Элис М. Бэкон

В СТРАНЕ БОГОВ. 12-й формат, 1,50 долл.

JAPANESE GIRLS AND WOMEN. 16mo, $1.25.
In Riverside Library for Young People. 16mo,
75 cents.

Праздничное издание. С 12 полностраничными цветными иллюстрациями и 43 контурными рисунками японских художников. Формат in-crown 8vo, с золотым обрезом, 4,00 долл.

A JAPANESE INTERIOR. 16mo, $1.25. In Riverside
School Library. 16mo, 60 cents, net.

ИЗДАТЕЛЬСТВО HOUGHTON MIFFLIN COMPANY Бостон и Нью-Йорк

ЯПОНСКИЕ ДЕВУШКИ И ЖЕНЩИНЫ

АВТОР: ЭЛИС МЕЙБЛ БЭКОН ПЕРЕРАБОТАННОЕ И ДОПОЛНЕННОЕ ИЗДАНИЕ

БОСТОН И НЬЮ-ЙОРК HOUGHTON MIFFLIN COMPANY The Riverside Press Cambridge

Авторское право, 1891, 1902, ЭЛИС МЕЙБЛ БЭКОН.

Все права защищены.

СТЕМАТЦ, МАРКИЗЕ ОЯМА, ВО ИМЯ ДРУЖБЫ НАШЕГО ДЕВУШЕСТВА, НЕИЗМЕННОЙ И НЕПОКОЛЕБИМОЙ ПЕРЕД ЛИЦОМ ПЕРЕМЕН И РАЗЛУК НАШИХ ЗРЕЛЫХ ЛЕТ, ЭТА КНИГА ПОСВЯЩАЕТСЯ С ЛЮБОВЬЮ.

СОДЕРЖАНИЕ.

CHAPTERPAGE
I. Childhood1
II. Education37
III. Marriage and Divorce57
IV. Wife and Mother84
V. Old Age119
VI. Court Life138
VII. Life in Castle and Yashiki169
VIII. Samurai Women196
IX. Peasant Women228
X. Life in the Cities262
XI. Domestic Service299
XII. Within the Home327
XIII. Ten Years of Progress371
Appendix423
Index473

ПРЕДИСЛОВИЕ К ПЕРЕРАБОТАННОМУ ИЗДАНИЮ.

Представляя переработанное издание книги, которая находилась в руках публики более десяти лет, мне почти нечего добавить к тому, что уже было сказано в первоначальном предисловии. Однако работа в том виде, в каком она была опубликована ранее, всегда казалась мне, автору, незавершенной, поскольку глава о бытовых обычаях, необходимая для полноты замысла, была опущена, так как ее невозможно было написать в Америке.

Этот недостаток теперь устранен, и глава «В доме» содержит дополнительные материалы, необходимые для завершения картины жизни японской женщины. Кроме того, была проведена тщательная переработка всей книги, а темы, обсуждаемые в каждой главе, были актуализированы с помощью примечаний в Приложении. Читатель найдет ссылки на эти примечания в тексте, отмеченные звездочками.

Наконец, была добавлена вторая дополнительная глава, в которой предпринята попытка проанализировать текущие условия. По своему характеру эта глава представляет собой лишь беглый обзор прогресса за десять лет. Нелегко судить о текущих условиях. Необходима некоторая перспектива, чтобы убедиться, что видишь вещи в их правильных пропорциях. Поэтому я с некоторым колебанием предлагаю публике результат двухлетнего опыта наблюдения за нынешним положением дел. Если последующие события покажут, что мои наблюдения были неверны, я могу лишь сказать, что написанное мною — это «вещи, какими я их вижу», и оно не претендует на то, чтобы быть «вещами, какими они являются на самом деле».

В заключение я хотела бы еще раз поблагодарить друзей, чьи имена упоминаются в предыдущем предисловии, и добавить к ним имена г-на Х. Сакураи, а также г-на и г-жи Сэйдзиро Сайто, которые оказали мне неоценимую помощь в сборе материала.

Э. М. Б.

Нью-Хейвен, Коннектикут, ноябрь 1902 г.

ПРЕДИСЛОВИЕ К ПЕРВОМУ ИЗДАНИЮ.

Новому автору, по-видимому, необходимо оправдать свою смелость, предлагая публике еще один том на тему, о которой уже так много написано, как о Японии. В области, занятой Гриффисом, Морсом, Гри, Лоуэллом и Рейном, в какой неизведанный уголок может надеяться проникнуть женщина? Это вопрос, который будет задан, и на который, соответственно, автор должен ответить.

Хотя Япония в целом была тщательно изучена и хотя о стране и ее народе было собрано много разнообразной информации, одна половина населения осталась совершенно незамеченной, упомянутой лишь вскользь или вовсе понятой неверно. Именно об этой забытой половине я и написала, надеясь, что вся ткань японской общественной жизни будет лучше понята, когда женщины страны, а значит, и дома, которые они создают, станут более известны и понятны.

Причина, по которой японская домашняя жизнь так мало понятна иностранцам, даже тем, кто долго жил в Японии, заключается в том, что японец под маской откровенности и прямоты скрывает непроницаемую сдержанность в отношении всех тех личных дел, которые, как он считает, ни в малейшей степени не касаются его иностранного гостя. Только жизнь в самом доме может показать, чем может быть японский дом; и только благодаря близкому общению — на которое не может надеяться ни один иностранец-мужчина — с самими японскими дамами можно многое узнать о мыслях и повседневной жизни лучших японских женщин.

Мне необычайно повезло: я удостоилась чести долгой и близкой дружбы с рядом японских дам, которые говорили со мной так же свободно и показывали детали своей жизни так же открыто, как если бы нас связывали самые близкие родственные узы. Через них, и только через них, я смогла изучить жизнь с точки зрения утонченных и образованных японских женщин и нашла это исследование настолько интересным и поучительным, что почувствовала себя обязанной предложить другим часть того, что получила благодаря этим друзьям. Более того, я была воодушевлена в своей работе, прочитав, когда она была уже более чем наполовину завершена, следующие слова из книги Гриффиса «Империя Микадо»:

«Весь вопрос о положении японских женщин — в истории, общественной жизни, образовании, профессиях, литературе, искусстве, браке, наложничестве, проституции, благотворительной деятельности, литературных идеалах, народных суевериях и т. д. — открывает столь широкое и захватывающее поле для исследований, что я удивляюсь, почему никто еще не занялся им».

В заключение я должна сказать, что эта работа отнюдь не является исключительно моей. Во-первых, она в значительной степени является результатом обмена мыслями во время многих долгих бесед с японскими дамами на темы, рассматриваемые здесь. Она также была тщательно переработана и подвергнута критике; многие ценные дополнения были внесены мисс Умэ Цуда, преподавателем английского языка в Школе для благородных девиц в Токио, моей давней близкой подругой. Мисс Цуда в настоящее время находится в этой стране в двухлетнем отпуске для дальнейшего обучения. Среди своих многочисленных обязанностей студентки колледжа Брин-Мор она уделила много времени и внимания этой работе; и большая часть той ценности, которой она может обладать, принадлежит ей.

Я хотела бы также сказать, что при проверке дат, имен и исторических событий я полностью полагалась на «Империю Микадо» Гриффиса и «Японию» Рейна, зная, что эти два автора представляют лучшее, что было сделано иностранцами в области истории Японии.

Эта работа также многим обязана не только предложениям и историческим материалам, содержащимся в «Империи Микадо», но и самому г-ну Гриффису за его внимательное прочтение моей рукописи, а также за его критику и советы. Неопытному автору нельзя оказать большей поддержки, чем полезная критика того, кто уже отличился в той же области деятельности; и именно за такую дружескую помощь я приношу свои самые теплые благодарности г-ну Гриффису.

Э. М. Б.

Хэмптон, Вирджиния, февраль 1891 г.

ЯПОНСКИЕ ДЕВУШКИ И ЖЕНЩИНЫ.

ГЛАВА I. ДЕТСТВО.

Для японского младенца начало жизни не сильно отличается от начала жизни младенцев в западном мире. Его рождение, будь то девочка или мальчик, является поводом для большой радости. Поскольку только мальчики могут продолжить фамилию и унаследовать титулы и поместья, они считаются более важными, но сердца многих родителей наполняются радостью от появления дочери в семейном кругу.

Как только это событие происходит, посылается специальный гонец, чтобы уведомить родственников и близких друзей, а официальные письма с объявлением отправляются тем, кто связан менее тесно. Все лица, получившие такое уведомление, должны в скором времени нанести визит новорожденному, чтобы поприветствовать его в этом мире, и должны либо принести с собой, либо отправить заранее какой-нибудь подарок. Игрушки, отрезы хлопка, шелка или крепа для детской одежды считаются подходящими; и все должно сопровождаться рыбой или яйцами на удачу. Если посылают яйца, их аккуратно укладывают в коробку с крышкой, в которой может быть тридцать, сорок или даже сто яиц. Младенец, особенно если он первый в семье, получает много подарков в первые несколько недель жизни, и в определенное время необходимо выразить надлежащую благодарность и отправить ответные подарки. Это делается, когда ребенку исполняется около тридцати дней.

И младенцу, и матери приходится нелегко в первые несколько недель жизни. Ребенка передают из рук в руки, с ним так много возятся и разговаривают приходящие гости, что он, должно быть, считает этот мир утомительным местом. Матери также отказывают в отдыхе и покое, в которых она нуждается, и она изматывает себя в волнении от встреч с друзьями и физических усилий, совершая, насколько это возможно, церемонные поклоны и приветствия, предписанные этикетом.

До седьмого дня ребенок получает имя. С этим не связано никакой особой церемонии, но рождение ребенка должно быть официально зарегистрировано вместе с его именем в районном отделе регистрации, и семья устраивает праздник в честь этого события. Определенный вид риса, приготовленный с красной фасолью — праздничное блюдо, предвещающее удачу, — обычно съедается семьей на седьмой день.

Следующее важное событие в жизни ребенка — это мия-маири, церемония, которая примерно соответствует нашему крещению. На тридцатый день после рождения ребенка впервые приносят в храм. К этому визиту готовятся основательно, и ребенка одевают в тончайший шелк или креп с ярким рисунком — одежду, изготовленную специально для этого случая. На одежде в разных местах виден герб семьи, как и на всей церемониальной одежде, будь то для молодых или старых, ибо каждая японская семья имеет свой герб. В таком наряде, в сопровождении членов семьи, маленького ребенка несут в один из синтоистских храмов и там вверяют под защиту божества-покровителя храма. Этот бог, выбранный из множества синтоистских божеств, считается особым хранителем ребенка на всю жизнь. Делаются подношения богу и священнику, получается благословение, и таким образом ребенок официально вверяется под опеку особого божества. После этой церемонии в доме родителей обычно устраивается угощение, особенно если семья высокого ранга. Приглашаются друзья, и если есть те, кто еще не прислал подарки, они могут сделать это в это время.

