менее жрец, если мы проследим его достаточно далеко, — это всего лишь presbyteros, или старейшина, и как таковые эти ведийские поэты имели полное право говорить от имени целого класса или деревенской общины, к которой они принадлежали. Называйте Васиштху жрецом, ради бога, только не будем воображать, что он был очень похож на кардинала Мэннинга.

После того как мы сделали все возможные уступки аргументам, большинство из которых чисто гипотетичны, остается тот великий факт, что здесь, в Ригведе, у нас есть поэмы, написанные на совершенном языке, сложным метром, рассказывающие нам о богах и людях, о жертвоприношениях и битвах, о меняющихся аспектах природы и меняющихся условиях общества, о долге и удовольствии, философии и морали — членораздельные голоса, доходящие до нас с расстояния, с которого мы никогда раньше не слышали даже слабого шепота; и вместо того чтобы трепетать от восторга при этом почти чудесном открытии, некоторые критики стоят в стороне и не могут сделать ничего, кроме как придираться, потому что эти песни не представляют нам первобытных людей именно такими, какими, по их мнению, они должны были быть; не как папуасов или бушменов, с древесными привычками и полуживотными щелчками, не как поклоняющихся палкам или камням, или верящих в фетиши, как, согласно внутреннему сознанию Конта, они должны были делать, а скорее, должен признаться, как существ, которых мы можем понять, которым до некоторой степени можем сочувствовать и которым в историческом прогрессе человеческого интеллекта мы можем отвести место не очень далеко позади древних евреев и греков.

Еще раз, если под первобытными мы подразумеваем людей, которые населяли эту землю, как только исчезновение ледникового периода сделало эту землю обитаемой, ведийские поэты, безусловно, не были первобытными. Если под первобытными мы подразумеваем людей, которые не знали огня, использовали необработанный кремень и ели сырое мясо, ведийские поэты не были первобытными. Если под первобытными мы подразумеваем людей, которые не возделывали землю, не имели постоянных жилищ, царей, жертвоприношений, законов, опять же, я говорю, ведийские поэты не были первобытными. Но если под первобытными мы подразумеваем людей, которые были первыми из арийской расы, оставившими после себя литературные памятники своего существования на земле, тогда я говорю, что ведийские поэты первобытны, ведийский язык первобытен, ведийская религия первобытна и, взятая в целом, более первобытна, чем что-либо другое, что мы когда-либо сможем восстановить во всей истории нашей расы.

Когда все эти возражения не удались, был разыгран последний козырь. Древнюю ведийскую поэзию называли, если не иностранного происхождения, то, по крайней мере, сильно зараженной иностранными, и, в частности, семитскими влияниями. Санскритологи всегда подчеркивали как одну из главных привлекательных сторон ведийской литературы то, что она не только позволяла нам заглянуть в очень раннюю фазу религиозной мысли, но и что ведийская религия была единственной, развитие которой происходило без каких-либо внешних влияний и за которой можно было наблюдать в течение более длительного ряда веков, чем за любой другой религией. Теперь, что касается первого пункта, мы знаем, как трудно в религии Древнего Рима различить итальянские и греческие ингредиенты, не говоря уже об этрусских и финикийских влияниях. Мы знаем, как трудно выяснить в религии греков, что является чисто доморощенным, а что заимствовано из Египта, Финикии, может быть, из Скифии; или, во всяком случае, слегка окрашено этими чужеродными лучами мысли. Даже в религии евреев были обнаружены вавилонские, финикийские, а в более позднее время и персидские влияния, и чем дальше мы продвигаемся к современным временам, тем обширнее становится смесь мыслей и тем труднее задача распределить между каждой нацией долю, которую она внесла в общую интеллектуальную валюту мира. Только в Индии, и более конкретно в ведийской Индии, мы видим растение, полностью выросшее на родной почве и полностью вскормленное родным воздухом. По этой причине, поскольку религия Вед была столь полностью защищена от всех странных инфекций, она полна уроков, которые исследователь религии не смог бы извлечь нигде больше.

Теперь, что могут сказать против этого критики Вед? Они говорят, что ведийские поэмы содержат ясные следы вавилонских влияний.

Я должен вдаться в некоторые подробности, потому что, какими бы незначительными они ни казались, вы можете видеть, что они влекут за собой очень широкие последствия.

Существует один стих в Ригведе, VIII. 78, 2, [128] который был переведен следующим образом: «О Индра, принеси нам блестящую драгоценность, корову, лошадь, украшение вместе с золотой Маной». [129]

Теперь, что такое золотая Мана? Это слово больше не встречается само по себе ни в Ведах, ни где-либо еще, и оно было отождествлено ведийскими учеными с латинским mina, греческим μνᾶ, финикийским manah (מָנֶה), хорошо известной мерой веса, [130] которую мы действительно имеем сейчас среди сокровищ, привезенных из Вавилона и Ниневии в Британский музей. [131]

Если бы это было так, это было бы неопровержимым доказательством, во всяком случае, торговых отношений между Вавилоном и Индией в очень раннее время, хотя это никоим образом не доказывало бы реального влияния семитской мысли на индийскую. Но так ли это? Если мы переводим sa kâ manâ hira nyayâ как «с миной золота», мы должны рассматривать manâ hira nyayâ как творительный падеж. Но sa kâ никогда не управляет творительным падежом. Этот перевод, следовательно, невозможен, и хотя отрывок сложен, потому что manâ больше не встречается в Ригведе, я думаю, мы могли бы принять manâ hira nyayâ за двойственное число и перевести: «Дай нам также два золотых браслета». Предполагать, что ведийские поэты заимствовали это одно слово и эту одну меру у вавилонян, было бы против всех правил исторической критики. Слово manâ больше не встречается во всей санскритской литературе, никакой другой вавилонский вес больше не встречается во всей санскритской литературе, и маловероятно, чтобы поэт, который просит корову и лошадь, просил бы в то же время иностранный вес золота, то есть около шестидесяти соверенов.

Но это не единственный заем, который, как предполагается, Индия совершила в Вавилоне. Двадцать семь Накшатр, или двадцать семь созвездий, которые были выбраны в Индии в качестве своего рода лунного Зодиака, как предполагалось, пришли из Вавилона. Теперь, вавилонский Зодиак был солнечным, и, несмотря на неоднократные исследования, никаких следов лунного Зодиака не было найдено там, где было найдено так много вещей, в клинописных надписях. Но даже если предположить, что лунный Зодиак был обнаружен в Вавилоне, никто, знакомый с ведийской литературой и древним ведийским церемониалом, не позволил бы легко убедить себя в том, что индусы заимствовали это простое деление неба у вавилонян. Хорошо известно, что большинство ведийских жертвоприношений зависят от луны гораздо больше, чем от солнца. [132] Как говорит псалмопевец: «Он назначил луну для времен; солнце знает свой заход», мы читаем в Ригведе X. 85, 18, в стихе, обращенном к солнцу и луне: «Они ходят своей собственной силой, один за другим (или с востока на запад), как играющие дети, они обходят жертвоприношение. Один смотрит на все миры, другой рождается снова и снова, определяя времена года».

«Он становится все новым и новым, когда рождается; как вестник дней, он идет впереди зарь. Своим приближением он определяет их долю для богов, луна продлевает долгую жизнь».

Таким образом, луна определяет времена года, риту, луна устанавливает долю, то есть жертвенное приношение для всех богов. В представлении древних индусов времена года и жертвоприношения были настолько тесно связаны друг с другом, что одно из самых распространенных названий жреца было ритвидж, буквально — «сезонный жертвоприноситель».

Помимо обрядов, которые должны совершаться ежедневно, таких как пять махаяджней и Агнихотра утром и вечером, важными жертвоприношениями в ведийские времена были жертвоприношения в полнолуние и новолуние (даршапурнамаса); сезонные жертвоприношения (чатурмасья), каждое из которых длится четыре месяца; и полугодовые жертвоприношения в дни солнцестояний. Существуют и другие жертвоприношения (аграяна и др.), совершаемые осенью и летом, другие — зимой и весной, когда созревают рис и ячмень.

Регулирование времен года, как одно из фундаментальных условий зарождающегося общества, по-видимому, было настолько тесно связано с почитанием богов — хранителей времен года и защитников закона и порядка, — что порой трудно сказать, что в их установленных жертвоприношениях занимало умы древних ведийских жрецов больше: поддержание календаря или поддержание культа богов.

Двадцать семь накшатр, таким образом, были явно подсказаны движением луны. Для подсчета дней, месяцев или времен года не было ничего естественнее, чем наблюдать за двадцатью семью точками, которые луна занимала при своем движении от любой точки неба обратно к той же самой точке. Это было гораздо проще, чем определять положение солнца изо дня в день или из месяца в месяц; поскольку звезды едва видны во время восхода и захода солнца, идея соединения солнца с определенными звездами не могла прийти в голову невнимательному наблюдателю. Луна же, напротив, продвигаясь ночь за ночью и последовательно вступая в контакт с определенными звездами, была подобна стрелке часов, движущейся по кругу и соприкасающейся с одной фигурой за другой на циферблате неба. И часть лунного месяца, составляющая около одной трети, в дополнение к двадцати семи звездам от новолуния до новолуния, не создавала большой путаницы в умах простых счетоводов тех ранних времен. Все, что их заботило, — это двадцать семь небесных станций, которые, будучи однажды прослеженными луной, были закреплены, подобно вехам, для определения пути всех небесных странников, которые могли представлять интерес для знамений, времен года, дней и лет. Круг, разделенный на двадцать семь секторов, или любые двадцать семь столбов, вкопанных по кругу на равном расстоянии вокруг дома, могли бы служить целям примитивной ведийской обсерватории. Все, что нужно было знать, — это между какой парой столбов луна, а впоследствии и солнце, были видны при их восходе или заходе, при условии, что наблюдатель каждый день занимал одну и ту же центральную позицию.

Наши представления об астрономии не могут быть слишком грубыми и несовершенными, если мы хотим понять самые первые шаги в исчислении дней, времен года и лет. Мы не можем ожидать в те времена большего, чем то, что любой пастух знает в наши дни о солнце, луне, звездах и временах года. Мы также не можем ожидать никаких наблюдений за небесными явлениями, если они не имели какого-либо отношения к практическим потребностям примитивного общества.

Если мы можем наблюдать в Индии естественный, более того, неизбежный рост деления неба на двадцать семь равных частей, каждая из которых отмечена звездами, которые могли наблюдаться и называться задолго до того, как их стали использовать для этой новой цели, — если, с другой стороны, мы едва ли могли бы понять рост и развитие индийского церемониала иначе, как определенные знанием лунных астеризмов, лунных месяцев и лунных сезонов, то, безусловно, было бы бессмысленной гипотезой воображать, что ведийские пастухи или жрецы отправлялись в Вавилонию в поисках знаний, которые мог приобрести любой пастух на берегах Инда, и что только после возвращения из той страны, где говорили на языке, которого не мог понять ни один индус, они принялись сочинять свои священные гимны и устраивать свой простой церемониал. Мы никогда не должны забывать, что то, что естественно в одном месте, естественно и в других местах, и мы можем подытожить без опасения серьезных возражений, что не было представлено никаких доказательств в пользу иностранного происхождения элементарных астрономических представлений индусов, как они найдены или подразумеваются в ведийских гимнах.

Арабы, как известно, имеют двадцать восемь лунных стоянок, манзил, и я не вижу причин, почему Мухаммед и его бедуины в пустыне не могли сделать те же наблюдения, что и ведийские поэты в Индии, хотя я должен признать в то же время, что Коулбрук привел очень убедительные аргументы, доказывающие, что, по крайней мере, в их научном применении арабские манзил были действительно заимствованы из индийского источника.

У китайцев также есть свои знаменитые лунные стоянки, сю, первоначально в количестве двадцати четырех, а впоследствии увеличенные до двадцати восьми. Но и здесь нет никакой необходимости признавать вместе с Био, Лассеном и другими, что индусы ходили в Китай, чтобы получить свои простейшие элементарные представления о лунной хронономии. Прежде всего, китайцы начали с двадцати четырех и увеличили их до двадцати восьми; индусы начали с двадцати семи и увеличили их до двадцати восьми. Во-вторых, из этих двадцати восьми астеризмов только семнадцать могут быть действительно отождествлены с индийскими звездами (тара). Теперь, если научная система заимствуется, она заимствуется целиком. Но в нашем случае я действительно не вижу возможного канала, по которому китайские астрономические знания могли бы быть переданы в Индию так рано, как за 1000 лет до нашей эры. В китайской литературе Индия никогда не упоминается до середины второго века до нашей эры; и если под кинами в поздней санскритской литературе подразумеваются китайцы, что сомнительно, важно отметить, что это имя никогда не встречается в ведийской литературе.

Поэтому, когда невозможность столь раннего общения между Китаем и Индией была наконец признана, была сформирована новая теория, а именно: «что знание китайской астрономии было импортировано не прямо из Китая в Индию, а было перенесено вместе с китайской системой деления неба на двадцать восемь обителей в Западную Азию в период не намного позже 1100 г. до н. э. и затем было принято некоторыми западными народами, либо семитскими, либо иранскими. В их руках, как предполагалось, она получила новую форму, адаптированную к более грубому и менее научному методу наблюдения, при этом ограничивающие звезды обителей были преобразованы в зодиакальные группы или созвездия, а в некоторых случаях изменены в положении, чтобы быть приближенными к общему планетарному пути эклиптики. В этой измененной форме, став средством грубого определения и описания мест и движений планет, она, как полагали, перешла к индусам, очень вероятно, вместе с первыми знаниями о самих планетах, и начала самостоятельную историю в Индии. Она все еще сохранялась на своем старом месте, оставляя свои следы позже в Бундахишне; и проделала путь так далеко на запад, что в конечном итоге стала известна и принята арабами». При всем уважении к астрономическим знаниям тех, кто придерживается этого взгляда, все, что я могу сказать, это то, что это новелла, и ничего, кроме новеллы, без каких-либо фактов, подтверждающих ее, и что немногие известные нам факты не позволяют осторожному исследователю выйти за рамки выводов, сделанных много лет назад Коулбруком, о том, что «индусы, несомненно, достигли некоторого прогресса в ранний период в астрономии, культивируемой ими для регулирования времени. Их календарь, как гражданский, так и религиозный, управлялся главным образом, хотя и не исключительно, луной и солнцем; и движения этих светил тщательно наблюдались ими, и с таким успехом, что их определение синодического обращения луны, которое было тем, что их главным образом заботило, является гораздо более точным, чем то, которого когда-либо достигали греки. У них было деление эклиптики на двадцать семь и двадцать восемь частей, явно подсказано периодом луны в днях и, по-видимому, было их собственным; оно, безусловно, было заимствовано арабами».

Есть еще один аргумент, который был приведен в поддержку вавилонского или, во всяком случае, семитского влияния, которое можно обнаружить в ведийской литературе, и который мы должны кратко рассмотреть. Он относится к истории о Потопе.

Эта история, как вы знаете, прослеживается в преданиях многих народов, которые вряд ли могли заимствовать ее друг у друга; и было довольно удивительно, что даже намека на локальный потоп не встречается ни в одном из ведийских гимнов, особенно учитывая, что очень подробные описания различных видов потопов встречаются в более поздних эпических поэмах и в еще более поздних Пуранах и, по сути, являются очень знакомой темой в религиозных преданиях народов Индии.

Три аватара, или воплощения Вишну, связаны с потопом: воплощение Рыбы, Черепахи и Вепря, причем Вишну в каждом случае спасает человечество от гибели в воде, принимая форму рыбы, черепахи или вепря.

Раз это так, казалось вполне естественным выводом, что, поскольку в древнейшей литературе Индии нет упоминания о потопе, эта легенда проникла в Индию извне в более позднее время.

Однако, когда ведийская литература стала более широко известна, истории о потопе были обнаружены, если не в гимнах, то по крайней мере в прозаических произведениях, относящихся ко второму периоду, обычно называемому периодом Брахман. Там встретились не только история о Ману и Рыбе, но и истории о Черепахе и Вепре в более или менее полной форме, и с этим открытием идея об иностранном заимствовании потеряла большую часть своей правдоподобности. Я прочту вам по крайней мере один из этих рассказов о Потопе, который находится в Шатапатха-брахмане, и вы сможете сами судить, являются ли сходства между ним и описанием в Книге Бытия действительно такими, что требуют, более того, допускают гипотезу о том, что индусы заимствовали свое описание Потопа у своих ближайших семитских соседей.

Мы читаем в Шатапатха-брахмане I. 8, 1:

«Утром они принесли Ману воду для умывания, как приносят ее даже сейчас для мытья наших рук».

«Пока он так умывался, рыба попала ему в руки».

«2. Рыба сказала Ману: „Сохрани меня, и я спасу тебя“».

«Ману сказал: „От чего ты меня спасешь?“»

«Рыба сказала: „Потоп унесет всех этих существ, и я спасу тебя от него“».

«Ману сказал: „Как тебя можно сохранить?“»

«3. Рыба сказала: „Пока мы малы, нам грозит большая гибель, ибо рыба пожирает рыбу. Поэтому сначала держи меня в кувшине. Когда я перерасту его, выкопай яму и держи меня в ней. Когда я перерасту и ее, отнеси меня в море, и тогда я буду вне досягаемости гибели“».

«4. Вскоре она стала большой рыбой (гхаша), ибо такая рыба вырастает самой большой. Рыба сказала: „В таком-то году придет потоп. Поэтому, когда ты построишь корабль, ты будешь медитировать на меня. И когда потоп поднимется, ты войдешь в корабль, и я спасу тебя от потопа“».

«5. Сохранив таким образом рыбу, Ману отнес ее в море. Затем в тот же год, на который указала рыба, Ману, построив корабль, медитировал на рыбу. И когда потоп поднялся, Ману вошел в корабль. Тогда рыба подплыла к нему, и Ману привязал веревку корабля к рогу рыбы, и она таким образом поспешила к Северной горе».

«6. Рыба сказала: „Я спасла тебя; привяжи корабль к дереву. Пусть вода не отсечет тебя, пока ты на горе. По мере того как вода спадает, постепенно спускайся вместе с ней“. Ману затем постепенно спускался вместе с водой, и поэтому это называется „Склон Ману“ на Северной горе. Теперь потоп унес всех этих существ, и таким образом Ману остался там один».

«7. Затем Ману ходил, воспевая хвалы и трудясь, желая потомства. И он принес там также Пака-жертву. Он возлил в воду топленое масло, густое молоко, сыворотку и творог в качестве возлияния. Через год из этого возникла женщина. Она вышла, как будто капая, и топленое масло собиралось на ее следах. Митра и Варуна вышли ей навстречу».

«8. Они сказали ей: „Кто ты?“ Она сказала: „Дочь Ману“. Они ответили: „Скажи, что ты наша“. „Нет“, — сказала она, — „тот, кто породил меня, его я и есть“».

«Затем они пожелали, чтобы она стала их сестрой, и она наполовину согласилась, а наполовину не согласилась, но ушла и пришла к Ману».

«9. Ману сказал ей: „Кто ты?“ Она сказала: „Я твоя дочь“. „Как, госпожа, ты моя дочь?“ — спросил он».

«Она ответила: „Возлияния, которые ты возлил в воду, топленое масло, густое молоко, сыворотку и творог, ими ты породил меня. Я — благословение, соверши (меня) это благословение на жертвоприношениях. Если ты совершишь (меня) его на жертвоприношении, ты будешь богат потомством и скотом. И любое благословение, которое ты попросишь через меня, всегда придет к тебе“. Поэтому он совершил это благословение в середине жертвоприношения, ибо середина жертвоприношения — это то, что находится между вводными и заключительными подношениями».

«10. Затем Ману ходил с ней, воспевая хвалы и трудясь, желая потомства. И с ней он породил то потомство, которое называется потомством Ману; и любое благословение, которое он просил с ней, всегда приходило к нему. Она действительно Ида, и всякий, кто, зная это, ходит (совершает жертвоприношения) с Идой, порождает то же потомство, которое породил Ману, и любое благословение, которое он просит с ней, всегда приходит к нему».

Это, несомненно, рассказ о потопе, и Ману в некоторых отношениях играет ту же роль, которая отведена Ною в Ветхом Завете. Но если есть сходства, подумайте о различиях и о том, как они объясняются. Совершенно ясно, что если эта история была заимствована из семитского источника, то она была заимствована не из Ветхого Завета, ибо в таком случае казалось бы действительно невозможным объяснить различия между двумя историями. То, что она могла быть заимствована из какого-то неизвестного семитского источника, конечно, нельзя опровергнуть, потому что не было представлено никаких осязаемых доказательств, которые можно было бы опровергнуть. Но если бы это было так, это было бы единственное семитское заимствование в древней санскритской литературе — и одно это должно заставить нас задуматься!

Историю о вепре и черепахе также можно проследить до ведийской литературы. Ибо мы читаем в Тайттирия-самхите:

«Сначала это была вода, текучая. Праджапати, владыка существ, став ветром, двигался по ней. Он увидел эту землю и, став вепрем, поднял ее. Став Вишвакарманом, творцом всех вещей, он очистил ее. Она распространилась и стала широко распространенной Землей, и именно поэтому Земля называется Притхиви, широко распространенная».

И мы находим в Шатапатха-брахмане следующий легкий намек, по крайней мере, на миф о черепахе:

«Праджапати, приняв форму черепахи (Курма), породил всех существ. Поскольку он породил их, он сделал их (акарот), и потому что он сделал их, он был (назван) черепахой (Курма). Черепаха (называется) Кашьяпа, и поэтому все существа называются Кашьяпа, черепахоподобные. Тот, кто был этой черепахой (Курма), был на самом деле Адитья (солнце)».

Еще один намек на нечто подобное потопу, важный главным образом из-за имени Ману, встречающегося в нем, был указан в Катхаке (XI. 2), где встречается эта короткая фраза: «Воды очистили это, Ману остался один».

Все это показывает, что идеи о потопе, то есть о погружении земли под воду и ее спасении с помощью божественной помощи, были не совсем неизвестны в ранних преданиях Индии, в то время как в более поздние времена они были воплощены в нескольких аватарах Вишну.

Когда мы рассматриваем многочисленные рассказы о потопе у разных народов почти во всех частях света, мы легко можем заметить, что они относятся не к одному историческому событию, а к природному явлению, повторяющемуся каждый год, а именно к разливу или потопу сезона дождей или зимы.

Это нигде не проявляется так ясно, как в Вавилоне. Сэр Генри Роулинсон первым указал, что двенадцать песен поэмы об Издубаре или Нимроде относятся к двенадцати месяцам года и двенадцати репрезентативным знакам Зодиака. Д-р Хаупт позже указал, что Эабани, мудрый человек-бык во второй песне, соответствует второму месяцу, Ийяр, апрель-май, представленному в Зодиаке быком; что союз между Эабани и Нимродом в третьей песне соответствует третьему месяцу, Сиван, май-июнь, представленному в Зодиаке близнецами; что болезнь Нимрода в седьмой песне соответствует седьмому месяцу, Тишри, сентябрь-октябрь, когда солнце начинает убывать; и что потоп в одиннадцатой песне соответствует одиннадцатому месяцу, Шабату, посвященному богу бури Риммону, представленному в Зодиаке водолеем.

Если это так, то у нас, безусловно, есть право требовать того же естественного происхождения для истории о Потопе в Индии, которое мы обязаны признать в других странах. И даже если бы можно было доказать, что в той форме, в которой эти легенды дошли до нас в Индии, они обнаруживают следы иностранного влияния, факт остается фактом: такие влияния были замечены только в сравнительно современных трактатах, а не в древних гимнах Ригведы.

Были сделаны и другие предположения, имеющие еще меньше оснований, чем те, которые поставили бы древних поэтов Индии под влияние Вавилона. Апеллировали к Китаю, более того, даже к Персии, Парфии и Бактрии, странам, недосягаемым для Индии в то раннее время, о котором мы здесь говорим, и, вероятно, даже тогда не консолидированным в независимые нации или королевства. Я только удивляюсь, что следы потерянных еврейских племен не были обнаружены в Ведах, учитывая, что Афганистан так часто указывался как одно из их любимых убежищ.

После того, как я тщательно изучил все следы предполагаемых иностранных влияний, которые были выдвинуты различными учеными, я думаю, что могу сказать, что в языке, религии или церемониале древней ведийской литературы Индии действительно нет никаких следов иностранного влияния. В том виде, в каком она предстает перед нами сейчас, она выросла, защищенная горными валами на севере, Индом и пустыней на западе, Индом или тем, что называлось морем на юге, и Гангом на востоке. Она представляет нам доморощенную поэзию и доморощенную религию; и история сохранила для нас по крайней мере эту одну реликвию, чтобы научить нас тому, чего может достичь человеческий разум, если оставить его в покое, в окружении пейзажа и условий жизни, которые могли бы сделать жизнь человека на земле раем, если бы человек не обладал странным искусством превращать даже рай в место страданий.

СНОСКИ:

[127] Если бы мы применили название литературы к цилиндрам Вавилона и папирусам Египта, нам пришлось бы признать, что некоторые из этих документов древнее любой даты, которую мы пока осмеливаемся приписать гимнам, собранным в десяти книгах Ригведы.

[128] Ã na h bhara vyá ñg anam gãm á s vam abhyá ñg anam Sá k ã manã hira n yáyâ.

[129] Грассман переводит: «Вместе с золотой утварью»; Людвиг: «Вместе с золотым украшением»; Циммер: «И мана золота». Петербургский словарь объясняет мана как «определенная утварь или вес» (золото).

[130] Согласно д-ру Хаупту, Die Sumerisch-akkadische Sprache, стр. 272, mana — это аккадское слово.

[131] Согласно весам львов и уток, хранящимся в Британском музее, ассирийская мина = 7747 гранов. Та же разница сохраняется и по сей день, так как ман в Ширазе и Багдаде ровно вдвое больше, чем в Тебризе и Бушире, причем среднее значение первого составляет 14,0, а второго — всего 6,985. См. Каннингем, «Журнал Азиатского общества», Калькутта, 1881, стр. 163.

[132] Предисловие к четвертому тому моего издания Ригведы, стр. li.

[133] Вайшвадева в полнолуние Пхалгуны, Варунапрагхаса в полнолуние Ашадхи, Сакамедха в полнолуние Криттики, см. Бётлингк, Словарь, s. v.

[134] См. Вишну-смрити, изд. Джолли LIX. 4; Арьябхата, Введение.

[135] См. Предисловие к т. IV Ригведы, стр. li. (1862).

[136] См. Циммер, Altindisches Leben, стр. 352-357.

[137] L. c. p. lxx.

[138] См. Циммер, Altindisches Leben, стр. xlvii.

[139] В Махабхарате и других местах кины упоминаются среди дасью или неарийских народов на севере и востоке Индии. Говорят, что у царя Бхагадатты была армия кинов и киратов (B1), а пандавы, как говорят, достигают города царя Кулиндов после прохождения через страны кинов, тухаров и дарадов. Все это так же расплывчато, как этнологические указания в поздней эпической поэзии Индии. Единственный, возможно, реальный элемент заключается в том, что солдаты кираты и кины называются канкана, золотого или желтого цвета (B2), и сравниваются с лесом карникар, которые были деревьями с желтыми цветами (B3). В Махабх. VI. 9, ст. 373, т. ii., стр. 344, кины встречаются в компании с камбоджами и яванами, что опять же не передает ничего определенного.
B1: Лассен, i. стр. 1029; Махабх. III. 117, ст. 12,350; т. i. стр. 619.
B2: Махабх. V. 18, ст. 584; т. ii. стр. 106.
B3: См. Вачаспатья s. v.; Kaskit Karnikaragaurah.
Китайские ученые говорят нам, что название Китая имеет современное происхождение и датируется только династией Цинь или знаменитым императором Ши Хуан-ди, 247 г. до н. э. Но само название, хотя и в более ограниченном смысле, встречается в более ранних документах и могло, как полагает Лассен (B4), стать известным западным соседям Китая. Безусловно, странно, что синимы, также упомянутые в Исаии xlix. 12, были приняты старыми комментаторами за народ Китая, посещавший Вавилон в качестве купцов и путешественников.
B4: Лассен, т. i. стр. 1029, n. 2.

[140] Я предпочитаю теперь чтение Канва-шакхи, abhidudrâva, вместо atidudrâva или adhidudrâva в других рукописях. См. Вебер, Ind. Streifen, i. стр. 11.

[141] Нет необходимости устанавливать литературное заимствование; ибо согласно теории библейского вдохновения и достоверности мы должны предположить, что арии, как и семиты, были спасены в ковчеге. История о потопе в некоторой степени поддерживает историю о Потопе. — Am. Pubs.

[142] VII. 1, 5, 1 seq.; Muir, i. p. 52; Colebrooke, Essays,
i. 75.

[143] VII. 5, 1, 5; Мьюр, «Оригинальные санскритские тексты», i. стр. 54.

[144] Вебер, «Indische Streifen», i. стр. 11.

[145] См. Лекцию V. стр. 172.

[146] Точнее Раману, Вул или бог бури Джорджа Смита; и бог Разума и высшего интеллекта в Вавилоне. Его тайное имя, как говорят, было Яв, יהו или 'Ιἁω. — A. W.

[147] См. Хаупт, «Der Keilinschriftliche Sintfluthbericht, 1881», стр. 10.

[148] См. М. М., «Genesis and Avesta» (немецкий перевод), i. стр. 148.

[149] Никто не является более компетентным, чем ученый автор, чтобы вынести вердикт по всем собранным доказательствам; но мы находимся только в начале исследований контактов человечества в отдаленные времена, и многое из того, что когда-то считалось доморощенным, уже прослежено до отдаленных точек. В общем русле прогресса исследований можно ожидать появления новых доказательств, связывающих ведийскую мысль с другими культурами. — Am. Pubs.

ЛЕКЦИЯ V.

УРОКИ ВЕД.

Хотя вряд ли найдется область знаний, которая не получила бы нового света и новой жизни от древней литературы Индии, нигде свет, исходящий от Индии, не является таким важным, новым и богатым, как в изучении религии и мифологии. Именно этому предмету я и намерен посвятить оставшиеся лекции этого курса. Я делаю это отчасти потому, что чувствую себя наиболее уверенно в том древнем мире ведийской литературы, в котором должны изучаться зачатки арийской религии, отчасти потому, что верю, что для правильного понимания глубочайших убеждений или, если хотите, сильнейших предрассудков современных индусов нет ничего полезнее знания Вед. Совершенно верно, что ничто не дало бы более ложного представления о современной брахманистской религии, чем древняя ведийская литература, если бы мы вообразили, что три тысячи лет могли пройти над Индией, не произведя никаких изменений. Такая ошибка была бы почти столь же абсурдной, как отрицание какой-либо разницы между ведийским санскритом и разговорным бенгали. Но никто не получит глубокого знания или истинного понимания тайных пружин бенгали, кто не знает грамматики санскрита; и никто никогда не поймет нынешние религиозные, философские, правовые и социальные взгляды индусов, кто не способен проследить их до их истинных источников в Ведах.

Я до сих пор помню, как много лет назад, когда я впервые начал публиковать текст и комментарий к Ригведе, определенная, возможно, не совсем бескорыстная сторона утверждала, что Веды совершенно бесполезны; что никто в Индии, как бы он ни был образован, не может их прочесть, и что они бесполезны как для миссионеров, так и для любого другого, кто желает изучать и влиять на умы туземцев. Говорили, что нам следует изучать более поздний санскрит, Законы Ману, эпические поэмы и, в частности, Пураны. Веды могут подойти немецким студентам, но не англичанам.

Для таких невежественных утверждений не было оправдания даже тридцать лет назад, ибо в этих самых книгах, в Законах Ману, в Махабхарате и в Пуранах Веды повсюду провозглашаются высшим авторитетом во всех вопросах религии. «Брахман, — говорит Ману, — не обученный священному писанию, угасает в одно мгновение, как сухая трава в огне». «Дваждырожденный (то есть брахман, кшатрий и вайшья), не изучивший Веды, вскоре падает, даже при жизни, до состояния шудры, а его потомки после него».

То, насколько далеко может зайти эта свобода невежественных утверждений, показывают те же авторитеты, которые отрицали важность Вед для исторического изучения индийской мысли, смело обвиняя тех лукавых жрецов, брахманов, в том, что они скрывали свою священную литературу от всех, кроме своей собственной касты. Но брахманы вовсе не скрывали ее, они всегда стремились, и часто тщетно, сделать изучение своей священной литературы обязательным для всех каст, кроме шудр, и отрывки, только что процитированные из Ману, показывают, какие наказания грозили, если дети второй и третьей каст, кшатриев и вайшьев, не обучались священной литературе брахманов.

В настоящее время брахманы высказались сами, и тот прием, который они оказали моему изданию Ригведы и ее туземному комментарию, рвение, с которым они сами взялись за изучение ведийской литературы, и серьезность, с которой различные секты до сих пор обсуждают надлежащее использование, которое должно быть сделано из их древних религиозных писаний, обильно показывают, что санскритолог, невежественный или, я бы скорее сказал, решивший игнорировать Веды, был бы не намного лучше гебраиста, невежественного в Ветхом Завете.