Обычно в этот день семья отправляет своим друзьям благодарность за полученные подарки. Иногда это рис с красной фасолью, такой же, как готовится для празднования седьмого дня, а иногда — лепешки моти, или рисовая паста. Письмо с благодарностью обычно сопровождает ответный подарок. Если посылают рис, его кладут в красивую лакированную коробку, коробку ставят на лакированный поднос, и все это накрывают квадратом крепа или шелка с богатым декором. Коробку, поднос и крышку, конечно, возвращают, и, как ни странно, коробку нужно возвращать немытой, так как было бы очень неудачно возвращать ее чистой. После того как содержимое извлечено, в коробку нужно положить листок японской бумаги, и коробку с подносом нужно вернуть гонцу в том же виде, как они были. Иногда вместе с этим подарком посылают коробку яиц или особый вид сушеной рыбы, называемый кацуобуси, когда хотят сделать особенно щедрый ответный жест. Когда приходится отправлять до пятидесяти или ста ответных подарков такого рода, для хозяйки дома становится немалым бременем проследить, чтобы никто не был забыт и чтобы все было сделано должным образом. Поскольку отправляются специальные гонцы, несколько человек иногда бывают заняты работой в течение двух или трех дней.

После всех этих празднеств для ребенка начинается спокойная, безмятежная жизнь — жизнь, которая не является ни неприятной, ни вредной для здоровья. Его не трясут, не укачивают и не подбрасывают, чтобы усыпить; ему позволяют плакать, если он хочет, без того, чтобы кто-то думал, что из-за его плача наступит конец света; а его одежда свободная и легко надевается, так что очень мало времени тратится на утомительный процесс одевания и раздевания. В таких условиях ребенок процветает, становится сильным и упитанным; учится воспринимать жизнь с некоторой философией, даже в очень раннем возрасте; и не подвержен приступам истерического или страстного плача, вызванного сильной тряской или укачиванием, либо утомительным процессом застегивания булавок, пуговиц, завязывания тесемок и просовывания рук в узкие рукава.

Одежда японского младенца, хотя и не такая красивая, как у наших детей, во многих отношениях гораздо более разумна. Она состоит из такого количества шелковых, хлопчатобумажных или фланелевых одежд с широкими рукавами, какое требует время года, — все они скроены почти по одному образцу, и этот образец по форме такой же, как взрослый кимоно. Эти одежды подгоняются одна к другой, прежде чем их надеть; затем их раскладывают на полу, и ребенка укладывают в них; мягкий пояс, прикрепленный к верхней одежде или платью, завязывается вокруг талии, и ребенок одет без крика и плача, так просто и легко, как только возможно. Детские платья, как и у наших детей, делаются достаточно длинными, чтобы закрывать маленькие босые ножки; а рукава закрывают и кисти рук, предотвращая тем самым беспощадные царапины, которые большинство младенцев наносят себе на лицо, а также сохраняя руки теплыми и сухими.

Младенцев низших классов через несколько недель после рождения носят, привязав к спине кого-либо из членов семьи, часто старшей сестры или брата, которым иногда бывает не более пяти или шести лет. Чем беднее семья, тем раньше маленького ребенка таким образом сажают кому-то на спину, и часто можно увидеть младенцев не старше месяца, с болтающимися головками и моргающими глазами, привязанных длинными полосами ткани к спинам старших братьев или сестер, живущих на улице в любую погоду. Когда холодно, хаори, или куртка сестры, служит дополнительным покрытием и для ребенка; а когда солнце припекает, зонтик сестры защищает его от лучей, падающих на болтающуюся лысую головку. Живя на виду, как это делают японские младенцы, они быстро приобретают умный, заинтересованный вид и, кажется, наслаждаются играми старших детей, на спинах которых их носят, не меньше, чем сами играющие. Младенцы средних классов не живут на виду таким образом, а ездят на спинах своих нянь, пока не станут достаточно взрослыми, чтобы ходить самостоятельно, и их не так часто можно увидеть на улицах; так как немногие, кроме самых бедных японцев, даже в больших городах, не могут позволить себе иметь приятный кусочек сада, в котором дети могут играть и дышать воздухом. Детей богатейших семей, знати и императорской семьи никогда не носят таким образом. Маленького ребенка носят на руках слуги, в помещении и вне его; но поскольку это требует постоянной заботы кого-либо и не позволяет няне заниматься ничем, кроме ухода за ребенком, только богатейшие могут позволить себе эту роскошь. С ребенком, привязанным к спине, женщина может заботиться о нем и при этом продолжать свои домашние дела, а ребенок наблюдает через плечо матери или няни, между снами, которые случаются в любое время, за процессами ношения воды, стирки и варки риса, а также за всей разнообразной работой по дому. Императорских младенцев держат на руках день и ночь, с момента рождения до тех пор, пока они не научатся ходить, — обычай, который, кажется, делает участь высокородного младенца в некоторых отношениях менее комфортной, чем участь ребенка простолюдина.

Гибкость коленей, необходимая для комфорта при японском способе сидения, приобретается в очень раннем возрасте благодаря привычке сажать ребенка, подгибая колени под себя, а не вытягивая ноги прямо перед собой, как нам кажется естественным. Для японца нормальный способ сидения для ребенка — с коленями, подогнутыми под себя, и поэтому в очень раннем возрасте мышцы и сухожилия коленей привыкают к тому, что нам кажется совершенно неестественной и неудобной позой.

Среди низших классов, где в домах мало условий для купания, младенцев в возрасте нескольких недель часто относят в общественную баню и погружают в горячую воду. Эти японские бани обычно нагреваются до температуры от ста до ста двадцати градусов по Фаренгейту — температура, которую большинство иностранцев, посещающих Японию, находят почти невыносимой. Для нежной кожи младенца первая или вторая ванна обычно является суровым испытанием, но вскоре он привыкает к высокой температуре и принимает ванну, как и все остальное, спокойно и на людях. Рожденный в стране, где никогда не используется коровье молоко, японский младенец полностью зависит от матери в плане молока и не отнимается от груди полностью, пока не достигнет возраста трех или четырех лет и не сможет питаться обычной пищей того класса, к которому принадлежит. Нет промежуточной стадии в виде хлеба с молоком, овсянки с молоком, кашицы или какой-либо другой детской еды; ибо важнейший фактор — молоко — отсутствует в меню в стране, где нет ни «молока для младенцев», ни «крепкой пищи для тех, кто полон сил».

Отчасти из-за недостатка надлежащего питания после того, как ребенок становится слишком взрослым, чтобы питаться исключительно материнским молоком, и отчасти, возможно, из-за скудной пищи, которой питаются матери даже высших классов, многие младенцы в Японии страдают от неприятных кожных заболеваний, особенно на коже головы и лица — проблем, которые обычно исчезают, как только ребенок привыкает к обычной пище взрослых. Другим следствием, как я полагаю, недостатка надлежащего питания в период прорезывания зубов является ранняя потеря первых зубов ребенка, которые обычно чернеют и разрушаются еще до того, как начинают появляться вторые зубы. За исключением этих двух проблем, японские младенцы кажутся здоровыми, крепкими и счастливыми в необычайной степени и показывают, что большинство условий их жизни являются полезными. Постоянная жизнь на свежем воздухе и здоровая одежда в значительной мере компенсируют скудное питание, и японский младенец, хотя и маленький по меркам своей расы, обычно пухлый и обладает твердым, крепким телом. Одной из поразительных характеристик японского младенца является то, что в очень раннем возрасте он учится цепляться, как котенок, за спину того, кто его несет, так что его действительно трудно уронить по неосторожности, ибо ребенок сам заботится о своей безопасности, как маленький обезьяныш. Ремни, привязывающие его к спине, достаточны для безопасности; но ребенок, начиная с месячного возраста, зависит от собственных усилий, чтобы занять удобное положение, и вскоре учится ездить на своем носителе с немалым мастерством, вместо того чтобы быть просто свертком, привязанным к плечам. Любой, кто когда-либо держал японского младенца, может засвидетельствовать количество интеллекта, проявляемого в этом направлении в очень раннем возрасте; и это цепляние руками и ногами, возможно, является ценной частью тренировки, которая дает всей нации особую быстроту движений и твердость мышц, характеризующие их с детства. Это ловкость и мышечное качество, присущие диким животным, нечто подобное мы видим у индейцев, но в более выраженной степени у японцев, особенно низших классов.

Первые уроки ходьбы японский младенец получает в благоприятных обстоятельствах. С ногами, удобно обутыми в мягкие таби, или похожие на варежки носки, младенцы могут кувыркаться, как им угодно, без шишек и синяков, на мягких матах жилых домов. Нет мебели, о которую можно удариться, и в комнате нет ничего, что делало бы падение чем-то пугающим. После освоения искусства ходьбы в доме первые попытки ребенка на улице затрудняются дзори или гэта — легкими соломенными сандалиями или маленькими деревянными сабо, прикрепленными к ноге ремешком, проходящим между пальцами. В самом начале сандалия или сабо привязываются к ноге ребенка кусочками веревки, завязанными вокруг лодыжки, но это обеспечение безопасности вскоре отбрасывается, и ребенок семенит, как взрослые, удерживая гэта ремешком, проходящим между пальцами. Эта несколько громоздкая и неудобная обувь должна поначалу вызывать много падений, но опыт ребенка в искусстве балансирования на спинах людей теперь помогает в этом новом искусстве балансирования на маленьких деревянных сабо. Дети двух или трех лет довольно удобно семенят в гэта, которые, кажется, дают самую ненадежную опору, а дети постарше бегают, прыгают, скачут на одной ноге и играют во всевозможные активные игры в тяжелых сабо, которые вывихнули бы наши лодыжки и пальцы ног, лишив их всякой возможности функционировать. Эта обувь, хотя и вызывающая неловкую, шаркающую походку, имеет определенные преимущества перед нашей, особенно для детей, чьи ноги быстро растут. Гэта, даже если они стали малы, никогда не могут стеснить пальцы ног или сжать лодыжки. Если стопа слишком длинная для сабо, пятка свисает сзади, но пальцы ног не страдают, а использование гэта укрепляет лодыжки, не обеспечивая никакой искусственной помощи или поддержки, и давая всем мышцам стопы и ноги свободную игру, при этом стопа находится в естественном положении. Пальцы ног японцев сохраняют свои хватательные качества в удивительной степени и используются не только для удержания обуви, но и среди ремесленников почти как две дополнительные руки, помогая удерживать предмет, над которым ведется работа. Каждый палец знает свою работу и выполняет ее, и они не сведены к тупому единообразию движений, которое характеризует пальцы ног нации, обутой в кожу.

Различие между одеждой мальчика и девочки, которое замечаешь с детства, начинается с младенчества. Совсем маленький ребенок носит красное и желтое, но вскоре мальчика одевают в строгие цвета — синий, серый, зеленый и коричневый; в то время как маленькая девочка по-прежнему носит самые великолепные цвета и самые крупные узоры в своей одежде, причем преобладающим оттенком является красный. Пол даже маленького ребенка можно отличить по цвету его одежды. Белый, цвет траура в Японии, никогда не используется для детей, но даже самые маленькие младенцы одеты в яркие одежды из тех же материалов — ватного хлопка, шелка или крепа, — что и взрослые их социального класса. Поскольку эти платья не так легко стирать, как наши детские вещи из батиста и фланели, среди бедных классов есть потери в плане чистоты; и великолепные грязные платья не так привлекательны, как более пригодные для стирки белые одежды, в которые одеты наши дети. В качестве модели одежды для младенца я бы предложила сочетание японского стиля с иностранными, легко стирающимися материалами — сочетание, которое я видела в их собственных семьях у японских дам, получивших образование за границей, и в котором возражения против японского стиля одежды полностью устранены.

Японский младенец начинает практиковаться в искусстве разговора в очень раннем возрасте, ибо его родной язык удивительно богат легкими выражениями для детей; и маленьких детей можно услышать болтающими мягкими, легко произносимыми словами задолго до того, как они смогут рискнуть слезть со своих насестов на спинах матерей или нянь. Несколько простых слов выражают многое и покрывают все потребности. «Ия» выражает недовольство или неприязнь любого рода, а также используется для «нет»; «мам-ма» означает еду; «бэ-бэ» — это одежда; «та-та» — это носок или домашняя обувь и т. д. Мы находим много тех же звуков, что и в детском языке английского, но со значениями совершенно иными. Ребенка не беспокоят трудные грамматические изменения, ибо японский язык имеет мало флексий; и он слишком мал, чтобы быть озадаченным тонкостями различных выражений, обозначающих разные степени вежливости, которые являются ловушкой и отчаянием для иностранца, изучающего японский язык.

Когда наша маленькая девочка выходит из младенчества, она обнаруживает, что жизнь, открывающаяся перед ней, — яркая и счастливая, но тесно ограниченная приличиями, и такая, в которой с младенчества до старости она должна ожидать, что всегда будет находиться под контролем одного из представителей сильного пола. Ее положение будет почетным и уважаемым только в том случае, если она в юности усвоит урок веселого послушания, приятных манер, а также личной чистоты и опрятности. Ее обязанности должны быть всегда либо в доме, либо, если она принадлежит к крестьянскому классу, на ферме. Для нее не открыто никакой карьеры или призвания: она должна всегда зависеть либо от отца, либо от мужа, либо от сына, и ее величайшее счастье достигается не путем развития интеллекта, а путем раннего приобретения самоконтроля, который ожидается от всех японских женщин в еще большей степени, чем от мужчин. Этот самоконтроль должен состоять не просто в сокрытии всех внешних признаков любого неприятного чувства — будь то горе, гнев или боль, — но в принятии веселой улыбки и приятных манер даже при самых тяжелых обстоятельствах. Долг самообладания прививается маленьким девочкам в семье с самых нежных лет; это их великий моральный урок, и о нем постоянно говорят их старшие. Маленькая девочка должна полностью забыть о себе, должна всегда уступать другим, никогда не показывать эмоций, кроме тех, которые будут приятны окружающим: это секрет истинной вежливости, и его нужно освоить, если женщина хочет, чтобы о ней хорошо думали и чтобы она вела счастливую жизнь. Эффект этого обучения виден в привлекательных, но достойных манерах японских женщин и даже совсем маленьких девочек. Они не наглые и не навязчивые, но и не неловко застенчивые; нет никакого самосознания, нет и недостатка в savoir faire; детская простота сочетается с женской заботой о комфорте окружающих. Японский ребенок кажется продуктом более совершенной цивилизации, чем наша, ибо он приходит в мир с малым количеством дикости и варварских дурных манер, которые отличают детей в этой стране, и первые десять или пятнадцать лет его жизни, кажется, не проходят в одной долгой борьбе за приобретение налета хороших манер, которые помогут сделать его менее неприятным в вежливом обществе. Сколько в вежливости японцев является результатом обучения, а сколько унаследовано от поколений цивилизованных предков, сказать трудно; но мое впечатление таково, что дети рождаются в мир с хорошим стартом в плане манер, и что неизменно мягкое и вежливое обращение, которое они получают от окружающих, вместе с постоянным словесным обучением принципу самообладания и заботы о других, без особого труда порождают повсеместно привлекательные манеры людей. Одна любопытная вещь в японском доме — видеть формальности, которые происходят между братьями и сестрами, и уважение, оказываемое возрасту каждым членом семьи. Дедушка и бабушка стоят на первом месте во всем — никто за столом не должен быть обслужен раньше них ни в коем случае; после них идут отец и мать; и, наконец, дети в соответствии с их возрастом. Младшая сестра всегда должна ждать старшую и оказывать ей должное уважение, даже в вопросе входа в комнату перед ней. Пожелания и удобство старшего, а не младшего, должны учитываться во всем, и этот урок должен быть усвоен детьми рано. Разница в годах может быть небольшой, но старший по рождению имеет первоочередное право во всех случаях.

Место нашей маленькой девочки в семье приятное: она — любимица и игрушка отца и старших братьев, и никто в семье, кроме родителей, не приветствует ее без титула уважения, подобающего ее положению. Если она старшая дочь, для слуг она О-Дзё Сама, буквально «юная леди»; для своих братьев и сестер — Нэ-Сан, старшая сестра. Если она одна из младших, ее имя, которому предшествует почетная приставка О и за которым следует Сан, означающее «мисс», будет именем, которым ее будут называть младшие братья и сестры, а также слуги. Переходя из младенчества в детство, а из детства в юность, она является объектом большой любви, заботы и внимания; но она не вырастает безответственной или не обученной встречать обязанности, которые непременно принесет ей взрослая жизнь. Она должна изучить все обязанности, которые ложатся на жену и мать японского дома, а также получить образование в книгах и математике, которое становится все более и более необходимостью для женщин Японии. Она должна взять на себя определенную ответственность в домашнем хозяйстве; должна следить за тем, чтобы чай был приготовлен для гостей, которые могут быть приняты ее родителями, — во всех семьях, кроме семей самого высокого ранга, она должна подавать его сама. Действительно, в семьях высших классов существует обычай, если гость, которого желают принять с особым почетом, обедает в доме, подавать еду не с семьей, а отдельно для отца и его гостя; и обязанность жены или дочери, чаще последней, прислуживать им. Это делается в честь гостя, а не из-за нехватки слуг, ибо их может быть сколько угодно поблизости, или даже в задней части комнаты, готовых принять из рук юной девушки то, что она убрала. Поэтому она должна знать надлежащий этикет за столом, как подавать аккуратно и опрятно, и, прежде всего, обладать навыком обращаться с бутылкой саке, чтобы дом мог поддерживать свою репутацию гостеприимства. Если гости прибывают в отсутствие ее родителей, она должна принять и развлечь их, пока хозяин или хозяйка дома не вернутся. Она также чувствует определенную заботу о поведении младших членов семьи, особенно в отсутствие родителей. Таким образом, она обучается тому, чтобы взять на себя заботы о домашнем хозяйстве, когда придет время. Во всех семьях, кроме самых богатых и аристократических, дочери дома выполняют большую часть простой домашней работы. В доме без мебели, без ковров, без безделушек, без зеркал, рам для картин или стекол, за которыми нужно ухаживать, без печей или отопительных систем, без окон, которые нужно мыть, с большей частью готовки, выполняемой снаружи, и без необходимости подражать последним стилям в одежде, объем работы, выполняемой женщинами, значительно уменьшается, но все же остается достаточно, чтобы отнять немало времени. Каждое утро нужно сворачивать и убирать в шкаф постели, снимать противомоскитные сетки, подметать, вытирать пыль и проветривать комнаты перед завтраком. Кроме этого, есть мытье и полировка энгавы, или веранды, которая проходит вокруг внешней стороны японского дома между сёдзи, или бумажными экранами, которые служат окнами, и амадо, или раздвижными ставнями, которые закрываются только на ночь или во время сильных, проливных дождей. Завтрак нужно приготовить и подать, посуду вымыть (в холодной воде); а затем, возможно, нужно сходить за покупками, либо в магазины снаружи, либо у торговцев рыбой и овощами, которые приносят свои огромные корзины с провизией к двери; но после выполнения этих обязанностей можно спокойно сесть за дневную работу по шитью, учебе или чему-либо еще, что соответствует вкусу или потребностям хозяйки. Шитья всегда много, ибо многие японские платья нужно разбирать на части всякий раз, когда их стирают, и их переворачивают, красят и переделывают снова и снова, пока остается хоть клочок оригинального материала для работы. Есть и стирка, хотя ни горячей воды, ни мыла; и вместо глажки хлопчатобумажные одежды, которые обычно стирают, не распарывая, нужно повесить на бамбуковую палку, пропущенную через проймы, и расправить гладко и прямо, прежде чем они высохнут; а шелк, который всегда перед стиркой распарывают на полотнища, нужно разглаживать во влажном состоянии на доске, которую выставляют на солнце, пока шелк не высохнет.

Затем есть повседневные блюда, которые наша японская дева должна научиться готовить. Правильная варка риса сама по себе является наукой. Приготовление различных супов, которые составляют основу японского меню; приготовление моти, вида рисового теста, которое готовится на Новый год или для отправки друзьям по различным праздничным поводам: эти и многие другие отрасли кулинарного искусства должны быть освоены, прежде чем юная девушка будет готова взять на себя заботы семейной жизни.

Но хотя жизнь маленькой девочки не лишена обязанностей и ответственности, она также совсем не лишена простых и невинных удовольствий. Первым среди ежегодных праздников, приносящим с собой много веселья и радости, является праздник Нового года. В это время отец, мать и все старшие члены семьи откладывают свою работу и достоинство и присоединяются к веселью и играм, характерным для этого сезона. Заботы и тревоги откладываются с окончанием года, и первые лучи новогоднего солнца приносят сезон безграничной радости для детей. Праздник длится около недели, и праздничное настроение сохраняется в течение всего месяца, побуждая к веселью и развлечениям всех видов. С раннего утра до сна дети носят свои самые красивые одежды, в которых они играют без упреков. Гости приходят и уходят, принося поздравления семье и часто подарки для всех. Запас игрушек у детей таким образом значительно увеличивается, и дом переполняется хорошими вещами этого сезона, среди которых моти, или пирожное из рисового теста, приготовленное всегда специально для этого времени, является одним из самых важных предметов.