Теперь я перейду к тому, чтобы дать вам несколько характерных образцов религии и поэзии Ригведы. Их может быть лишь немного, и поскольку в этом собрании из 1017 гимнов, которое мы называем Самхитой Ригведы, нет ничего похожего на систему или единство плана, я не могу обещать, что они дадут вам полный панорамный вид того интеллектуального мира, в котором наши ведийские предки проводили свою жизнь на земле.

Я не смог бы даже ответить на вопрос, если бы вы задали его, была ли религия Вед политеистической или монотеистической. Монотеистической в обычном смысле этого слова она определенно не является, хотя есть гимны, которые утверждают единство Божественного так же бесстрашно, как любой отрывок из Ветхого Завета, Нового Завета или Корана. Так, один поэт говорит (Ригведа I. 164, 46): «То, что есть одно, мудрецы называют по-разному — они называют его Агни, Яма, Матаришван».

Другой поэт говорит: «Мудрые поэты представляют своими словами Того, Кто есть Единый с прекрасными крыльями, многими способами».

И снова мы слышим о существе по имени Хираньягарбха, золотой зародыш (каким бы ни был оригинал этого имени), о котором поэт говорит: «В начале возник Хираньягарбха; он был единственным рожденным владыкой всего этого. Он утвердил землю и это небо. Кто тот бог, которому мы принесем нашу жертву?». Этот Хираньягарбха, говорит поэт, «есть единственный Бог над всеми богами» (yah deveshu adhi devah ekah âsît) — утверждение единства Божественного, которое едва ли могло быть превзойдено по силе любым отрывком из Ветхого Завета.

Но рядом с такими отрывками, которых немного, есть тысячи, в которых восхваляются и к которым взывают бесчисленные божественные существа. Даже их число иногда дается как «трижды одиннадцать» или тридцать три, и один поэт назначает одиннадцать богов небу, одиннадцать земле и одиннадцать водам, причем под водами здесь подразумеваются воды атмосферы и облаков. Этим тридцати трем богам даже назначены жены, хотя лишь немногие из них к настоящему времени удостоились чести иметь имя.

Эти тридцать три бога, однако, отнюдь не включают всех ведийских богов, ибо такие важные божества, как Агни — огонь, Сома — дождь, Маруты — боги бури, Ашвины — боги утра и вечера, Воды, Заря, Солнце упоминаются отдельно; и нет недостатка в отрывках, в которых поэт увлекается преувеличениями, пока не провозглашает число своих богов не только тридцатью тремя, но тремя тысячами тремястами тридцатью девятью.

Если поэтому для религии Ригведы должно быть название, политеизм на первый взгляд кажется наиболее подходящим. Политеизм, однако, приобрел у нас значение, которое делает его совершенно неприменимым к ведийской религии.

Наши идеи о политеизме, будучи в основном заимствованными из Греции и Рима, мы понимаем под ним некую более или менее организованную систему богов, различных по силе и рангу, и всех подчиненных верховному Богу, Зевсу или Юпитеру. Ведийский политеизм отличается от греческого и римского политеизма, и, я могу добавить, также от политеизма урало-алтайских, полинезийских, американских и большинства африканских народов, точно так же, как конфедерация сельских общин отличается от монархии. Следы более ранней стадии жизни сельской общины можно обнаружить в более поздних республиканских и монархических конституциях, и точно так же ничто не может быть яснее, особенно в Греции, чем то, что монархии Зевса предшествовала так называемая септархия нескольких великих богов Греции. То же замечание относится и к мифологии тевтонских народов. В Ведах, однако, боги, почитаемые как верховные каждой септой, все еще стоят бок о бок. Никто не является первым всегда, никто не является последним всегда. Даже боги определенно низшего и ограниченного характера иногда принимают в глазах преданного поэта верховное место над всеми другими богами. Поэтому для целей точного рассуждения необходимо было иметь название, отличное от политеизма, чтобы обозначить это поклонение отдельным богам, каждый из которых занимает на время верховное положение, и я предложил для него название «катенотеизм», то есть поклонение одному богу за другим, или «генотеизм» — поклонение отдельным богам. Это более короткое название «генотеизм» получило более широкое признание, поскольку оно более определенно выражает противопоставление между монотеизмом — поклонением одному единственному Богу, и генотеизмом — поклонением отдельным богам; и, если его правильно определить, оно очень хорошо послужит своей цели. Однако в исследованиях такого рода мы не можем быть слишком осторожны в отношении технических терминов. Они неизбежны, я знаю; но они почти всегда вводят в заблуждение. Существует, например, гимн, обращенный к Инду и рекам, впадающим в него, перевод которого я надеюсь прочесть вам, потому что он очень точно определяет географическую сцену, на которой поэты Вед проводили свою жизнь. Теперь туземные ученые называют эти реки «девата» или божествами, и европейские переводчики тоже говорят о них как о богах и богинях. Но в языке, используемом поэтом в отношении Инда и других рек, нет ничего, что оправдывало бы нас в утверждении, что он считал эти реки богами и богинями, если только мы не подразумеваем под богами и богинями нечто очень отличное от того, что греки называли речными богами и речными богинями, нимфами, наядами или даже музами.

И то, что относится к этим рекам, более или менее относится ко всем объектам ведийского поклонения. Они все еще колеблются между тем, что видится чувствами, тем, что создается фантазией, и тем, что постулируется рассудком; они — вещи, лица, причины, в зависимости от изменчивого настроения поэтов; и если мы называем их богами или богинями, мы должны помнить замечание древнего туземного теолога, который напоминает нам, что под «девата» или божеством он подразумевает не более чем объект, прославляемый в гимне, в то время как «риши» или провидец означает не более чем субъект или автора гимна.

Трудно рассматривать так называемых богов, прославляемых в Ведах, согласно какой-либо системе, по той простой причине, что концепции этих богов и гимны, обращенные к ним, возникли спонтанно и без какого-либо заранее установленного плана. Для наших целей, пожалуй, лучше всего последовать древнему брахманистскому писателю, который, как полагают, жил около 400 г. до н. э. Он рассказывает нам об учениках Вед, живших до него, которые признавали только трех божеств, а именно: Агни или огонь, чье место на земле; Вайю или Индру, ветер и бога грозы, чье место в воздухе; и Сурью, солнце, чье место в небе. Эти божества, утверждали они, получали по отдельности много наименований вследствие своего величия или разнообразия своих функций, точно так же, как жрец, в зависимости от функций, которые он выполняет при различных жертвоприношениях, получает различные имена.

Это один взгляд на ведийских богов, и, хотя он слишком узок, нельзя отрицать, что в нем есть доля истины. Очень полезное деление ведийских богов могло быть сделано, и было сделано Яской, на земных, воздушных и небесных, и если старые индусские теологи не имели в виду ничего большего, чем то, что все проявления божественной силы в природе могут быть прослежены до трех центров силы, одного в небе, одного в воздухе и одного на земле, он заслуживает большой похвалы за свою проницательность.

Но он сам, очевидно, понимал, что это обобщение не совсем применимо ко всем богам, и продолжает говорить: «Или, может быть, эти боги — все отдельные существа, ибо хвалы, обращенные к ним, различны, и их наименования тоже». Это совершенно верно. Сама цель большинства этих божественных имен — придать отчетливую индивидуальность проявлениям сил природы; и хотя философ или вдохновенный поэт мог воспринимать, что эти многочисленные имена были лишь именами, в то время как то, что называлось, было одним и только одним, это, безусловно, не было идеей большинства самих ведийских риши, тем более людей, которые слушали их песни на ярмарках и фестивалях. Своеобразный характер той фазы религиозной мысли, которую мы должны изучать в Ведах, заключается в том, что в ней Божественное мыслится и представляется как многообразное, и что многие функции являются общими для различных богов, причем не было предпринято никаких попыток организовать весь корпус богов, резко отделяя одного от другого и подчиняя всех их нескольким или, в конце концов, одному верховному главе.

Используя деление ведийских богов на земных, воздушных и небесных, как предложено некоторыми из самых ранних индийских теологов, мы должны были бы начать с богов, связанных с землей.

Прежде чем мы рассмотрим их, однако, мы должны сначала рассмотреть один из самых ранних объектов поклонения и обожания, а именно Землю и Небо, или Небо и Землю, мыслимые как божественная чета. Не только в Индии, но и среди многих других народов, как диких, полудиких, так и цивилизованных, мы встречаем Небо и Землю как один из самых ранних объектов, обдумываемых, преображенных и оживленных ранними поэтами, и более или менее ясно мыслимых ранними философами. Удивительно, что это так, ибо концепция Земли как независимого существа и Неба как независимого существа, а затем обоих вместе как божественной четы, охватывающей всю вселенную, требует значительного усилия абстракции, гораздо большего, чем концепции других божественных сил, таких как Огонь, Дождь, Молния или Солнце.

Тем не менее, это так, и поскольку это может помочь нам понять идеи о Небе и Земле, как мы находим их в Ведах, и показать нам в то же время сильный контраст между мифологией ариев и мифологией настоящих дикарей (контраст большой важности, хотя, признаю, очень трудный для объяснения), я прочту вам сначала некоторые выдержки из книги, опубликованной моим другом, преподобным Уильямом Уайеттом Гиллом, в течение многих лет активным и весьма успешным миссионером на Мангаиа, одном из тех полинезийских островов, которые образуют пояс вокруг одной четверти нашего земного шара, и все они разделяют один и тот же язык, одну и ту же религию, одну и ту же мифологию и одни и те же обычаи. Книга называется «Мифы и песни с юга Тихого океана» и она полна интереса для исследователя мифологии и религии.

История, как ее рассказал ему туземец с Мангаиа, гласит следующее:

«Небо построено из твердого синего камня. Одно время оно почти касалось земли; покоясь на крепких широких листьях теве (который достигает высоты около шести футов) и нежном местном арроруте (чей тонкий стебель редко превышает три фута)... В этом узком пространстве между землей и небом были заключены обитатели этого мира. Ру, чьей обычной резиденцией была Аваики, или тени, поднялся на время в этот наш мир. Жалея жалкое стесненное жилище обитателей, он занялся тем, что пытался немного приподнять небо. Для этой цели он нарезал несколько крепких кольев из разных видов деревьев и прочно вкопал их в землю в Рангимотиа, центре острова, и вместе с ним центре мира. Это было значительным улучшением, так как смертные получили возможность стоять прямо и ходить без неудобств. Отсюда Ру был назван „Поддерживающим небо“. Поэтому Тека поет (1794):

'Force up the sky, O Ru,

And let the space be clear!'

Однажды, когда старик осматривал свою работу, его непутевый сын Мауи с презрением спросил его, что он там делает. Ру ответил: «Кто позволил юнцам разговаривать? Береги себя, иначе я выброшу тебя из бытия».

«Так сделай же это», — крикнул Мауи.

Ру не бросал слов на ветер: он немедленно схватил Мауи, который был небольшого роста, и подбросил его на огромную высоту. Падая, Мауи принял облик птицы и легко коснулся земли, совершенно невредимый. Мауи, теперь жаждущий мести, в мгновение ока принял свой естественный облик, но увеличенный до гигантских размеров, и подбежал к отцу, говоря:

'Ru, who supportest the many heavens,

The third, even to the highest, ascend!'

Просунув голову между ног старика, он приложил всю свою чудовищную силу и подбросил беднягу Ру вместе с небом на невероятную высоту — настолько высоко, что синее небо уже никогда не смогло вернуться обратно. К несчастью для поддерживающего небо Ру, его голова и плечи запутались среди звезд. Он отчаянно, но безуспешно пытался освободиться. Мауи ушел, весьма довольный тем, что поднял небо на его нынешнюю высоту, но оставил половину тела своего отца и обе его ноги бесславно висеть между небом и землей. Так погиб Ру. Его тело сгнило, а кости время от времени падали вниз и разбивались о землю на бесчисленные осколки. Эти разбитые кости Ру разбросаны по каждому холму и долине Мангаи, вплоть до самого края моря.

То, что туземцы называют «костями Ру» (te ivio Ru), — это куски пемзы.

Теперь давайте рассмотрим, прежде всего, является ли эта история, которая с небольшими вариациями рассказывается по всем Полинезийским островам, чистой бессмыслицей, или же изначально в ней был какой-то смысл. Мое убеждение состоит в том, что бессмыслица повсюду является дитя здравого смысла, только, к сожалению, многие дети, подобно юнцу Мауи, считают себя гораздо мудрее своих отцов и иногда преуспевают в том, чтобы выбросить их из бытия.

Особенностью многих древних мифов является то, что они представляют события, происходящие каждый день или каждый год, как нечто, случившееся однажды в незапамятные времена. Ежедневная битва между днем и ночью, ежегодная битва между зимой и весной представлены почти как исторические события, и некоторые эпизоды и детали, изначально относящиеся к этим постоянным битвам природы, безусловно, были перенесены и смешаны с битвами, которые происходили в определенное время, как, например, осада Трои. Когда исторические воспоминания подводили, легендарные рассказы о древних битвах между Ночью и Утром, Зимой и Весной всегда были под рукой; и, подобно тому как в наше время мы постоянно слышим «хорошие истории», известные нам с детства, которые рассказывают снова и снова о любом человеке, к которому они кажутся подходящими, точно так же в древние времена любой акт доблести, дерзости или озорства, изначально рассказываемый о солнце, «восточном Победителе мрачной Ночи», легко переносился на любого местного героя, который мог показаться вторым Юпитером, Марсом или Геркулесом.

Поэтому я почти не сомневаюсь, что, поскольку рассказы о потопе, например, которые мы находим почти повсюду, изначально являются воспоминаниями о ежегодных потоках дождя или снега, покрывавших маленькие миры в пределах кругозора древних деревенских бардов, это разрывание неба и земли тоже изначально было не чем иным, как описанием того, что можно было видеть каждое утро. В течение темной ночи небо, казалось, покрывало землю; они казались единым целым и не могли быть отличимы друг от друга. Затем приходила Заря, которая своими яркими лучами приподнимала покров темной ночи до определенной точки, пока, наконец, не появлялся Мауи, небольшого роста, сущий ребенок, то есть утреннее солнце — внезапно подброшенное, так сказать, когда его первые лучи пронзали небо из-под горизонта, затем падающее обратно на землю, подобно птице, и поднимающееся в гигантском облике на утреннем небе. Заря была отброшена, и небо стало видно высоко поднятым над землей; а Мауи, солнце, шествовал дальше, весьма довольный тем, что поднял небо на его нынешнюю высоту.

Почему пемзу называют костями Ру, мы не можем сказать, не зная языка Мангаи гораздо лучше, чем сейчас. Скорее всего, это независимое изречение, которое впоследствии было объединено с историей о Ру и Мауи.

Теперь я должен привести по крайней мере несколько отрывков из легенды маори, записанной судьей Мэннингом:

«Это Бытие новозеландцев:

«Небеса, которые над нами, и Земля, которая лежит под нами, — прародители людей и источник всех вещей.

«Раньше Небо лежало на Земле, и все было тьмой...

«И дети Неба и Земли стремились обнаружить разницу между светом и тьмой, между днем и ночью...

«И сыновья Ранги (Неба) и Папы (Земли) посовещались вместе и сказали: «Давайте найдем средства, чтобы уничтожить Небо и Землю или отделить их друг от друга».

«Тогда сказал Туматауэнга (Бог Войны): «Давайте уничтожим их обоих».

«Тогда сказал Тане-Махута (Бог Леса): «Не так; пусть они будут разделены. Пусть один из них уйдет вверх и станет для нас чужаком; пусть другой останется внизу и будет для нас родителем».

«Затем четверо богов попытались разделить Небо и Землю, но не преуспели, в то время как пятый, Тане, преуспел.

«После того как Небо и Земля были разделены, поднялись великие бури, или, как выражается поэт, один из их сыновей, Тавири-Матеа, бог ветров, попытался отомстить за насилие, совершенное над его родителями его братьями. Затем последовали мрачные темные дни, капающие холодные небеса и иссушающие палящие ветры. Все боги сражаются, пока, наконец, не остается только Ту, бог войны, который пожрал всех своих братьев, кроме Бури. Последовали новые битвы, в которых большая часть земли была поглощена водами, и лишь малая часть осталась сухой. После этого свет продолжал увеличиваться, и по мере увеличения света увеличивались и люди, которые были скрыты между Небом и Землей... И так поколение добавлялось к поколению вплоть до времен Мауи-Потики, того, кто принес смерть в мир.

«Ныне, в эти последние дни, Небо остается далеко удаленным от своей жены, Земли; но любовь жены поднимается вверх в воздыханиях к ее мужу. Это туманы, которые летят вверх с горных вершин; и слезы Неба падают вниз на его жену; узрите капли росы!»

Таково Бытие маори.

Вернемся теперь к Ведам и сравним эти грубые и несколько гротескные легенды с языком древних арийских поэтов. В гимнах Ригведы разделение и сохранение Неба и Земли врозь упоминается несколько раз, и здесь это также представлено как работа самых доблестных богов. В I. 67, 3 это Агни, огонь, который удерживает землю и поддерживает небо; в X. 89, 4 это Индра, который держит их порознь; в IX. 101, 15 Сома прославляется за то же деяние, а в III. 31, 12 другие боги также разделяют эту честь.

В Айтарея-брахмане мы читаем: «Эти два мира (Небо и Земля) были когда-то соединены вместе. Они разошлись. Тогда не было дождя, и солнце не светило. И пять племен не соглашались друг с другом. Тогда боги соединили этих двоих (Небо и Землю), и когда они сошлись, они совершили свадьбу богов».

Здесь мы имеем в более краткой форме те же фундаментальные идеи: во-первых, что раньше Небо и Земля были вместе; что впоследствии они были разделены; что когда они были таким образом разделены, по всей природе шла война, и не было ни дождя, ни солнечного света; что, наконец, Небо и Земля были примирены, и что тогда состоялась великая свадьба.

Теперь мне вряд ли нужно напоминать тем, кто знаком с греческой и римской литературой, насколько знакомы были эти и подобные концепции о браке между Небом и Землей в Греции и Италии. Кажется, что там они имеют более специфическое отношение к ежегодному примирению между Небом и Землей, которое происходит весной, и к их прежнему отчуждению в течение зимы. Но первое космологическое разделение этих двух всегда указывает на недостаток света и невозможность различения в течение ночи, а также на постепенное поднятие синего неба благодаря восходу солнца.

В гомеровских гимнах Земля приветствуется как

"Mother of gods, the wife of the starry Heaven;"[173]

а Небо или Эфир часто называют отцом. Их брак также описывается, как, например, Еврипидом, когда он говорит:

"There is the mighty Earth, Jove's Æther:

He (the Æther) is the creator of men and gods;

The earth receiving the moist drops of rain,

Bears mortals,

Bears food, and the tribes of animals.

Hence she is not unjustly regarded

As the mother of all."[174]

И что еще более любопытно, так это то, что у нас есть доказательства того, что Еврипид получил это учение от своего учителя, философа Анаксагора. Ибо Дионисий Галикарнасский говорит нам, что Еврипид посещал лекции Анаксагора. Теперь, это была теория того философа, что изначально все вещи были во всех вещах, но что впоследствии они разделились. Еврипид позже в жизни общался с Сократом и стал сомневаться относительно этой теории. Соответственно, он излагает древнее учение устами другой, а именно Меланиппы, которая говорит:

«Это изречение (миф) не мое, но пришло от моей матери, что раньше Небо и Земля были одной формы; но когда они отделились друг от друга, они породили и вывели все вещи на свет: деревья, птиц, зверей, рыб, которых кормит море, и род смертных».

Таким образом, мы встретили ту же идею первоначального союза, разделения и последующего воссоединения Неба и Земли в Греции, в Индии и на Полинезийских островах.

Давайте теперь посмотрим, как поэты Вед обращаются к этим двум существам, Небу и Земле.

К ним в основном обращаются в двойственном числе, как к двум существам, образующим лишь одно понятие. Мы встречаем, однако, стихи, которые обращены к Земле самой по себе и которые говорят о ней как о «доброй, без терний и приятной для жизни», в то время как в некоторых гимнах есть ясные следы того, что одно время Дьяус, небо, был верховным божеством. Когда их призывают вместе, их называют Дьява-притхивьяу, от дьяу, небо, и притхиви, широкая земля.

Если мы изучим их эпитеты, мы обнаружим, что многие из них просто отражают физические аспекты Неба и Земли. Так, их называют уру, широкие; урувьякаш, широко раскинувшиеся, дуре-анте, с далеко отстоящими пределами, габхира, глубокие; гхритават, дающие жир; мадхудугха, приносящие мед или росу; паясват, полные молока; бхури-ретас, богатые семенем.

Другой класс эпитетов представляет их уже наделенными определенными человеческими и сверхчеловеческими качествами, такими как асаскат, никогда не устающие, агара, не стареющие, что приближает нас к бессмертным; адрух, не причиняющие вреда или не обманывающие, пракетас, предусмотрительные, а затем пита-мата, отец и мать, девапутра, имеющие богов своими сыновьями, рита-вридх и ритават, защитники Риты, того, что правильно, стражи вечных законов.

Здесь вы видите то, что так интересно в Ведах: постепенное продвижение от материального к духовному, от чувственного к сверхчувственному, от человеческого к сверхчеловеческому и божественному. Небо и Земля были видимы, и, согласно нашим представлениям, их можно было просто классифицировать как видимые и конечные существа. Но древние поэты были более честны с самими собой. Они могли видеть Небо и Землю, но они никогда не видели их во всей полноте. Они чувствовали, что есть нечто за пределами чисто конечного аспекта этих существ, и поэтому они думали о них не так, как они думали бы о камне, дереве или собаке, а как о чем-то не-конечном, не совсем видимом или познаваемом, но как о чем-то важном для них самих, могущественном, сильном, чтобы благословлять, но также сильном, чтобы причинять вред. Все, что было между Небом и Землей, казалось их собственностью, их царством, их владычеством. Они удерживали и охватывали все; казалось, они произвели все. Девы, или светлые существа, солнце, заря, огонь, ветер, дождь — все они были их, и поэтому назывались потомством Неба и Земли. Так Небо и Земля стали Вселенскими Отцом и Матерью.

Тогда мы сразу спрашиваем: «Были ли тогда эти Небо и Земля богами?» Но богами в каком смысле? В нашем смысле Бога? Но в нашем смысле Бог совершенно неспособен к множественному числу. Тогда в греческом смысле этого слова? Нет, конечно нет; ибо то, что греки называли богами, было результатом интеллектуального роста, совершенно независимого от Вед или Индии. Мы никогда не должны забывать, что то, что мы называем богами в древних мифологиях, не являются субстанциальными, живыми, индивидуальными существами, о которых мы можем утверждать то или это. Дева, которое мы переводим как бог, есть не что иное, как прилагательное, выражающее качество, разделяемое небом и землей, солнцем и звездами, зарей и морем, а именно яркость; и идея бога в то раннее время содержит ни больше, ни меньше, чем то, что является общим для всех этих светлых существ. То есть идея бога — это не готовая идея, которую можно было бы применить в ее абстрактной чистоте к небу, земле и другим подобным существам; но это идея, вырастающая из концепций неба и земли и других светлых существ, медленно отделяющаяся от них, но никогда не содержащая больше того, что содержалось, пусть и смутно, в объектах, к которым она последовательно применялась.

Также не следует полагать, что небо и земля, будучи однажды возведенными в ранг не стареющих или бессмертных существ, божественных родителей, стражей законов, были таким образом навсегда закреплены в религиозном сознании людей. Отнюдь нет. Когда идеи других богов, и более активных и более отчетливо личных богов были разработаны, ведийские Риши без колебаний спрашивали: Кто же тогда создал небо и землю? не совсем Небо и Землю, как их понимали раньше, а небо и землю, как их видели каждый день, как часть того, что начали называть Природой или Вселенной.

Так один поэт говорит:

«Он был действительно среди богов самым искусным мастером, который произвел двух блестящих (небо и землю), что радуют все вещи; он, кто измерил двух ярких (небо и землю) своей мудростью и установил их на вечных опорах».

И снова: «Он был хорошим мастером, который произвел небо и землю; мудрый, который своей мощью соединил этих двоих (небо и землю), широких, глубоких, хорошо созданных в бездонном пространстве».

Очень скоро эта великая работа по созданию неба и земли была приписана, как и другие могучие дела, могущественнейшему из их богов, Индре. Сначала мы читаем, что Индра, изначально лишь своего рода Jupiter pluvius, или бог дождя, растянул небо и землю, как шкуру; что он держал их в своей руке, что он поддерживает небо и землю, и что он дарует небо и землю своим почитателям. Но очень скоро Индру восхваляют за то, что он создал Небо и Землю; и тогда, когда поэт вспоминает, что Небо и Земля были воспеты в другом месте как родители богов, и более особенно как родители Индры, он ни на мгновение не колеблется, но говорит: «Какие поэты, жившие до нас, достигли конца всего твоего величия? ибо ты действительно породил своего отца и свою мать вместе из своего собственного тела!»

Это сильный ход, и бог, который однажды мог сделать это, был, несомненно, способен на все впоследствии. Та же идея, а именно, что Индра больше неба и земли, выражена менее возмутительным образом другим поэтом, который говорит, что Индра больше неба и земли, и что оба вместе — лишь половина Индры. Или снова: «Божественный Дьяус склонился перед Индрой, перед Индрой великая Земля склонилась со своими широкими пространствами». «При рождении твоего великолепия Дьяус затрепетал, Земля затрепетала от страха перед твоим гневом».

Таким образом, с одной точки зрения, Небо и Земля были величайшими богами, они были родителями всего, а следовательно, и богов также, таких как Индра и другие.

Но, с другой точки зрения, каждый бог, который считался верховным в то или иное время, должен был обязательно создать небо и землю, должен во всяком случае быть больше неба и земли, и таким образом ребенок становился больше отца, да, становился отцом своего отца. Индра был не единственным богом, который создал небо и землю. В одном гимне это творение приписывается Соме и Пушану, отнюдь не очень заметным персонажам; в другом — Хираньягарбхе (золотому зародышу); в другом снова богу, которого просто называют Дхатри, Творец, или Вишвакарман, создатель всех вещей. Другие боги, такие как Митра и Савитри, имена солнца, восхваляются за поддержание Неба и Земли, и та же задача иногда выполняется старым богом Варуной также.

Что я хочу, чтобы вы заметили во всем этом, так это полная свобода, с которой обращаются с этими так называемыми богами или Девами, и особенно легкость и естественность, с которой то один, то другой выходит верховным из этой хаотической теогонии. Это особый характер древней ведийской религии, совершенно отличный как от Политеизма, так и от Монотеизма, какими мы видим их в греческой и еврейской религиях; и если бы Веды не научили нас ничему другому, кроме этой генотеистической фазы, которая повсюду должна была предшествовать более высокоорганизованной фазе Политеизма, которую мы видим в Греции, Риме и других местах, изучение Вед не было бы напрасным.

Может быть вполне верно, что поэзия Вед не является ни красивой, в нашем смысле этого слова, ни очень глубокой; но она поучительна. Когда мы видим эти два гигантских призрака Неба и Земли на фоне ведийской религии, оказывающих свое влияние в течение некоторого времени, а затем исчезающих перед светом более молодых и более активных богов, мы извлекаем урок, который полезно усвоить и который мы вряд ли можем извлечь где-либо еще — урок того, как боги создавались и разрушались — как Запредельное или Бесконечное называлось разными именами, чтобы приблизить его к разуму человека, сделать его на время понятным, пока, когда имя за именем оказывалось бесполезным, безымянный Бог не начинал ощущаться как лучше всего отвечающий беспокойным стремлениям человеческого сердца.

Далее я переведу для вас гимн, о котором я упоминал ранее как об обращенном к Рекам. Если Реки вообще должны называться божествами, они принадлежат к классу земных божеств. Но причина, по которой я выделяю этот гимн, не столько в том, что он проливает новый свет на теогонический процесс, сколько в том, что он может помочь придать некоторую реальность смутным концепциям, которые мы формируем у себя о древних ведийских поэтах и их окружении. Реки, к которым взывают, как мы увидим, являются реальными реками Пенджаба, и поэма показывает гораздо более широкий географический горизонт, чем мы ожидали бы от простого деревенского барда.

1. «Пусть поэт провозгласит, о Воды, ваше превосходящее величие, здесь, в обители Вивасвата. Семью семь они вышли тремя потоками, но Синдху (Инд) превосходит все другие блуждающие реки своей силой.

2. «Варуна вырыл пути для тебя, чтобы ты шла, когда ты бежала к состязанию. Ты движешься по крутому гребню земли, когда ты повелительница во главе всех движущихся потоков.

3. «Звук поднимается к небу над землей; она возбуждает своим великолепием свою бесконечную мощь. Как из облака, ливни гремят, когда приходит Синдху, ревя, как бык.

4. «К тебе, о Синдху, они (другие реки) приходят, как мычащие матери-коровы (бегут) к своим телятам со своим молоком. Как царь в битве, ты ведешь два крыла, когда достигаешь фронта этих стремительно несущихся рек.

5. «Примите, о Ганга, Ямуна, Сарасвати, Сутудри (Сатледж), Парушни (Иравати, Рави), мою хвалу! С Асикни (Акесин) слушайте, о Марудвридха, и с Витастой (Гидасп, Бехат); о Арджикия, слушайте с Сушомой.

6. «Сначала ты идешь, соединенная с Триштамой в своем путешествии, с Сусартой, Расой (Рамха, Аракс?), и Свети — о Синдху, с Кубхой (Кофен, река Кабул) к Гомати (Гомал), с Мехатну к Круму (Курум) — с которыми ты движешься вместе.

7. «Сверкающая, яркая, с могучим великолепием она несет воды через равнины — непокоренная Синдху, быстрейшая из быстрых, подобно прекрасной кобылице — зрелище, достойное того, чтобы его увидеть.

8. «Богатая конями, колесницами, одеждами, золотом, добычей, шерстью и соломой, Синдху, красивая и молодая, одевает себя в сладкие цветы.

9. «Синдху запрягла свою легкую колесницу конями; пусть она завоюет призы для нас в состязании. Величие ее колесницы восхваляется как поистине великое — та колесница, которая неотразима, которая имеет свою собственную славу и обильную силу».

Этот гимн звучит, возможно, не очень поэтично, в нашем смысле этого слова; однако, если вы попытаетесь осознать мысли поэта, который его сочинил, вы заметите, что он не лишен некоторых смелых и мощных концепций.

Возьмите современных крестьян, живущих в своих деревнях на берегу Темзы, и вы должны признать, что был бы замечательным человеком тот, кто смог бы заставить себя смотреть на Темзу как на своего рода генерала, скачущего во главе многих английских рек и ведущего их на состязание или битву. И все же легче путешествовать по Англии и получить командующий вид на речную систему страны, чем было три тысячи лет назад путешествовать по Индии, даже по той части Индии, которой владеет поэт нашего гимна. Он охватывает одним махом три великие речные системы, или, как он их называет, три великие армии рек — те, что текут с северо-запада в Инд, те, что присоединяются к нему с северо-востока, и, в отдалении, Ганг и Джамну с их притоками. Посмотрите на карту, и вы увидите, насколько хорошо определены эти три армии; но у нашего поэта не было карты — у него не было ничего, кроме высоких гор и острых глаз, чтобы выполнить свою тригонометрическую съемку. Теперь я называю человеком, который впервые мог увидеть те три марширующие армии рек, поэтом.

Следующее, что поражает в этом гимне — если гимном мы должны его называть — это тот факт, что все эти реки, большие и малые, имеют свои собственные имена. Это показывает значительный прогресс в цивилизованной жизни и доказывает не малую степень сплоченности, или того, что французы называют солидарностью, между племенами, которые овладели Северной Индией. Большинство поселенцев называют реку, на берегах которой они селятся, «рекой». Конечно, существует много названий для реки. Ее можно назвать бегущей, удобрительницей, ревущей — или, с небольшой поэтической метафорой, стрелой, конем, коровой, отцом, матерью, стражем, дитя гор. Многие реки имели много названий в разных частях своего течения, и только когда общение между различными поселениями стало более частым, и фиксированная терминология стала ощущаться как необходимость, реки страны были должным образом крещены и зарегистрированы. Все это было пройдено в Индии до того, как наш гимн стал возможен.

А теперь мы должны рассмотреть другой, на мой взгляд, самый поразительный факт. Здесь у нас есть ряд названий рек Индии, как они были известны одному единственному поэту, скажем, около 1000 г. до н.э. Затем мы ничего не слышим об Индии, пока не доходим до дней Александра, и когда мы смотрим на названия индийских рек, представленные настолько хорошо, насколько могли спутники Александра, простые чужеземцы в Индии, и посредством странного языка и странного алфавита, мы узнаем, без особого труда, почти все старые ведийские названия.

В этом отношении названия рек имеют большое преимущество перед названиями городов в Индии. То, что мы сейчас называем Дилли или Дели, в древние времена называлось Индрапрастха, в более поздние времена Шахджаханабад. Уд — это Айодхья, но старое название Сакета забыто. Город Паталипутра, известный грекам как Палимботра, сейчас называется Патна.