Детей берут с собой родители, чтобы нанести новогодние визиты своим друзьям и поздравить их, и они очень наслаждаются этим, когда, одетые в свои лучшие наряды, ездят из дома в дом на рикшах.

А затем, долгими счастливыми вечерами, вся семья, включая даже старых дедушку и бабушку, присоединяется к веселым играм; слуг также приглашают присоединиться к семейной вечеринке, и, не выглядя навязчивыми или неуместными, они с азартом включаются в игры. Одной из любимых игр является «Хякунин иссю», буквально «Стихи ста поэтов». Она состоит из двухсот карточек, на каждой из которых напечатана либо первая, либо последняя половина одного из ста знаменитых японских стихотворений, давших название игре. Стихи хорошо известны всем японцам, любого рода и состояния. Все японские стихи короткие, содержат всего тридцать один слог и имеют естественное деление на две части. Сто карточек, содержащих вторые половины стихов, раздаются и раскладываются рядами, лицевой стороной вверх, перед игроками. Один человек назначается чтецом. Ему дают оставшиеся сто карточек, и он читает начала стихов в том порядке, в каком они выпадают из перемешанной колоды. Мастерство в игре заключается в быстром запоминании строки, следующей за прочитанной, и быстром нахождении карточки, на которой она написана. Особенно игрок следит за своими собственными карточками, и если он находит там конец стихотворения, начало которого только что было прочитано, он должен схватить ее, прежде чем кто-либо увидит, и отложить в сторону. Если кто-то другой замечает карточку первым, он забирает ее и отдает невнимательному игроку несколько карточек из своей собственной руки. Тот, кто первым избавится от всех своих карточек, становится победителем. Игроки обычно располагаются в две линии посередине комнаты, и две стороны играют друг против друга, игра не заканчивается, пока одна или другая сторона не избавится от всех своих карточек. Игра требует большой быстроты мышления и движения и неоценима для обучения всех молодых людей классической поэзии их собственной нации, а также является источником большого веселья и радости среди молодых и старых.

В течение года разбросаны различные цветочные фестивали, когда наша маленькая девочка, часто со всей своей семьей, посещает знаменитые сады, где слива, вишня, хризантема, ирис или азалия достигают своей величайшей красоты, и проводит день на свежем воздухе в эстетическом наслаждении красотами природы, дополненными искусством. А еще есть праздник, самый любимый во всем году, — Праздник кукол, когда в третий день третьего месяца великий огнеупорный склад выдает свои сокровища кукол — в старой семье многие из них существуют сотни лет — и в течение трех дней, со всеми их принадлежностями в виде крошечной мебели из серебра, лака и фарфора, они царят безраздельно, расставленные на обтянутых красным полках в самой лучшей комнате дома. Наиболее заметными среди кукол являются изображения Императора и Императрицы в античных придворных костюмах, сидящие в достойном спокойствии, каждый на лакированном возвышении. Рядом с ними — фигуры пяти придворных музыкантов в их официальных одеждах, каждый со своим инструментом. Помимо этих кукол, которые всегда присутствуют и составляют центральные фигуры на празднике, многочисленные другие, более плебейские, но более милые, находят места на нижних полках, и набор кукольной мебели, который выставляется по этим случаям, — нечто удивительное. Мне выпала честь присутствовать на Празднике кукол в доме одного из даймё Токугава, доме, в котором старые формы и церемонии строго соблюдались и над которым волна иностранных нововведений прошла настолько слабо, что даже календарь оставался неизменным, и праздник проходил в третий день третьего месяца старого японского года, а не в третий день марта, который является обычным временем для него сейчас. В этом доме, где куклы накапливались сотни лет, пять или шесть широких, обтянутых красным полок, возможно, двадцать футов длиной или более, были полностью заполнены ими и их принадлежностями. Император и Императрица появлялись снова и снова, так же как и пять придворных музыкантов, а крошечная мебель и утварь были удивительно дорогими и красивыми. Перед каждым Императором и Императрицей был поставлен элегантный лакированный столовый сервиз — поднос, чаши, чашки, горшки для саке, ведра для риса и т. д., все в комплекте; и в каждой утвари был помещен соответствующий вид пищи. Саке, используемое по этому случаю, — это сладкий белый ликер, сваренный специально для этого праздника, такой же отличный от обычного саке, как сладкий сидр от крепкого сидра, которым человек может напиться до состояния опьянения. Помимо столового сервиза, на полках размещено все, что может понадобиться или пожелать императорская кукла. Лакированные норимоно, или паланкины; лакированные тележки, запряженные чернобыками с кривыми ногами — это были средства передвижения великих людей в Старой Японии, и они, в крошечных репродукциях, помещены на обтянутые красным полки. Крошечные серебряные и латунные хибати, или жаровни, находятся там с их сопутствующими щипцами и корзинами для угля — целые кухни, со всем необходимым для приготовления самых изысканных японских пиров, сделанные так же тонко, как если бы они предназначались для реального использования; все необходимые туалетные принадлежности — гребни, зеркала, принадлежности для чернения зубов, для бритья бровей, для покраски губ и отбеливания лица — все эти вещи находятся там, чтобы радовать души всех маленьких девочек, у которых есть возможность их увидеть. В течение трех дней императорские изображения роскошно обслуживаются во время каждого приема пищи, и маленькие девочки семьи получают удовольствие, прислуживая их императорским величествам; но когда праздник заканчивается, куклы и их принадлежности упаковываются в свои коробки и помещаются в огнеупорный склад еще на один год.

Коллекция Токугава, о которой я говорила, удивительно полная и дорогая, ибо она создавалась сотни лет в одной из младших ветвей семьи, которая в течение двух с половиной столетий обладала почти императорской властью и жила в более чем императорской роскоши; но мало найдется домохозяйств настолько бедных, чтобы они из года в год не накапливали небольшой запас игрушек, чтобы отпраздновать праздник, и, будь игрушек много или мало, праздник является событием года в жизни маленьких девочек Японии.

Помимо регулярных праздников в установленные сезоны, у нашей маленькой девочки есть большое разнообразие игрушек и игр, некоторые из которых относятся к определенным сезонам, некоторые — в любое время в течение года. На Новый год популярными играми на открытом воздухе являются бадминтон и мяч. Нет более красивого зрелища, на мой взгляд, чем группа маленьких девочек в их разноцветных платьях с широкими рукавами, играющих в бадминтон или мяч. Грациозные, ритмичные движения их тел, яркие поднятые глаза, смеющиеся лица идеально подчеркиваются расцветкой их струящихся одежд; а их ловкость на высоких лакированных сабо является постоянным источником удивления и восхищения для любого, кто когда-либо пытался ходить на этих неуклюжих вещах. Есть и куклы, которые не отправляются на склад, когда Праздник кукол заканчивается, но которые являются радостью и утешением для своих маленьких матерей в течение всего года; и на каждом кван-ко-ба, или базаре, бесконечное разнообразие игр, головоломок, картинок, которые нужно вырезать и склеивать, и развлечений всех видов можно приобрести по чрезвычайно низким ценам. Нет недостатка в играх для нашей маленькой девочки, и много приятных часов проводится в гостиной дома за играми, загадками, историями или простым девичьим щебетом, который вызывает постоянный смех от чистого юношеского веселья.

Что касается сказок, столь дорогих сердцам детей в каждой стране, то у японского ребенка их предостаточно. Часто она слушает, полусонная, прижимаясь под теплым стеганым одеялом котацу в холодные зимние вечера, сонный голос старой бабушки или няни, которая уносит ее на крыльях воображения в чудесный дворец морских богов или в места обитания ужасных они, монстров с красными, искаженными лицами и страшными рогами. Момотаро, Персиковый мальчик, с его чудесными подвигами в покорении они, является ее героем, пока его не вытеснят более реальные герои японской истории.

Бывают также случайные походы в театр на весь день, где, сидя на полу в ложе, отгороженной от соседних, наша маленькая девочка в компании матери и сестер наслаждается, хотя и с приступами ужаса и страха, героическими историческими пьесами, которые сейчас являются почти всем, что осталось от героической старой Японии. Здесь она улавливает дух страстной преданности, который был присущ тем дням, формирует свои идеалы того, что благородная японская женщина должна быть готова сделать для родителей или мужа, и уходит, наученная, как ни в каком другом учении, тому, каким был дух, одушевлявший ее предков, — какой дух должен одушевлять ее, если она хочет быть достойным потомком женщин прошлого.

Среди этого окружения, с этими обязанностями и развлечениями наша маленькая девочка взрослеет. Бессознательный и прекрасный дух ее детства не изгоняется на заре женственности мыслями о кавалерах, о выходе в свет, о короткой карьере флирта и завоеваний, и в конце — о таком удачном браке, по любви или по расчету, какой только может нарисовать ее воображение. Она сама не думает об этих вещах, и ее общение с молодыми людьми, хотя и свободное и непринужденное, не имеет в себе ни капли флирта или романтического интереса. Когда придет время ей выйти замуж, ее отец устроит ей встречу с каким-нибудь подходящим молодым человеком, и оба, она и молодой человек, будут знать, когда их сведут вместе, какова цель, и примут решение по этому вопросу. Но пока это время не пришло, скромная японская дева не ведет никаких флиртов, мало думает о мужчинах, кроме как о высших существах, которым нужно уступать и прислуживать, и сохраняет детскую невинность манер в сочетании с безмятежным достоинством при любых обстоятельствах, что является столь заметной чертой японской женщины с детства до старости.

Под этим строгим воспитанием японская женщина к шестнадцати или восемнадцати годам становится вполне сформировавшейся личностью. Она чиста, мила и приветлива, обладает огромной силой самообладания и знает, как вести себя в любых обстоятельствах. Высшие стороны ее натуры развиты слабо; никакие великие религиозные истины не вознесли ее душу над миром в более ясную и высокую атмосферу. Однако во всем, что касается повседневных мелочей, она деятельна, трудолюбива, добродушна и привлекательна, готовая с честью исполнить свой долг жены, матери и хозяйки дома, когда придет время. Высший принцип, которому ее учат следовать, — это послушание, доходящее до подавления всех ее лучших женских инстинктов по первому требованию отца или мужа. Руководствуясь этим принципом, она способна на такое полное самоотречение, на которое мало кто из женщин любой другой расы может решиться.

С окончанием детства заканчивается и самый счастливый период в жизни японской женщины. Воспитание, которое она получила до сих пор, хотя зачастую и было строгим и постоянным, исходило от добрых и любящих родителей. В определенной степени она обладает свободой, неведомой женщинам ни в одной другой стране Азии. В доме ее искренне любят, она часто является любимицей и «игрушкой» семьи, хотя и не получает тех ласк и нежных слов, которые дети в Америке считают своим правом, ибо любовь в Японии не принято выставлять напоказ. Но именно в то время, когда ее ум расширяется, а стремление к знаниям и самосовершенствованию растет, ограничения и контроль становятся более суровыми. Ее сфера деятельности, кажется, сужается, трудности одна за другой множатся, и юная девушка, которая видела перед собой жизнь как нечто широкое и необъятное, которая смотрела в будущее с радостным ожиданием, через несколько лет может превратиться в утомленную, разочарованную женщину.

Примечания:

[1] Все подарки в Японии должны быть завернуты в белую бумагу, хотя, за исключением похорон, на этой бумаге должно быть что-то написано, и она должна быть перевязана особой красно-белой бумажной лентой, в которую вложен носи — кусочек сушеной рыбы, изящно завернутый в цветную бумагу, что является обязательным дополнением к любому подарку.

[2] Ребенку редко дают имя живущего члена семьи или кого-либо из друзей. Имя отца, слегка измененное, часто дают сыну, иногда используют имена давно умерших предков. Одна из причин этого, вероятно, заключается в неудобстве одинаковых имен в одной семье, а вторые имена, как способ избежать этой трудности, неизвестны. Обычно имя ребенку дает отец, но иногда об этом могут попросить друга или покровителя семьи. Имена красивых предметов природы, таких как Слива, Снег, Солнечный свет, Лотос, Золото, обычно используются для девочек, в то время как мальчики из низших классов часто радуются таким прозвищам, как Камень, Медведь, Тигр и т. д. Назвать ребенка в честь какого-либо человека не считается особым комплиментом.

[3] То, что положение японцев при сидении является неестественным и негигиеничным, подтверждается недавними измерениями, проведенными хирургами японской армии. Эти измерения доказывают, что малый рост японцев во многом обусловлен короткостью нижних конечностей, которые непропорциональны остальному телу. Сидение с раннего детства на подогнутых в коленях ногах задерживает развитие этой части тела и приводит к настоящей деформации всей нации. Эта деформация менее заметна среди крестьян, которые так много стоят и ходят, что обеспечивают правильное развитие ног; но среди торговцев, литераторов и других людей, ведущих сидячий образ жизни, она видна наиболее отчетливо. Введение стульев и столов как необходимого дополнения к японской домашней жизни, несомненно, со временем изменило бы телосложение японцев как народа.

[4] Иногда в старину младенцам вместо молока давали рисовый отвар, но вырастить ребенка только на нем было почти невозможно. Сейчас, когда материнского молока недостаточно, используют как свежее, так и сгущенное молоко, но только в тех частях Японии, где чувствуется иностранное влияние.

[5] Рикша, или курума — небольшая легкая повозка, обычно с широким верхом, которую тянет человек. Рикша — самое распространенное из всех транспортных средств, используемых сейчас в Японии. «Рикша» и «курумая» — термины, обычно используемые для обозначения бегуна, который тянет повозку.

[6] Котацу — древесный уголь в жаровне или небольшом очаге в полу, над которым устанавливается деревянный каркас, а все сооружение накрывается одеялом. В холодную погоду семья сидит вокруг него, накрывшись одеялом по пояс или до колен.

[7] Поцелуи неизвестны и рассматриваются консервативными японцами как животный и отвратительный способ выражения привязанности.

ГЛАВА II. ОБРАЗОВАНИЕ.

До сих пор мы говорили только о домашнем воспитании японской девушки. Та часть ее образования, которую она получает через учителей и школы, должна стать предметом отдельной главы. Япония отличается от большинства восточных стран тем, что ее женщины считаются достойными определенной доли культуры, которую дает изучение книг; и хотя до недавнего времени школы для девочек в империи были неизвестны, тем не менее каждая женщина, за исключением представительниц низших классов, получала образование в области обычного письменного языка, а некоторые были хорошо знакомы с китайской классикой и поэтическим искусством. Это, наряду с некоторыми музыкальными навыками, знанием этикета и искусства аранжировки цветов, приготовления церемониального чая, а во многих случаях не только красивого почерка, но и живописи по цветам, в старые времена составляло все образование обычной женщины. Среди низших классов, особенно купеческого сословия, иногда обучали различным пантомимическим танцам, которые чаще всего можно увидеть в исполнении профессиональных танцовщиц. Искусство танца обычно не практикуется женщинами высших классов, но среди дочерей купцов разучивались специальные танцы для демонстрации дома или даже на мацури, религиозном празднике, и их исполнение предназначалось для развлечения зрителей, а не для удовольствия самих танцовщиц. Эти танцы скромны и грациозны, но из-за того, что их всегда разучивают для развлечения аудитории, пусть даже небольшой и избранной, и чаще всего их исполняют профессиональные танцовщицы сомнительной репутации, более утонченные японцы высшего класса не особенно стремятся к тому, чтобы их дочери обучались им.

В старые времена маленьких девочек не посылали в школу, но, приходя в дом частного учителя, они получали необходимые навыки чтения и письма. Письмо и чтение вначале преподаются одновременно: учитель пишет букву на листе бумаги и называет ее ученице, а та пишет ее снова и снова, пока к тому времени, как она приобретает необходимые навыки письма, и название, и форма не запечатлеваются в ее памяти навсегда. Писать кистью, обмакнутой в тушь, на мягкой бумаге, не опирая руку, — это искусство, которое редко может освоить взрослый человек, но, будучи изученным в детстве, оно дает большую ловкость в любом другом искусстве, которое может изучаться впоследствии. Возможно, именно поэтому японцы ценят хороший почерк выше любого другого достижения, ибо он свидетельствует о ручной ловкости, которая является секретом успеха во всех искусствах, и тот, кто пишет китайские иероглифы хорошо и быстро, может быстро научиться делать пальцами все что угодно.

Недостаток, который находят в японской системе — недостаток, который лежит глубже, чем просто методы обучения, и коренится в идеографическом характере письменного языка, — заключается в том, что, хотя она развивает память и наблюдательность до замечательной степени и дает большое мастерство в использовании пальцев, она почти не дает возможности для развития логического мышления. Годы обучения, необходимые для овладения письменным языком, чтобы иметь возможность постичь мысли, уже данные миру, оставляют сравнительно мало времени для ведения какого-либо непрерывного мышления от своего собственного имени, и поэтому мы находим у японских ученых — будь то мальчики или девочки — быстроту восприятия, цепкую память, прилежание и методичность в изучении уроков, но не много оригинальности мышления. Этот результат, я полагаю, проистекает из природы письменного языка и трудностей, которые сопутствуют овладению им; как следствие, образованный мужчина или женщина становится просто исследователем мыслей и высказываний других людей о вещах, вместо того чтобы быть исследователем самих вещей.

Музыка в Японии — это достижение, предназначенное почти исключительно для женщин, священников и слепых мужчин. Мне кажется весьма удачным, что музыкальное искусство не практикуется более широко, так как японская музыка, как правило, далека от того, чтобы быть приятной для неподготовленного уха «внешнего варвара». Кото — самый приятный из японских инструментов, но, вероятно, из-за его большого размера, который делает его неудобным для хранения в маленьком японском доме, он используется в основном среди высших классов, начиная с самураев и выше. Кото — это эмбрион фортепиано, горизонтальная дека длиной около шести футов, на которой натянуты струны, поддерживаемые подставками из слоновой кости. На нем играют с помощью напальчников из слоновой кости, надетых на большой, указательный и средний пальцы правой руки, и он издает приятные звуки, не похожие на звуки арфы. Исполнительница сидит перед кото на коленях и пятках, в обычной японской позе, и ее движения очень грациозны и красивы, когда она касается струн, часто дополняя звуки инструмента своим голосом. Обучение игре на этом инструменте и на сямисэне, или японской гитаре, почти полностью находится в руках слепых мужчин, которые в Японии содержат себя двумя профессиями: музыкой и массажем — все слепые, которые не могут освоить первое, становятся адептами второй профессии.

Аранжировка цветов преподается как изящное искусство, и много времени может уйти на то, чтобы научиться, как с помощью обрезки, сгибания и закрепления в вазе каждой веточки и прутика сделать так, чтобы они выглядели как растущие в природе, ибо аранжировка цветов — это не просто демонстрация самого цветка, но включает в себя правильное расположение веток, прутиков и листьев растений. Цветок играет лишь небольшую роль и не используется в украшении, за исключением случаев, когда он находится на ветке и стебле, как в природе, и искусство состоит в сохранении естественного изгиба и роста при закреплении в вазе. В каждом случае каждая ветка имеет определенные изгибы, которые должны гармонировать с целым. Часто используются ветки сосны, бамбука и цветущей сливы.

Учителя тратят много времени на то, чтобы показать правильные и неправильные комбинации различных цветов, а также их расположение. Появилось много различных стилей, созданных знаменитыми учителями, основавшими различные школы этого искусства — искусства, которое является уникальным и чрезвычайно популярным, требующим художественного таланта и развитого глаза. Часто, входя в гостевую комнату японского дома, можно увидеть вазу с изящно расставленными цветами, установленную в токонома, или приподнятой нише комнаты, под единственным какэмоно, которое составляет главное украшение помещения. Поскольку эти две вещи — ваза с цветами и висящий свиток — являются единственными украшениями, необходимо, чтобы цветы были расставлены более тщательно, чем в наших переполненных комнатах, где ваза с цветами может легко ускользнуть от взгляда, сбитого с толку множеством окружающих ее предметов.

Церемониальный чай не следует путать с обычным чаепитием для освежения. Правильное приготовление, подача и питье церемониального чая — это самый формальный из светских обрядов, каждый шаг в котором предписан строгим кодексом этикета. Чай, вместо того чтобы быть цельным листом, как это используется в обычных случаях, представляет собой мелкий зеленый порошок. Настой готовится не в маленьком чайнике, из которого его разливают по чашкам, а в чаше, в которую из ковша наливается горячая вода на порошкообразный чай. Смесь перемешивают бамбуковым венчиком до образования пены, затем с большой церемонностью передают гостю, который принимает ее с такой же церемонностью и выпивает из чаши, опустошая емкость тремя глотками. Если гостей несколько, чай для каждого по очереди готовится в одной и той же чаше. Для этого церемониального чая используется специальный набор утвари, весь в антикварном и строго простом стиле. Уголь, используемый для нагревания воды, особого сорта; а комната, в которой готовится и подается чай, построена для этой специальной цели и хранится как священная для этого использования. Это искусство, которое часто является частью образования женщин высших классов, преподается постоянными учителями, часто благородными дамами, попавшими в тяжелые обстоятельства. Я с большой живостью помню визит к одной пожилой даме, живущей недалеко от провинциального города Японии, которая годами содержала себя, давая уроки этого самого вежливого из искусств. Ее маленький домик, самый изящный и аккуратный, казалось, был переполнен тремя иностранцами, которых она встретила с самым учтивым приемом. По просьбе моей подруги, американской леди, занимающейся миссионерской работой в той части страны, она дала нам урок этикета чайной церемонии. Каждое движение, от принесения и расстановки утвари до окончательного ополаскивания и протирания чайной чаши, соответствовало строго установленным правилам, и вся церемония имела скорее торжественность религиозного ритуала, чем легкость и веселость светского мероприятия.