Теперь я могу заверить вас, что эта устойчивость ведийских названий рек была для моего ума чем-то настолько поразительным, что я часто говорил себе: этого не может быть — здесь должно быть что-то не так. Я не так сильно удивляюсь тому, что названия Инда и Ганга остались прежними. Инд был известен ранним торговцам, будь то по морю или по суше. Скилак отплыл из страны Пактиев, т.е. пуштунов, как афганцы до сих пор называют себя, вниз к устью Инда. Это было при Дарии Гистаспе (521-486). Даже до того времени Индия и индийцы были известны под своим именем, которое было производным от Синдху, названия их пограничной реки. Соседние племена, которые говорили на иранских языках, все произносили, подобно персам, s как h. Таким образом, Синдху стало Хиндху (Хидху), и, поскольку h отбрасывались даже в то раннее время, Хиндху стало Инду. Таким образом, река была названа Индос, народ Индои греками, которые впервые услышали об Индии от персов.

Синдху, вероятно, изначально означало разделитель, хранитель и защитник, от sidh, удерживать. Это было мужское имя, прежде чем оно стало женским. Нельзя было дать более выразительного имени широкой реке, которая охраняла мирных поселенцев как от набегов враждебных племен, так и от нападений диких животных. Обычным названием для древних поселений ариев в Индии было «Семь Рек», «Сапта Синдхавах». Но хотя синдху использовалось как нарицательное существительное для реки вообще (ср. Ригведа VI. 19, 5, samudré ná síndhavah yâdamânâh, «как реки, жаждущие моря»), оно оставалось на протяжении всей истории Индии названием ее могучей реки-хранительницы, Инда.

В некоторых отрывках Ригведы было указано, что синдху лучше было бы перевести как «море», изменение значения, если его можно так назвать, полностью объясняется географическими условиями страны. Есть места, где люди могли переплыть Инд, есть другие, где ни один глаз не мог сказать, следует ли называть бескрайнее водное пространство рекой или морем. Они переходят друг в друга, как знает каждый моряк, и естественно, значение синдху, река, переходит в значение синдху, море.

Но помимо двух великих рек, Инда и Ганга — на санскрите Ганга, буквально «идущая-идущая» — у нас есть реки поменьше, и многие из их названий также согласуются с названиями, сохраненными для нас спутниками Александра.

Ямуна, Джамна, была известна Птолемею как Διἁμουνα, Плинию как Jomanes, Арриану, несколько искаженно, как Jôbares.

Сутудри, или, как ее позже называли, Сатадру, означающая «бегущая сотней потоков», была известна Птолемею как Ζαδἁρδης или Ζἁραδος; Плиний называл ее Sydrus; и Мегасфен также, вероятно, был знаком с ней как Ζαδἁρδης. В Ведах она образовывала с Випаш границу Пенджаба, и мы слышим о жестоких битвах, происходивших в то время, возможно, на том же месте, где в 1846 году была проведена битва при Сатледже сэром Хью Гофом и сэром Генри Хардингом. Вероятно, именно на Випаш (позже Випаша), северо-западном притоке Сатледжа, армия Александра повернула назад. Река тогда называлась Hyphasis; Плиний называет ее Hypasis, довольно хорошее приближение к ведийской Випаш, что означает «нескованная». Ее современное название — Биас или Беджа.

Следующая река на западе — ведийская Парушни, более известная как Иравати, которую Страбон называет Hyarotis, в то время как Арриан придает ей более греческий вид, называя ее Hydraotes. Это современная Рави. Именно эту реку десять царей, атакуя Тритсу под предводительством Судаса, пытались пересечь с запада, перекрыв ее воду. Но их стратегия провалилась, и они погибли в реке (Ригведа VII. 18, 8-9).

Затем мы подходим к Асикни, что означает «черная». У этой реки было также другое название, Чандрабхага, что означает «полоса луны». Греки, однако, произносили это как Σανδαροφἁγος, и это имело неудачное значение «пожиратель Александра». Гесихий говорит нам, что, чтобы отвратить дурное предзнаменование, Александр изменил название этой реки на Ακεσἱνης, что означало бы «целитель»; но он не говорит, что говорит нам Веда, что это название Ακεσἱνης было греческой адаптацией другого названия той же реки, а именно Асикни, которое, очевидно, дало Александру идею назвать Асикни Ακεσἱνης. Это современный Чинаб.

Рядом с Акесином у нас есть ведийская Витаста, последняя из рек Пенджаба, измененная в греческом в Гидасп. Именно к этой реке отступил Александр, прежде чем отправить свой флот вниз по Инду и повести свою армию обратно в Вавилон. Это современный Бехат или Джилам.

Я мог бы идентифицировать еще больше этих ведийских рек, таких как, например, Кубха, греческий Кофен, современная река Кабул; но названия, которые я проследил от Вед до Александра, и во многих случаях от Александра снова до нашего времени, кажутся мне достаточными, чтобы внушить нам реальный и исторический характер Вед. Предположим, что Веды были подделкой — предположим, по крайней мере, что они были составлены после времени Александра — как мы могли бы объяснить эти названия? Это названия, которые по большей части имеют значение на санскрите, это названия, очень близко соответствующие их греческим искажениям, как они произносились и записывались людьми, которые не знали санскрита. Как здесь возможна подделка?

Я выбрал этот гимн по двум причинам. Во-первых, потому что он показывает нам самый широкий географический горизонт ведийских поэтов, ограниченный снежными горами на севере, Индом и хребтом гор Сулеймана на западе, Индом или морями на юге, и долиной Джамны и Ганга на востоке. За пределами этого мир, хотя и открытый, был неизвестен ведийским поэтам. Во-вторых, потому что тот же гимн дает нам также своего рода исторический фон для ведийской эпохи. Эти реки, какими мы можем видеть их сегодня, какими их видели Александр и его македонцы, были увидены также ведийскими поэтами. Здесь у нас есть историческая преемственность — почти живые свидетели, чтобы сказать нам, что люди, чьи песни были так странно, да, вы можете почти сказать, так чудесно сохранены для нас, были реальными людьми, землевладельцами со своими кланами, жрецами, или, скорее, слугами своих богов, пастухами со своими стадами, разбросанными по холмам и долинам, с оградами или частоколами здесь и там, с несколькими крепостями также, в случае необходимости — проживающими свою короткую жизнь на земле, как в то время жизнь могла быть прожита людьми, без особых толчков и давки и топтания друг друга — весна, лето и зима вели их из года в год, и солнце при своем восходе и закате поднимало их мысли с их лугов и рощ, которые они любили, к миру на Востоке, из которого они пришли, или к миру на Западе, к которому они радостно спешили. У них было то, что я называю религией, хотя она была очень простой и едва ли еще сведенной к форме вероучения. «Есть Запредельное», — это все, что они чувствовали и знали, хотя они пытались, насколько могли, дать имена этому Запредельному, и таким образом превратить религию в религию. У них еще не было имени для Бога — конечно, не в нашем смысле этого слова — или даже общего имени для богов; но они изобретали имя за именем, чтобы позволить им схватить и понять с помощью некоторых внешних и видимых знаков силы, присутствие которых они чувствовали в природе, хотя их истинная и полная сущность была для них, как и для нас, невидимой и непостижимой.

СНОСКИ:

[150] Вильсон, Лекции, стр. 9.

[151] Поскольку подвергалось сомнению и даже отрицалось, что публикация Ригведы и ее туземного комментария имела какое-то важное значение для возрождения религиозной жизни Индии, я чувствую себя обязанным привести по крайней мере одно из многих свидетельств, которые я получил из Индии. Оно исходит от Ади Брахмо Самадж, основанного Рам Мохан Роем, и теперь представленного его тремя ветвями: Ади Брахмо Самадж, Брахмо Самадж Индии и Садхарано Брахмо Самадж. «Комитет Ади Брахмо Самадж просит принести вам свои сердечные поздравления по случаю завершения гигантской задачи, которая занимала вас в течение последней четверти века. Опубликовав Ригведу в то время, когда ведийское знание по какому-то печальному року стало почти вымершим на земле своего рождения, вы оказали услугу нам, индусам, за которую мы не можем не быть вечно благодарны».

[152] Ригведа X. 114, 5.

[153] Ригведа X. 121.

[154] Мьюр, iv. 9.

[155] Ригведа I. 139, 11.

[156] Ригведа III. 6, 9.

[157] Следующие имена Девапатни, или жен богов, даны в Вайтана Сутре XV. 3 (изд. Гарбе): Притхиви, жена Агни, Вак — Ваты, Сена — Индры, Дхена — Брихаспати, Патхья — Пушана, Гаятри — Васу, Триштубх — Рудры, Джагати — Адитьи, Ануштубх — Митры, Вирадж — Варуны, Панкти — Вишну, Дикша — Сомы.

[158] Ригведа III. 9, 9.

[159] Гримм показал, что Тор иногда является верховным богом, в то время как в другое время он — сын Одина. Это, как справедливо замечает профессор Циммер, не нужно рассматривать как результат революции или даже постепенного упадка, как в случае с Дьяусом и Тиром, а просто как присущее характеру зарождающегося политеизма. См. Zeitschrift für D. A., том xii. стр. 174.

[160] «Среди еще не цивилизованных рас молитвы обращаются к богу с особой целью, и к тому богу, который считается наиболее могущественным в особой области. Он становится на момент высшим богом, которому все остальные должны уступить место. Он может быть призван как высший и единственный бог, без какого-либо пренебрежения, предназначенного для других богов». — Циммер, l. c. стр. 175.

[161] «Es handelt sich hier nicht um amerikanische oder afrikanische Zersplitterung, sondern eine überraschende Gleichartigkeit dehnt sich durch die Weite und Breite des Stillen Oceans, und wenn wir Oceanien in der vollen Auffassung nehmen mit Einschluss Mikro-und Mela-nesiens (bis Malaya), selbst weiter. Es lässt sich sagen, dass ein einheitlicher Gedankenbau, in etwa 120 Längen und 70 Breitegraden, ein Viertel unsers Erdglobus überwölbt». — Бастиан, Die Heilige Sage der Polynesier, стр. 57.

[162] Henry S. King & Co., Лондон, 1876.

[163] Стр. 58.

[164] Существует вторая версия истории даже на маленьком острове Мангаи; см. «Myths and Songs», стр. 71.

[165] См. ранее, стр. 158.

[166] Это объяснение считается совершенно неадекватным многими учеными. Это, конечно, не совсем вопрос знания, но также вопрос суждения. — Am. Pubs.

[167] «Священные книги Востока», том i. стр. 249: «Первая половина — это земля, вторая половина — небо, их объединение — дождь, объединитель Парджанья». И так бывает, когда он (Парджанья) идет так сильно — без остановки, день и ночь вместе — тогда они говорят также: «Небо и земля сошлись». — Из Айтарея-Араньяки, III. 2, 2. — А. У.

[168] Бастиан, Heilige Sage der Polynesier, стр. 36.

[169] Бергень, «La Religion Védique», стр. 240.

[170] Ait. Br. IV. 27; Мьюр, iv. стр. 23.

[171] См. Мьюр, iv. стр. 24.

[172] Гомер, Гимн xxx. 17.

[173] Χαἱρε θεῶν μἡτηρ, ἄλοχ' Οὺρανοῦ ἁστερὁεντος.

[174] Еврипид, Хрисипп, фрагм. 6 (изд. Didot, стр. 824):

Γαῖα μεγἱστη καὶ Διὸς αὶθἡρ,

ό μὲν ὰνθρὡπων καὶ θεῶν γενἑτωρ,

ἡ δ' ὑγροβόλους σταγόνας νοτἱους

παραδεξαμἑνη τἱκτει θνατοὑς,

τἱκτει δὲ βορὰν, φῦλἁ τε θηρῶν,

ὁθεν οὺκ ἁδἱκως

μἡτηρ πἁντων νενόμισται.

[175] Дионисий Галикарнасский, том v. стр. 355; Мьюр, v. стр. 27.

[176] Ригведа I. 22, 15.

[177] См. «Лекции по науке о языке», том ii. стр. 468.

[178] Ригведа I. 160, 4.

[179] L. c. IV. 56, 3.

[180] L. c. VIII. 6, 5.

[181] L. c. III. 30, 5.

[182] L. c. III. 34, 8.

[183] L. c. III. 34, 8.

[184] L. c. VIII. 36, 4.

[185] L. c. X. 54, 3.

[186] Ср. IV. 17, 4, где Дьяус — отец Индры; см., однако, Мьюр, iv. 31, примечание.

[187] Ригведа VI. 30, 1.

[188] L. c. I. 131, 1.

[189] L. c. IV. 17, 2.

[190] L. c. II. 40, 1.

[191] L. c. X. 121, 9.

[192] L. c. X. 190, 3.

[193] L. c. X. 81, 2.

[194] Ригведа VI. 70, 1.

[195] Ригведа X. 75. См. Лекции Хибберта, лекция iv.

[196] Вивасват — это имя солнца, и обитель или дом Вивасвата вряд ли может быть чем-то иным, кроме земли, как дома солнца, или, в более специальном смысле, места, где приносится жертва.

Ранее я переводил yát vãgân abhí ádrahah tvám как «когда ты бежал за призами». Грассман переводил аналогично: «Когда ты, о Синдху, бежал к призу битвы», в то время как Людвиг писал: «Когда ты, о Синдху, стремился к большим силам». Vâga, связанное с vegeo, vigeo, vigil, wacker (см. Curtius, Grundzüge, № 159), является одним из многих трудных слов в Ведах, общее значение которых можно угадать, но во многих местах еще нельзя определить с уверенностью. Vâga встречается очень часто, как в единственном, так и во множественном числе, и некоторые из его значений достаточно ясны. Петербургский словарь дает следующий их список: быстрота, гонка, приз гонки, выгода, сокровище, скаковая лошадь и т. д. Здесь мы сразу видим трудность прослеживания всех этих значений к общему источнику, хотя, возможно, стоило бы начать со значений силы, борьбы, состязания, гонки, дружеской или военной, затем перейти к тому, что выигрывается в гонке или на войне, а именно к добыче, сокровищу, и, наконец, принять vâgâh в более общем смысле приобретений, товаров, даже товаров, даруемых в качестве подарков. Мы наблюдаем сходный переход значения в греческом ἁθλος — состязание, состязание за приз, и ἁθλον — приз состязания, награда, дар, в то время как во множественном числе τἁ ἁθλα снова означает состязание или даже место боя. Ведийское vâgambhara, по сути, может быть передано как ἁθλοφὑρος, vâgasâti — как ἁθλοσὑνη.
Переход от битвы к призу виден в таких отрывках:
Ригведа VI. 45, 12, vãgân indras ravãyyân tváyâ geshna hitám dhánam, «Да сможем мы с твоей помощью, о Индра, выиграть славные битвы, предложенный приз» (ср. ἁθλοθἑτης).
Ригведа VIII. 19, 18, té it vãgebhih gigyuh mahát dhánam, «Они выиграли великое богатство в битвах».
Что нам нужно для правильного понимания нашего стиха, так это отрывки, где мы имеем, как здесь, движение к vâgas во множественном числе. Таких отрывков немного; например: X. 53, 8, átra gahâma yé ásan ás evâh sivãn vayám út tarema abhí vãgân, «Оставим здесь тех, кому не повезло (мертвых), и поднимемся к удачливым трудам». Вероятно, здесь не имеется в виду ничего большего, когда говорится, что Синдху бежит к своим vâgas, то есть к своим сражениям, своим битвам, своей гонке через горы вместе с другими реками.

[198] О sûshma, сила, см. Ригведа, перевод, том i, стр. 105. Мы находим sûbhrám sûshmam II. 11, 4; и iyarti с sûshmam IV. 17, 12.

[199] См. Muir, Sanskrit Texts, v, стр. 344.

[200] «О Марудвридха с Асикни, Витаста; о Арджикия, слушай вместе с Сушомой», — Людвиг. «Асикни, Витаста и Марудвридха, вместе с Сушомой, услышьте нас, о Арджикия», — Грассман.

[201] Марудвридха, общее название реки. Согласно Роту, это объединенное русло Акесина и Гидаспа до слияния с Гидраотом; согласно Людвигу, это река после слияния с Гидраотом. Циммер (Altindisches Leben, стр. 12) принимает мнение Рота, Киперт на своих картах следует мнению Людвига.

[202] Согласно Яске, Арджикия — это Випас. Вивьен де Сен-Мартен считает ее страной, орошаемой Суваном, Соаносом Мегасфена.

[203] Согласно Яске, Сушома — это Инд. Вивьен де Сен-Мартен отождествляет ее с Суваном. Циммер (там же, стр. 14) указывает, что у Арриана, Indica, iv. 12, есть вариант чтения Soamos вместо Soanos.

[204] «Chips from a German Workshop», том i, стр. 157.

[205] Vâginîvatî — отнюдь не простое слово. Поэтому все переводчики расходятся во мнениях, и никто не устанавливает окончательного значения. Мьюр переводит «дающая питание»; Циммер — «имеющая много быстрых лошадей»; Людвиг — «как сильная кобыла». Vâgin, несомненно, означает сильную лошадь, скакуна, но vâginî никогда не встречается в Ригведе в значении кобылы, и в тексте стоит не vâginîvat, а vâginîvatî. Если бы vâginî означало кобылу, мы могли бы перевести «богатая кобылами», но это было бы простым повторением после svasvâ, обладающая хорошими лошадьми. Vâginîvatî в основном применяется к Ушас, Сарасвати, а здесь — к реке Синдху. Оно соединяется с vâgebhih, Ригведа I. 3, 10, что, если бы vâginî означало кобылу, означало бы «богатая кобылами благодаря лошадям». Мы также читаем, Ригведа I. 48, 16, sám (nah mimikshva) vãgaih vâginîvati, что мы вряд ли можем перевести как «дай нам лошадей, ты, обладающая кобылами»; или, Ригведа I. 92, 15, yúkshva hi vâginîvati ásvân, «запрягай лошадей, ты, богатая кобылами». В большинстве отрывков, где встречается vâginîvatî, богиня, к которой обращаются, представлена как богатая, и ее просят даровать богатство, и поэтому я предпочел бы принять vâgínî как собирательное абстрактное существительное, подобно tretínî, в значении богатства, первоначально добычи, и перевести vâginîvatî просто как «богатая», значение, хорошо подходящее для каждого отрывка, где встречается это слово.

[206] Urnâvatî, богатая шерстью, вероятно, относится к стадам овец, которыми славился Северо-Запад Индии. См. Ригведа I. 126, 7.

[207] Sîlamâvatî больше не встречается в Ригведе. Мьюр переводит «богатая растениями»; Циммер — «богатая водой»; Людвиг принимает его как имя собственное. Саяна утверждает, что sîlamâ — это растение, из которого делают веревки. Что значение sîlamâvatî было забыто в раннее время, мы видим по Атхарваведе III. 12, 2, заменяющей sûnritâvatî на sîlamâvatî, как это сохранилось в Шанкхаяна-грихья-сутрах, 3, 3. Я думаю, sîlamâ означает солому, из какого бы растения она ни была взята, и это было бы одинаково применимо к sâla, дому, sthûnâ, столбу, и к реке Инд. Это могло быть, как предполагает Людвиг, старым местным названием, и в таком случае это, возможно, может объяснить название, данное в более поздние времена хребту Сулейман.

[208] Madhuvridh — это также слово, которое больше не встречается в Ригведе. Саяна объясняет его как nirgundi и подобные растения, но сомнительно, какое именно растение имеется в виду. Gunda — это название травы, поэтому madhuvridh могло быть растением, таким как сахарный тростник, которое давало сладкий сок, причем Верхний Инд славился сахарным тростником; см. Hiouen-thsang, II, стр. 105. Я принимаю adhivaste вместе с Ротом в значении «она одевается», как мы могли бы сказать «река одета в вереск». Мьюр переводит «она пересекает землю, дающую сладость»; Циммер — «она одевается в Madhuvridh»; Людвиг — «Sîlamâvatî бросается в увеличитель медово-сладкой росы». Все это показывает, как мало прогресса можно достичь в ведийской науке, просто переводя слова или стихи, не давая при этом полного обоснования значения, приписанного каждому отдельному слову.

[209] См. Петербургский словарь, s. v. virapsin.

[210] «У готтентотов реки Кунене, Окаванго и Оранжевая носят название Гариб, т. е. Бегущая». — Д-р Теоф. Хан, Cape Times, 11 июля 1882 г.

[211] Дели, а не Дел-хай. — А. У.

[212] Каннингем, «Археологическое обследование Индии», том xii, стр. 113.

[213] Плиний, Естественная история, vi. 20, 71: «Indus incolis Sindus appellatus».

[214] История этих названий была рассмотрена профессором Лассеном в его «Indische Alterthumskunde», а совсем недавно — профессором Кеги в его очень тщательном эссе «Der Rig-Veda», стр. 146, 147.

[215] Птол. vii. 1, 29.

[216] Арриан, Indica, viii. 5.

[217] Ригведа III. 33, 1: «Из лона гор Випас и Сутудри устремляются со своей водой, как две резвые кобылы, ржущие, освобожденные от привязи, как две яркие коровы-матери, лижущие (своего теленка)».
«Приказанные Индрой и ожидающие его повеления, вы бежите к морю, как два возничего; бегущие вместе, когда ваши воды поднимаются, одна входит в другую, вы, яркие».

[218] Другие классические названия — Гипанис, Бипасис и Бибасис. Яска отождествляет ее с Арджикией.

[219] Ср. Нирукта IX. 26.

[220] «Первые притоки, которые соединяются с Индом до его встречи с Кубхой или рекой Кабул, не могут быть определены. Все путешественники в этих северных странах жалуются на постоянные изменения в названиях рек, и мы вряд ли можем надеяться найти следы ведийских названий, существующих там спустя три или четыре тысячи лет. Реками, которые имеются в виду, могут быть Шаюк, Ладак, Абба-Син и Бурринду, а одна из четырех рек, Раса, приобрела в Ведах почти сказочный характер. После того как Инд соединился с Кубхой или рекой Кабул, встречаются два названия, Гомати и Круму, которые, как я полагаю, я первым отождествил с современными реками Гомал и Куррум. (Рот, Нирукта, Erläuterungen, стр. 43, Anm.) Гомал впадает в Инд между Дера-Исмаил-Хан и Пахарпуром, и хотя Эльфинстон называет ее рекой только во время сезона дождей, Клапрот (Foe-koue-ki, стр. 23) описывает ее верхнее течение как гораздо более значительное и добавляет: «Немного восточнее Сирмаги Гомал пересекает горную цепь Солиман, проходит перед Рагзи и удобряет страну, населенную племенами Даулетхайл и Гандехпур. Она пересыхает у ущелья Пезу, и ее русло наполняется водой только в сезон дождей; только тогда она соединяется с правым берегом Инда, к юго-востоку от городка Пахарпур». Куррум впадает в Инд к северу от Гомала, тогда как, согласно поэту, мы ожидали бы его к югу. Можно было бы возразить, что поэты не связаны теми же правилами, что и географы, как мы видим, например, в стихе, непосредственно предшествующем этому. Но если это следует считать серьезным возражением, будет лучше отказаться от Гомати, чем от Круму, так как последняя является более крупной из двух, и мы могли бы тогда принять Гомати, «богатая скотом», как прилагательное, относящееся к Круму». — Из рецензии на «Древнюю географию Индии» генерала Каннингема в Nature, 1871, 14 сентября.

ЛЕКЦИЯ VI.

ВЕДИЙСКИЕ БОЖЕСТВА.

Следующим важным явлением природы, которое было представлено в Ведах как земное божество, является Огонь, на санскрите Агни, на латыни ignis. В поклонении, которое воздается Огню, и в высоких хвалах, воздаваемых Агни, мы можем ясно увидеть следы периода в истории человечества, когда не только самые необходимые удобства жизни, но и сама жизнь зависели от знания того, как добыть огонь. Для нас огонь стал настолько привычным, что мы едва ли можем представить себе, какой была бы жизнь без него. Но как древние обитатели земли получили власть и обладание огнем? Ведийские поэты говорят нам, что огонь впервые пришел к ним с неба в виде молнии, но что он снова исчез, и что тогда Матаришван, существо в некоторой степени похожее на Прометея, вернул его и доверил на хранение клану Бхригу (Флегий). [221]

В других поэмах мы слышим о тайне добывания огня путем трения кусков дерева; и здесь любопытен тот факт, что название дерева, используемого таким образом для трения, на санскрите — Прамантха, слово, которое, как показал Кун, в греческом языке очень близко подошло бы к имени Прометея. Обладание огнем, будь то сохранение его как священного в очаге или добывание его по желанию с помощью огненного сверла, представляет собой огромный шаг в ранней цивилизации. Это позволило людям готовить мясо, вместо того чтобы есть его сырым; это дало им возможность продолжать работу ночью; и в более холодном климате это действительно спасало их от замерзания до смерти. Неудивительно поэтому, что огонь восхвалялся и почитался как лучший и добрейший из богов, единственный бог, который спустился с небес, чтобы жить на земле, друг человека, посланник богов, посредник между богами и людьми, бессмертный среди смертных. Он, как говорят, защищает поселения ариев и отпугивает чернокожих врагов.

Вскоре, однако, огонь был осмыслен ведийскими поэтами в более общем характере света и тепла, и тогда присутствие Агни стало ощущаться не только в очаге и на алтаре, но и в Заре, в Солнце и в мире за пределами Солнца, в то время как в то же время его сила признавалась как созревающая, или, как они называли это, как готовящая плоды земли, а также поддерживающая тепло и жизнь человеческого тела. С этой точки зрения Агни, подобно другим силам, поднялся до ранга Верховного Бога. [222] Говорят, что он распростер небо и землю — естественно, потому что без его света небо и земля были бы невидимы и неразличимы. Следующий поэт говорит, что Агни удерживал небо в вышине своим светом, что он держал два мира врозь; и в конце концов говорится, что Агни является прародителем и отцом неба и земли, и творцом всего, что летает, или ходит, или стоит, или движется на земле.

Здесь у нас снова перед глазами тот же процесс. Человеческий разум начинает с того, что его поражает единичное или повторяющееся событие, такое как молния, ударяющая в дерево и пожирающая целый лес, или искра огня, вырывающаяся из дерева, трущегося о дерево, будь то в лесу, или в колесе повозки, или, наконец, в специально сконструированном огненном сверле. Человек тогда начинает удивляться тому, что для него является чудом, не менее таковым от того, что это факт, простой, естественный факт. Он видит последствия силы, но может только догадываться о ее причине, и если он должен говорить о ней, он может делать это, только говоря о ней как о действующем лице, или как о чем-то похожем на человеческого деятеля, и, если в некоторых отношениях не совсем человеческом, в других — более чем человеческом или сверхчеловеческом. Так росло понятие Огня; и хотя оно становилось все более обобщенным, оно также становилось более возвышенным, более непостижимым, более божественным. Без Агни, без огня, света и тепла жизнь была бы невозможна. Поэтому он стал творцом и дарителем жизни, жизни растений, животных и людей; и раз его милость была однажды испрошена для «света, жизни и всех вещей», что удивительного в том, что в умах некоторых поэтов и в традициях той или иной деревенской общины он был возведен в ранг верховного правителя, бога над всеми богами, их собственного истинного бога!

Теперь мы переходим к рассмотрению сил, которые древние поэты могли обнаружить в воздухе, в облаках и, в частности, в тех метеорных конфликтах, которые громом, молнией, тьмой, бурями и ливнями должны были преподать человеку тот очень важный урок, что он не одинок в этом мире. Многие философы, как вы знаете, полагают, что вся религия возникла из страха или ужаса и что без грома и молнии, чтобы научить нас, мы никогда не поверили бы ни в каких богов или бога. Это односторонний и преувеличенный взгляд. Грозы, несомненно, сыграли большую роль в пробуждении чувств благоговения и ужаса, а также в осознании человеком своей слабости и зависимости. Даже в Ведах Индра представлен говорящим: «Да, когда я посылаю гром и молнию, тогда вы верите в меня». Но то, что мы называем религией, никогда не возникло бы только из страха и ужаса. Религия — это доверие, и это доверие возникло вначале из впечатлений, произведенных на разум и сердце человека порядком и мудростью природы, и, в частности, теми регулярно повторяющимися событиями: возвращением солнца, возрождением луны, порядком времен года, законом причины и следствия, постепенно обнаруженным во всех вещах и прослеженным в конце концов к причине всех причин, как бы мы ни решили ее назвать.

Тем не менее метеорные явления, несомненно, сыграли свою важную роль в создании древних божеств; и в поэмах ведийских риши они, естественно, занимают очень видное место. Если бы нас спросили, кто был главным богом ведийского периода, мы бы, вероятно, судя по остаткам той поэзии, которой мы обладаем, сказали, что это Индра, бог голубого неба, индийский Зевс, собиратель облаков, даритель дождя, метатель грома, победитель тьмы и всех сил тьмы, приноситель света, источник свежести, бодрости и жизни, правитель и владыка всего мира. Индра — это и многое другое в Ведах. Он верховен в гимнах многих поэтов и, возможно, был таковым в молитвах, обращенных к нему многими древними септами или деревенскими общинами в Индии. По сравнению с ним другие боги называются дряхлыми стариками. Небо, старое Небо или Дьяус, некогда отец всех богов, даже отец самого Индры, склоняется перед ним, и Земля дрожит при его приближении. Однако Индра никогда не командовал постоянной преданностью всех других богов, подобно Зевсу и Юпитеру; более того, мы знаем из самих Вед, что были скептики даже в то раннее время, которые отрицали, что существует такое существо, как Индра. [223]

Рядом с Индрой, связанными с ним в его битвах и иногда едва отличимыми от него, мы находим представителей ветра, называемых Вата или Ваю, и более ужасных богов бури, Марутов, буквально Разрушителей.

Говоря о Ветре, поэт говорит: [224] «Где он родился? Откуда он произошел? Жизнь богов, зародыш мира! Этот бог движется там, где ему угодно, его голоса слышны, но его не видно».

Маруты более ужасны, чем Вата, ветер. Они явно являются представителями таких бурь, какие известны в Индии, когда воздух затемняется пылью и облаками, когда в одно мгновение деревья лишаются листвы, их ветви сокрушаются, их стволы ломаются, когда земля, кажется, шатается, а горы дрожат, и реки хлещут в пене и ярости. Тогда поэт видит Марутов, приближающихся в золотых шлемах, с пятнистыми шкурами на плечах, размахивающих золотыми копьями, вращающих топорами, стреляющих огненными стрелами и щелкающих кнутами среди грома и молнии. Они — товарищи Индры, иногда, подобно Индре, сыновья Дьяуса или неба, но также сыновья другого ужасного бога, называемого Рудра, или Ревущий, воинствующий бог, которому посвящено много гимнов. В нем развивается новый характер, характер целителя и спасителя — очень естественный переход в Индии, где ничто так не эффективно для рассеивания миазмов, восстановления здоровья и придания свежей бодрости человеку и зверю, как гроза, следующая после недель жары и засухи.

Все эти и некоторые другие, такие как Парджанья и Рибху, являются богами среднего воздуха, самыми активными и драматичными богами, всегда присутствующими в воображении древних поэтов и в нескольких случаях являющимися прототипами более поздних героев, прославленных в эпических поэмах Индии. В битвах, в частности, эти воинствующие боги неба постоянно призывались. [225] Индра — лидер в битвах, защитник светлых ариев, разрушитель чернокожих коренных жителей Индии. «Он поверг пятьдесят тысяч черных парней», — говорит поэт, — «и их твердыни рассыпались, как старая тряпка». Как ни странно, Индру восхваляют за то, что он спас свой народ от врагов, подобно тому как Иегова восхвалялся еврейскими пророками. Так, мы читаем в одном гимне, что когда Судас, благочестивый царь Тритсу, был сильно прижат в битве с десятью царями, Индра превратил поток в легкий брод и тем самым спас Судаса.

В другом гимне мы читаем: [226] «Ты сдержал великую реку ради Турвити Вайя: поток двигался в послушании тебе, и ты сделал реки легкими для перехода». Это не сильно отличается от Псалмопевца (78:13): «Он разделил море и провел их, и поставил воды стеною».

И есть другие отрывки, которые напомнили некоторым исследователям Вед битву Иисуса Навина, [227] когда солнце стояло, а луна ждала, пока народ не отомстил своим врагам. Ибо мы читаем и в Ведах, как указал профессор Кеги (там же, стр. 63), что «Индра удлинил дни в ночь» и что «Солнце распрягло свою колесницу посреди дня». [228]

В некоторых гимнах, обращенных к Индре, его первоначальная связь с небом и грозой кажется совершенно забытой. Он стал духовным богом, единственным царем всех миров и всех людей, [229] который видит и слышит все, [230] более того, который вдохновляет людей их лучшими мыслями. Никто не равен ему, никто не превосходит его.

Имя Индры свойственно только Индии и должно было быть сформировано после того, как произошло разделение великой арийской семьи, ибо мы не находим его ни в греческом, ни в латинском, ни в немецком языках. Есть ведийские боги, как я упоминал ранее, чьи имена должны были быть созданы до этого разделения и которые поэтому встречаются, хотя и сильно измененные по характеру, иногда в греческом, иногда в латинском, иногда в кельтских, тевтонских и славянских диалектах. Дьяус, например, — это то же слово, что Зевс или Юпитер, Ушас — это Эос, Накта — это Нюкта, Сурья — это Гелиос, Агни — это ignis, Бхага — это Бага в древнеперсидском, Богу в древнеславянском, Варуна — это Уранос, Вата — это Вотан, Вак — это vox, а в имени Марутов, или богов бури, были обнаружены зародыши италийского бога войны, Марса. Помимо этих прямых совпадений, были установлены некоторые косвенные связи между Гермесом и Сарамеей, Дионисом и Дьюнисьей, Прометеем и прамантхой, Орфеем и Рибху, Эринией и Саранью, Паном и Паваной. [231]

Но в то время как имя Индры как бога неба, а также как бога грозы и дарителя дождя неизвестно среди северо-западных членов арийской семьи, имя другого бога, который иногда играет роль Индры (Indrah Parganya-âtmâ), но гораздо менее заметен в Ведах, я имею в виду Парджанью, должно было существовать до Индры, потому что по крайней мере два из арийских языков донесли его, как мы увидим, до Германии и до самых берегов Балтики.