Этикет всех видов в Японии не оставлен на волю случая, чтобы его можно было изучить путем наблюдения и подражания любой модели, которая может представиться, а преподается регулярно учителями, которые специализируются на этом. У всего в повседневной жизни есть свои правила, и учитель этикета знает их все досконально. Было несколько знаменитых учителей этикета, и они сформировали системы, которые различаются в незначительных пунктах, соглашаясь в главных правилах. Этикет поклонов, положение тела, рук и головы во время приветствия, методы закрывания и открывания двери, вставания и сидения на полу, манера подачи еды или чая — все это с мельчайшими подробностями преподается юным девушкам, которые, я полагаю, находят это довольно утомительным. Я знаю двух молодых девушек новой Японии, которые не находят ничего более утомительного, чем их урок этикета, и с радостью были бы освобождены от него. Я слышала, как они, после того как их учитель уходил, тайком подшучивали над ее жесткими и формальными манерами. Такие люди, как она, боюсь, скоро будут принадлежать только прошлому, хотя еще предстоит увидеть, сколько европейских манер будет привито к старым формальностям японской жизни. Возможно, именно из-за этого регулярного обучения правилам вежливого общества японская девушка кажется никогда не теряющейся даже в необычных обстоятельствах, но держится с самообладанием в местах, где молодые девушки в Америке были бы смущены и неловки.

Но японцы быстро обнаруживают, что этот занятой девятнадцатый век дает мало времени для обучения тому, как закрывать и открывать двери самым вежливым образом, и, действительно, такие вещи при вновь установленной школьной системе теперь полностью перенесены в школы для девочек, мальчики же не имеют уроков этикета.

Метод обучения живописи цветов настолько интересен, что я должна рассказать о нем, прежде чем оставлю тему достижений. Я уже говорила, что приобретение навыка письма китайских иероглифов было лучшей подготовкой для мастерства во всех других искусствах. Это особенно верно в отношении искусства живописи, которое является просто следующим шагом после того, как изучено письмо. Учитель рисования, приходя в дом, не приносит никакого рисунка в качестве модели, а садится на пол перед маленьким столом и на листе бумаги с большой быстротой рисует дизайн, который он хочет, чтобы ученица скопировала. Это могут быть просто две или три травинки, с которых ученица делает начало, но от нее ожидается, что она сделает свой рисунок с точно таким же количеством смелых штрихов, которые мастер вкладывает в свой. Снова и снова она неуклюже наносит штрихи на лист бумаги, пока, наконец, когда лист за листом испорчены, она не начинает видеть некоторое подобие копии мастера в своей собственной мазне. Она упорствует, делая копию за копией, пока не сможет по памяти нанести на бумагу в мгновение ока три травинки к удовлетворению своего мастера. Только тогда она может перейти к новой копии, и только после того, как многие такие дизайны были заучены наизусть и свободный, стремительный штрих, необходимый для японской живописи, был приобретен, ей разрешается предпринять любое копирование с натуры или оригинальное проектирование.

Я до сих пор останавливалась только на чисто японском образовании, которое было разрешено женщинам при старом режиме. Что это была эффективная и облагораживающая система, могут засвидетельствовать все, кто познакомился с кем-либо из очаровательных японских дам, чье обучение было закончено до того, как коммодор Перри нарушил покой старой Японии. Пока я пишу, передо мной встает образ миловидной, с яркими глазами маленькой благородной дамы, с которой мне посчастливилось близко познакомиться во время моего пребывания в Токио. Вдова, оставшаяся без гроша, с одним ребенком на руках, она зарабатывала сущие гроши, преподавая шитье в одной из правительственных школ в Токио; но во всех обстоятельствах своей жизни, узкой и занятой, как она должна была быть, она проявила себя леди во всех отношениях. Вежливая, жизнерадостная, умная и культурная читательница, бережливая хозяйка, любящая и заботливая мать, верный и отзывчивый друг, ее память связана со многими моими самыми приятными часами в Японии, и она лишь одна из многих, кто свидетельствует о культуре, которую могли приобрести женщины в старые времена.

Но Япония старая — это не Япония сегодняшнего дня, и в школьной системе, ныне распространенной по всей империи, девочки и мальчики обеспечены в равной степени. Сначала школы, основанные различными миссионерскими обществами, а затем правительственные школы предложили девочкам более широкое образование, чем старое обучение китайскому языку, этикету и достижениям. Теперь каждое утро улицы городов и деревень оживлены мальчиками и девочками, стучащими по мостовой, с книгами и коробками для завтрака в руках, направляющимися в детский сад, начальную, грамматическую, среднюю или нормальную школу. Каждый ранг в жизни, каждая ступень в обучении могут найти свое надлежащее место в новой школьной системе, и девочки с жадностью хватаются за свои возможности и показывают себя способными и прилежными ученицами нового обучения, предложенного им.

Согласно новой системе, на ее нынешней стадии развития, от японского мальчика или девочки ожидается слишком много. Требуемая работа была бы бременем для самого быстрого ума. Все старое образование по японской и китайской литературе и композиции — образование, требующее лучших лет жизни мальчика, — дается, и к этому прививаются наши общешкольные и средние школьные занятия по математике, географии, истории и естественным наукам. В дополнение к ним во всех высших школах требуется один иностранный язык, а часто и два, причем английский занимает первое место в популярной оценке. Много головной боли имеют бедные, трудолюбивые студенты из-за запутанного английского языка, в котором они должны начинать с неправильного конца книги и читать поперек страницы слева направо, вместо того чтобы сверху вниз и справа налево, как это естественно для них. Но, несмотря на свою тяжелую работу, новая школьная жизнь веселая и здоровая, и дети наслаждаются ею. Это помогает им быть действительно детьми, и, пока они молоды, быть веселыми и игривыми, а не достойными и формальными маленькими леди во все времена. На молодых девушек влияние школ заключается в том, чтобы сделать их более независимыми, уверенными в себе и более сильными женщинами. В домах высших классов даже сейчас большая часть старой системы подавления все еще в силе. Детей действительно «видно, но не слышно», и с того времени, как они учатся ходить, они должны учиться быть вежливыми и достойными. В школе преобладает более прогрессивное чувство времени среди властей, и детей поощряют расслабляться и наслаждаться собой в играх и шалостях, как и должны делать настоящие дети. Многое делается для удовольствия малышей, которые часто наслаждаются школой больше, чем домом, и заявляют, что они не любят каникулы.

Но молодая девушка, закончившая эту приятную школьную жизнь со всеми ее преимуществами, не так хорошо приспособлена, как при старой системе, к обязанностям и испытаниям супружеской жизни, если только не в исключительных обстоятельствах, где выбранный муж имеет передовые идеи. Для тех, кто обучает молодых девушек Японии сегодня, проблема того, как правильно их воспитывать, является глубокой, и с каждой вновь обученной девушкой, отправленной в мир, уходят многие надежды, смешанные с тревогами, в отношении подготовки, которую она получила как подготовку к новой жизни, в которую она собирается вступить. Немногие, первопроходцы, должны будут страдать ради счастья и блага многих, ибо проблема прививки нового к старому действительно сложна, и ее можно решить только после многих экспериментов.

Существует много трудностей, которые лежат на пути новых школ, которые должны быть встречены, изучены и преодолены. Одна из них — та, о которой уже упоминалось, проблема того, как лучше всего объединить новое и старое в школьной программе. То, что старое обучение и литература, старая вежливость и сладость манер не должны быть оставлены или принижены, очевидно для каждого здравомыслящего исследователя этого вопроса. То, что более новая и широкая культура с ее более высокой моралью, ее большим развитием лучших сил ума должна играть большую роль в Японии будущего, нет ни тени сомнения, и женщины не должны оставаться позади в поступательном движении нации. Но как дать молодым умам лучшие продукты мысли двух таких различных цивилизаций — это вопрос, который пока остается без ответа и не может быть удовлетворительно решен до тех пор, пока эффект нового образования не начнет проявляться в поколении или около того выпускников новых школ. Другая трудность заключается в вопросе здоровья. Большинство новых школьных зданий оборудованы сиденьями и партами, такими, какие встречаются в американских школах. Многие из них отапливаются печами или котлами. Ученики в большинстве случаев носят японскую одежду, которая зимой делается достаточно теплой, чтобы ее можно было носить в комнатах, не имеющих искусственного отопления. Поместите этот теплый костюм в искусственно отапливаемую комнату, и результатом будет перегрев тела и последующий озноб, когда ученик выходит, без дополнительного покрытия, на острый воздух вне помещения. Только из-за этой причины возникают многие простуды и легочные заболевания, которые можно предотвратить, когда больше опыта покажет, как костюмы Востока и Запада могут быть объединенными, чтобы соответствовать новым условиям. Другая часть проблемы здоровья заключается в том, что во многих случаях родители не понимают правильного ухода за растущей девушкой, стремящейся преуспеть в своих занятиях. Вместо регулярных часов, здоровой пищи и мягкого ограничения, в которых нуждается девушка при таких обстоятельствах, нашей маленькой японской деве позволено сидеть до любого часа ночи или вставать в любой час утра, чтобы подготовить свои уроки, ей дают пищу самого трудноперевариваемого качества во все часы дня между ее регулярными приемами пищи, и ее часто побуждают к большему умственному напряжению, чем ее хрупкое тело может вынести.

Другая трудность в приспособлении новой школьной системы к обычаям народа заключается в раннем возрасте, в котором заключаются браки. Прежде чем девушка закончит свой школьный курс, ее родители начинают задаваться вопросом, нет ли опасности, что она останется на их руках совсем, если они не передадут ее первому подходящему молодому человеку, который представится. Иногда девушка ведет храбрую борьбу и остается в школе, пока ее курс не закончен; чаще она уступает и выдается замуж, прощается со слезами со своими учителями и школьными товарищами и покидает школу, чтобы стать женой в шестнадцать, матерью в восемнадцать и старухой в тридцать. В некоторых случаях ухудшение здоровья девушки можно проследить до угроз со стороны ее родителей, что, если она не займет определенного ранга в своих занятиях, она будет забрана из школы и выдана замуж.

Это трудности, которые могут быть преодолены, когда будет воспитано поколение, которое сможет, как родители, избежать ошибок, которые сейчас угрожают здоровью японской школьницы. В то же время школы-интернаты, которые могут заботиться о вопросах здоровья и гигиены среди девушек, если бы они могли проводиться с правильной смесью восточного и западного обучения и манер, сделали бы многое для воспитания этого поколения. Миссионерские школы делают многое в этом направлении, но критика японцев по поводу манер девушек, воспитанных в миссионерских школах, повсеместно сурова. Для иностранца, который жил почти исключительно среди японских дам чисто японского образования, манеры девушек в этих школах кажутся резкими и неловкими; и хотя они многие из них благородные женщины и делают благородную работу, есть место для надежды, что в будущем Японии очарование манер, которое является отличительной чертой японской женщины, не будет потеряно от контакта с нашей западной краткостью и грубостью. Счастливая середина, несомненно, может быть достигнута; и когда она будет достигнута, женщины новой Японии смогут выдержать не неблагоприятное сравнение с женщинами старого режима.

Примечания:

[8] Японский письменный язык — это странная комбинация китайского и японского, для чтения которой необходимо знание китайских иероглифов. Китайская литература, написанная китайскими идеограммами, которые, конечно, не дают ключа к звуку, читается японцами с японским прочтением слов и японским порядком слов в предложении. Когда не было точных эквивалентных японских слов, в употребление вошел китайский термин, так что много испорченного китайского теперь хорошо привито к японскому языку, как письменному, так и разговорному. При формировании новых слов и технических терминов используются китайские слова, как греческие и латинские здесь. Вероятно, нет никакого сходства в происхождении двух языков, но японцы заимствовали у китайцев около шестого века н. э. их хитро спланированный, но наиболее сложный метод выражения мысли на письме. Введение китайской литературы сделало много для Японии, и овладение этим языком является одним из существенных элементов в образовании каждого мальчика. По крайней мере семь или восемь тысяч иероглифов должны быть выучены для ежедневного использования, и есть несколько различных стилей написания каждого из них. Для ученого в два раза больше, или даже больше, должно быть освоено, чтобы читать различные работы в этой богатой литературе.

Японский язык содержит слоговую азбуку из сорока восьми букв, и в книгах и газетах для простого народа печатается, рядом с китайским иероглифом, его прочтение, буквами кана, или японского алфавита.

От японской женщины не ожидается, что она будет много заниматься изучением китайского языка. Она, конечно, выучит несколько самых распространенных иероглифов, таких как те, что используются в письме, а остальное она будет читать с помощью кана.

[9] Самураи в феодальные времена были наследственными вассалами даймё, или феодального лорда. Они составляли военный и литературный класс. Для дальнейшей информации см. гл. VIII, о женщинах-самураях.

[10] Какэмоно — висящий свиток, на котором нарисована картина или написано какое-либо стихотворение или чувство.

ГЛАВА III. БРАК И РАЗВОД.

Когда японская дева достигает возраста шестнадцати лет или около того, от нее ожидается, как само собой разумеющееся, что она выйдет замуж. Ей обычно предоставляется выбор в отношении того, выйдет ли она или не выйдет замуж за определенного человека, но от нее ожидается, что она выйдет замуж за кого-то, и не тратить слишком много времени на принятие решения. Альтернатива вечного девичества никогда не рассматривается ни ею самой, ни ее родителями. Брак — это такая же часть жизни женщины, как смерть, и его не более возможно избежать. Поскольку это так, нашей молодой женщине предоставляется только столько свободы выбора, сколько, вероятно, обеспечит от большого количества несчастья в ее супружеской жизни. Если она положительно возражает против человека, который ей предлагается, ее редко заставляют выйти за него замуж, но никакого более сердечного чувства, чем простое терпимое отношение, от нее не ожидается до брака.

Ухаживание происходит примерно следующим образом. Молодой человек, который находит себя в положении, позволяющем жениться, говорит какому-нибудь женатому другу и просит его быть начеку в поисках красивой и образованной девы, которая была бы готова стать его женой. Друг, действуя скорее как агент по продвижению, проводит опрос всех молодых дев своего знакомства, расспрашивая среди своих друзей; и наконец решает, что такая-то (мисс Цветок, скажем) будет очень хорошей парой для его друга. Придя к этому решению, он идет к родителям мисс Цветок и излагает дело своего друга перед ними. Если они одобрят жениха, устраивается вечеринка в доме какого-нибудь общего друга, где молодые люди могут иметь шанс встретить друг друга и решить каждый о достоинствах другого. Если молодые люди не находят никакой вины в паре, подарки обмениваются, формальная помолвка вступает в силу, и брак ускоряется. Все договоренности между договаривающимися сторонами делаются посредниками, или секундантами, которые держат себя ответственными за успех брака и должны быть вовлечены в бракоразводные процессы, если развод станет желательным или необходимым.

Свадебная церемония, которая, кажется, не является ни религиозной, ни законной по своей природе, происходит в доме жениха, куда невеста доставляется в сопровождении своих посредников и, если она из высших классов, своей собственной доверенной служанки, которая будет служить ей как ее личная прислужница в новой жизни в доме ее мужа. Приданое и домашние товары, которые невеста должна принести с собой, отправляются заранее. Домашние товары, требуемые обычаем как часть снаряжения каждой невесты, следующие: бюро; низкий стол или парта для письма; рабочая коробка; два из лаковых подносов или столов, на которых подаются блюда, вместе со всем необходимым для их обстановки, даже до палочек для еды; и два или более полных комплекта красивых постельных принадлежностей. Приданое будет содержать, если невеста из состоятельной семьи, платья для всех сезонов и красивые пояса без счета; ибо неизменная мода Японии, вместе с прочным качеством материала платья, делает возможным для женщины, во время ее брака, войти в дом своего мужа с запасом одежды, который может прослужить ей всю ее жизнь. Родители невесты, отдавая свою дочь, как они делают, когда она выходит замуж, показывают оценку, в которой они держали ее, красотой и полнотой приданого, которым они обеспечивают ее. Это ее самое собственное; и в случае развода она приносит обратно с собой в дом своего отца одежду и домашние товары, которые она унесла как невеста.

С невестой и ее приданым отправляется большое количество подарков от семьи невесты членам домохозяйства жениха. Каждый член семьи, от престарелого дедушки до самого младшего внука, получает какое-то воспоминание об этом событии; и даже слуги и вассалы, вплоть до рикш и конюхов в конюшнях, не забыты родственниками невесты. Помимо этого дарения подарков, друзья и родственники невесты и жениха, как и в этой стране, посылают подарки молодой паре, часто какой-то предмет для использования в домашнем хозяйстве, или креп или шелк для платьев.

В старые времена свадьба происходила днем, но теперь она обычно празднуется вечером. Церемония состоит просто в формальном питье местного вина (саке) из чаши с двумя носиками, которая представляется ко ртам невесты и жениха попеременно. Это питье из одной чаши является символом равного разделения радостей и печалей супружеской жизни. На церемонии никто не присутствует, кроме невесты и жениха, их посредников и молодой девушки, чья обязанность — представить чашу к губам договаривающихся сторон. Когда это закончено, свадебные гости, которые были собраны в следующей комнате во время церемонии, присоединяются к свадебной вечеринке, накрывается грандиозный пир, и наступает большое веселье.

На третий день после свадьбы молодожены должны нанести визит семье невесты, и для этого делаются большие приготовления. Большая вечеринка обычно дается родителями невесты, либо днем, либо вечером, в честь этого события, на которую приглашаются друзья семьи невесты. Молодая пара приносит с собой подарки от семьи жениха семье невесты, в ответ на подарки, отправленные в день свадьбы.

Празднества часто начинаются рано днем и продолжаются до поздней ночи. Подается прекрасный обед, а музыка и танцы в исполнении профессиональных исполнителей или какое-либо другое развлечение служат для того, чтобы время проходило приятно. Невеста появляется как хозяйка со своей матерью, развлекая компанию и принимая их поздравления, и должна остаться, чтобы проводить последнего уходящего гостя, прежде чем покинуть отцовский кров.

В течение двух или трех месяцев молодожены должны дать развлечение, или серию развлечений, своим друзьям, как объявление о браке. Поскольку свадебная церемония частная, и никакого уведомления не дается, и карточки не рассылаются, это иногда является первым намеком, который получают многие знакомые о браке, хотя новости о свадьбе обычно путешествуют быстро. Развлечение может быть званым обедом, данным дома или в каком-нибудь чайном домике, похожим во многих отношениях на тот, который был дан в доме невесты ее родителями. Иногда это вечеринка в саду, и совсем недавно стало модой для чиновников и людей высокого ранга давать бал в иностранном стиле.

Помимо развлечения, подарки из красного риса или моти посылаются как знак благодарности всем, кто помнил о молодой паре. Они организованы даже более тщательно, чем те, что были отправлены после рождения наследника.

Молодые люди не, как в этой стране, должны начинать вести хозяйство самостоятельно и создавать новый дом. Браки часто происходят рано в жизни, даже до того, как муж имеет какие-либо средства для содержания семьи; и как само собой разумеющееся, сын со своей женой делает свое жилище со своими родителями и формирует просто новую ветвь домохозяйства.

Единственный акт, требуемый для того, чтобы сделать брак законным, — это изъятие имени невесты из списка семьи ее отца, как зарегистрировано правительством, и его внесение в реестр семьи ее мужа. С того времени вперед она разрывает все связи с домом своего отца, кроме связей привязанности, и более тесно связана по закону и обычаю с родственниками своего мужа, чем со своими собственными. Даже это законное признание ее брака — сравнительно новая вещь в Японии, как и любое ограничение права на развод со стороны мужа или расширение этого права на жену.

В настоящее время в Японии брачные отношения отнюдь не являются постоянными, так как они фактически расторжимы по воле любой из сторон, и состояние общественного мнения таково среди низших классов, что это не неизвестное явление для мужчины жениться и разводиться с несколькими женами подряд; и для женщины, которая была разведена один или два раза, быть готовой и способной выйти замуж хорошо во второй или даже в третий раз. Среди высших классов страх перед скандалом и сплетнями, которые должны привязываться к неприятностям между мужем и женой, служит ограничением на слишком свободное использование права на развод; но все же разводы среди высших классов настолько обычны сейчас, что встречаешь многочисленных уважаемых и уважаемых людей, которые когда-то в своей жизни прошли через такой опыт.