Иногда этот Парджанья стоит на месте Дьяуса, неба. Так мы читаем в Атхарваведе, XII. 1, 12: [232] «Земля — мать, а я — сын Земли. Парджанья — отец; пусть он поможет нам!»

В другом месте (XII. 1, 42) Земля, вместо того чтобы быть женой Неба или Дьяуса, называется женой Парджаньи.

Теперь, кто или что такое этот Парджанья? О нем велись долгие споры, [233] является ли он тем же, что Дьяус, Небо, или тем же, что Индра, преемник Дьяуса, является ли он богом неба, облака или дождя.

Мне кажется, что само это выражение, «бог неба», «бог облака», является настолько полным анахронизмом, что мы не могли бы даже перевести его на ведийский санскрит, не совершив солецизма. Это правда, несомненно, мы должны использовать наши современные способы речи, когда хотим представить мысли древнего мира; но мы не можем быть слишком осторожны, чтобы не принимать словарный эквивалент древнего слова за его реальный аналог. Deva, несомненно, означает «боги» и «бог», а Parganya означает «облако», но никто не мог бы сказать на санскрите parganyasya devah, «бог облака». Бог, или божественный, или трансцендентный элемент не приходит извне, чтобы быть добавленным к облаку, или к небу, или к земле, но он проистекает из облака, неба и земли и медленно вырабатывается в независимое понятие. Поскольку многие слова в древних языках имеют неопределенное значение и поддаются различным целям в зависимости от различных намерений говорящих, имена богов также разделяют этот эластичный и пластичный характер древней речи. Есть отрывки, где Parganya означает облако, есть отрывки, где он означает дождь. Есть отрывки, где Parganya занимает место, которое в других местах занято Дьяусом, небом, или Индрой, активным богом атмосферы. Это может показаться очень неправильным и очень ненаучным для научного мифолога. Но с этим ничего нельзя поделать. Природа древнего мышления и древнего языка такова, что они ненаучны, и мы должны научиться овладевать ими как можно лучше, вместо того чтобы находить в них недостатки и жаловаться, что наши предки не рассуждали точно так же, как мы.

Есть отрывки в ведийских гимнах, где Парджанья предстает как верховный бог. Его называют отцом, подобно Дьяусу, небу. Его называют асурой, живым или животворящим богом, именем, свойственным самым старым и величайшим богам. Один поэт говорит: [234] «Он правит как бог над всем миром; все существа покоятся в нем; он — жизнь (âtmâ) всего, что движется и покоится».

Конечно, трудно сказать больше о верховном боге, чем то, что здесь сказано о Парджанье. Однако в других гимнах он представлен как выполняющий свою обязанность, а именно посылающий дождь на землю, под контролем Митры и Варуны, которые тогда считаются высшими владыками, могущественнейшими правителями неба и земли. [235]

Есть и другие стихи, где Parganya встречается почти без следов личности, а просто как название облака или дождя.

Так мы читаем: [236] «Даже днем Маруты (боги бури) производят тьму с облаком, которое несет воду, когда они увлажняют землю». Здесь облако — это parganya, и оно явно используется как нарицательное, а не как имя собственное. То же слово встречается и во множественном числе, и мы читаем о многих parganyas или облаках, оживляющих землю. [237]

Когда Девапи молится о дожде в пользу своего брата, он говорит: [238] «О владыка моей молитвы (Брихаспати), будь ты Митра, или Варуна, или Пушан, приди на мое жертвоприношение! Будь ты вместе с Адитьями, Васу или Марутами, пусть облако (parganya) прольет дождь для Шантану».

И снова: «Всколыхни дождливое облако» (parganya).

В нескольких местах не имеет значения, переводим ли мы parganya как облако или как дождь, ибо те, кто молится о дожде, молятся об облаке, и какими бы ни были блага дождя, почти все они могут быть названы благами облака. Существует любопытный гимн, например, обращенный к лягушкам, которые в начале дождей выходят из пересохших прудов, обнимают друг друга и болтают вместе, и которых поэт сравнивает со жрецами, поющими на жертвоприношении, — не очень лестное замечание от поэта, который сам, как предполагается, был жрецом. Говорят, что их голос был оживлен parganya, что мы естественно переведем как «дождем», хотя, несомненно, поэт мог иметь в виду, насколько мы знаем, либо облако, либо даже самого бога Парджанью.

Я попытаюсь перевести один из гимнов, обращенных к Парджанье, когда он мыслится как бог, или, по крайней мере, как бог в той мере, в какой это было возможно на той стадии интеллектуального роста человеческого рода. [239]

1. «Призывайте сильного бога этими песнями! восхваляйте Парджанью, поклоняйтесь ему с почтением! ибо он, ревущий бык, разбрасывающий капли, дает семя-плод растениям.

2. «Он рассекает деревья, он убивает злых духов; весь мир дрожит перед его могучим оружием. Даже невиновный бежит перед могущественным, когда Парджанья, гремя, поражает злодеев.

3. «Подобно возничему, ударяющему своих лошадей кнутом, он посылает своего вестника дождя. Издалека доносятся ревы льва, когда Парджанья наполняет небо дождем.

4. «Ветры дуют, молнии [240] летают, растения прорастают, небо льет. Пища производится для всего мира, когда Парджанья благословляет землю своим семенем.

5. «О Парджанья, ты, при работе которого земля склоняется, ты, при работе которого копытные животные разбегаются, ты, при работе которого растения принимают все формы, даруй нам свою великую защиту!

6. «О Маруты, дайте нам дождь небесный, заставьте потоки сильного коня бежать вниз! И приди сюда со своим громом, изливая воду, ибо ты (о Парджанья) — живой бог, ты — наш отец.

7. «Ревни, греми и даруй плодородие! Летай вокруг нас со своей колесницей, полной воды! Вытяни свой бурдюк с водой, когда он будет открыт и повернут вниз, и пусть высокие и низкие места станут ровными!

8. «Вытяни большое ведро и вылей его; пусть потоки льются свободно! Пропитай небо и землю жиром! и пусть будет хорошее питье для коров!

9. «О Парджанья, когда, ревя и гремя, ты убиваешь злодеев, тогда все радуется, что бы ни жило на земле.

10. «Ты послал дождь, остановись теперь! Ты сделал пустыни проходимыми, ты заставил растения расти для пищи, и ты получил хвалу от людей».

Это ведийский гимн, и очень хороший образец того, чем являются эти древние гимны. В них нет ничего очень величественного и поэтичного, и все же, я говорю, возьмите тысячи и тысячи людей, живущих в наших деревнях и зависящих от дождя ради самой своей жизни, и немногие из них смогут сочинить такую молитву о дожде, даже несмотря на то, что три тысячи лет прошли над нашими головами с тех пор, как Парджанья был впервые призван в Индии. И эти стихи не лишены поэтических концепций и описаний. Тот, кто наблюдал настоящую грозу в жарком климате, узнает правду этих быстрых предложений: «ветры дуют, молнии летают, растения прорастают, копытный скот разбегается». И идея о том, что Парджанья черпает ведро воды из своего колодца на небе и выливает бурдюк за бурдюком (в которых тогда носили воду) вниз на землю, не лишена определенной драматической реальности.

В этом гимне заметно даже моральное чувство. «Когда бури ревут, молнии сверкают и дождь льет, даже невиновный дрожит, а злодеи поражаются». Здесь мы ясно видим, что поэт не рассматривал бурю просто как вспышку насилия природы, но что у него было предчувствие высшей воли и силы, которой боится даже невиновный; ибо кто, кажется, говорит он, полностью свободен от вины?

Если теперь мы снова спросим: «Кто такой Парджанья?» или «Что такое Парджанья?», мы можем ответить, что parganya первоначально предназначался для облака, поскольку оно дает дождь; но как только возникла идея дарителя, видимое облако стало лишь внешним проявлением, или телом этого дарителя, а сам даритель был где-то в другом месте, мы не знаем где. В некоторых стихах Парджанья, кажется, занимает место Дьяуса, неба, а Притхиви, земля, является его женой. В других местах, [241] однако, он — сын Дьяуса или неба, хотя на той ранней стадии не придается значения тому факту, что таким образом Парджанья может казаться мужем своей матери. Мы видели, что даже идея о том, что Индра является отцом своего собственного отца, не поразила древних поэтов больше, чем восклицание, что это действительно очень удивительная вещь.

Иногда Парджанья выполняет работу Индры, [242] Jupiter Pluvius Вед; иногда Ваю, ветра, иногда Сомы, дарителя дождя. И все же при всем этом он не Дьяус, не Индра, не Маруты, не Ваю, не Сома. Он стоит сам по себе, отдельная личность, отдельный бог, как мы бы сказали — более того, один из старейших из всех арийских богов.

Его имя, parganya, происходит от корня parg, который, подобно своим параллельным формам pars и parsh, должен был (я думаю) иметь значение окропления, орошения, увлажнения. Чередование между конечными g, s и sh, несомненно, может показаться необычным, но оно не без параллелей в санскрите. У нас есть, например, корни ping, pingere; pish, тереть; pis, украшать (как в pesas, ποικἱλος и т. д.); mrig, тереть, mrish, стирать, забывать; mris, mulcere.

Этот самый корень mrig образует свое причастие как mrish-ta, подобно yag, ishta, и vis, vishta; более того, есть корни, такие как druh, которые факультативно принимают конечный лингвальный или гуттуральный, такие как dhrut и dhruk. [243]

Поэтому мы можем сравнить parg в parganya с такими словами, как prishata, prishatî, пятнистый, капля воды; [244] также parsu, облако, prisni, пятнистый, облако, земля; и в греческом πρόξ(ω), περκνός и т. д. [245]

Если производное от parg, окроплять, Парджанья первоначально означал «тот, кто орошает или дает дождь». [246]

Когда различные члены арийской семьи рассеялись, они могли все, индусы, а также греки и кельты, и тевтонцы и славяне, унести это название облака с собой. Но вы знаете, что очень часто случалось, что из общего достояния их древнего языка одно и то же слово сохранялось, в зависимости от обстоятельств, не всеми, а только шестью, или пятью, или четырьмя, или тремя, или двумя, или даже только одним из семи главных наследников; и все же, поскольку мы знаем, что между ними не было исторического контакта после того, как они однажды расстались друг с другом, задолго до начала того, что мы называем историей, тот факт, что два из арийских языков сохранили одно и то же законченное слово с одним и тем же законченным значением, является достаточным доказательством того, что оно принадлежало к древнейшему сокровищу арийской мысли.

Теперь нет никаких следов, по крайней мере, никаких очень ясных следов Парджаньи в греческом, латинском, кельтском или даже тевтонском языках. В славянском тоже мы ищем напрасно, пока не доходим до той почти забытой боковой ветви, называемой летто-литовской, включающей разговорные литовский и латышский, и ныне вымерший древнепрусский. Литва больше не является независимым государством, но когда-то, не более шести веков назад, она была Великим княжеством, независимым как от России, так и от Польши. Ее первым Великим князем был Рингольд, правивший с 1235 года, и его преемники совершали успешные завоевания против русских. В 1368 году эти великие князья стали королями Польши, а в 1569 году две страны были объединены. Когда Польша была разделена между Россией и Пруссией, часть Литвы отошла к первой, часть — ко второй. В России и Пруссии до сих пор насчитывается около полутора миллионов человек, говорящих по-литовски, в то время как на латышском говорят около миллиона человек в Курляндии и Ливонии.

Литовский язык, даже в том виде, в каком на нем сейчас говорят простые люди, содержит некоторые чрезвычайно примитивные грамматические формы — в некоторых случаях почти идентичные санскриту. Эти формы тем более любопытны, что их немного, а остальная часть языка сильно пострадала от износа столетий.

Теперь в этом отдаленном литовском языке мы находим, что наш старый друг Парджанья нашел убежище. Там он живет по сей день, в то время как даже в Индии он почти забыт, по крайней мере в разговорных языках; и там, в Литве, еще несколько столетий назад можно было услышать среди христианизированного или почти христианизированного народа молитвы о дожде, не очень отличающиеся от той, которую я перевел вам из Ригведы. В литовском языке бога грома называли Перкунас, [247] и то же слово до сих пор используется в значении грома. В древнепрусском гром был percunos, а в латышском по сей день pérkons — это гром, бог грома. [248]

Это был, я полагаю, Гримм, который впервые отождествил ведийского Парджанью с древнеславянским Перуном, польским Piorun, богемским Peraun. Эти слова ранее были выведены Добровским и другими из корня peru, я бью. Гримм («Тевтонская мифология», англ. пер., стр. 171) показал, что более полные формы Perkunas, Pehrkons и Perkunos существовали в литовском, латышском, древнепрусском языках и что даже мордвины приняли имя Porguini как имя своего бога грома.

Симон Грунау, завершивший свою хронику в 1521 году, говорит о трех богах, почитаемых древними пруссами: Патолло, Патимпо и Перкуно, и он утверждает, что Перкуно призывали «ради бури, чтобы у них был дождь и хорошая погода в нужное время, и чтобы гром и молния не причинили им вреда». [249]

Следующая литовская молитва была сохранена для нас Лазицким: [250]

«Уймись, о Перкуна, и не посылай несчастья на мое поле! и я дам тебе этот бок».

Среди соседей латышей, эстонцев, которые, хотя и не являются ариями по языку, явно многому научились у своих арийских соседей, была услышана следующая молитва, [251] обращенная старым крестьянином к их богу Пикеру или Пикену, богу грома и дождя, еще в семнадцатом веке. [252]

«Дорогой Гром (собиратель вод), мы приносим тебе в жертву быка, у которого два рога и четыре раздвоенных копыта; мы молим тебя о нашем пахоте и севе, чтобы наша солома была медно-красной, а зерно — золотисто-желтым. Отгони в другие места все густые черные тучи, над великими топями, высокими лесами и пустынями. Но нам, пахарям и сеятелям, даруй урожайный сезон и благодатный дождь. Святой Гром (Пекке), охраняй наше поле, чтобы оно принесло добрую солому внизу, добрые колосья наверху и доброе зерно внутри».

Повторюсь: я не хочу, чтобы вы восхищались этой примитивной поэзией — примитивной, будь то в эстонских топях в XVII веке нашей эры или в долине Инда в XVII веке до нашей эры. Пусть эстетические критики говорят что угодно об этих грубых стихах. Я лишь спрашиваю вас: разве не стоит многих поэм тот факт, что тот же самый бог Парджанья, бог туч, грома, молнии и дождя, к которому взывали в Индии за тысячу лет до того, как ее открыл Александр Македонский, был сохранен в памяти и почитаем литовскими крестьянами на границе Восточной Пруссии и России еще двести лет назад, и что он сохранил свое древнее имя Парджанья, которое на санскрите означало «одаряющий дождем», в форме Перкунас, что в литовском языке является лишь именем, лишенным всякого этимологического значения; более того, как уверяют нас некоторые ученые, он продолжает жить в сокращенной форме в большинстве славянских диалектов: в старославянском как Перун, в польском как Piorun, в чешском как Peraun, и все они означают гром или грозу?

Подобные факты поражают меня так, словно мы видим, как кровь внезапно начинает снова течь по венам старых мумий; или как если бы египетские статуи из черного гранита внезапно заговорили вновь. Озаренные лучами современной науки, древние слова — назовите их мумиями или статуями — действительно начинают жить, а древние имена богов и героев действительно начинают говорить.

Все старое становится новым, все новое становится старым, и это одно слово, Парджанья, кажется, подобно заклинанию, открывает перед нашими глазами пещеру или хижину, в которой отцы арийской расы, наши собственные отцы — живем ли мы на Балтике или на Индийском океане — собрались вместе, укрываясь от потоков Парджаньи, и говоря: «Остановись теперь, Парджанья; ты послал дождь; ты сделал пустыни проходимыми, и заставил растения расти; и ты получил хвалу от человека».

Нам предстоит рассмотреть третий класс богов, в дополнение к богам земли и неба, а именно богов высочайшего неба, более безмятежных по своему характеру, чем деятельные и воинственные боги воздуха и туч, более далеких от взоров человека и, следовательно, более таинственных в проявлении своей силы, чем боги земли или воздуха.

Главным божеством здесь, несомненно, является само светлое небо, древний Дьяус, которому, как мы знаем, поклонялись арии до того, как они разделились на отдельные народы и языки, и который сохранился в Греции как Зевс, в Италии как Юпитер, Отец Небесный, а среди тевтонских племен как Тюр и Тиу. В Ведах мы видели, что к нему в основном взывают в связи с землей, как к Дьява-Притхиви, Небу и Земле. К нему взывают и отдельно, но он — исчезающий бог, и его место в большинстве ведийских поэм занимает более молодой и деятельный бог, Индра.

Другим представителем высочайшего неба, покрывающим, объемлющим и защищающим все сущее, является Варуна — имя, происходящее от корня var, «покрывать», и тождественное греческому Урану. Этот бог — одно из самых интересных творений индусского ума, потому что, хотя мы все еще можем различить физическую основу, из которой он возникает — необъятный, звездный, блестящий простор наверху, — его черты, более чем у любого из ведийских богов, полностью преобразились, и он предстает перед нами как бог, который наблюдает за миром, наказывает злодеев и даже прощает грехи тем, кто молит его о помиловании.

Я прочту вам один из гимнов, обращенных к нему:

«Да будем мы благословенны в служении тебе, о Варуна, ибо мы всегда думаем о тебе и славим тебя, приветствуя тебя день за днем, подобно огням, зажженным на алтаре при приближении богатых зорь».

«О Варуна, наш наставник, позволь нам пребывать под твоим покровительством, ты, богатый героями и воспетый повсюду! И вы, непобежденные сыновья Адити, соизвольте принять нас как своих друзей, о боги!»

«Адитья, правитель, послал эти реки; они следуют закону Варуны. Они не устают, они не останавливаются; подобно птицам, они быстро летят повсюду».

«Сними с меня мой грех, как оковы, и мы будем приумножать, о Варуна, источник твоего закона. Пусть не прервется нить, пока я плету свою песнь! Пусть не разрушится творение мастера прежде времени!»

«Удали от меня этот ужас, о Варуна; ты, о праведный царь, помилуй меня! Как веревку с теленка, сними с меня мой грех; ибо вдали от тебя я не властен даже над мгновением ока».

«Не поражай нас, Варуна, оружием, которое по твоей воле разит злодеев. Не дай нам уйти туда, где исчез свет! Рассей наших врагов, чтобы мы могли жить».

«Мы прежде, о Варуна, и сейчас, и в будущем будем петь тебе хвалы, о могучий! Ибо на тебе, непобедимый герой, покоятся все установления, непоколебимые, словно утвержденные на скале».

«Удали от меня всю вину, совершенную мною самим, и пусть я, о царь, не страдаю за то, что совершили другие! Еще не взошло много зорь; даруй нам дожить до них, о Варуна».

Вы, возможно, заметили, что в нескольких стихах этого гимна Варуна был назван Адитьей, или сыном Адити. Адити означает «бесконечность», от dita — «связанный» и a — «не», то есть не связанный, не ограниченный, абсолютный, бесконечный. Сама Адити время от времени призывается в Ведах как «То, что за пределами», как то, что находится за пределами земли и неба, солнца и зари — поразительная концепция для того раннего периода религиозной мысли. Однако чаще, чем Адити, мы встречаем Адитьев, буквально сыновей Адити, или богов за пределами видимой земли и неба — в некотором смысле, бесконечных богов. Один из них — Варуна, другие — Митра и Арьяман (Бхага, Дакша, Амша), большинство из них — абстрактные имена, хотя и указывающие на небо и солнечный свет неба как на свой первоначальный, пусть и почти забытый источник.

Когда Митра и Варуна призываются вместе, мы все еще можем смутно различить, что изначально они предназначались для дня и ночи, света и тьмы. Но в своем более личном и, так сказать, драматическом аспекте день и ночь появляются в ведийской мифологии как два Ашвина, два всадника.

Адити, бесконечная, также все еще сохраняет несколько следов своей первоначальной связи с безграничной Зарей; но опять же, в своем более личном и драматическом характере Заря воспевается ведийскими поэтами как Ушас, греческая Эос, прекрасная дева утра, любимая Ашвинами, любимая солнцем, но исчезающая перед ним в тот самый момент, когда он пытается обнять ее своими золотыми лучами. Само солнце, которое мы уже несколько раз видели отраженным в некоторых божественных олицетворениях воздуха, неба и даже земли, вновь предстает во всей своей полноте как солнце неба под именами Сурья (Гелиос), Савитар, Пушан, Вишну и многими другими.

Из всего этого вы видите, какой огромной ошибкой было бы пытаться свести всю арийскую мифологию к солнечным концепциям и только к ним. Мы видели, насколько значительный вклад внесли земля, воздух и небо в древнейшую религиозную и мифологическую сокровищницу ведийских ариев. Тем не менее, Солнце занимало в том древнем собрании арийской мысли, которое мы называем мифологией, то же центральное и главенствующее положение, которое под разными именами оно все еще занимает в наших собственных мыслях.

То, что мы называем утром, древние арии называли Солнцем или Зарей; «и нет торжественности более глубокой для правильно мыслящего существа, чем торжественность Зари». (Это не мои слова, а слова одного из наших величайших поэтов, одного из самых искренних почитателей природы — Джона Рёскина.) То, что мы называем полднем, вечером и ночью, то, что мы называем весной и зимой, то, что мы называем годом, временем, жизнью и вечностью — все это древние арии называли Солнцем. И все же мудрые люди удивляются и говорят: как любопытно, что у древних ариев было так много солнечных мифов. Да ведь каждый раз, когда мы говорим «доброе утро», мы совершаем солнечный миф. Каждый поэт, который поет о том, как «май снова изгоняет зиму с полей», совершает солнечный миф. Каждый «рождественский выпуск» наших газет — провожающий старый год и встречающий новый — полон солнечных мифов. Не бойтесь солнечных мифов, но всякий раз, когда в древней мифологии вы встречаете имя, которое согласно строжайшим фонетическим правилам (ибо это sine qua non) можно проследить до слова, означающего солнце, зарю, утро, ночь, весну или зиму, принимайте его таким, каким оно задумывалось, и не удивляйтесь слишком сильно, если история, рассказанная о солнечном эпониме, изначально была солнечным мифом.

Никто не протестовал против крайностей сравнительной мифологии, превращающей все в солнечные легенды, сильнее, чем я; но если я читаю некоторые аргументы, выдвигаемые против этой новой науки, признаюсь, они напоминают мне не что иное, как аргументы, выдвигавшиеся столетия назад против существования антиподов! Люди тогда апеллировали к так называемому здравому смыслу, который должен был научить каждого, что антиподы никак не могут существовать, потому что они бы свалились. Лучшим ответом, который могли дать астрономы, было: «Пойдите и посмотрите». И я не могу дать лучшего ответа тем ученым скептикам, которые пытаются высмеять науку сравнительной мифологии: «Пойдите и посмотрите!», то есть пойдите и прочтите Веды, и прежде чем вы закончите первую мандалу, я могу обещать вам, вы больше не будете качать своими мудрыми головами по поводу солнечных мифов — будь то в Индии, Греции, Италии или даже в Англии, где мы так мало видим солнца и тем больше говорим о погоде, то есть о солнечном мифе.

Таким образом, мы увидели из гимнов и молитв, сохранившихся в Ригведе, как было призвано к жизни множество так называемых девов, светлых и солнечных существ, или богов, как ими был заселен весь мир, и каждое действие природы, будь то на земле, в воздухе или на высочайшем небе, приписывалось их влиянию. Когда мы говорим «гремит», они говорили «Индра гремит»; когда мы говорим «идет дождь», они говорили «Парджанья опрокидывает свои ведра»; когда мы говорим «рассветает», они говорили «прекрасная Ушас появляется, как танцовщица, демонстрируя свое великолепие»; когда мы говорим «темнеет», они говорили «Сурья распрягает своих коней». Вся природа была живой для поэтов Вед, присутствие богов ощущалось повсюду, и в этом чувстве присутствия богов было зерно религиозной морали, достаточно сильное, по-видимому, чтобы удержать людей от совершения на глазах у своих богов того, чего они стыдились совершать на глазах у людей. Говоря о Варуне, древнем боге неба, один поэт говорит:

«Варуна, великий владыка этих миров, видит, как если бы он был рядом. Если человек стоит, или идет, или прячется, если он ложится или встает, то, что шепчут друг другу двое сидящих вместе, царь Варуна знает — он там как третий. Эта земля также принадлежит царю Варуне, и это широкое небо с его краями, отстоящими далеко друг от друга. Два моря (небо и океан) — это чресла Варуны; он также заключен в этой маленькой капле воды. Тот, кто бежал бы далеко за пределы неба, даже тот не избавился бы от царя Варуны. Его шпионы спускаются с небес к этому миру; тысячью глаз они осматривают эту землю. Царь Варуна видит все это: что между небом и землей, и что за их пределами. Он пересчитал мигания глаз людей. Как игрок бросает кости, так он решает все вещи (неотвратимо). Пусть все твои роковые силки, которые стоят расставленными семь на семь и втрое, поймают человека, который лжет, пусть они пройдут мимо того, кто говорит правду».

Вы видите, это так же прекрасно и в некоторых отношениях так же истинно, как и все, что есть в Псалмах. И все же мы знаем, что никогда не было такого девы, или бога, или такой вещи, как Варуна. Мы знаем, что это просто имя, означающее изначально «покрывающий или всеобъемлющий», которое применялось к видимому звездному небу, а впоследствии, в результате вполне понятного процесса, развилось в имя Существа, наделенного человеческими и сверхчеловеческими качествами.

И то, что относится к Варуне, относится ко всем другим богам Вед и ведийской религии, будь их три, тридцать три или, как сказал один поэт, «три тысячи триста тридцать девять богов». Все они — лишь имена, точно так же, как Юпитер, Аполлон и Минерва; по сути, точно так же, как все боги любой религии, которые называются такими нарицательными титулами.

Возможно, если бы кто-то сказал это в ведийскую эпоху в Индии или даже в перикловскую эпоху в Греции, его назвали бы, как Сократа, богохульником или атеистом. И все же ничто не может быть яснее или правдивее, и мы увидим, что некоторые поэты Вед, а еще более поздние философы-ведантисты, имели ясное понимание того, что это так.

Только давайте будем осторожны в использовании фразы «это просто имя». Ни одно имя не является «просто именем». Каждое имя изначально предназначалось для чего-то; только оно часто не могло выразить то, что должно было выразить, и тогда становилось слабым или пустым именем, или тем, что мы называем «просто именем». Так было и с этими именами ведийских богов. Все они предназначались для выражения «Запредельного», Невидимого за Видимым, Бесконечного внутри Конечного, Сверхъестественного над Естественным, Божественного, вездесущего и всемогущего. Они не смогли выразить то, что по самой своей природе всегда должно оставаться невыразимым. Но само это Невыразимое осталось, и, несмотря на все эти неудачи, оно никогда не поддавалось и не исчезало из ума древних мыслителей и поэтов, но всегда взывало к новым и лучшим именам, более того, взывает к ним даже сейчас и будет взывать до самого конца существования человека на земле.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[221] Мьюр, IV, стр. 209.

[222] Мьюр, IV, стр. 214.

[223] Гиббертовские лекции, стр. 307.

[224] X. 168, 3, 4.

[225] См. Кэги, «Ригведа», стр. 61.

[226] Ригведа II. 13, 12; IV. 19, 6.

[227] Иисус Навин x. 13.

[228] Ригведа IV. 30, 3; X. 138, 3.

[229] Там же, VIII. 37, 3.

[230] Там же, VIII. 78, 5.

[231] Я очень склонен рассматривать эти имена как кушитские или семитские; Гермес — от חרם (херем), солнце; Дионис — от dyan, судья, и nisi, человечество; Орфей — от Orfa, арабского названия Эдессы; Прометей — от pro и manthanô, учиться. — А. У.

[232] Мьюр, IV, стр. 23.

[233] Там же, стр. 142. Превосходная статья о Парджанье была опубликована Бюлером в 1862 году, «Orient und Occident», том I, стр. 214.

[234] Ригведа VII. 101, 6.

[235] Ригведа V. 63, 3-6.

[236] Там же, I. 38, 9.

[237] Там же, I. 164, 51.

[238] Там же, X. 98, 1.

[239] Ригведа V. 83. См. Бюлер, «Orient und Occident», том I, стр. 214; Циммер, «Altindisches Leben», стр. 43.

[240] И Бюлер («Orient und Occident», том I, стр. 224), и Циммер (Z. f. D. A. vii, стр. 169) говорят, что молния представлена как сын Парджаньи в Ригведе VII. 101, 1. Это кажется сомнительным.

[241] Ригведа VII. 102, 1.

[242] Там же, VIII. 6, 1.

[243] См. Макс Мюллер, «Санскритская грамматика», § 174, 10.

[244] Ср. Gobh. Gṛihyà S. III. 3, 15, vidyut—stanayitnu—pṛishiteshu.

[245] Угваладатта в своем комментарии к Унади-сутрам, iii. 103, допускает тот же переход sh в g в глаголе pṛish как этимон parganya.

[246] О различных этимологиях см. Бюлер, «Orient und Occident», i, стр. 214; Мьюр, «Original Sanskrit Texts», v, стр. 140; Грассман, в его «Словаре к Ригведе», s. v.; Циммер, «Zeitschrift für Deutsches Alterthum, Neue Folge», vii, стр. 164.

[247] Чтобы отождествить Перкунаса с Парджаньей, мы должны сделать еще один шаг назад и рассматривать g или g в корне parg как ослабление исходного k в park. Это, однако, частый фонетический процесс. См. Бюлер в «Orient und Occident» Бенфея, ii, стр. 717.

[248] Литовское perkun-kulke, удар грома, perkuno gaisis, буря. См. Фолькель, «Die lettischen Sprachreste», 1879, стр. 23.

[249] «Перкунас был третьим идолом, и к нему взывали из-за грозы, чтобы у них был дождь и хорошая погода в свое время, и чтобы гром и молния не причинили вреда». Ср. «Gottesides bei den alten Preussen», Берлин, 1870, стр. 23. Триада богов называется Triburti, Tryboze; там же, стр. 29.

[250] Гримм, «Тевтонская мифология», стр. 175; и Лазицкий (Lasicius), «Joannes De Russorum, Moscovitarum et Tartarorum religione, sacrificiis, nuptiarum et funerum ritu», Шпайер, 1582; он же, «De Diis Samagitarum».

[251] Гримм, там же, стр. 176, цитируя Йоханнеса Гуцлава, «Kurzer Bericht und Unterricht von der falsch heilig genannten Bäche in Liefland Wöhhanda», Дерпт, 1644, стр. 362-364.

[252] В современном эстонском Pitkne, финское Pitcainen(?).

[253] О внешних влияниях на эстонские сказания см. «Ehstnische Märchen», фон Т. Крейцвальд, 1869, предисловие (Шифнера), стр. iv.

[254] Гримм предполагает в своей «Тевтонской мифологии», что Парджанью следует отождествлять с готским fairguni, или горой. Он полагает, что, будучи местом обитания бога, она в конечном итоге стала называться его именем. Fergunna и Virgunia, два названия гор в Германии, являются реликтами этого имени. Имя бога, если бы оно сохранилось в готском, было бы Fairguneis; и действительно, в древнескандинавском языке Фьёргюн — отец Фригг, жены Одина, а Фьёргюнн, богиня Земли, — мать Тора. Профессор Циммер придерживается того же мнения. Гримм считает, что греки и римляне, изменив f на h, представили Fergunni как Hercynia, и, в конечном счете, он прослеживает слова berg и burg до Parganya. — А. У.

[255] Ригведа II. 28.

[256] Атхарваведа IV. 16.

[257] Псалом 138: 1, 2: «Господи! Ты испытал меня и знаешь. Ты знаешь, когда я сажусь и когда встаю; Ты разумеешь помышления мои издали».

[258] Псалом 138: 9: «Если я возьму крылья зари и переселюсь на край моря, — и там рука Твоя поведет меня, и удержит меня десница Твоя».

[259] Ригведа III. 9, 9; X. 52, 6.

ЛЕКЦИЯ VII.

ВЕДЫ И ВЕДАНТА.

Я не удивлен, что некоторые из моих слушателей просили меня посвятить часть моей последней лекции ответу на вопрос, как могла быть создана и сохранена ведийская литература, если письменность была неизвестна в Индии до 500 г. до н. э., в то время как гимны Ригведы датируются 1500 г. до н. э. Классические ученые закономерно спрашивают, какова дата наших старейших рукописей Ригведы и каковы доказательства, на основании которых столь глубокая древность приписывается ее содержанию. Я постараюсь ответить на этот вопрос, насколько смогу, и начну со смиренного признания, что старейшие рукописи Ригведы, известные нам в настоящее время, датируются не 1500 г. до н. э., а примерно 1500 г. н. э.

Таким образом, у нас есть разрыв в три тысячи лет, для преодоления которого потребуется мощная аргументация.

Но это еще не все.

Вы, возможно, знаете, как в начале этого века, когда обсуждался возраст гомеровских поэм, немецкий ученый Фридрих Август Вольф задал два важных вопроса:

1. В какое время греки впервые познакомились с алфавитом и начали использовать его для надписей на общественных памятниках, монетах, щитах, а также для контрактов, как публичных, так и частных?

2. В какое время греки впервые задумались об использовании письма для литературных целей и какие материалы они использовали для этой цели?

Эти два вопроса и ответы, которые они вызвали, пролили совершенно новый свет на туманные периоды греческой литературы. Факт, установленный более твердо, чем любой другой в древней истории Греции, заключается в том, что ионийцы переняли алфавит у финикийцев. Ионийцы всегда называли свои буквы финикийскими буквами, и само название «алфавит» было финикийским словом. Мы вполне можем понять, что финикийцы должны были обучить ионийцев в Малой Азии знанию алфавита, отчасти для коммерческих целей, т. е. для составления контрактов, отчасти для того, чтобы позволить им использовать те полезные маленькие листы, называемые «Перипл», или «Кругосветные плавания», которые в то время были так же ценны для моряков, как карты для отважных мореплавателей средних веков. Но от этого до письменной литературы в нашем понимании слова — еще широкий шаг. Хорошо известно, что у германцев, особенно на Севере, были свои руны для надписей на гробницах, кубках, общественных памятниках, но не для литературных целей. Даже если несколько ионийцев в Милете и других центрах политической и коммерческой жизни овладели искусством письма, где они могли найти писчий материал? И, что еще важнее, где они могли найти читателей? Ионийцы, когда начали писать, должны были довольствоваться шкурой или кусками кожи, которые они называли diphthera, и пока это не было доведено до совершенства веллума или пергамента, занятие автора не могло быть очень приятным.

Насколько нам известно в настоящее время, ионийцы начали писать около середины VI века до н. э.; и, что бы ни говорилось в противовес, утверждение Вольфа все еще остается в силе, что у них начало письменной литературы было тем же, что и начало прозаического письма.

Письмо в то время было усилием, и такое усилие предпринималось только ради какой-то великой цели. Поэтому первые написанные шкуры были тем, что мы назвали бы «Путеводителями Мюррея», называемыми Periegesis или Periodos, или, если они касались морских путешествий, Periplus, то есть путеводители, книги, ведущие путешественников вокруг страны или города. С этими путеводителями были связаны отчеты об основании городов, Ktisis. Такие книги существовали в Малой Азии в течение VI и V веков, и их авторы назывались общим термином «логографы», или logioi, или logopoioi, в отличие от aoidoi, поэтов. Они были предшественниками греческих историков, и Геродот (443 г. до н. э.), так называемый отец истории, часто пользовался их трудами.

Вся эта зарождающаяся литературная деятельность принадлежала Малой Азии. От «Путеводителей по городам и странам» литература, по-видимому, распространилась в раннее время на «Путеводители по жизни», или философские изречения, подобные тем, что приписываются Анаксимандру Ионийскому (610-547 гг. до н. э.) и Ферекиду Сирийскому (540 г. до н. э.). Эти имена переносят нас в широкий дневной свет истории, ибо Анаксимандр был учителем Анаксимена, Анаксимен — Анаксагора, а Анаксагор — Перикла. В то время письмо было признанным искусством, и его развитие стало возможным главным образом благодаря торговле с Египтом и импорту папируса. Во времена Эсхила (500 г. до н. э.) идея письма стала настолько привычной, что он мог использовать ее снова и снова в поэтических метафорах, и, кажется, мало оснований сомневаться в том, что и Писистрат (528 г. до н. э.), и Поликрат Самосский (523 г. до н. э.) были одними из первых коллекционеров греческих рукописей.

Таким образом, простые вопросы, заданные Вольфом, помогли привести историю древнегреческой литературы к некоторому порядку, особенно в отношении ее первых начал.

Поэтому казалось бы вполне разумным, чтобы двумя первыми вопросами, которые должны были задать исследователи санскритской литературы, были:

1. В какое время народ Индии познакомился с алфавитом?

2. В какое время они впервые использовали такой алфавит для литературных целей?

Однако, как ни странно, эти вопросы долгое время оставались без ответа, и, как следствие, было невозможно внести даже первые элементы порядка в хаос древней санскритской литературы.

Я могу здесь привести лишь несколько фактов. Нигде в Индии не найти надписей до середины III века до н. э. Эти надписи — буддийские, сделанные во время правления Ашоки, внука Чандрагупты, который был современником Селевка и при дворе которого в Паталипутре Мегасфен жил в качестве посла Селевка. Здесь, как видите, мы находимся на исторической почве. На самом деле, почти нет сомнений, что Ашока, царь, который сделал эти надписи в нескольких частях своего обширного королевства, правил с 259 по 222 гг. до н. э.

Эти надписи написаны двумя алфавитами — один пишется справа налево и явно происходит от арамейского, то есть семитского алфавита; другой пишется слева направо и является явно адаптацией, причем искусственной или систематической адаптацией, семитского алфавита к требованиям индийского языка. Этот второй алфавит стал источником всех индийских алфавитов и многих алфавитов, перенесенных главным образом буддийскими учителями далеко за пределы Индии, хотя возможно, что самый ранний тамильский алфавит мог быть напрямую заимствован из того же семитского источника, который снабдил Индию как dextrorsum, так и sinistrorsum алфавитами.

Здесь, следовательно, у нас есть первый факт — а именно, что письмо, даже для монументальных целей, было неизвестно в Индии до III века до н. э.

Но письмо для коммерческих целей было известно в Индии до этого времени. Мегасфен, несомненно, был совершенно прав, когда сказал, что индийцы не знали букв, что их законы не были записаны и что они отправляли правосудие по памяти. Но Неарх, адмирал Александра Македонского, который проплыл вниз по Инду (325 г. до н. э.) и поэтому вступил в контакт с купцами, посещавшими морские станции Индии, вероятно, был столь же прав, заявляя, что «индийцы писали письма на хлопке, который был хорошо сбит вместе». Это, несомненно, были коммерческие документы, контракты, возможно, с финикийскими или египетскими капитанами, и они ничего не доказывали бы относительно существования в Индии в то время того, что мы понимаем под письменной литературой. На самом деле, сам Неарх подтверждает то, что сказал после него Мегасфен, а именно, что «законы софистов в Индии не были записаны». Если в то же время греческие путешественники в Индии говорят о верстовых столбах и о скоте, помеченном индийцами различными знаками, а также цифрами, все это прекрасно согласуется с тем, что мы знаем из других источников, что, хотя искусство письма могло достичь Индии до времени завоевания Александра, его использование для литературных целей не может датироваться гораздо более ранним временем.

Здесь мы сталкиваемся с самым поразительным фактом. Письменность была неизвестна в Индии до IV века до нашей эры, и все же нас просят поверить, что ведийская литература в своих трех четко определенных периодах — мантр, брахман и сутр — восходит по крайней мере к тысяче лет до нашей эры.

Теперь одна только Ригведа, которая содержит собрание десяти книг гимнов, обращенных к различным божествам, состоит из 1017 (1028) поэм, 10 580 стихов и около 153 826 слов. Как были созданы эти поэмы — ибо они созданы в очень совершенном метре — и как, будучи созданными, они передавались из 1500 года до нашей эры в 1500 год нашей эры, время, к которому относится большинство наших лучших санскритских рукописей?

Полностью по памяти. Это может звучать поразительно, но — что прозвучит еще более поразительно, и все же является фактом, который легко может проверить любой, кто в этом сомневается, — в настоящий момент, если бы каждая рукопись Ригведы была утеряна, мы смогли бы восстановить ее целиком из памяти шротриев в Индии. Эти местные студенты учат Веды наизусть, и они учат их из уст своего гуру, никогда не из рукописи, тем более не из моего печатного издания — и через некоторое время они снова преподают их своим ученикам.

У меня в комнате в Оксфорде были такие студенты, которые не только могли повторять эти гимны, но и повторяли их с правильными ударениями (ибо ведийский санскрит имеет ударения, как греческий), более того, которые, просматривая мое печатное издание Ригведы, могли без малейшего колебания указать на опечатку.

Я могу сказать вам больше. В наших рукописях Ригведы почти нет различных чтений, но различные школы в Индии имеют свои собственные чтения определенных отрывков, и они передают эти чтения с большой осторожностью. Поэтому, вместо того чтобы сличать рукописи, как мы делаем с греческими и латинскими, я просил некоторых своих друзей сличать тех ведийских студентов, которые носят свою собственную Ригведу в памяти, и позволить мне получить различные чтения от этих живых авторитетов.

Здесь мы имеем дело не с теориями, а с фактами, которые любой может проверить. Вся Ригведа и многое другое все еще существует в настоящий момент в устной традиции ряда ученых, которые, если бы захотели, могли бы записать каждую букву и каждое ударение точно так же, как мы находим их в наших старых рукописях. Конечно, это заучивание наизусть осуществляется под строгой дисциплиной; это, по сути, считается священным долгом. Мой местный друг, сам очень выдающийся ведийский ученый, говорит мне, что мальчик, который должен воспитываться как студент Ригведы, должен провести около восьми лет в доме своего учителя. Он должен выучить десять книг: во-первых, гимны Ригведы; затем прозаический трактат о жертвоприношениях, называемый Брахмана; затем так называемую «Лесную книгу», или Араньяку; затем правила о домашних обрядах; и, наконец, шесть трактатов о произношении, грамматике, этимологии, метрике, астрономии и церемониале.

These ten books, it has been calculated, contain nearly 30,000 lines,
each line reckoned as thirty-two syllables.

Ученик учится каждый день в течение восьми лет своего богословского ученичества, за исключением праздников, которые называются «неучебными днями». Поскольку в лунном году 360 дней, восемь лет дадут ему 2880 дней. Вычтите из этого 384 праздничных дня, и вы получите 2496 рабочих дней за восемь лет. Если вы разделите количество строк, 30 000, на количество рабочих дней, вы получите около двенадцати строк, которые нужно выучить каждый день, хотя много времени уходит, кроме того, на практику и повторение того, что было выучено ранее.

Таково положение вещей в настоящее время, хотя я сомневаюсь, что оно продлится намного дольше, и я всегда внушаю своим друзьям в Индии, а следовательно, внушаю и тем, кто скоро будет работать государственными служащими в Индии, долг пытаться узнать все, что еще можно узнать от этих живых библиотек. Многие древние санскритские знания будут потеряны навсегда, когда эта раса шротриев вымрет.

Но теперь давайте оглянемся назад. Около тысячи лет назад китаец по имени И-цзин, буддист, отправился в Индию изучать санскрит, чтобы иметь возможность перевести некоторые священные книги своей собственной религии, которые были изначально написаны на санскрите, на китайский язык. Он покинул Китай в 671 году, прибыл в Тамралипти в Индии в 673 году и отправился в великий колледж и монастырь Наланда, где изучал санскрит. Он вернулся в Китай в 695 году и умер в 703 году.

В одном из своих трудов, который мы до сих пор имеем на китайском языке, он дает отчет о том, что видел в Индии, не только среди своих единоверцев-буддистов, но также среди брахманов.

О буддийских монахах он говорит, что после того, как они научились читать пять и десять заповедей, их обучают 400 гимнам Матрикеты, а затем 150 гимнам того же поэта. Когда они способны читать их наизусть, они начинают изучение сутр своего Священного Канона. Они также учат наизусть Джатакамалу, которая дает отчет о Будде в прежних состояниях существования. Говоря о том, что он называет островами Южного моря, которые он посетил после отъезда из Индии, И-цзин говорит: «В Южном море более десяти островов. Там и монахи, и миряне читают Джатакамалу, как они читают упомянутые ранее гимны; но она еще не была переведена на китайский язык».

Одна из этих историй, продолжает он, была переложена в стихи царем (Кье-чжи) и положена на музыку, и исполнялась перед публикой с оркестром и танцами — очевидно, буддийская мистерия.

Затем И-цзин дает краткий отчет о системе образования. Дети, говорит он, учат сорок девять букв и 10 000 составных букв, когда им шесть лет, и обычно заканчивают их за полгода. Это соответствует примерно 300 стихам, каждый шлока по тридцать два слога. Изначально этому учил Махешвара. В восемь лет дети начинают учить грамматику Панини и знают ее примерно через восемь месяцев. Она состоит из 1000 шлок, называемых сутрами.

Затем следует список корней (дхату) и три приложения (хила), состоящие опять же из 1000 шлок. Мальчики начинают три приложения, когда им десять лет, и заканчивают их за три года.

Когда они достигают пятнадцатилетнего возраста, они начинают изучать комментарий к грамматике (сутре) и тратят пять лет на его изучение. И здесь И-цзин дает следующий совет своим соотечественникам, многие из которых приезжали в Индию изучать санскрит, но, по-видимому, выучили его очень несовершенно: «Если люди из Китая, — пишет он, — едут в Индию, желая учиться там, они должны прежде всего выучить эти грамматические труды, и только потом другие предметы; если нет, они просто потратят свой труд впустую. Эти работы должны быть выучены наизусть. Но это подходит только для людей высокого качества... Они должны усердно учиться день и ночь, не позволяя ни мгновению пройти для праздного отдыха. Они должны быть как Конфуций, из-за чьего усердного изучения переплет его И-цзина трижды был разрезан, будучи изношенным; и как Суй-ши, который имел обыкновение читать книгу неоднократно сто раз». Затем следует замечание, более понятное на китайском, чем на английском: «Волоски быка исчисляются тысячами, рог единорога — только один».

Затем И-цзин говорит о высокой степени совершенства, которой достигла память этих студентов, как среди буддистов, так и среди еретиков. «Такие люди, — говорит он, — могли запомнить содержание двух томов, выучив их только один раз».

А затем, обращаясь к еретикам, или тому, что мы назвали бы ортодоксальными брахманами, он говорит: «Брахманы считаются во всех пяти частях Индии самыми уважаемыми. Они не ходят с другими тремя кастами, и другие смешанные классы людей еще более отделены от них. Они почитают свои Писания, четыре Веды, содержащие около 100 000 стихов... Веды передаются из уст в уста, не записаны на бумаге. В каждом поколении есть несколько умных брахманов, которые могут прочитать наизусть эти 100 000 стихов... Я сам видел таких людей».

Здесь, следовательно, у нас есть очевидец, который в VII веке после Христа посетил Индию, выучил санскрит и провел около двадцати лет в различных монастырях — человек, у которого не было собственных теорий об устной традиции, но который, напротив, будучи из Китая, был вполне знаком с идеей письменной, более того, печатной литературы: и все же что он говорит? «Веды не записаны на бумаге, а передаются из уст в уста».

Теперь, я не совсем согласен здесь с И-цзином. Во всяком случае, мы не должны делать вывод из того, что он говорит, что в его время вообще не существовало санскритских рукописей. Мы знаем, что они существовали. Мы знаем, что в первом веке нашей эры санскритские рукописи перевозились из Индии в Китай и переводились там. Весьма вероятно, поэтому, что существовали и рукописи Вед. Но И-цзин, несмотря на это, был прав, полагая, что студентам не разрешалось использовать эти рукописи и что они всегда должны были учить Веды наизусть и из уст должным образом квалифицированного учителя. Сам факт, что в более поздних юридических книгах угрожают суровыми наказаниями лицам, которые копируют Веды или учат их по рукописи, показывает, что рукописи существовали и что их существование серьезно мешало древним привилегиям брахманов как единственных законных учителей их священных писаний.

Если теперь, услышав этот рассказ И-цзина, мы вернемся еще примерно на тысячу лет назад, мы будем чувствовать себя менее скептичными в принятии доказательств, которые мы находим в так называемых Пратишакхьях, то есть сборниках правил, которые, насколько нам известно в настоящее время, восходят к V веку до нашей эры и которые говорят нам почти то же самое, что мы можем видеть в Индии в настоящий момент, а именно, что образование детей трех дваждырожденных каст — брахманов, кшатриев и вайшьев — состояло в том, что они проводили по крайней мере восемь лет в доме гуру и учили наизусть древние ведийские гимны.

Искусство обучения даже в те далекие времена было доведено до совершенной системы, и в ту пору, безусловно, не было ни малейшего следа чего-либо подобного книге, коже, пергаменту, листу бумаги, перу или чернилам, известным народу Индии даже по названию; в то время как каждое выражение, связанное с тем, что мы назвали бы литературой, указывает на литературу (мы не можем не использовать это слово), существующую только в памяти и передаваемую с самой тщательной заботой посредством устной традиции.

Мне пришлось вдаваться в эти подробности, потому что я знаю, что с нашими представлениями о литературе требуется усилие, чтобы вообразить саму возможность существования большого объема поэзии, и тем более прозы, в какой-либо иной, кроме письменной, форме. И все же здесь мы видим лишь то, что видим в других местах, а именно: человек до великих открытий цивилизации был способен благодаря большим индивидуальным усилиям достичь того, что нам, привыкшим к более легким приспособлениям, кажется почти невозможным. Так называемые дикари были способны обтесывать кремень, добывать огонь трением деревянных палочек, что озадачивает наших самых искусных мастеров. Должны ли мы полагать, что если бы они пожелали сохранить какие-то песни, которые, как они верили, некогда обеспечили им благосклонность их богов, принесли дождь с небес или привели их к победе, они не нашли бы способов сделать это? Нам достаточно прочитать такие отчеты, как, например, те, что представил нам г-н Уильям Уайатт Гилл в своих «Исторических очерках дикой жизни в Полинезии», чтобы увидеть, насколько даже дикари стремятся сохранить записи о своих древних героях, царях и богах, особенно когда достоинство или знатность определенных семей зависят от этих песен или когда они содержат то, что можно было бы назвать правоустанавливающими документами на обширные владения. И что ведийские индийцы были не единственными дикарями древности, открывшими способы сохранения обширной литературы посредством устной традиции, мы можем узнать от Цезаря, свидетеля не очень доверчивого, который говорит нам, что «друиды, как говорили, знали наизусть большое количество стихов; что некоторые из них тратили двадцать лет на их изучение и что они считали неправильным доверять их письму» — в точности та же история, которую мы слышим в Индии.

Мы должны еще раз вернуться к вопросу о датах. Мы проследили существование Вед, передававшихся устной традицией, от наших дней до времен И-цзина в седьмом веке после Рождества Христова, а затем до периода Пратишакхий в пятом веке до Рождества Христова.

В том пятом веке до н.э. произошло возникновение буддизма, религии, построенной на руинах ведийской религии и основанной, так сказать, на отрицании божественного авторитета, приписываемого Ведам всеми ортодоксальными брахманами.

Следовательно, все, что существует из ведийской литературы, должно быть размещено в рамках столетий, предшествующих возникновению буддизма, и если я скажу вам, что существуют три периода ведийской литературы, которые необходимо разместить, причем третий предполагает второй, а второй — первый, и что даже этот первый период представляет нам собрание, причем систематическое собрание ведийских гимнов, я думаю, вы согласитесь со мной, что не из желания крайнего антикваризма, а просто из уважения к фактам исследователи Вед пришли к выводу, что эти гимны, рукописи которых не относят нас далее пятнадцатого века после Рождества Христова, берут свое начало в пятнадцатом веке до Рождества Христова.

Один факт я должен упомянуть еще раз, потому что думаю, что он может убедить даже самого закоренелого скептика.

Я упоминал, что самые ранние надписи, обнаруженные в Индии, относятся к правлению царя Ашоки, внука Чандрагупты, который правил с 259 по 222 год до Рождества Христова. Каков язык этих надписей? Является ли это санскритом ведийских гимнов? Конечно, нет. Является ли это более поздним санскритом брахманов и сутр? Конечно, нет. Эти надписи написаны на местных диалектах, как на них тогда говорили в Индии, и эти местные диалекты отличаются от грамматического санскрита примерно так же, как итальянский от латыни.

Что из этого следует? Во-первых, что архаический санскрит Вед перестал быть разговорным до третьего века до н.э. Во-вторых, что даже более поздний грамматический санскрит уже не был разговорным и понятным для народа в целом; следовательно, санскрит перестал, более того, можно сказать, давно перестал быть разговорным языком страны, когда возник буддизм, и поэтому юность и зрелость древнего ведийского языка лежат далеко за пределами периода, породившего учение Будды, который, хотя и мог знать санскрит и даже ведийский санскрит, снова и снова настаивал на обязанности своих учеников проповедовать его доктрины на языке того народа, которому они желали принести пользу.

И теперь, когда отведенное мне время почти истекло, я обнаруживаю, как это всегда бывает, что не смог сказать и половины того, что надеялся сказать об уроках, которые нам следует извлечь в Индии, даже в отношении только этой одной области человеческого знания — изучения происхождения религии. Надеюсь, однако, мне удалось показать вам совершенно новый аспект, который старая проблема теогонии, или происхождения и роста девов или богов, принимает в свете, проливаемом на нее Ведами. Вместо позитивных теорий у нас теперь есть позитивные факты, такие, которые вы тщетно будете искать где-либо еще; и хотя все еще существует значительный интервал между девами Вед, даже в их высшей форме, и такими концепциями, как Зевс, Аполлон и Афина, все же главная загадка решена, и мы теперь наконец знаем, из какого материала были сделаны боги древнего мира.

Но этот теогонический процесс — лишь одна сторона древней ведийской религии, и есть две другие стороны, по крайней мере, такой же важности и даже более глубокого интереса для нас.

На самом деле в Ведах существуют три религии, или, если можно так выразиться, три нефа в одном великом храме, воздвигнутом, так сказать, на наших глазах поэтами, пророками и философами. Здесь тоже мы можем наблюдать работу и мастеров. Нам не приходится иметь дело только с жесткими формулами, с непонятными церемониями или окаменевшими фетишами. Мы можем видеть, как человеческий разум приходит посредством совершенно рационального процесса ко всем своим более поздним иррациональностям. Это то, что отличает Веды от всех других священных книг. Многое, несомненно, в Ведах также, и в ведийском церемониале, уже старо и непонятно, жестко и окаменело. Но во многих случаях развитие имен и концепций, их переход от естественного к сверхъестественному, от индивидуального к общему все еще продолжается, и именно по этой причине нам так трудно, более того, почти невозможно перевести растущие мысли Вед на полностью развитый и более чем полностью развитый язык нашего времени.

Давайте возьмем одно из старейших слов для обозначения бога в Ведах, такое как дева, латинское deus. Словари говорят вам, что дева означает бог и боги, и так, несомненно, оно и есть. Но если бы мы всегда переводили дева в ведийских гимнах как бог, мы бы не переводили, а полностью трансформировали мысли ведийских поэтов. Я имею в виду не только то, что наша идея Бога полностью отличается от идеи, которую предполагалось выразить словом дева; но даже греческая и римская концепция богов была бы совершенно неадекватна для передачи мыслей, заложенных в ведийском дева. Дева изначально означало яркий, и ничего больше. Означая яркий, оно постоянно использовалось по отношению к небу, звездам, солнцу, заре, дню, весне, рекам, земле; и когда поэт хотел сказать обо всех них одним и тем же словом — тем, что мы назвали бы общим термином, — он называл их девами. Когда это было сделано, дева больше не означало «яркие», но имя охватывало все качества, которые небо, солнце и заря разделяли сообща, исключая только те, что были присущи каждому из них.

Здесь вы видите, как посредством простейшего процесса девы, яркие, могли стать и стали девами, небесными, добрыми, могущественными, невидимыми, бессмертными — и, в конце концов, чем-то очень похожим на θεοἱ (или dii) греков и римлян.

Таким образом, одно Запредельное, Запредельное Природы, было выстроено в древней религии Вед и населено девами, асурами, васу и адитьями — все это имена для ярких солнечных, небесных, дневных и весенних сил природы, не исключая при этом, однако, даже темных и недружелюбных сил, сил ночи, темных облаков или зимы, способных на зло, но всегда обреченных в конце концов уступить доблести и силе своих ярких антагонистов.

Мы теперь подходим ко второму нефу ведийского храма, второму Запредельному, которое смутно воспринималось, постигалось и называлось древними риши, а именно миру усопших духов.

В Индии, как и везде, существовала другая очень ранняя вера, естественно возникавшая в сердцах людей, что их отцы и матери, когда они покидали эту жизнь, отправлялись в Запредельное, где бы оно ни находилось, либо на Восток, откуда, казалось, приходили все яркие девы, либо, что чаще, на Запад, землю, в которую они, казалось, уходили, называемую в Ведах царством Ямы или заходящего солнца. Идея о том, что существа, которые когда-то были, могут когда-либо перестать быть, еще не вошла в их умы; и из веры в то, что их отцы существуют где-то, хотя они больше не могли их видеть, возникла вера в другое Запредельное и зачатки другой религии.

Да и реальная власть отцов не была совсем незаметной или угасшей даже после их смерти. Их присутствие продолжало ощущаться в древних законах и обычаях семьи, большинство из которых покоилось на их воле и их авторитете. Пока их отцы были живы и сильны, их воля была законом; и когда после их смерти возникали сомнения или споры по вопросам права или обычая, было вполне естественно, что к памяти и авторитету отцов следовало взывать для решения таких вопросов — что закон должен был по-прежнему оставаться их волей.

Так Ману говорит (IV. 178): «На пути, по которому ходили его отцы и деды, на этом пути добрых людей пусть ходит он, и он не собьется с пути».

Таким же образом, как из ярких сил природы возникли девы или боги, из предикатов, разделяемых усопшими, таких как питри — отцы, прета — ушедшие, возникла другая общая концепция, то, что мы назвали бы манами, добрыми, предками, тенями, духами или призраками, чье почитание нигде не было развито более полно, чем в Индии. Это общее имя, питри или отцы, постепенно притянуло к себе все, что отцы разделяли сообща. Оно стало означать не только отцов, но невидимых, добрых, могущественных, бессмертных, небесных существ, и мы можем наблюдать в Ведах, пожалуй, лучше, чем где-либо еще, неизбежную, но самую трогательную метаморфозу древней мысли — любовь ребенка к отцу и матери, преображающуюся в инстинктивную веру в бессмертие души.

Странно, и действительно более чем странно, что не только эта важная и выдающаяся сторона древней религии индусов была проигнорирована, но что в последнее время само ее существование подвергалось сомнению. Поэтому я чувствую себя обязанным добавить несколько слов в поддержку того, что я только что сказал о высшей важности этой веры в духов предков и их почитания в Индии с древнейших до самых современных времен. Г-н Герберт Спенсер, который так много сделал для привлечения внимания к почитанию предков как естественной составляющей религии у всех диких народов, самым решительным образом заявляет, «что он видел это подразумеваемым, что он слышал это в разговорах и что теперь это перед ним в печати, что ни один индоевропейский или семитский народ, насколько нам известно, по-видимому, не сделал религией почитание мертвых». Я не сомневаюсь в его словах, но думаю, что по столь важному вопросу г-ну Герберту Спенсеру следовало бы назвать свои источники. Мне кажется почти невозможным, чтобы кто-либо, кто когда-либо открывал книгу об Индии, мог сделать такое заявление. В Ригведе есть гимны, обращенные к Отцам. В брахманах и сутрах есть полные описания поклонения, причитающегося Отцам. Эпические поэмы, книги законов, пураны — все они полны аллюзий на подношения предкам. Весь социальный строй Индии с его законами о наследстве и браке покоится на вере в манов — и все же нам говорят, что ни один индоевропейский народ, по-видимому, не сделал религией почитание мертвых.

У персов были свои фраваши, у греков — свои эйдолы, или, скорее, свои θεοὶ πατρῷοι и свои δαἱμονες,

ὲσθλοὶ, ὲπιχθόνιοι, φὑλακες θνητῶν ὰνθρὡπων;

ὁἴ ῥα φυλἁσσουσἱν τε δἱκας καὶ σχἑτλια ἔργα,

ὴἑρα ἑσσἁμενοι πἁντη φοιτῶντες ὲπ' αἷαν,

πλουτοδόται (Hesiodi Opera et Dies, vv. 122-126);[279]

в то время как у римлян лары фамилиарес и дивы маны почитались более ревностно, чем любые другие боги. Ману заходит так далеко, что говорит нам в одном месте (III. 203): «Жертвоприношение брахманов своим предкам превосходит жертвоприношение божествам»; и все же нам говорят, что ни один индоевропейский народ, по-видимому, не сделал религией почитание мертвых.

Такого действительно не должно быть, если мы хотим какого-либо прогресса в исторических исследованиях, и я не могу не думать, что г-н Герберт Спенсер, вероятно, имел в виду лишь то, что некоторые ученые не признавали, что почитание мертвых составляло всю религию любого из индоевропейских народов. Это, несомненно, совершенно верно, но, я полагаю, это было бы в равной степени верно почти для любой другой религии. И по этому вопросу, опять же, исследователи антропологии узнают больше, я полагаю, из Вед, чем из любой другой книги.

В Ведах питри, или отцы, призываются вместе с девами, или богами, но они не смешиваются с ними. Девы никогда не становятся питри, и хотя такие прилагательные, как дева, иногда применяются к питри, и они возводятся в ранг более старых классов девов (Ману III. 192, 284, Яджнавалкья I. 268), легко увидеть, что питри и девы имели каждый свое независимое происхождение и что они представляют две совершенно различные фазы человеческого разума в создании объектов своего поклонения. Это урок, который никогда не следует забывать.

Мы читаем в Ригведе, VI. 52, 4: «Пусть восходящие Зари защитят меня, пусть текущие Реки защитят меня, пусть твердые Горы защитят меня, пусть Отцы защитят меня при этом призывании богов». Здесь ничто не может быть яснее, чем отдельное существование Отцов, помимо Зарей, Рек и Гор, хотя они включены в одно общее девахути, или призывание богов.

Мы должны, однако, с самого начала различать два класса, или, скорее, две концепции Отцов: одна включает далеких, полузабытых и почти мифических предков определенных семей или того, что было бы для поэтов Вед всем человеческим родом, другая состоит из отцов, которые ушли лишь недавно и которых все еще, так сказать, лично помнили и почитали.

Старые предки в целом ближе к богам. Они часто представляются как ушедшие в обитель Ямы, правителя усопших, и живущие там в компании с некоторыми из девов (Ригведа VII. 76, 4, devânâ m sadhamâda h; Ригведа X. 16, 1, devânâ m va s anî h).

Мы иногда читаем о прадедах, находящихся на небесах, дедах — в небе, отцах — на земле, первые — в компании с адитьями, вторые — с рудрами, последние — с васу. Все это индивидуальные поэтические концепции.

Сам Яма иногда призывается так, как если бы он был одним из Отцов, первым из смертных, кто умер или кто ступил на путь Отцов (питрияна, X. 2, 7), ведущий к общему закату на Западе. Тем не менее его истинная дева-подобная природа никогда не теряется полностью, и, как бог заходящего солнца, он действительно является предводителем Отцов, но не одним из самих Отцов.

Многие из благ, которыми люди наслаждались на земле, приписывались Отцам как впервые добытые и впервые вкушенные ими. Они совершали первые жертвоприношения и обеспечивали блага, проистекающие из них. Даже великие события в природе, такие как восход солнца, свет дня и тьма ночи, иногда приписывались им, и их восхваляли за то, что они взломали темную конюшню утра и вывели коров, то есть дни (X. 68, 11). Их даже восхваляли за то, что они украсили ночь звездами, в то время как в более поздних писаниях говорится, что звезды — это огни добрых людей, вошедших на небеса. Подобные идеи, мы знаем, преобладали среди древних персов, греков и римлян. Отцы называются в Ведах правдивыми (satyá), мудрыми (suvidátra), праведными (ritávat), поэтами (kaví), предводителями (pathik rít), и один из их наиболее частых эпитетов — somya, наслаждающиеся Сомой, Сома — древний опьяняющий напиток ведийских риши, который, как считалось, дарует бессмертие, но который был утерян, или, во всяком случае, стал труднодоступным для ариев после их миграции в Пенджаб.

Семьи Бхригу, Ангирасов, Атхарванов — все имеют своих питри или Отцов, которых призывают сесть на траву и принять подношения, положенные там для них. Даже имя питриягнья, жертвоприношение Отцов, встречается уже в гимнах Ригведы.

Ниже приводится один из гимнов Ригведы, которым те древние Отцы приглашались прийти на свое жертвоприношение (Ригведа X. 15):

1. «Пусть Сому-любящие Отцы, низшие, высшие и средние, восстанут. Пусть кроткие и праведные Отцы, которые вернулись к жизни (снова), защитят нас в этих призываниях!

2. «Пусть это приветствие будет для Отцов сегодня, для тех, кто ушел раньше или позже; обитают ли они теперь в небе над землей или среди блаженных людей.

3. «Я пригласил мудрых Отцов... пусть они придут сюда быстро и, сидя на траве, охотно вкусят возлитого напитка!

4. «Придите сюда к нам с вашей помощью, вы, Отцы, сидящие на траве! Мы приготовили эти возлияния для вас, примите их! Придите сюда с вашей самой благословенной защитой и дайте нам здоровье и богатство без промедления!

5. «Сому-любящие Отцы были призваны сюда к своим дорогим яствам, которые положены на траву. Пусть они приблизятся, пусть они выслушают, пусть они благословят, пусть они защитят нас!

6. «Преклонив колено и сидя по правую руку от меня, примите все это жертвоприношение. Не причиняйте нам вреда, о Отцы, за любую ошибку, которую мы могли совершить против вас, людей, как мы есть.

7. «Когда вы садитесь на колени красных зорь, даруйте богатство щедрому смертному! О Отцы, дайте из вашего сокровища сыновьям этого человека здесь и даруйте силу здесь нам!

8. «Пусть Яма, как друг с друзьями, вкусит подношения по своему желанию, объединившись с теми старыми Сому-любящими Отцами нашими, Васиштхами, которые устроили напиток Сомы.

9. «Приди сюда, о Агни, с теми мудрыми и правдивыми Отцами, которые любят сидеть у очага, которые жаждали, тоскуя по богам, которые знали жертвоприношение и которые были сильны в восхвалении своими песнями.

10. «Приди, о Агни, с теми древними отцами, которые любят сидеть у очага, которые вечно восхваляют богов, правдивыми, которые едят и пьют наши возлияния, составляя компанию Индре и богам.

11. «О Отцы, вы, кто были поглощены Агни, придите сюда, сядьте на свои места, вы, добрые наставники! Вкусите подношений, которые мы положили на дерн, и затем даруйте нам богатство и сильное потомство!

12. «О Агни, о Джатаведас, по нашей просьбе ты перенес подношения, предварительно сделав их сладкими. Ты отдал их Отцам, и они питались своей долей. Вкушай также, о бог, предложенные возлияния!

13. «Отцы, которые здесь, и Отцы, которых здесь нет, те, кого мы знаем, и те, кого мы не знаем, ты, Джатаведас, знаешь, сколько их, прими хорошо совершенное жертвоприношение с жертвенными порциями!

14. «Тем, кто, сожженные огнем или не сожженные огнем, радуются своей доле посреди небес, даруй, о Царь, чтобы их тело могло принять ту жизнь, которой они желают!»

Отличным от поклонения, предлагаемого этим примитивным предкам, является почтение, которое с ранних времен, как чувствовалось, причиталось детьми своему усопшему отцу, вскоре также своему деду и прадеду. Церемонии, в которых эти более личные чувства находили выражение, носили более домашний характер и поэтому допускали большее местное разнообразие.

Было бы совершенно невозможно дать здесь даже краткое изложение тех подробных правил, которые сохранились для нас в брахманах, Шраута-, Грихья- и Самаячарика-сутрах, книгах законов и массе более поздних руководств по совершению бесконечных обрядов, все из которых предназначены для почитания Усопших. Таковы подробные предписания относительно времен и сезонов, относительно алтарей и подношений, относительно количества и формы жертвенных сосудов, относительно правильных поз совершающих жертвоприношение и различных расположений сосудов, что крайне трудно уловить то, что нас действительно заботит, а именно мысли и намерения тех, кто впервые придумал все эти тонкости. Многое было написано об этом классе жертвоприношений и европейскими учеными, начиная с превосходных эссе Коулбрука о «Религиозных церемониях индусов», впервые опубликованных в «Азиатских исследованиях», том V, Калькутта, 1798 г. Но когда мы задаем простой вопрос: какова была мысль, из которой возник весь этот внешний церемониал, и какова была естественная потребность человеческого сердца, которую он, казалось, удовлетворял, мы почти нигде не получаем вразумительного ответа. Правда, шраддхи продолжают совершаться по всей Индии по сей день, но мы знаем, как широко современный церемониал разошелся с правилами, изложенными в старых шастрах, и из описаний, данных нам недавними путешественниками, совершенно ясно, что никто не может понять смысл даже этих пережитков старого церемониала, если он не понимает санскрит и не может читать старые сутры. Нам действительно рассказывают в мельчайших подробностях, как делались лепешки, которые, как предполагалось, ели духи, сколько стеблей травы нужно было использовать, на которых их нужно было предлагать, какой длины должен быть каждый стебель и в каком направлении его следует держать. Все вещи, которые нас ничему не учат, объясняются нам в изобилии, но немногие вещи, которые действительно заботят настоящего ученого, обходятся стороной, как если бы они вообще не представляли для нас интереса, и их приходится обнаруживать под грудами мусора.

Чтобы пролить немного света, я думаю, нам следует различать —

1. Ежедневное жертвоприношение предкам, питриягнья, как одно из пяти Великих жертвоприношений (Махаягньяс);

2. Ежемесячное жертвоприношение предкам, Пинда-питри-ягнья, как часть жертвоприношения Новолуния и Полнолуния;

3. Погребальные церемонии при смерти домовладельца;

4. Агапы, или пиры любви и милосердия, обычно называемые шраддхами, на которых еда и другие благотворительные дары раздавались достойным людям в память об усопших предках. Имя шраддха принадлежит собственно только этому последнему классу, но оно было перенесено также на второй и третий классы жертвоприношений, потому что шраддха составляла важную часть в них.

Ежедневная питриягнья или поклонение предкам — одно из пяти жертвоприношений, иногда называемых Великими жертвоприношениями, которые каждый женатый мужчина должен совершать изо дня в день. Они упоминаются в Грихья-сутрах (Асв. III. 1) как Деваягнья — для девов, Бхутаягнья — для животных и т. д., Питриягнья — для Отцов, Брахмаягнья — для Брахмана, т. е. изучение Вед, и Манушьяягнья — для людей, т. е. гостеприимство и т. д.

Ману (III. 70) говорит нам то же самое, а именно, что женатый мужчина имеет пять великих религиозных обязанностей для исполнения:

1. Брахма-жертвоприношение, т. е. изучение и преподавание Вед (иногда называемое Ахута).

2. Питри-жертвоприношение, т. е. подношение лепешек и воды манам (иногда называемое Прасита).

3. Дева-жертвоприношение, т. е. подношение возлияний богам (иногда называемое Хута).

4. Бхута-жертвоприношение, т. е. раздача пищи живым существам (иногда называемое Прахута).

5. Манушья-жертвоприношение, т. е. прием гостей с гостеприимством (иногда называемое Брахмья хута).

Совершение этой ежедневной питриягньи, по-видимому, было чрезвычайно простым. Домовладелец должен был положить свой священный шнур на правое плечо, сказать «Свадха Отцам» и бросить остатки определенных подношений на юг.

Человеческий импульс к этому жертвоприношению, если это можно назвать жертвоприношением, достаточно ясен. Пять «великих жертвоприношений» охватывали в ранние времена весь долг человека изо дня в день. Они были связаны с его ежедневной трапезой. Когда эта трапеза готовилась, и прежде чем он мог прикоснуться к ней сам, он должен был предложить что-то богам, подношение Вайшвадева, в котором главными божествами были Агни — огонь, Сома, Вишве Девы, Дханвантари — своего рода Эскулап, Куху и Анумати (фазы луны), Праджапати — владыка существ, Дьява-Притхиви — Небо и Земля, и Свиштакрит — огонь на очаге.

После того как таким образом были удовлетворены боги в четырех сторонах света, домовладелец должен был бросить несколько возлияний в открытый воздух, которые предназначались для животных, а в некоторых случаях для невидимых существ, призраков и тому подобного. Затем он должен был помянуть Усопших, питри, некоторыми подношениями; но даже после того как он сделал это, он еще не должен был начинать свою собственную трапезу, пока не дал что-то странникам (атитхи).

Когда все это было выполнено, и когда, кроме того, домовладелец, как мы бы сказали, прочитал свои ежедневные молитвы или повторил то, что выучил из Вед, тогда и только тогда он был в гармонии с миром, который его окружал, пять Великих жертвоприношений были совершены им, и он был свободен от всех грехов, проистекающих из бездумной и эгоистичной жизни.

Эта питриягнья, как одно из пяти ежедневных жертвоприношений, описана в брахманах, Грихья- и Самаячарика-сутрах и, конечно, в юридических самхитах. Раджендралал Митра сообщает нам, что «ортодоксальные брахманы по сей день заявляют, что соблюдают все эти пять церемоний, но что в действительности строго соблюдаются только подношения богам и манам, в то время как чтение завершается повторением только Гаятри, а благотворительность и кормление животных случайны и неопределенны».

Совершенно отличной от этого простого ежедневного подношения предкам является питриягнья или Пинда-питри-ягнья, которая составляет часть многих установленных законом жертвоприношений, и, прежде всего, жертвоприношения Новолуния и Полнолуния. Здесь опять же человеческий мотив достаточно понятен. Это было созерцание регулярного хода природы, открытие порядка в приходе и уходе небесных тел, растущая уверенность в некоторой правящей силе мира, которая поднимала мысли человека от его повседневной работы к высшим сферам и наполняла его сердце желанием приблизиться к этим высшим силам с восхвалением, благодарением и подношениями. И именно в такие моменты, как убывание луны, его мысли наиболее естественно обращались к тем, чья жизнь убыла, чьи яркие лица больше не были видны на земле, — к его отцам или предкам. Поэтому в самом начале жертвоприношения Новолуния нам говорят в брахманах и в Шраута-сутрах, что должна быть совершена питриягнья, жертвоприношение Отцам. Кару или пирог нужно было приготовить на Дакшинагни, южном огне, и подношения, состоящие из воды и круглых лепешек (пинд), были специально посвящены отцу, деду и прадеду, в то время как жене совершающего жертвоприношение, если она желала сына, разрешалось съесть одну из лепешек.

Подобные подношения предкам имели место и во время других жертвоприношений, из которых жертвоприношения Новолуния и Полнолуния составляют общий тип.

Может быть совершенно верно, что эти два вида жертвоприношений предкам имеют одну и ту же цель и разделяют одно и то же имя, но их характер различен; и если, как это часто бывало, они смешиваются вместе, мы теряем самые важные уроки, которые должно преподать нам изучение древнего церемониала. Я не могу описать разницу между этими двумя питриягньями более решительно, чем указав на то, что первая совершалась отцом семьи, или, если можно так выразиться, мирянином, вторая — регулярным жрецом или классом жрецов, выбранных совершающим жертвоприношение для действий от его имени. Как выразились бы сами индусы, первая — это грихья, домашняя, вторая — шраута, жреческая церемония.

Мы теперь подходим к третьему классу церемоний, которые также являются домашними и личными, но которые отличаются от двух предыдущих церемоний своим случайным характером, я имею в виду похороны, как отличные от церемоний предков. В одном отношении эти погребальные церемонии могут представлять более раннюю фазу поклонения, чем ежедневные и ежемесячные жертвоприношения предкам. Они ведут к ним и, так сказать, подготавливают усопших к их будущему достоинству в качестве питри или Предков. С другой стороны, концепция Предков в целом должна была существовать до того, как любой усопший мог быть возведен в этот ранг, и поэтому я предпочел описать жертвоприношения предкам первыми.

Мне также нет нужды вдаваться здесь очень подробно в характер специальных погребальных церемоний Индии. Я описал их в специальной статье «О погребении и жертвенных обычаях в Ведах» почти тридцать лет назад. Их дух такой же, как у погребальных церемоний греческих, римских, славянских и тевтонских народов, и совпадения между ними всеми часто бывают самыми удивительными.

В ведийские времена люди в Индии как сжигали, так и хоронили своих мертвецов, и делали это с определенной торжественностью, а через некоторое время — согласно установленным правилам. Их идеи о статусе усопших после того, как их тело было сожжено, а пепел захоронен, значительно различались, но в основном они, по-видимому, верили в жизнь после смерти, не очень отличающуюся от нашей жизни на земле, и в способность усопших даровать благословения своим потомкам. Поэтому вскоре стало интересом выживших обеспечить благосклонность своих усопших друзей посредством соблюдений и подношений, которые поначалу были спонтанным проявлением человеческих чувств, но вскоре стали традиционными, техническими, по сути, ритуальными.

В день, когда труп был сожжен, родственники (саманодаки) купались и выливали горсть воды усопшему, произнося его имя и имя его семьи. На закате они возвращались домой, и, как было вполне естественно, им говорили ничего не готовить в течение первой ночи и соблюдать определенные правила в течение следующего дня до десяти дней, в зависимости от характера усопшего. Это были дни траура, или, как их позже называли, дни нечистоты, когда скорбящие удалялись от контакта с миром и по естественному побуждению сторонились обычных занятий и удовольствий жизни.

Затем следовал сбор пепла на 11-й, 13-й или 15-й день темной половины луны. По возвращении оттуда они купались, а затем предлагали то, что называлось шраддхой усопшему.

Это слово шраддха, которое встречается нам здесь впервые, полно интересных уроков, если только его правильно понимать. Прежде всего следует отметить, что оно отсутствует не только в гимнах, но, насколько нам известно в настоящее время, даже в древних брахманах. Поэтому оно кажется словом более современного происхождения. В Дхарма-сутрах Апастамбы есть отрывок, который выдает со стороны автора осознание более современного происхождения шраддх:

«Раньше люди и боги жили вместе в этом мире. Затем боги в награду за свои жертвоприношения отправились на небеса, но люди остались позади. Те люди, которые совершают жертвоприношения таким же образом, как это делали боги, жили (после смерти) с богами и Брахманом на небесах. Теперь (видя, что люди остались позади) Ману открыл эту церемонию, которая обозначается словом шраддха».

Шраддха приобрела много значений, и Ману, например, использует ее почти как синоним питриягньи. Но ее первоначальное значение, по-видимому, было «то, что дается со шраддхой или верой», т. е. милостыня, даруемая достойным людям, и, более конкретно, брахманам. Дар назывался шраддха, но сам акт также назывался тем же именем. Слово лучше всего объясняется Нараяной в его комментарии к Грихья-сутрам Ашвалаяны (IV. 7): «Шраддха — это то, что дается с верой брахманам ради Отцов».

Такие благотворительные дары текли наиболее естественно и обильно во время смерти человека или всякий раз, когда память о нем оживлялась счастливыми или несчастными событиями в семье, и поэтому шраддха стала общим названием для множества священных актов в память об усопших. Мы слышим о шраддхах не только на похоронах, но и на радостных событиях, когда подарки раздавались от имени семьи, а следовательно, и от имени предков, всем, кто имел право на это отличие.

Поэтому ошибкой было бы рассматривать шраддхи просто как подношения воды или лепешек Отцам. Подношение Отцам было, несомненно, символической частью каждой шраддхи, но ее более важным характером была милостыня, даруемая в память об Отцах.

Это со временем привело к большим злоупотреблениям, подобно милостыне, даруемой Церкви в Средние века. Но вначале мотив был превосходным. Это было просто желание принести пользу другим, проистекающее из убеждения, ощущаемого сильнее в присутствии смерти, чем в любое другое время, что, поскольку мы ничего не можем вынести из этого мира, мы должны делать как можно больше добра в мире с нашим мирским имуществом. На шраддхах брахманы, как говорили, представляли жертвенный огонь, в который должны были бросаться дары. Если мы переведем здесь брахманов как жрецов, мы легко поймем, почему в более поздние времена существовало столь сильное чувство против шраддх. Но жрец — очень плохой перевод слова брахман. Брахманы были социально и интеллектуально классом людей высокого происхождения. Они были признанным и, несомненно, самым важным элементом в древнем обществе Индии. Поскольку они жили для других и были исключены из большинства прибыльных занятий жизни, это был социальный, и вскоре стал религиозным долгом, что они должны поддерживаться обществом в целом. Большое внимание уделялось тому, чтобы получатели такой щедрости, какая даровалась на шраддхах, были чужими людьми, ни друзьями, ни врагами, и никоим образом не связанными с семьей. Так Апастамба говорит: «Пища, съеденная (на шраддхе) лицами, связанными с дающим, — это дар, предложенный гоблинам. Он не достигает ни Манов, ни Богов». Человек, который пытался снискать расположение, раздавая шраддхика-дары, назывался позорным именем, шраддха-митра.

Не отрицая поэтому, что в более поздние времена система шраддх могла выродиться, я думаю, мы можем заметить, что она возникла из чистого источника, и, что для нашей нынешней цели еще важнее, из понятного источника.

Давайте теперь вернемся к отрывку в Грихья-сутрах Ашвалаяны, где мы впервые встретили имя шраддха. Это была шраддха, которую нужно было дать ради Усопшего после того, как его пепел был собран в урну и захоронен. Эта шраддха называется екоддишта, или, как мы бы сказали, личная. Она предназначалась только для одного человека, а не для трех предков и не для всех предков. Ее целью было, по сути, возвести усопшего в ранг питри, и это должно было быть достигнуто посредством шраддха-подношений, продолжавшихся в течение целого года. Это, по крайней мере, общее и, скорее всего, первоначальное правило. Апастамба говорит, что шраддха для усопшего родственника должна совершаться каждый день в течение года и что после этого должна совершаться только ежемесячная шраддха или вообще никакой, то есть никакой личной шраддхи больше, потому что усопший отныне участвует в регулярных Парвана-шраддхах. Шанкхаяна говорит то же самое, а именно, что личная шраддха длится год и что затем «Четвертый» отбрасывается, т. е. прадед отбрасывался, дед становился прадедом, отец — дедом, в то время как недавно Усопший занимал место отца среди трех главных питри. Это называлось Сапиндикарана, т. е. возведение усопшего в ранг предка.

Здесь, как и везде, есть много исключений. Гобхила допускает шесть месяцев вместо года или даже Трипакшу, т. е. три полумесяца; и, наконец, любое благоприятное событие (вриддхи) может стать поводом для Сапиндикараны.

Полное число шраддх, необходимых для Сапинданы, иногда указывается как шестнадцать, а именно: первая, затем по одной в каждом из двенадцати месяцев, затем две полугодовые и, наконец, Сапиндана. Но здесь тоже допускается большое разнообразие, хотя, если Сапиндана происходит до конца года, число из шестнадцати шраддх все равно должно быть восполнено.

Когда шраддха предлагается по случаю благоприятного события, такого как рождение или брак, призываемые отцы — это не отец, дед и прадед, которых иногда называют ашрумукха, с заплаканными лицами, а предки до них, и их называют нандимукха, или радостные.

Коулбрук, которому мы обязаны превосходным описанием того, что такое шраддха в современные времена, придерживался, очевидно, того же взгляда. «Первый набор погребальных церемоний», — пишет он, — «адаптирован для того, чтобы осуществить посредством возлияний повторное воплощение души усопшего после сожжения его трупа. Очевидная цель второго набора — поднять его тень из этого мира, где она иначе, согласно представлениям индусов, продолжала бы скитаться среди демонов и злых духов, на небеса, а затем обожествить его, так сказать, среди манов усопших предков. Для этой цели шраддха должна регулярно предлагаться усопшему на следующий день после истечения траура; двенадцать других шраддх по отдельности усопшему в двенадцать последовательных месяцев; подобные обряды в конце третьей двухнедельки, а также в шестом месяце и в двенадцатом; и возлияние, называемое Сапиндана, в первую годовщину его кончины. На этой Сапиндана-шраддхе, которая является последней из екоддишта-шраддх, усопшему и его трем предкам предлагаются четыре погребальные лепешки, причем та, что посвящена усопшему, делится на три части и смешивается с другими тремя лепешками. Оставшаяся часть часто предлагается усопшему, и акт союза и товарищества становится полным».

Как только эта система шраддх была положена в основу, она, по-видимому, распространилась очень быстро. Вскоре мы слышим о ежемесячной шраддхе, совершаемой не только в память об одном недавно умершем человеке, но и как часть питри-ягньи, причем обязательной она была не только для домохозяев (агнимат), но и для других лиц, и не только для трех высших каст, но даже, без гимнов, для шудр, и совершаться она должна была не только в день новолуния, но и в другие дни, всякий раз, когда представлялась возможность. Гобхила, по-видимому, рассматривает пинда-питри-ягнью как саму по себе шраддху, а комментатор утверждает, что даже если нет пинд или лепешек, брахманов все равно следует накормить. Эта шраддха, однако, отличается от другой, истинной шраддхи, называемой анвахарья, которая следует за ней и которая должным образом известна под названием парвана-шраддха.

Те же трудности, с которыми мы сталкиваемся, пытаясь сформировать ясное представление о характере различных обрядов предков, ощущались и самими брахманами, что видно из длинных дискуссий в комментарии к «Шраддха-калпе» и из бранных слов, используемых Кандракантой Таркаланкарой в адрес Рагхунанданы. Вопрос для них принимает форму того, что является прадханой (первичным), а что — ангой (вторичным) в этих жертвоприношениях, и окончательный результат, к которому они приходят, заключается в том, что иногда подношение лепешек является прадханой, как в пинда-питри-ягнье, иногда — только кормление брахманов, как в нитья-шраддхе, а иногда и то, и другое, как в сапиндикаране.

Поэтому мы можем с уверенностью сказать, что в жизни древнего народа Индии не проходило ни дня, когда бы им не напоминали об их предках, как близких, так и дальних, и когда бы они не выказывали им свое уважение, отчасти посредством символических подношений манам, отчасти посредством благотворительных даров достойным людям, главным образом брахманам. Эти подношения варьировались от самых простых, таких как молоко и фрукты, до самых дорогостоящих, таких как золото и драгоценности. Пиры, устраиваемые для тех, кто был приглашен для совершения шраддхи или участия в ней, в некоторых случаях, по-видимому, были очень пышными, и, что очень важно, употребление мяса, которое в более поздние времена было строго запрещено во многих сектах, должно было, когда писались сутры, полностью признаваться на этих пирах, вплоть до забоя и поедания коровы.

Это показывает, что эти шраддхи, хотя, возможно, и более позднего происхождения, чем питри-ягньи, тем не менее относятся к очень ранней фазе индийской жизни. И хотя многое могло измениться во внешней форме этих древних жертвоприношений предкам, их первоначальный торжественный характер остался неизменным. Даже в настоящее время, когда поклонение древним девам высмеивается многими, кто все еще принимает в нем участие, поклонение предкам и совершение шраддх сохранили многое из своего старого священного характера. Их иногда сравнивали с «причастием» в христианской церкви, и, безусловно, верно, что многие туземцы говорят о своих погребальных и родовых обрядах приглушенным голосом и с подлинным благоговением. Кажется, только они все еще придают их земной жизни более глубокий смысл и более высокую перспективу. Я мог бы пойти даже на шаг дальше и выразить свою веру в то, что отсутствие таких служб по усопшим и поминовений предков является реальной потерей в нашей собственной религии. Почти каждая религия признает их как знаки любящей памяти, предлагаемые отцу, матери или даже ребенку, и хотя во многих странах они могли стать источником суеверий, через них всех проходит глубокий источник живой человеческой веры, которому никогда не следует позволять погибнуть. Ранняя христианская церковь была вынуждена санкционировать древние молитвы за души усопших, а в более южных странах службы в День всех святых и День поминовения усопших продолжают удовлетворять потребность человеческого сердца, которая должна быть удовлетворена в каждой религии. Мы, на Севере, уклоняемся от этих открытых проявлений скорби, но наши сердца часто знают более глубокую горечь; более того, кажется, что в убеждении древних о том, что души наших любимых не дают нам покоя, если они не умилостивлены ежедневными молитвами или, что еще лучше, ежедневными добрыми делами в память о них, есть более высокая истина, чем мы предполагаем вначале.

Но есть еще одно «потустороннее», которое нашло выражение в древней религии Индии. Помимо дев, или богов, и помимо питри, или отцов, существовал третий мир, без которого древняя религия Индии не могла бы стать такой, какой мы видим ее в Ведах. Это третье «потустороннее» было тем, что поэты Вед называют Рита, и что, как я полагаю, изначально означало не что иное, как «прямая линия». Оно применяется к прямой линии солнца в его ежедневном движении, к прямой линии, которой следуют день и ночь, к прямой линии, которая регулирует времена года, к прямой линии, которая, несмотря на многие мгновенные отклонения, была обнаружена проходящей через всю сферу природы. Мы называем эту Риту, эту прямую, непосредственную или правильную линию, когда применяем ее в более общем смысле, Законом Природы; а когда мы применяем ее к моральному миру, мы снова пытаемся выразить ту же идею, говоря о Моральном Законе, законе, на котором основана наша жизнь, вечном Законе Права и Разума, или, возможно, «том, что способствует праведности» как внутри нас, так и вовне.

И таким образом, подобно тому как вдумчивый взгляд на природу привел к первому восприятию светлых богов, а в конечном итоге — к Богу света, подобно тому как любовь к нашим родителям была преображена в благочестие и веру в бессмертие, признание прямых линий в мире внешнем и в мире внутреннем было возведено в высшую веру, веру в закон, который лежит в основе всего, закон, которому мы можем доверять, что бы ни случилось, закон, который говорит внутри нас божественным голосом совести и говорит нам: «это Рита», «это правильно», «это истинно», что бы ни говорили по этому поводу установления наших предков или даже голоса наших светлых богов.

Эти три «потусторонних» — три откровения древности; и почти полностью благодаря открытию Вед нам, в этом нашем девятнадцатом веке, было позволено снова наблюдать эти ранние фазы мысли и религии, которые исчезли задолго до начала других литератур. В Ведах перед нашими глазами был обнажен древний город, который в истории всех других религий засыпан мусором и застроен новыми архитекторами. Некоторые из самых ранних и самых поучительных сцен нашего далекого детства снова поднялись над горизонтом нашей памяти, которые еще тридцать или сорок лет назад, казалось, исчезли навсегда.

Лишь несколько слов, чтобы указать, по крайней мере, на то, как этот религиозный рост в Индии содержал в себе одновременно зародыши индийской философии. Философия в Индии — это то, чем она и должна быть, не отрицание, а исполнение религии; это высшая религия, и самое старое название старейшей системы философии в Индии — Веданта, то есть конец, цель, высший объект Вед.

Вернемся еще раз к тому древнему теологу, который жил в пятом веке до н.э. и который сказал нам, что еще до его времени все боги были обнаружены как всего лишь три бога: боги Земли, боги Воздуха и боги Неба, призываемые под различными именами. Тот же автор говорит нам, что в действительности существует только один Бог, но он не называет его Господом, или Высшим Богом, Творцом, Правителем и Хранителем всего сущего, а называет его Атман, Самость. Один Атман, или Самость, говорит он, восхваляется многими способами из-за величия божества. И затем он продолжает говорить: «Другие боги — это лишь члены одного Атмана, Самости, и поэтому было сказано, что поэты слагают свои хвалы в соответствии с множественностью природ существ, которых они восхваляют».

Несомненно, это язык философствующего теолога, а не древнего поэта. Тем не менее, эти философские размышления относятся к пятому веку до нашей эры, если не к более ранней дате; и первые зародыши таких мыслей можно обнаружить и в некоторых ведийских гимнах. Я уже цитировал из гимнов такие отрывки: «Они говорят о Митре, Варуне, Агни; затем он — небесная птица Гарутмат; то, что есть и что едино, поэты называют по-разному; они говорят о Яме, Агни, Матаришване».

В другом гимне, в котором солнце уподобляется птице, мы читаем: «Мудрые поэты представляют своими словами птицу, которая едина, многими способами».

Все это все еще окрашено мифологией; но есть и другие отрывки, из которых на нас льется более чистый свет, как когда один поэт спрашивает:

«Кто видел его, когда он родился впервые, когда тот, у кого нет костей, породил того, у кого есть кости? Где было дыхание, кровь, Самость мира? Кто ходил спрашивать об этом кого-либо, кто знал это?»

Здесь тоже выражение все еще беспомощно, но хотя плоть слаба, дух очень охоч. Выражение «Тот, у кого есть кости» означает то, что обрело плотность и форму, Видимое, в противоположность тому, у чего нет костей, нет тела, нет формы, Невидимому, в то время как «дыхание, кровь и самость мира» — это лишь попытки найти имена и понятия для того, что по необходимости непостижимо, а следовательно, и невыразимо.

Во втором периоде ведийской литературы, в так называемых Брахманах, и особенно в том, что называется Упанишадами, или частью Веданты, эти мысли достигают совершенной ясности и определенности. Здесь развитие религиозной мысли, начавшееся в гимнах, достигает своего завершения. Круг замыкается. Вместо того чтобы постигать Единое через множество имен, множество имен теперь постигаются как Единое. Старые имена открыто отбрасываются; даже такие титулы, как Праджапати, владыка существ, Вишвакарман, творец всего сущего, Дхатри, создатель, откладываются в сторону как неадекватные. Имя, которое теперь используется, является выражением не чего иного, как чистейшей и высочайшей субъективности — это Атман, Самость, гораздо более абстрактная, чем наше Эго — Самость всех вещей, Самость всех старых мифологических богов — ибо они были не просто именами, а именами, предназначенными для чего-то — наконец, Самость, в которой каждая индивидуальная самость должна найти покой, должна прийти к себе, должна найти свою собственную истинную Самость.

Вы, возможно, помните, что в своей первой лекции я говорил вам о мальчике, который настоял на том, чтобы его принес в жертву отец, и которому, когда он пришел к Яме, правителю усопших, было даровано три дара, и который затем попросил в качестве третьего дара, чтобы Яма рассказал ему, что становится с человеком после смерти. Этот диалог является частью одной из Упанишад, он принадлежит Веданте, концу Вед, высшей цели Вед. Я прочитаю вам несколько отрывков из него.

Яма, Царь Усопших, говорит:

«Люди, которые являются глупцами, живущими в невежестве, хотя и мудрыми в собственных глазах, и раздутыми тщеславным знанием, ходят кругами, шатаясь туда-сюда, как слепые, ведомые слепыми».

«Будущее никогда не встает перед глазами беспечного ребенка, обманутого иллюзиями богатства. Это и есть мир, думает он; другого нет; так он снова и снова попадает под мою власть (власть смерти)».

«Мудрый, который посредством медитации на свою Самость распознает Древнего (старого человека внутри), которого трудно увидеть, который вошел во тьму, который скрыт в пещере, который обитает в бездне, как Бога, он поистине оставляет радость и горе далеко позади».

«Эта Самость, Знающий, не рождается, она не умирает; она не произошла из ничего, она никогда не становилась чем-либо. Древний человек нерожден, от вечности до вечности; он не убит, даже если убито тело».

«Эта Самость меньше малого, больше великого; скрыта в сердце существа. Человек, у которого больше нет желаний и больше нет горестей, видит величие Самости по милости творца».

«Хотя сидя неподвижно, он идет далеко; хотя лежа, он идет повсюду. Кто, кроме меня, способен познать того Бога, который радуется и не радуется?»

«Эту Самость нельзя обрести ни через Веды, ни через понимание, ни через большое обучение. Тот, кого выбирает Самость, им одним Самость может быть обретена».

«Самость выбирает его как своего. Но тот, кто сначала не отвернулся от своего нечестия, кто не спокоен и не смирен, или чей ум не в покое, он никогда не сможет обрести Самость, даже через знание».

«Ни один смертный не живет дыханием, которое идет вверх, и дыханием, которое идет вниз. Мы живем другим, в ком оба покоятся».

«Что ж, тогда я расскажу тебе эту тайну, вечное слово (Брахман), и что происходит с Самостью после наступления смерти».

«Одни рождаются снова как живые существа, другие входят в деревья и камни, в соответствии с их делами и в соответствии с их знанием».

«Но он, Высшая Личность, который бодрствует в нас, пока мы спим, формируя одно прекрасное видение за другим, он поистине называется Светом, он называется Брахманом, он один называется Бессмертным. Все миры основаны на нем, и никто не выходит за его пределы. Это есть то».

«Как один огонь, после того как он вошел в мир, хотя и один, становится разным в зависимости от того, что он сжигает, так и Единая Самость внутри всех вещей становится разной в зависимости от того, во что она входит, но она существует также и отдельно».

«Как солнце, око мира, не загрязняется внешними нечистотами, видимыми глазу, так и Единая Самость внутри всех вещей никогда не загрязняется страданиями мира, будучи сама по себе отдельно».

«Существует один вечный мыслитель, думающий не вечные мысли; он, хотя и один, исполняет желания многих. Мудрые, которые воспринимают Его внутри своей Самости, им принадлежит вечная жизнь, вечный мир».

«Все, что есть, весь мир, когда он вышел (из Брахмана), дрожит в его дыхании. Этот Брахман — великий ужас, как обнаженный меч. Те, кто знает это, становятся бессмертными».

«Он (Брахман) не может быть достигнут речью, умом или глазом. Он не может быть постигнут, кроме как тем, кто говорит: Он есть».

«Когда все желания, которые живут в сердце, прекращаются, тогда смертный становится бессмертным и обретает Брахмана».

«Когда все узы сердца здесь на земле разорваны, когда все, что связывает нас с этой жизнью, развязано, тогда смертный становится бессмертным — здесь мое учение заканчивается».

Это то, что называется Веданта, Веда-конец, конец Вед, и это религия или философия, как хотите называйте, которая жила примерно с 500 г. до н.э. до наших дней. Если можно сказать, что у народа Индии сейчас есть какая-либо система религии вообще — помимо их родовых жертвоприношений и их шраддх, и помимо простых кастовых обрядов — то она заключается в философии Веданты, ведущие принципы которой известны в некоторой степени в каждой деревне. То великое возрождение религии, которое было начато около пятидесяти лет назад Рам-Мохуном Роем и теперь известно как Брахмо-Самадж под руководством моего благородного друга Кешаба Чандры Сена, было главным образом основано на Упанишадах и было ведантическим по духу. Фактически, существует непрерывная преемственность между самыми современными и самыми древними фазами индуистской мысли, охватывающая более трех тысяч лет.

По сей день Индия не признает никакого более высокого авторитета в вопросах религии, церемоний, обычаев и закона, чем Веды, и пока Индия остается Индией, ничто не погасит тот древний дух ведантизма, которым дышит каждый индус с ранней юности и который пронизывает в различных формах молитвы даже идолопоклонника, размышления философа и пословицы нищего.

Поэтому по чисто практическим причинам — я имею в виду очень практическую цель узнать что-то о тайных пружинах, которые определяют характер, мысли и поступки как самых низших, так и самых высших среди людей в Индии — знакомство с их религией, которая основана на Ведах, и с их философией, которая основана на Веданте, весьма желательно.

Легко относиться к этому легкомысленно и спрашивать, как спрашивали некоторые государственные деятели даже в Европе: что религия или философия имеют общего с политикой? В Индии, вопреки всем видимым доказательствам обратного и несмотря на безразличие к религиозным вопросам, так часто выставляемое напоказ миру самими индийцами, религия, а также философия, все еще являются великими силами. Прочитайте отчет, который был недавно опубликован о двух туземных государственных деятелях, администраторах двух первоклассных штатов в Саураштре, Джунагадхе и Бхавнагаре, Гокуладжи и Гауришанкаре, и вы увидите, является ли Веданта все еще моральной и политической силой в Индии или нет.

Но я претендую на большее для Веданты и рекомендую ее изучение не только кандидатам на индийскую гражданскую службу, но и всем истинным студентам философии. Она представит им взгляд на жизнь, отличный от всех других взглядов на жизнь, которые представлены нам в Истории Философии. Вы видели, как за всеми девами, или богами, авторы Упанишад обнаружили Атман, или Самость. Об этой Самости они предикатировали только три вещи: что она есть, что она воспринимает и что она наслаждается вечным блаженством. Все остальные предикаты были отрицательными: это не то, это не это — она за пределами всего, что мы можем постичь или назвать.

Но эту Самость, эту Высшую Самость, Параматман, можно было обнаружить только после суровой моральной и интеллектуальной дисциплины, и тем, кто еще не обнаружил ее, было позволено поклоняться низшим богам и использовать более поэтические имена для удовлетворения своих человеческих потребностей. Те, кто знал, что другие боги — это лишь имена или лица — personae или маски, в истинном смысле этого слова — пратики, как они называют их на санскрите — знали также, что те, кто поклонялся этим именам или лицам, поклонялись в истине Высшей Самости, хотя и по невежеству. Это самая характерная черта в религиозной истории Индии. Даже в Бхагавадгите, довольно популярном и экзотерическом изложении ведантических доктрин, сам Верховный Господь, или Бхагават, представлен как говорящий: «Даже те, кто поклоняется идолам, поклоняются мне».

Но это было еще не все. Как за именами Агни, Индры и Праджапати, и за всей мифологией природы, древние мудрецы Индии обнаружили Атман — назовем его объективной Самостью — они также воспринимали за завесой тела, за чувствами, за умом и за нашим разумом (фактически за мифологией души, которую мы часто называем психологией) другой Атман, или субъективную Самость. Эту Самость тоже можно было обнаружить только после суровой моральной и интеллектуальной дисциплины, и те, кто хотел найти ее, кто хотел познать не себя, а свою Самость, должны были копать гораздо глубже, чем чувства, или ум, или разум, или обычное Эго. Все это тоже были Девы, яркие видения — просто имена — но имена, предназначенные для чего-то. Многое из того, что было самым дорогим, что казалось на время их самой самостью, должно было быть сдано, прежде чем они могли найти Самость Самостей, Древнего Человека, Наблюдателя, субъект, независимый от всякой личности, существование, независимое от всякой жизни.

Когда эта точка была достигнута, тогда начало брезжить высшее знание, Самость внутри (Пратьягатман) была притянута к Высшей Самости (Параматману), она нашла свою истинную самость в Высшей Самости, и единство субъективной и объективной Самости было признано лежащим в основе всей реальности, как тусклый сон религии — как чистый свет философии.

Эта фундаментальная идея разработана с систематической полнотой в философии Веданты, и никто, кто может оценить уроки, содержащиеся в философии Беркли, не будет читать Упанишады и Брахмасутры, а также их комментарии, не чувствуя себя более богатым и мудрым человеком.

Я признаю, что требуется терпение, проницательность и определенная доля самоотречения, прежде чем мы сможем обнаружить зерна чистого золота в темных шахтах восточной философии. Поверхностным критикам гораздо легче и гораздо забавнее указывать на то, что абсурдно и смешно в религии и философии древнего мира, чем серьезному студенту — обнаруживать истину и мудрость под странными масками. Некоторый прогресс, однако, был достигнут, даже за тот короткий промежуток жизни, который мы можем помнить. Священные Книги Востока больше не являются просто мишенью для инвектив миссионеров или сарказмов философов. Они наконец были признаны историческими документами, да, как самые древние документы в истории человеческого разума, и как палеонтологические записи эволюции, которая начинает вызывать более широкие и глубокие симпатии, чем туманное формирование планеты, на которой мы живем некоторое время, или органическое развитие той куколки, которую мы называем человеком.

Если вы думаете, что я преувеличиваю, позвольте мне в заключение прочитать вам, что говорит о Веданте и, в частности, об Упанишадах один из величайших философских критиков — и, конечно, не человек, склонный восхищаться мыслями других. Шопенгауэр пишет:

«Во всем мире нет изучения столь благотворного и столь возвышающего, как изучение Упанишад. Оно было утешением моей жизни — оно будет утешением моей смерти».

Я таким образом попытался, насколько это было возможно в одном курсе лекций, дать вам некоторое представление о древней Индии, о ее древней литературе и, в частности, о ее древней религии. Моей целью было не просто представить вам имена и факты, их вы можете найти во многих опубликованных книгах, но, если возможно, заставить вас увидеть и почувствовать общие человеческие интересы, которые вовлечены в эту древнюю главу истории человеческого рода. Я хотел, чтобы Веды и их религия и философия не только казались вам любопытными или странными, но чтобы вы почувствовали, что в них есть нечто, что касается нас самих, нечто от нашего собственного интеллектуального роста, некоторые воспоминания, так сказать, о нашем собственном детстве, или, по крайней мере, о детстве нашей собственной расы. Я чувствую убежденность, что, находясь здесь, в этой жизни, мы должны извлечь из Вед уроки, столь же важные, как уроки, которые мы учим в школе из Гомера и Вергилия, и уроки из Веданты столь же поучительные, как системы Платона или Спинозы.

Я не хочу сказать, что каждый, кто желает знать, как человеческий род стал тем, что он есть, как язык стал тем, что он есть, как религия стала тем, что она есть, как манеры, обычаи, законы и формы правления стали тем, что они есть, как мы сами стали тем, что мы есть, должен учить санскрит и должен изучать ведийский санскрит. Но я действительно верю, что не знать, что изучение санскрита, и особенно изучение Вед, уже сделало для освещения самых темных мест в истории человеческого разума, того разума, которым мы сами питаемся и живем, — это несчастье, или, во всяком случае, потеря, точно так же, как я считал бы потерей пройти через жизнь, не зная чего-то, пусть даже самого малого, о геологическом строении земли, или о солнце, и луне, и звездах — и о мысли, или воле, или законе, которые управляют их движениями.

СНОСКИ:

[260] О раннем использовании букв для публичных надписей см. Hayman, Journal of Philology, 1879, стр. 141, 142, 150; Hicks, "Manual of Greek Historical Inscriptions," стр. 1 и сл.

[261] Геродот (v. 59) говорит: "Я видел финикийские буквы на некоторых треножниках в храме Исменийского Аполлона в Фивах в Беотии, большинство из них похожи на ионийские буквы".

[262] Munch, "Die Nordisch Germanischen Völker," стр. 240.

[263] Геродот (v. 58) говорит: "Ионийцы с давних пор называют книги diphtherai, потому что однажды, за неимением первых, они привыкли использовать последние. И даже до моего времени многие варвары пишут на таких diphtherai".

[264] Гекатей и Кадм Милетский (520 г. до н.э.), Харон Лампсакский (504 г. до н.э.), Ксанф Лидийский (463 г. до н.э.), Ферекид Леросский (480 г. до н.э.), Гелланик Митиленский (450 г. до н.э.) и др.

[265] Lewis, "Astronomy," стр. 92.

[266] См. Hayman, Journal of Philology, 1879, стр. 139.

[267] См. M. M., "History of Ancient Sanskrit Literature," стр. 497 и сл., "On the Introduction of Writing in India."

[268] M. M., "History of Ancient Sanskrit Literature," стр. 515.

[269] M. M., "Hibbert Lectures," стр. 153.

[270] Знание в древности сохранялось памятью. Еврейская, или, скорее, халдейская Каббала, или Традиция, не была записана в течение многих столетий. Друиды древней Британии сохраняли свои литании таким же образом, и барду хорошая память была необходима, иначе ему было бы отказано в посвящении. — А. У.

[271] См. мою статью о дате Кашики в Indian Antiquary, 1880, стр. 305.

[272] Перевод наиболее важных отрывков из работы И-цзина был сделан для меня одним из моих японских учеников, К. Касаварой.

[273] См. Bunyiu Nanjio's "Catalogue of the Chinese Tripitaka," стр. 372, где Арьяшура, который должен был жить до 434 г. н.э., упоминается как автор "Джатакамалы".

[274] Веллингтон, 1880.

[275] De Bello Gall. vi. 14; "History of Ancient Sanskrit Literature," стр. 506.

[276] См. De Coulanges, "The Ancient City," Книга I. II. "Мы находим это поклонение мертвым среди эллинов, среди латинян, среди сабинян, среди этрусков; мы также находим его среди ариев Индии. О нем упоминается в гимнах Ригведы. О нем говорится в Законах Ману как о самом древнем поклонении среди людей... Прежде чем у людей было какое-либо представление об Индре или Зевсе, они обожали мертвых; они боялись их и обращались к ним с молитвами. Кажется, что религиозное чувство началось именно так. Возможно, именно глядя на мертвых, человек впервые задумался о сверхъестественном и обрел надежду за пределами того, что он видел. Смерть была первой тайной, и она вывела человека на след других тайн. Она подняла его мысли от видимого к невидимому, от преходящего к вечному, от человеческого к божественному."
Священный огонь олицетворял предков, и поэтому его почитали и тщательно оберегали от осквернения присутствием чужака. — А. У.

[277] "Principles of Sociology," стр. 313.

[278] "Индуистское право наследования основано на индуистской религии, и мы должны быть осторожны, чтобы при отправлении индуистского права мы не ранили или не оскорбили непреднамеренно, действуя на основе наших представлений, почерпнутых из английского права, религиозные чувства тех, кого могут затронуть наши решения". — Bengal Law Reports, 103.

[279]

"Earth-wandering demons, they their charge began,

The ministers of good and guards of man;

Veiled with a mantle of aërial light,

O'er Earth's wide space they wing their hovering flight."

[280] Цицерон, "De Leg." II. 9, 22, "Deorum manium jura sancta sunto; nos leto datos divos habento."

[281] См. Атхарва-Веда XVIII. 2, 49.

[282] Ригведа X. 14, 1-2. Он называется Вайвасвата, солнечный (X. 58, 1), и даже сын Вивасвата (X. 14, 5). В более поздней фазе религиозной мысли Яма мыслится как первый человек (Атхарва-Веда XVIII. 3, 13, по сравнению с Ригведой X. 14, 1).

[283] Ригведа X. 14.

[284] В Авесте многие из этих вещей совершаются Ахура-Маздой с помощью Фраваши.

[285] См. Шатапатха-Брахмана I. 9, 3, 10; VI. 5, 4, 8.

[286] Ригведа VIII. 48, 3: "Мы пили Сому, мы стали бессмертными, мы пошли к свету, мы нашли богов"; VIII. 48, 12.

[287] Ригведа IX. 97, 39.

[288] L. c. X. 14, 6.

[289] L. c. X. 16, 10.

[290] Перевод, значительно отличающийся от моего собственного, дан Сарвадхикари в его "Tagore Lectures for 1880," стр. 34.

[291] Ср. Max Müller, Rig-Veda, transl. vol. i. стр. 24.

[292] В предыдущем примечании будет найдено утверждение профессора Де Куланжа из Страсбурга о том, что в Индии, как и в других странах, вера в духов предков пришла первой, а вера в божества — позже. Профессор Мюллер приводит другие аргументы, которые могли бы быть использованы в поддержку такой теории. Имя самого старого и величайшего среди дев, например, не просто Дьяус, а Дьяуш-пита, Небесный Отец; и есть несколько имен такого же характера не только на санскрите, но и на греческом и латинском языках. Юпитер и Зевс Патер — это формы упомянутого наименования и означают Отца на Небесах. Действительно, похоже, что Дьяус, небо, стал личностью и объектом поклонения только после того, как был возведен в категорию питри, отца; и что этот предикат Отца должен был быть разработан сначала, прежде чем его можно было использовать для охвата Дьяуса, неба, Варуны и других дев. Профессор Мюллер, однако, отрицает, что это вся правда в данном случае. Ведийские поэты, отмечает он, верили в дев — богов, если мы должны так их называть, — буквально, светлых; питри, отцов; и манушья, людей, смертных. (Атхарва-Веда, X. 6, 32.) Кто пришел первым, а кто после — трудно сказать; но как только трое были поставлены рядом, девы, безусловно, стояли выше всех, затем следовали питри, а последними приходили смертные. Древняя мысль не охватывала троих одним понятием, но она проложила к этому путь. Смертные после прохождения через смерть становились Отцами, а Отцы становились спутниками дев.
В Ману есть продвижение дальше этой точки. Мир, все, что движется и покоится, как нам говорят (Ману III., 201), был создан девами; но девы и данавы родились от питри, а питри — от риши. Первоначально риши были поэтами Вед, числом семь; и нам не говорят, как они оказались поставлены выше дев и питри. Это, однако, не кажется совершенно неразрешимым. Веды были продуктом риши, и питри, будучи таким образом увековеченными в человеческой памяти, стали по фигуре речи их потомками. Девы произошли от питри, потому что было принято обожествлять мертвых. "Наши предки желали", — говорит Цицерон, — "чтобы люди, покинувшие эту жизнь, считались в числе богов". Далее, концепция покровителей, или питри, для каждого рода и племени естественно привела к идее Провидения над всеми; и так питри породили деву. Эта религия предшествовала другой и пережила ее. — А. У.

[293] Шатапатха-Брахмана XI. 5, 6, 1; Taitt. Âr. II. 11, 10; Âsvalâyana Gṛihya-sûtras III. 1, 1; Pâraskara Gṛihya-sûtras II. 9, 1; Âpastamba, Dharma-sûtras, переведено Бюлером, стр. 47 и сл.

[294] В Sânkhâyana Gṛihya (I. 5) упоминаются четыре Пака-ягньи, называемые Хута, ахута, прахута, прашита.

[295] Âsv. Gṛihya-sûtras I. 3, 10.

[296] Ману III. 117-118.

[297] L. c. III. 85.

[298] См. Des Coulanges, "Ancient City," I. 3. "Особенно религиозными актами были трапезы семьи. Бог [священный огонь] председательствовал там. Он приготовил хлеб и пищу; поэтому молитва была обязательна в начале и в конце трапезы. Перед едой они помещали на алтарь первые плоды пищи; перед питьем они совершали возлияние вина. Это была доля бога. Никто не сомневался, что он присутствует, что он ест и пьет; ибо разве они не видели, как пламя увеличивается, как будто оно питалось предложенными припасами? Таким образом, трапеза была разделена между человеком и богом. Это была священная церемония, посредством которой они поддерживали общение друг с другом... Религия священного огня восходит к далекой и туманной эпохе, когда еще не было греков, не было итальянцев, не было индусов, когда были только арии. Когда племена разделились, они унесли это поклонение с собой, одни — к берегам Ганга, другие — к берегам Средиземного моря... Каждая группа выбирала своих собственных богов, но все сохраняли как древнее наследие первую религию, которую они знали и практиковали в общей колыбели своей расы."
Огонь в доме обозначал предка, или питри, и в свою очередь змей почитался как живой огонь, и поэтому был подходящим символом Первого Отца. — А. У.

[299] "Taittirîyâraṇyaka," Предисловие, стр. 23.

[300] Mâsi mâsi vo 'sanam iti śruteḥ; Gobhilîya Gṛihya-sûtras, стр. 1055.

[301] См. "Piṇḍapitṛiyajña," von Dr. O. Donner, 1870. Ограничение тремя предками, отцом, дедом и прадедом, встречается в Vâjasaneyi-saṃhitâ, XIX. 36-37.

[302] Существует, однако, большое разнообразие в этих вопросах, в зависимости от различных шакх. Так, согласно Гобхила-шакхе, Пинда Питри-ягнья должна рассматриваться как смартная, а не как шраутная (piṇḍa-pitṛiyajñaḥ khalv asmakkhâkhâyâṃ nâsti); в то время как другие утверждают, что агнимат должен совершать смартную, а шраутагнимат — шраутную Питри-ягнью; см. Gobhilîya Gṛihya-sûtras, стр. 671. На странице 667 мы читаем: anagner amâvasyâ śraddhâ, nânvâhâryam ity âdaraṇiyam.

[303] "Über Todtenbestattung und Opfergebräuche im Veda," в "Zeitschrift der Deutschen Morgenländischen Gesellschaft," vol. ix. 1856.

[304] Âsvalâyana Gṛihya-sûtras IV. 4, 10.

[305] Ману V. 64-65.

[306] Бюлер, Апастамба, "Sacred Books of the East," vol. ii., стр. 138; также "Śrâddhâkalpa," стр. 890. Хотя шраддха предписана в "Gobhilîya Gṛihya-sûtras," IV. 4, 2-3, она не описана там, а в отдельном трактате, Śrâddha-kalpa.

[307] Как означающее пищу, шраддха встречается в śrâddhabhug и подобных словах. Как означающее жертвенный акт, оно объясняется: yatraita kkhraddhayâ dîyate tad eva karma śrâddha śabdâbhidheyam. Pretam pitṛîms kâ nirdiśya bhojya m yat priyam âtmana h śraddhayâ dîyate yatra ta kkhrâddham parikîrtitam. "Gobhilîya Gṛihya-sûtras," стр. 892. Мы также читаем śraddhânvita h śrâddha m kurvîta, "пусть человек совершает шраддху с верой"; "Gobhilîya Gṛihya-sûtras," стр. 1053.

[308] Ману III. 82.

[309] Pitṛîn uddiśya yad dîyate brâhmaṇebhya h śraddhayâ ta kkhrâdd ham.

[310] Âpastamba II. 16, 3, Brâhmaṇâs tv âhavanîyârthe.

[311] L. c. стр. 142.

[312] Ману III. 138, 140.

[313] "Âsv. Gṛihya-sûtras" IV. 5, 8.

[314] Она описана как викрити Парвана-шраддхи в "Gobhilîya Gṛihya-sûtras," стр. 1011.

[315] Одно из различий между актами до и после Сапиндикараны отмечено Саланкаяной: — Sapiṇḍîkaraṇam yâvad rigudarbhai h pitṛikriyâ Sapiṇḍîkaraṇâd ûrdhva m dviguṇair vidhivad bhavet. "Gobhilîya Gṛihya-sûtras," стр. 930.

[316] «Gobhilîya Grihya-sûtras», стр. 1023.

[317] «Grihya-sûtras», под ред. Ольденберга, стр. 83.

[318] Обряд pratyâbdikam ekoddishṭam в годовщину смерти упоминается у Гобхилии, там же, стр. 1011.

[319] «Gobhilîya Grihya-sûtras», стр. 1039.

[320] «Sânkh. Grihya», стр. 83; «Gobh. Grihya», стр. 1024. По мнению некоторых авторитетов, ekoddishṭa называется nava (новый) в течение десяти дней; navamiśra (смешанный) — в течение шести месяцев; и purâṇa (старый) — впоследствии. «Gobhilîya Grihya-sûtras», стр. 1020.

[321] «Gobhilîya», там же, стр. 1032.

[322] «Gobhilîya», там же, стр. 1047.

[323] «Life and Essays», т. II, стр. 195.

[324] Коулбрук добавляет, что в большинстве провинций сроки для этих шестнадцати церемоний и для заключительных погребальных обрядов, называемых Sapiṇḍana, переносятся на более раннее время, и всё завершается на второй или третий день; после чего они снова совершаются в положенное время, но уже в честь всех предков, а не только покойного. Именно это доктор Доннер в своей учёной статье о «Piṇḍapitṛiyajña» (стр. 11) принимает за общее правило.

[325] См. наиболее исчерпывающее рассмотрение этого вопроса, особенно в его отношении к наследственному праву, в лекциях Раджкумара Сарвадхикари «Tagore Law Lectures for 1880», стр. 93.

[326] «Gobhilîya Grihya-sûtras», стр. 892.

[327] Там же, стр. 897.

[328] См. стр. 666 и стр. 1008. Grihyakâraḥ piṇḍapitṛiyajñasya srâddhatvam âha.

[329] Гобхила IV. 4, 3, itarad anvâhâryam. Но комментаторы добавляют: anagner amâvasyâ srâddham, nânvâhâryam. Согласно Гобхиле, в конце каждого Pârvaṇa-srâddha должно совершаться подношение Вайшвадева и подношение Бали; см. «Gobhilîya Grihya-sûtras», стр. 1005, но никакого Вайшвадева при ekoddishṭa-srâddha, там же, стр. 1020.

[330] Там же, стр. 1005-1010; «Nirnayasindhu», стр. 270.

[331] См. Бернелл, «The Law of Partition», стр. 31.

[332] Kalau tâvad gavâlambho mâṃsadânaṃ ka srâddhe nishiddham, Gobhilena tu madhyamâshṭakâyâṃ vâstukarmaṇi ka gavâlambho vihitaḥ, mâṃsa karuśkânvashṭakya srâddhe; Gobhilîya Grihya-sûtra, изд. «Kandrakânta Tarkâlankâra, Vignapti», стр. 8.

[333] Можно всерьёз усомниться, удовлетворяют ли молитвы к мёртвым или за мёртвых какую-либо потребность человеческого сердца. У нас, на «Севере», неприязнь к «открытым проявлениям скорби» не имеет к этому делу никакого отношения. Те, кто отказывается участвовать в таком поклонении, верят и учат, что мёртвые не являются богами и им нельзя помочь нашими молитвами. Разум, а не чувство, препятствует такому поклонению. — Американские издатели.

[334] Более глубокая идея, нежели просто привязанность, вдохновляла этот обычай. Каждый сородич всегда оставался таковым, живой или мёртвый; и поэтому служение мёртвым было священным и необходимым. Шраддхи были приняты как форма исполнения таких обязанностей. Существовало двенадцать видов этого служения: 1. Ежедневное подношение предкам. 2. Шраддха по недавно умершему человеку, ещё не включённому в число Питри. 3. Шраддха, совершаемая ради конкретной цели. 4. Подношение, совершаемое по случаю радостных событий. 5. Шраддха, совершаемая, когда недавно усопший был включён в число Питри. 6. Шраддха, совершаемая в день парван, т. е. в новолуние, восьмой день, четырнадцатый день и полнолуние. 7. Шраддха, совершаемая в собрании для блага учёных мужей. 8. Искупительная. 9. Часть какой-либо другой церемонии. 10. Подношение ради Девов. 11. Совершаемая перед отправлением в путь. 12. Шраддха ради богатства. Шраддхи могут совершаться в собственном доме или в каком-либо уединённом и чистом месте. Количество совершаемых каждый год обрядов теми, кто может себе это позволить, значительно варьируется; но девяносто шесть представляется наиболее распространённым числом. Наиболее ревностно соблюдаются двенадцать обрядов новолуния; четыре обряда Юги и четырнадцать обрядов Ману; двенадцать, соответствующих прохождению солнца через знаки зодиака и т. д. — А. У.

[335] См. «Hibbert Lectures», новое изд., стр. 243-255.

[336] Та же концепция встречается в платоновском диалоге между Сократом и Евтифроном. Философ просит прорицателя сказать, что есть святость и что есть нечестие. «То, что угодно богам, свято, а то, что им не угодно, нечестиво», — быстро отвечает мантис. «Святость — это справедливость», — сказал Сократ; «Является ли вещь святой потому, что они любят её, или они любят её потому, что она свята?» Евтифрон в тревоге поспешил прочь. Он невольно признал, что святость или справедливость стоят выше всех богов; и эту высшую концепцию, эту высшую веру он не осмелился принять. — А. У.

[337] В китайском языке мы находим, что те же три аспекта религии и их тесная взаимосвязь были признаны, как, например, когда Конфуций говорит князю Сун: «Почитай небо (поклонение Девам), чти тени предков (поклонение Питри); если ты будешь делать это, солнце и луна будут соблюдать своё назначенное время (Рита)». Хаппель, «Altchinesische Reichsreligion», стр. 11.

[338] Ригведа I. 164, 46; «Hibbert Lectures», стр. 311.

[339] Ригведа X. 114, 5; «Hibbert Lectures», стр. 313.

[340] Ригведа I. 164, 4.

[341] Τὺ δὲ φρόνημα τοῦ πνεὺματος ζωὴ καὶ εὶρἡνη. См. также Раскин, «Sesame», стр. 63.

[342] Майор Джейкоб, «Manual of Hindu Pantheism», предисловие.

[343] «Life and Letters of Gokulaji Sampattirâma Zâlâ and his views of the Vedânta, by Manassukharâma Sûryarâma Tripâthî». Бомбей, 1881.
Будучи молодым человеком, Гокуладжи, сын достойной семьи, выучил персидский язык и санскрит. Его главным интересом в жизни, посреди весьма успешной политической карьеры, была «Веданта». Небольшое проникновение в это знание, как нам говорят, обратило его сердце к высшим целям, обещая ему свободу от скорби и блаженство — высшую цель всего сущего. Это стало поворотным моментом его внутренней жизни. Когда знаменитый отшельник-ведантист Рама Бава посетил Джунагадх, Гокуладжи стал его учеником. Когда другой отшельник, Парамаханса Саккидананда, проезжал через Джунагадх во время паломничества в Гирнар, Гокуладжи был официально посвящён в тайны Веданты. Вскоре он стал весьма искусен в ней, и на протяжении всей своей жизни, будь то во власти или в опале, вера в доктрины Веданты поддерживала его и делала его, по мнению английских государственных деятелей, образцом того, каким должен быть туземный государственный деятель.

[344] Профессор Кюнен обнаруживает схожую идею в словах, вложенных в уста Иеговы пророком Малахией, I. 14: «Ибо Я — великий Царь, и имя Моё страшно у язычников». «Ссылка, — говорит он, — определённо сделана на поклонение, уже воздаваемое Яхве народами, всякий раз, когда они служат своим собственным богам с истинным благоговением и честным усердием. Даже во Второзаконии поклонение этим другим богам со стороны народов представлено как установление Яхве. Малахия делает шаг вперёд и принимает их поклонение как дань, которая в действительности принадлежит Яхве — Ему, Единственному Истинному. Таким образом, противопоставление между Яхве и другими богами, а впоследствии между одним истинным Богом и воображаемыми богами, уступает здесь место ещё более высокой концепции, согласно которой поклонение Яхве является сущностью и истиной всей религии». «Hibbert Lectures», стр. 181.
A1: Мы полагаем, что нет ни малейших оснований читать Малахию таким образом; любой читатель Ветхого Завета вполне способен судить об этом самостоятельно. — Американские издатели.

[345] Энтузиазм автора увёл его за пределы разумного. Вес, который следует придавать мнению Шопенгауэра по любому религиозному вопросу, можно измерить следующей цитатой: «Самый счастливый момент жизни — это полнейшее забвение себя во сне, а самый жалкий — наиболее бодрствующее и сознательное состояние». — Американские издатели.

[346] «Sacred Books of the East», т. I, «Упанишады», перевод М. М.; введение, стр. lxi.

УКАЗАТЕЛЬ.

A.

Abba Seen river, 192.

Abraiaman, 74.

Abu Fazl, on the Hindus, 75.

Active side of human nature in Europe, 120.

Aditi, meaning of, 215.

Âditya, 158.

Âdityas, 215.

Adrogha, 83.

Aerial gods, 168.

Afghanistan, 159;

 inhabitants of, 189.

Agni, god of fire, 167.

Agni-ignis, fire, 41;

 as a terrestrial deity, 195.

Aitareya Brâhmana, on heaven and earth, 175.

Alexander the Great, 37;

 changes the name of a river, 191.

All-Sacrifice, the, 85.

Alphabet, the, whence derived, 86;

 Ionian and Phœnician, 222;

 two used in Asoka's inscription, 225.

Amitâbha worship, 106.

Anaxagoras, his doctrine, 177.

Ancestors, spirits of, 238;

 worship of, 239.

Animism, 130.

Aurita, 83.

Archæological survey of India, 26.

Arrian, on the Hindus, 73;

 rivers known to, 191.

Aryans, the, our intellectual relatives, 33;

 seven branches of, 41;

 found in Sanskrit literature, 116;

 religion of, 161.

Asmi, I am, 43.

Asoka, king, 96;

 adopts Buddhism, 106;

 author of the first inscriptions, 225;

 language of the same, 234.

Astronomy, ancient, in India, 114;

 in the Veda, 150;

 in China, 151.

Âtman, the Self, 265.

Avatâras of Vishnu, three, 153.

B.

Babylonian division of time, 36;

 influences on Vedic poems, 145;

 on Vedic astronomy, 147;

 zodiac, 158.

Barzôi, 114.

Bastian, on the Polynesian myths, 169.

Bengal, the people of, 55;

 villages of, 65;

 schools in, 80.

Bengali, 161.

Bhagavadgîtâ, 272.

Bhagavat, supreme lord, 272.

Bimetallic currency, 37.

Bhîshma, death of, 83.

Bible, the, Sanskrit words in, 28;

 and the Jewish race, 140.

Bibliographical survey of India, 102.

Books read by ancient nations compared with modern, 137.

Bopp, his comparative grammar, 46.

Brahma sacrifice, 249.

Brahma Samâj, of india, 163.

Brâhmana, 162.

Brâhmanas, on truth, 84;

 as a class, 256.

Buddha and the popular dialects, 96.

Buddhism, chief source of our fables, 27;

 striking coincidences with Christianity, 108;

 its rise, 234.

Burnouf, 115.

C.

Cabul river, 192.

Cæsar, on the Druids and their memorizing, 233.

Canaan, 140.

Карлейль, его мнение об исторических трудах, xvi.

Caste, origin of, 117;

 in the laws of Manu, 117;

 in the Rig-Veda, 117.

Cat, the domestic, its original home, 42.

China, origin of the name, 151;

 chronicles of, 104;

 lunar stations of, 150;

 aspects of religion, 264.

Christian religion, the, and the Jewish race, 35.

Civil service examinations, Indian, 20.

Climatic influences on morals and social life, 120.

Coins of India, 26.

Colebrooke's religious ceremonies, 247.

Commercial honor in India, 82.

Commerce between India and Syria in Solomon's time, 28.

Commercial writing, 225.

Confucius, a hard student, 230.

Conquerors of India, 30.

Coulanges, Professor, his opinion on religious beliefs, 245.

Cunningham's Ancient Geography of India, 192.

Cylinders of Babylon, 139.

D.

Dacoits, 79.

Darwin, 141.

Dawn, the, 173.

Dayânanda's introduction to the Rig-Veda, 104.

Deluge, the, 153;

 in Hindu literature, 154;

 not borrowed from the Old Testament, 157;

 its natural origin, 159.

Departed spirits, 237;

 honors paid to, 240;

 ceremonies to, 246.

Deva, 159;

 the meaning of, 236.

Devapatnîs, wives of the gods, 164.

Devâpi's prayer for rain, 204.

Development of human character in India and Europe, 118.

Dialects in Asoka's time, 106.

Diphthera, 222.

Divi Manes, 240.

Donkey, in the lion's skin, 27;

 in the tiger's skin, 28.

Druids, their memory, 233.

Dyaus and Zeus, 213.

E.

Êabânî, 158.

East, the, our original home, 49.

Ecliptic, Indian, 153.

Education of the human race, 107.

Education in India, by training the memory, 232.

Egyptian hieroglyphics preserved in the alphabet, 36.

Elphinstone, Mountstuart, his opinion of the Hindus, 77.

English officers in India, 69.

English oriental scholars, a list of, 22.

Eos and Ushas, 201.

Esthonian prayer to Picker, the god of thunder, 211.

Euripides, on the marriage of heaven and earth, 177.

Examinations, work produced at, 20.

F.

Fables, migration of, 27.

Falsehood, no mortal sin, five cases of, 89.

Fathers, Hymn to the, 241.

Finite, the, impossible without the infinite, 126.

Fire, names for, 41;

 as a civilizer, 195;

 a terrestrial deity, 195;

 why worshipped, 196.

Five nations, the, 117.

Five sacrifices, religious duties, 249.

Fravashis, in Persia, 240.

Frederick the Great, 34.

Friar Jordanus, opinion of Hindu character, 75.

Funeral ceremonies, 248;

 an earlier worship, 252;

 striking coincidences, 253;

 burial and cremation, 253.

G.

Gainas, language of, 97.

Galileo, his theory, 135.

Ganges, sources of, 96;

 its tributaries, 187.

Gâtaka, 30.

Gâthâs, 107.

Gautama allows a lie, 88.

Germany, study of Sanskrit in, 22.

Gems, the nine, 114.

Gill, Rev. W., myths and songs of the South Pacific, 169;

 savage life in Polynesia, 233.

Gods in the Veda, their testimony for truth, 83;

 the number of, 164;

 river gods and goddesses, 167;

 made and unmade by men, 182;

 growth of a divine conception in the human mind, 198.

Golden Rule, the, 92.

Goethe's West-östlicher Divan, 22.

Gokulaji, the model native statesman, 271.

Grassman, translation of Sanskrit words, 183.

Greek alphabet, age of, 221.

Greek literature, its study and use, 23;

 when first written, 222.

Greek deities, their physical origin, 129.

Greek philosophy our model, 38.

Greek and Latin, similarity between, 40.

Grimm, identification of Parganya and Perûn, 210.

Growth of ancient religions, 128.

Grunau on old Prussian gods, 210.

Guide-books, Greek, 223.

Gymnosophists, Indian, 123.

H.

Hardy, his Manual of Buddhism, 97.

Hastings, Warren, and the Darics, 216;

 opinion of Hindu character, 79.

Hebrew religion, foreign influences in, 145.

Heber, Bishop, opinion of the Hindus, 79.

Heaven and Earth, 169;

 Mâori legend of, 173;

 Vedic legends of, 175;

 Greek legends of, 176;

 epithets for, in Veda, 178;

 as seen by Vedic poets, 178.

Henotheism, 166.

Herodotus, 223.

Hindus, truthful character of, 52;

 the charge of their untruthfulness refuted, 53;

 origin of the charge, 54;

 different races and characteristics of, 55;

 testimony of trustworthy witnesses, 55;

 their litigiousness, 60;

 their treatment by Mohammedan conquerors, 72;

 reason for unfavorable opinion of, 76;

 their commercial honor, 82;

 their real character transcendent, 126;

 their religion, 127;

 sacrifices and priestly rites, 148;

 knowledge of astronomy, 153;

 first acquainted with an alphabet, 224.

Hindustani, 95.

Hiranyagharba, 164.

History, its object and study, 34;

 its true sense, 44.

Hitopadesa, fables of, 110.

Hottentot river names, 188.

Homeric hymns, 140;

 heaven and earth in the, 176.

Human Mind, study of, India important for, 33.

Humboldt Alexander von, on Kâlidâsa, 110.

Hydaspes, 192.

Hydraotis, or Hyarotis, 191.

Hypasis, or Hyphasis, 191.

I.

Idâ, 156.

Idrisi, on the Hindus, 74.

Ijjar, April-May, 158.

India, what it can teach us, 19;

 a paradise, 24;

 its literature a corrective, 24;

 past and present aspects of, 25;

 its scientific treasures, 25;

 a laboratory for all students, 32;

 its population and vast extent, 142.

Indra, god of the wind, the Vedic Jupiter, 83;

 the Aryan guide, 116;

 the god of the thunderstorm, 168;

 as creator, 180;

 the principal god of the Veda, 198;

 peculiar to India, 201.

Indus, The river, 167.

Infinite, The, 126.

Inner Life, Influence of Indian literature upon our, 24.

Inscriptions in India, 225.

Ionians, The, their alphabet, 222;

 first writing, 223.

I-tsing, his visit to India, 229;

 his account of Buddhist priests, 229;

 of education, 230;

 of perfection of memory, 231;

 of Brahmans, 231.

Izdubar, or Nimrod, the poem of, 158.

J.

Jehovah, 200.

Jews, The, as a race, 36;

 their religion as related to Oriental religions, 36;

 necessary to a study of the Christian religion, 35;

 the beginning and growth of their religion, 128.

Jones, Sir William, his voyage to India, 49;

 his dreams become realities, 50.

Joshua's battle, 200.

Journals, Sanskrit, now published in India, 98.

Judgment of Solomon, 30.

Junâgadh, 271.

Jupiter, 201.

Jumna, the river, 190.

Jurisprudence in India, 30.

Justice of the Indians, 74.

K.

Kâlidâsa, the poet, his age, 110;

 plays of, 111.

Kamal-eddin Abd-errazak, on the Hindus, 75.

Kausika, punished for truthfulness, 89.

Kanishka, the Saka king, 106.

Kanjur, the women and the child in the, 29.

Kâthaka, or reader, 158.

Kathenotheism, 166.

Keshub Chunder Sen, his grandfather, 59.

Kînas, or Chinese, 151.

Koran, oaths on, 70.

Krumu, 185.

Kshatriyas, 232.

Ktesias, on the justice of the Indians, 72.

Ktisis, 223.

Kubhâ, 185.

Kullavagga, quotation from the, 96.

Kuenen, Professor, on worship of Yahweh, 272.

L.

Ladak, 192.

Lakshmana, 86.

Lares familiares in Rome, 240.

Lassen, 151.

Law books of India, 30.

Life, Indian and European views of, 121;

 beautiful sentiments of, from Hindu writings, 124;

 a journey, 120.

Law of Nature, 263.

Laws of Manu, 111.

Liberal, The, Keshub Chunder Sen's organ, 99.

Liberal education, the elements of, 38.

Lightning, son of Parganya, 205.

Literature, written, 224.

Lituania, 209;

 its language, 209;

 its god of rain, 210;

 prayer to the same, 211.

Logographi, 223.

Lost Tribes, The, of Israel, 159.

Ludlow on village schools in India, 80.

Ludwig, translation of Sanskrit words, 187.

Lunar stations, 150.

Lunar zodiac, 147.

M.

Mahâbhârata, an epic poem, speaks for the truth, 88;

 yet recited, 99.

Mahmud of Gazni, 72.

Maine, Sir Henry, 65.

Malcolm, Sir John, on the Hindus, 55.

Manâ, A golden, 146.

Mânavas, The laws of, on evil-doers, 93.

Mangaia, 170.

Manning, Judge, 173.

Manu, his code of laws, 30;

 their true age, 111;

 his connection with the deluge, 155.

Manuscripts, the first collectors of, 224.

Mâori Genesis, 173.

Maruts, the storm-gods, 199.

Mâui, son of Ru, 171;

 legend of, 171;

 its origin, 173.

Megasthenes on village life, 65;

 on Hindu honesty, 72.

Melanippê, 177.

Memory, power of, 232.

Metamorphic changes in religions, 128.

Mill, History of India, 59;

 estimate of Hindu character, 60.

Mina, its weight, 125.

Mitra, 156;

 invoked, 215.

Modern Sanskrit literature, 107.

Mohammedans, their opinion of the Hindus, 75;

 the number of sects, 76;

 treatment of Hindus, 90.

Monotheism in the Veda, 164.

Morality, our, Saxon, 38.

Moral depravity in India, 93.

Munro, Thomas, Sir, opinion of Hindus, 61.

Müller, Max, his teachers, 45;

 intercourse with Hindus, 81;

 opinion of their character, 82.

N.

Nakshatras, The twenty-seven, 148.

Naktâ and Nyx, 201.

Nala, 110.

Native scholars, 81.

Nearchus, 225.

New and Full-Moon Sacrifices, 252.

New Testament, Revised Edition, 141.

Newspapers, Sanskrit, 98.

Nine gems or classics, 115.

Northern conquerors, 106.

Numerals in Sanskrit, 46.

O.

Oath, Taking an, in village communities, 68;

 its understanding by the Hindus, 69;

 fear of punishment connected with, 70.

Old Testament, 140.

Ophir, 28.

Orange River, 188.

Oriental scholars, names and work hardly known, 22.

Orissa, 96.

Orme, 60.

Orpheus and Ribhu, 201.

Ôs, ôris, 44.

Oude, 189.

Ouranos, 213.

P.

Pahlavi, translation of the Pañkatantra into, 115.

Palestine, 33.

Pâli dialect, 107.

Pandits, 57;

 Professor Wilson on the, 58.

Panini, 230.

Pañkatantra, 114.

Papyros, 224.

Parganya, 202;

 hymn to, 205;

 derivation of name, 207.

Pârvana Srâddha, 260.

Periegesis, 223.

Periodos, 223.

Periplus, or circumnavigations, 222.

Perjury, common in India, 71.

Pérkons, thunder, 210.

Perkuna, 212.

Perkunas, Lituanian god of thunder, 210.

Perkuno, 212.

Persians, what we owe to, 36.

Petersburgh Dictionary, 183.

Phœnicians, what we owe to, 36;

 their letters, 222.

Pinda-pitriyagña, 251.

Pipal tree, 50.

Pitris, the fathers, 239;

 invoked, 241.

Pitriyagña-sacrifices, 248.

Plato, 142.

Pliny, Indian rivers known to, 191.

Political communities, 31.

Polytheism, the kind of, in the Veda, 165.

Positivist sentiments of a Brâhman, 87.

Primitive man, 133.

Prayers for rain, 205;

 for the dead, 262.

Prometheus and Pramantha, 195.

Proto-aryan language, 43.

Ptolemy, 36.

Pumice-stone, 171.

Punjab, the, rivers of the, 183.

Purânas, 162.

R.

Raghu, 86.

Rajendralâl Mitra, on sacrifices, 251.

Râma, on truth, 87.

Râma Bâvâ, the anchorite, 271.

Râmâyana, the plot of, 86;

 yet recited, 99.

Rawlinson, Sir Henry, 158.

Readers not numerous in ancient or modern times, 141.

Recitation of the old epics in India, 99.

Religion, its home in India, 31;

 our debt to Oriental religions, 36;

 its transcendent character, 126;

 metamorphic changes in, 128;

 began in trust, not in fear, 197.

Rémusat on the Goths, 104.

Renaissance period in India, 110.

Revival of religion in India, 270.

Ribhu and Orpheus, 201.

Rig-Veda, editions of, now publishing, 98;

 known by heart, 99;

 a treasure to the anthropologist, 134;

 character of its poems, 143;

 its religion primitive, 144;

 compliment to the author for his edition of, 163;

 the number of hymns in, 163;

 age of the oldest manuscripts, 221;

 total number of words in, 228;

 how transmitted, 231.

Ringold, Duke of Lituania, 209.

Rishis, The Vedic, 168;

 question of earth's origin, 180;

 their intoxicating beverage, 243.

Rita, the third Beyond, 263.

Rivers, as deities, 182;

 hymn to, 183;

 names of, in India, 185.

River systems of Upper India, 188.

Robertson's Historical Disquisitions, 60.

Ru, the sky-supporter, 170;

 his bones, 171;

 why pumice-stone, 173.

Rückert's Weisheit der Brahmanen, 22.

Rudra, the howler, 199.

S.

S, pronounced as h, in Iranic languages, 189.

Sacrifices, priestly, 148;

 daily and monthly, 248.

Sakas, invasion of the, 104.

Sakuntalâ, her appeal to conscience, 90.

Sanskrit language, its study differently appreciated, 21;

 use of studying, 23;

 its supreme importance, 39;

 its antiquity, 40;

 its family relations, 40;

 its study ridiculed, 45;

 its linguistic influence, 46;

 its moral influence, 47;

 a dead language, 96;

 early dialects of, 96;

 still influential, 97;

 scholars' use of, 98;

 journals in, 96;

 all living languages in India draw their life from, 100.

Sanskrit literature, human interest of, 95;

 the literature of India, 99;

 manuscripts existing, 102;

 divisions of, 104;

 character of the ancient and the modern, 107;

 known in Persia, 113;

 a new start in, 115;

 its study very profitable, 275.

Satapatha Brâhmana, 91.

Schopenhauer, on the Upanishads, 273.

Seasons, how regulated, 148.

Self-knowledge, the highest goal of the Veda, 125.

Sindhu, the Indus river, 183;

 address to, 184;

 meaning of, 189.

Sleeman, Colonel, his rambles and recollections, 60;

 his life in village communities, 63;

 his opinion of Hindus, 67.

Solar myths, 216.

Solomon's judgment compared, 29.

Spencer, Herbert, on ancestor worship, 239;

 his misstatement corrected, 240.

Srâddhas, or Love Feasts, 248;

 to the departed, 254;

 their source, 257;

 their number, 258;

 striking resemblance, 261.

Sudâs, 200.

Sun, the central thought in Aryan mythology, 216.

Sûrya, god of the sun, 168.

T.

Tamil, 95.

Tane-Mahuta, forest-god, 174.

Târâs, the stars, 151.

Terrestrial gods, 169.

Teutonic mythology, 166.

Theogony, 235.

Thôrr, 166.

Three beyonds, 220.

Thsin dynasty, 152.

Thugs, 63.

Tortoise, the story of the, 154.

Towers of Silence, 22.

Towns, names of, in India, 189.

Troy, siege of, 172.

Truth, root meaning in Sanskrit, 82.

Truthfulness, a luxury, 91.

Turanian invasion, 104.

Two women and child, story of, 29.

Tŷr and Tin, 213.

U.

Ugvis, Lithuanian, 41.

Universities, the object of their teaching, 19.

Untruthfulness of the Hindus, 53.

Upanishads, 267;

 their beauty, 273.

Uranos and Varuna, 201.

Urvasi, 110.

Ushas and Eos, 202.

Uttarapaksha, 136.

V.

Vaga, 183;

 as plural, 184.

Vaisvadeva, offering, 249.

Vaisya, a, 162.

Vak, wife of Vata, 165.

Vâlmîki, the poet, 100.

Varâhamihara, 112.

Varuna, 156;

 hymns to, 204.

Vasishtha, on righteousness, 93.

Vata, the wind, 200;

 and Wotan, 201.

Veda, their antiquity, 101;

 silly conceptions, 118;

 religion of, 129;

 necessary to the study of man, 133;

 objections to, 135;

 native character of, 159;

 lessons of, 161;

 use of their study, 162;

 character of their poetry, 182;

 knowledge of God progressive in, 194;

 their hymns, a specimen, 205;

 their gods, number of, 219;

 meaning of their names, 220;

 three periods in their literature, 234;

 three religions in, 236.

Vedic Mythology, its influence, 27;

 contrasts, 169.

Veda-end, 267.

Vedânta philosophy, 265;

 the present religion in India, 269;

 its prevalence, 270;

 commended to students, 271;

 its highest knowledge, 273.

Vidâla, cat, 42.

Vihâras, or colleges, the ancient, 26.

Vikramâditya, 110;

 his varied experience, 113.

Village communities in India, 64;

 large number of, 65;

 morality in, 67.

Visvakarman, 157.

Vyâsa, the poet, 100.

W.

Warriors, native and foreign, 116.

Waters, divers gods of the, 167.

Weasel and the woman, 28.

Wilson, Prof., on the Hindus, 57.

Witnesses, three classes of, 69.

Wolf, F. A., his questions, 221;

 his dictum, 223.

Workingmen, 116.

Worship of the dead, 240.

Wotan and Vata, 201.

Writing unknown in ancient India, 226.

X.

Xanthos, the Lydian, 223.

Y.

Yag, ishta, 208.

Yagñadattabadha, 110.

Yâgñavalkya, on virtue, 92.

Yahweh, worship of, 272.

Yama, lord of the departed, 85;

 on immortality, 86;

 invoked, 242;

 as the first man, 242;

 dialogue on death, 267.

Yâska, division of the Vedic gods, 168.

Yueh-chi, The, and the Goths, 104.

Z.

Zeus, 129;

 the survivor of Dyaus, 213;

 the interval between, 235.

Zeus, Dyaus, and Jupiter, 198.

Zimmer, Prof., on polytheism, 166;

 translation of Sanskrit words, 185.

Zodiacal signs, known to Sanskrit astronomers, 114.

Zodiac, The Babylonian, 147.

Zoroastrianism, 31.

КНИГИ В

СТАНДАРТНОЙ БИБЛИОТЕКЕ.

ИХ ИСТИННАЯ ЦЕННОСТЬ.

МНЕНИЯ КРИТИКОВ.

I.

Жизнь Кромвеля.

NEW YORK SUN:

«Биография мистера Худа — настоящее благо для массы читателей, поскольку она даёт более верное представление о великом полководце, чем любая из опубликованных кратких биографий, сравниваем ли мы её с трудами Саути, Гизо или даже Форстера».

PACIFIC CHURCHMAN, Сан-Франциско:

«Самая объективная и самая читабельная из многочисленных биографий Кромвеля».

GOOD LITERATURE, Нью-Йорк:

«Если все эти книги окажутся такими же свежими и читабельными, как „Кромвель“ Худа, литературное достоинство серии будет столь же высоким, сколь низка её цена».

NEW YORK DAILY GRAPHIC:

«„Кромвель“ Худа — превосходное жизнеописание великого Протектора. Кромвель был героическим слугой возвышенного дела. Полный очерк о человеке и эпохе».

CHRISTIAN UNION, Нью-Йорк:

«Ценная биография Кромвеля, рассказанная с интересом в каждой части и с такой лаконичностью и мастерством в расположении материала, что выдающиеся события становятся понятны всем».

SCHOOL JOURNAL, Нью-Йорк:

«Стиль мистера Худа приятен, ясен и плавен, он хорошо излагает и отстаивает своё мнение».

EPISCOPAL RECORDER, Филадельфия:

«Замечательная и талантливая Жизнь Оливера Кромвеля, о которой мы можем без колебаний отозваться с похвалой».

NEW YORK TELEGRAM:

«Полна той информации, которой любят освежить свои знания даже начитанные люди».

INDIANAPOLIS SENTINEL, Индиана:

«Книга представляет глубокий интерес. Стиль хороший, анализ глубокий, и она значительно прибавит автору славы как способному биографу».

THE WORKMAN, Питтсбург, Пенсильвания:

«Эта книга рассказывает историю жизни Кромвеля в увлекательной манере. Читается как роман. Бумага и печать очень привлекательны».

NEW YORK HERALD:

«Книга представляет глубокий интерес. Стиль хороший, анализ глубокий».

II.

Наука в коротких главах.

JOURNAL OF EDUCATION, Бостон:

«„Наука в коротких главах“ удовлетворяет растущую потребность большого класса занятых людей, у которых нет времени обращаться к научным трактатам. Написана ясным и простым стилем. Очень интересна и поучительна».

ACADEMY, Лондон, Англия:

«Мистер Уильямс представил эти научные темы популярному уму с большой ясностью и силой. Её можно с пользой прочитать тем, у кого нет специальной научной подготовки».

RELIGIOUS TELESCOPE, Дейтон, Огайо:

«Она исторична, научна и жива. Книга глубоких практических размышлений, которую хочется прочитать внимательно, а затем прочитать снова».

NEW YORK SCHOOL JOURNAL:

«Том прикладной науки, интересный не только как абстрактный предмет, но и ценный своими ясными объяснениями повседневной науки. О профессоре Уильямсе как авторитете в таких вопросах нет нужды комментировать. Он уже имеет славу научного писателя, которая не нуждается в рекомендациях».

PALL MALL GAZETTE, Лондон, Англия:

«Оригинальна и имеет научную ценность».

GRAPHIC, Лондон:

«Ясная, простая и полезная».

CANADA BAPTIST, Торонто:

«Богатая книга по удивительно низкой цене. Стиль живой и простой. Каждая глава содержит то, что мы все хотим знать».

NEWARK DAILY ADVERTISER, Нью-Джерси:

«Как просветитель эта книга стоит года обучения, и она проникнет туда, куда не могут проникнуть школы высокого уровня. Для такой книги двадцать пять центов кажутся смехотворной суммой».

Дж. У. БЭШФОРД, Оберндейл, Массачусетс:

«Изумительная книга, такая же увлекательная, как Диккенс, к которой можно обращаться как к авторитету наравне с Британникой, и даже более полная практических советов, чем статьи последней. Я не знаю, как вы можете печатать её 300 страниц за 25 центов».

AMERICAN, Филадельфия:

«Труд мистера Уильямса — практический компендиум».

III.

Американский юморист.

COMMERCIAL GAZETTE, Цинциннати, Огайо:

«Она тонко критична и признательна; чрезвычайно острая и необычайно занимательная от начала до конца».

CHRISTIAN INTELLIGENCER, Нью-Йорк:

«Книга приятного чтения, с достаточным блеском, чтобы вылечить любого от хандры».

CONGREGATIONALIST, Бостон:

«Они основаны на значительном изучении этих авторов, имеют высоко признательный тон и показывают восприимчивость к американскому юмору, что всё ещё является редкостью среди англичан».

SALEM TIMES, Массачусетс:

«Ни один писатель в Англии не был во всех отношениях более квалифицирован для написания книги об американских юмористах, чем Хейвис».

CHRISTIAN JOURNAL, Торонто:

«Мы были особенно позабавлены главой о бедняге Артемусе Уорде, которую читали в железнодорожной поездке. Мы боимся, что наши попутчики подумали, что с нами что-то не так, ибо мы смеялись, вопреки всем попыткам сохранить степенный вид».

OCCIDENT, Сан-Франциско:

«Эта книга — приятное чтение, с достаточным блеском — поскольку сам автор остроумен — чтобы вылечить от „хандры“».

DANBURY NEWS, Коннектикут:

«Мистер Хейвис даёт краткий библиографический очерк каждого писателя, упомянутого в книге, анализ его стиля и классифицирует каждого в отдельный тип, отличный от других. Он представляет обильные выдержки из их работ, делая книгу занимательной».

CENTRAL BAPTIST, Сент-Луис:

«Прочтение этого тома даст читателю более верное представление о обсуждаемом характере, чем он, вероятно, получил бы от чтения их биографий. Лекция аналитична, проницательна, сжата, остра и откровенна. Книга стоит своей цены и с лихвой окупит чтение».

SCHOOL JOURNAL, Нью-Йорк:

«Сжата и кратка, как сама душа остроумия».

INDIANAPOLIS SENTINEL, Индиана:

«Она представляет, в прекрасном оформлении, остроумие и мудрость Вашингтона Ирвинга, Оливера У. Холмса, Джеймса Р. Лоуэлла, Артемуса Уорда, Марка Твена и Брета Гарта, и делает это con amore».

THE MAIL, Торонто, Онтарио:

«Преподобный Г. Р. Хейвис — писатель, слишком хорошо известный, чтобы нуждаться в похвале с нашей стороны, по крайней мере, за свой литературный стиль. Общий результат таков, что ни одна страница не отталкивает нас, и ни одно предложение не утомляет. Мы обнаруживаем, что нас приятно ведут именно тем путём, которым мы хотим идти; все наши любимые моменты вспомнены, все наши собственные излюбленные фразы восхвалены, и всё лучшее у каждого писателя выдвинуто вперёд, чтобы освежить память. В конце концов, книга — самый приятный спутник».

LUTHERAN OBSERVER, Филадельфия:

«Своеобразный стиль, ментальный характер и секрет успеха каждого из этих выдающихся писателей представлены с большой ясностью и проницательностью».

IV.

Жизни знаменитых сапожников.

WESTERN CHRISTIAN ADVOCATE, Цинциннати:

«Когда мы впервые взяли в руки этот том, мы были удивлены, что кто-то вообще попытался создать книгу именно с такой формой и названием. Но по мере чтения её страниц мы были гораздо больше удивлены, обнаружив, что они изобилуют интересом и наставлением. Она должна продаваться десятками тысяч».

PRESBYTERIAN OBSERVER, Балтимор:

«Автор этой книги хорошо понимает, как писать биографии — дар, дарованный лишь немногим».

NEW YORK HERALD:

«Сыны Святого Криспина всегда славились независимостью мышления в политике и религии; и мистер Винкс написал очень читабельный отчёт о жизнях наиболее известных представителей этого ремесла. Книга весьма интересна».

DANBURY NEWS, Коннектикут:

«Стандартная библиотека была обогащена этим дополнением».

LITERARY WORLD, Лондон:

«Страницы содержат много интересного материала — примечательные эпизоды опыта и истории».

BOSTON GLOBE:

«Ценная книга, содержащая много интересного материала и поощрение к самопомощи».

CHRISTIAN STANDARD, Цинциннати:

«Она вдохновит на благородные амбиции и может спасти многие жизни от неудачи».

CHRISTIAN SECRETARY, Хартфорд, Коннектикут:

«Написана в живой и популярной манере. Полна интереса».

EVANGELICAL MESSENGER, Кливленд:

«Каждый может читать книгу с интересом, но молодые люди получат особую пользу от её прочтения».

LEICESTER CHRONICLE, Англия:

«Труд глубочайшего интереса и исключительных способностей».

COMMERCIAL GAZETTE, Цинциннати:

«Одна из самых популярных книг, изданных в последнее время».

CENTRAL METHODIST, Кентукки:

«Это избранный труд — полный фактов и биографий. Он будет прочитан с интересом, особенно тем большим классом, чьи шило и молоток обеспечивают человеческую семью подошвами для их ног».

THE WESTERN MAIL, Англия:

«Написана со вкусом и тактом, в изящном, лёгком стиле. Книга, наиболее интересная для молодёжи».

CHRISTIAN GUARDIAN, Торонто:

«Это отличная книга».

EVANGELICAL CHURCHMAN, Торонто:

«Это очень интересная книга, написанная в очень популярном стиле».

V.

Флотсам и джетсам.

SATURDAY REVIEW, Англия:

«Занимательная и читабельная... Среди успешных книг этого порядка должна быть классифицирована та, которую мистер Боулз недавно предложил публике».

NEW YORK WORLD:

«Эта серия размышлений, некоторые философские, другие практические, и многие юмористические, составляет весёлый и полезный томик, ставший ещё более ценным благодаря своему указателю».

CENTRAL METHODIST, Кэттлсбург, Кентукки.

«Это роман о море, и одна из самых читабельных и приятных книг сезона».

LUTHERAN OBSERVER, Филадельфия:

«Груз на этом обломке должен был быть выше всякой оценки по стоимости. Сколько может быть „джетсама“, мы не можем сказать, но то, что мы видели, — всё „флотсам“, и оно будет плавать и найдёт свой путь в обогащающем влиянии к тысячам сердец и домов».

NEW YORK HERALD:

«Это умная книга, полная причудливых концепций и глубоких размышлений. Здесь много занимательных и оригинальных мыслей, и „Флотсам и джетсам“ действительно стоит прочитать».

CHRISTIAN ADVOCATE, Нэшвилл, Теннесси:

«Многие комментарии автора весьма остры, и их личный тон придаст им дополнительный колорит».

METHODIST RECORDER, Питтсбург, Пенсильвания:

«В дополнение к описанным очаровательным инцидентам, она буквально сверкает свежими и оригинальными мыслями, которые не могут не заинтересовать и не принести пользу».

GOOD LITERATURE, Нью-Йорк:

«...Никогда не перестаёт развлекать и интересовать, и одна из самых приятных особенностей книги в том, что можно открыть её наугад и быть уверенным, что найдёшь что-то оригинальное и читабельное».

HERALD AND PRESBYTER, Цинциннати, Огайо:

«Его манера рассказывать историю своих разнообразных наблюдений и опытов, с сопровождающими размышлениями, настолько легка и фамильярна, что придаёт его страницам очарование, которое делает почти невозможным отложить книгу, пока она не будет прочитана до конца».

NEW YORK LEDGER:

«Она совершенно выходит за рамки обычного метода книг о путешествиях и будет по достоинству оценена теми, кто любит кусочки тихого юмора и пикантные зарисовки людей и вещей в яхтенном путешествии».

NEW YORK STAR:

«Не слишком глубокая для развлечения, и всё же приятно наводящая на размышления. Том умных изречений».

CHRISTIAN SECRETARY, Хартфорд, Коннектикут:

«Это книга, которую стоит прочитать... полная мысли».

PRESBYTERIAN JOURNAL, Филадельфия:

«Живая, оригинальная, вдумчивая книга. На тонкую нить морского путешествия она нанизывает сжатые мысли оригинального ума по многим предметам. Стиль настолько пикантен, что читаешь с интересом, даже когда не одобряешь».

CHRISTIAN INTELLIGENCER, Нью-Йорк:

«Никто не может провести час или два в галерее графических зарисовок мистера Боулза, не будучи настолько глубоко впечатлённым их оригинальностью концепции и живым, пикантным выражением, чтобы не говорить о них другим».

VI.

Магистрали литературы.

NATIONAL BAPTIST, Филадельфия:

«Книга, полная мудрости; чрезвычайно яркая и практичная».

PACIFIC CHURCHMAN, Сан-Франциско:

«Лучший ответ, который мы видели на общий и самый озадачивающий вопрос: „Что мне читать?“ Учёная и прекрасная».

DANBURY NEWS:

«Её подсказки, правила и указания по чтению — как раз то, что сейчас нужно тысячам людей».

CHRISTIAN WITNESS, Ньюмаркет, Нью-Гэмпшир:

«Ясная, сжатая, элегантная по стилю. Благо для молодых студентов, удовольствие для учёных».

NEW YORK HERALD:

«Мистер Дэвид Прайд, автор „Магистралей литературы; или, Что читать и как читать“, — эрудированный шотландец, который с большим успехом преподавал в Эдинбурге. Его советы о лучших книгах и лучшем методе их освоения ценны и, вероятно, окажутся весьма практически полезными».

NEW YORK TABLET:

«Это наиболее полезный и интересный труд. Он состоит из статей, в которых автор предлагает правила, с помощью которых читатель может обнаружить лучшие книги и получить возможность изучать их должным образом».

VII.

Календарь Колина Клаута.

LEEDS MERCURY, Англия:

«Лучшие образцы популярных научных изложений, с которыми нам когда-либо доводилось сталкиваться».

NEW YORK NATION:

«Очарование таких книг не в последнюю очередь усиливается, когда, как в данном случае, добавлены несколько штрихов местной истории, обычаев, слов и мест».

AMERICAN REFORMER, Нью-Йорк:

«Безусловно, нет никакого ухудшения качества книг Стандартной библиотеки. Эта книга состоит из коротких глав по естественной истории, написанных в лёгком, увлекательном стиле, дающих редкую и ценную информацию о деревьях, растениях, цветах и животных. Такие книги должны иметь широкое распространение за пределами списка постоянных подписчиков. Некоторые будут критиковать склонность автора приписывать удивительные вещи, которые встречаются в этих растениях, животных и т. д., долгому процессу развития, а не Божественному вмешательству. Но информация от этого не становится менее ценной, каким бы ни был процесс этих развитий».

ВЕЛИКАЯ ЖЕРТВА.

Аналитическая конкорданция Янга

СНИЖЕНА ДО $2.50,

НА ОГРАНИЧЕННОЕ ВРЕМЯ.

Доктор Янг не может вынести, чтобы этот великий труд всей его жизни судили по неавторизованным изданиям, которыми наводнён американский рынок. Эти издания, как он чувствует, наносят его работе и американской публике большую несправедливость.

Чтобы американцы могли увидеть работу в том виде, как она напечатана под его наблюдением и с его собственных пластин, он продаст несколько тысяч экземпляров по

Великая денежная жертва.

Продажа по сниженным ценам начнётся 1 марта 1883 года и продлится до тех пор, пока тысячи экземпляров, выделенных для этой продажи, не будут исчерпаны. Это авторизованное, последнее исправленное и полное издание — во всех отношениях тот же шрифт, бумага, переплёт и т. д., что мы продавали по более высоким ценам.

Это жгучий позор, что великий труд всей жизни одного из самых выдающихся учёных, труд, признанный как в Европе, так и в Америке одним из самых трудоёмких и важных, которые произвёл этот век, охватывающий почти 1100 больших страниц кварто, каждая из которых больше и содержит больше материала, чем «Полный словарь Вебстера», должен обернуться большой финансовой потерей для своего автора!

Этот великий труд продаётся в Англии по $9, а теперь импортируется и продаётся в Америке по $2.50!!

Заказы будут выполняться в порядке их получения до момента исчерпания запаса.

Великая конкорданция Янга.

НЕ БУДЬТЕ ОБМАНУТЫ.

Существует только одно авторизованное и правильное издание конкорданции Янга, продаваемое в Америке. Каждый экземпляр этого издания имеет на титульном листе слова «Authorized Edition», а в нижней части страницы — оттиск

Нью-Йорк: Funk & Wagnalls. Эдинбург: George Adam Young & Company.

Все экземпляры, независимо от того, кем они проданы, на которых нет этих слов, напечатанных на титульном листе, напечатаны на неуклюжих пластинах, сделанных покойной American Book Exchange.

Доктор Янг говорит: «Это неавторизованное американское издание — оскорбление американской публике и мне, содержащее грубые ошибки».

Преподобный доктор Джон Холл говорит:

«Аналитическая конкорданция доктора Роберта Янга достойна всей жизни труда, который он на неё потратил. Я глубоко сожалею, что его естественное и справедливое ожидание некоторого возврата от её продажи по эту сторону океана не реализовано; и я надеюсь, что чувство справедливости к самому кропотливому автору приведёт многих покупателей к выбору издания, которое одобряет доктор Янг — издания Messrs. Funk & Wagnalls, с которыми доктор Янг сотрудничает в выпуске здесь лучшего издания.

Нью-Йорк.

ДЖОН ХОЛЛ.»

Не будьте обмануты искажениями фактов. Настаивайте, чтобы ваш книготорговец предоставил вам авторизованное издание.

СНИЖЕННЫЕ ЦЕНЫ:

1100 quarto pages (each larger than a page in Webster's Unabridged Dictionary), Cloth,
$250

Sheep
  400

French im. morocco
  450

Отправляется бесплатно почтой.

FUNK & WAGNALLS, 10 & 12 Dey Street, New York.