Одно положение закона, которое служит для того, чтобы заставить большинство матерей терпеть любое зло супружеской жизни, вместо того чтобы подавать на развод, — это факт, что дети принадлежат отцу; и независимо от того, насколько неподходящим человеком он может быть для того, чтобы иметь заботу о них, распоряжение ими в случае развода остается абсолютно за ним. Разведенная женщина возвращается бездетной в дом своего отца; и многие женщины, вследствие этого закона или обычая, будут делать все возможное, чтобы сохранить семью вместе, работая тем более напряженно в этом направлении, чем более жестоким и никчемным оказывается муж.

Поклонение предкам, как оно встречается в Японии, прослеживание родства только по мужской линии и общепринятое убеждение, что дети наследуют свои качества от отца, а не от матери, делают их его детьми, а не ее. Таким образом, мы часто видим детей благородного ранга со стороны отца, но неблагородного со стороны матери, наследуют ранг своего отца и не допускаются даже признать свою мать в какой-либо степени их равной. Если она плебейка, дети не рассматриваются как запятнанные этим.

В случае развода, даже если бы закон позволял матери оставить своих детей, для нее было бы почти невозможно сделать это. У нее нет средств зарабатывать на хлеб себе и им, ибо немногие занятия открыты для женщин, и она вынуждена стать зависимой от своего отца или какого-нибудь родственника мужского пола. Что бы они ни были готовы сделать для нее, вполне вероятно, что они бы пожалели помощь детям другой семьи, с которыми обычай едва ли признает какую-либо связь. Дети — это дети человека, чье имя они носят. Если женщина — любимая дочь, может случиться, что ее отец возьмет ее и ее детей под свою крышу и будет содержать их всех; но это редкое исключение и возможно только тогда, когда муж сначала отказывается от всех претензий на детей.

Мне сейчас приходит на ум случай, иллюстрирующий этот момент, который, я думаю, я могу процитировать, не нарушая доверия. Это случай очень привлекательной молодой женщины, которая была замужем за никчемным мужем, но жила верно с ним в течение нескольких лет и стала матерью троих детей. Муж, который казался поначалу просто никчемным, становился хуже с годами, пропивал себя из ситуации в ситуацию, добытую для него влиятельными родственниками, и наконец стал настолько жестоким, что даже бил свою жену и угрожал своим детям, процедура, весьма необычная со стороны японского мужа и отца. Бедная жена была наконец вынуждена бежать из дома своего мужа к своей матери, взяв своих детей с собой. Она подала на развод и получила его, и теперь снова замужем; ее молодость, хорошая внешность и высокие связи обеспечили ей очень хорошую партию для ее второго предприятия в браке; но ее дети потеряны для нее и принадлежат полностью их никчемному, пьяному отцу.

О недостатке постоянства в брачных отношениях среди низших классов, домашние изменения одного из моих слуг в Токио дают забавную иллюстрацию. Человек, которого я наняла в двойной роли рикши и конюха, был сильным, верным, приятным на лицо парнем, недавно приехавшим в Токио из деревни. Я спросила, когда нанимала его, есть ли у него жена, так как я хотела кого-то, кто мог бы оставаться в своей комнате в конюшне, присматривая за лошадью, когда он возил меня в рикше. Он ответил, что у него есть жена, но она сейчас в Уцуномии, деревенском городе, из которого он приехал, но он пошлет за ней немедленно, и она будет в Токио в течение недели или двух. Две или три недели прошли, и никакая жена не появилась, поэтому я спросила своего повара и главного слугу, что стало с женой Ясаку. Он ответил, с блеском в глазах, что она нашла работу в Уцуномии и не желала приезжать. Неделя еще прошла, и все еще никакой жены, и дальнейшие расспросы вытянули из повара информацию, что Ясаку развелся с ней за непослушание и был начеку в поисках новой и более послушной помощницы. Его первой мыслью была служанка японской семьи, которая жила в том же доме со мной, широколицая, краснощекая деревенская девушка, очень низкого уровня интеллекта. Он отказался от этого, однако, потому что подумал, что было бы невежливо доставлять неудобство моим друзьям, забирая их служанку. Его следующей попыткой были переговоры через друга в Токио; но, по-видимому, деревенские манеры Ясаку не были по вкусу токийским девицам, ибо он не встретил успеха и был наконец вынужден написать своему отцу в Уцуномию, прося его выбрать ему жену и привезти ее в Токио.

Выбор занял неделю или две, и наконец моя горничная сказала мне, что жена Ясаку приедет на поезде следующего утра. Взгляд в помещение конюха в конюшне показал большие приготовления для невесты. Маты, заново покрытые хорошей соломенной циновкой, были белыми и чистыми; сёдзи были починены новой бумагой; стены покрыты ярко окрашенными картинками; и различные новые домашние удобства почти обанкротили Ясаку, несмотря на его большую зарплату в десять долларов в месяц. Он заказал прекрасный пир в соседнем чайном домике, напечатал карточки со своим собственным именем на английском и японском языках и вообще понес такие большие расходы, что ему пришлось заложить свою зимнюю одежду, чтобы обеспечить необходимые деньги.

День, выбранный для свадьбы, был дождливым, и, хотя Ясаку проводил все свое время, ходя на поезда, никакая свадебная партия не появилась; и он пришел домой вечером безутешным, чтобы выкурить свою трубку перед сном над своей одинокой хибати. Он был, без сомнения, сердит, а также безутешен, ибо он сел и написал суровое письмо своему отцу, в котором сказал, что, если невеста не появится на следующий день, считающийся удачным для свадьбы (ни один японец не женился бы в неудачный день), они могут отправить ее обратно в дом ее отца, ибо он не хочет ее. Это письмо сделало свою работу, ибо на следующий удачный день, около десяти дней спустя, невеста появилась, и Ясаку дали два дня отпуска на соглашении, что он не должен жениться снова, пока он оставался у меня на службе. Вечером второго дня невеста пришла, чтобы выразить мне свое почтение, и, присев на руки и колени передо мной, буквально дрожала от волнения своего первого знакомства с иностранцем. Она была девушкой довольно непривлекательной внешности, толстой и тяжелой, и довольно старше, чем Ясаку торговался, я полагаю; во всяком случае, с самого начала он казался недовольным своим «котом в мешке» и через пару месяцев отправил ее домой к ее родителям, и был готов начать все сначала в надежде на лучшую удачу в следующий раз.

Вот еще один пример, со стороны женщины. Однажды, когда я навещала японскую даму высокого ранга, державшую штат слуг, женщина, вошедшая с чаем, поклонилась и улыбнулась мне так, словно приветствовала после долгой разлуки. Поскольку я бывала в этом доме почти каждый день, я была немного удивлена таким проявлением чувств, которое сильно отличалось от формального поклона, обычно отвешиваемого служанкой гостю ее госпожи. Когда она вышла, моя подруга сказала: «Видите, О-Кику вернулась». Поскольку я не знала, что эта женщина уходила, новость о ее возвращении не произвела на меня особого впечатления, пока я не узнала историю ее ухода. Оказалось, что около месяца назад она покинула дом своей госпожи, чтобы выйти замуж; а за день до моего визита она тихо явилась и объявила, что вернулась, если ее примут обратно. Моя подруга спросила ее, что случилось — не нашла ли она мужа жестоким. Нет, муж был очень милым, очень добрым и хорошим, но его мать была просто невыносима; она заставляла ее так тяжело работать, что у той буквально не оставалось времени на отдых. До замужества она знала, что ее будущая свекровь — суровая хозяйка, но муж обещал, что мать будет жить со старшим братом, а они будут вести хозяйство совершенно независимо и отдельно. Поскольку мать тогда жила со старшим сыном, казалось маловероятным, что она захочет переехать, и О-Кику-сан вышла замуж, исходя из этого предположения. Но, по-видимому, жена старшего брата была одновременно ленивой и сварливой, а новая жена младшего брата вскоре проявила себя трудолюбивой и добродушной. Поскольку главной заботой матери было перебраться туда, где ей будет наиболее комфортно и где ей будут прислуживать, она переехала из дома старшего сына в дом младшего и начала устраивать своей новой невестке такую жизнь, что та вскоре оставила попытки жить с мужем, подала на развод, получила его и вернулась на свое старое место — и все это в течение месяца со дня свадьбы.

Но наши читатели не должны полагать, исходя из приведенных различных случаев, что в Японии мало счастливых браков или что развод является повседневным явлением во всех слоях общества. Напротив, кажется, стоит удивляться не тому, что так много разводов, а тому, что так много счастливых браков, в которых мужья и жены преданы и верны друг другу. Если бы дворянин в старые времена развелся со своей женой, это вызвало бы такой скандал и пересуды, что случалось это крайне редко. Если жена была нелюбима, ему почти не нужно было иметь с ней дела: их комнаты, трапезы и прислуга были совершенно раздельными, но он редко лишал ее звания жены, каким бы пустым оно ни было. Обычно она происходила из другого знатного дома, и между семьями возникли бы большие неприятности, если бы он попытался развестись с ней. Самураи также, с той же преданностью, которую они проявляли к своим господам, были верны своим женам, и было написано немало романов и поставлено пьес, показывающих преданность мужа и жены. Тихая, сдержанная любовь, хотя и сильно отличающаяся от страстных излияний любовника в романе девятнадцатого века, возможно, более правдива.

Среди торговцев и низших классов моральные нормы были и остаются гораздо более низкими, но несколько лет, прошедших после революции 1868 года, не являются справедливым образцом того, чем была Япония. Дворянам, самураям и торговцам пришлось многое пережить в ходе великих перемен, и, как это бывает во все подобные переходные периоды, старые обычаи, ограничения и старые моральные нормы были разрушены и не были заменены новыми. Нет сомнений, что люди пустились во все тяжкие, и в последние годы разводы стали гораздо более частыми.

Наша маленькая японская девушка знает, когда чернит зубы, надевает свадебное платье и отправляется в свадебное путешествие в дом мужа, что только от ее хорошего поведения зависят шансы на счастливую жизнь. Отныне она становится собственностью человека, о котором, вероятно, мало что знает и который имеет власть по любой прихоти отправить ее обратно в дом отца в позоре, лишив детей, не оставив ничего, ради чего можно жить или на что надеяться, кроме того, что какой-нибудь мужчина закроет глаза на позор ее развода и, женившись на ней, даст ей единственную возможность, которую может иметь японская женщина, — иметь дом, а не быть служанкой или иждивенкой. Мало оснований сомневаться в том, что со временем эти беды будут устранены, но сейчас различные повара, занятые приготовлением похлебки новой цивилизации, не согласны друг с другом относительно приправ, необходимых для ее надлежащего вкуса. Консерваторы хотят приправить ее сильным подчинением и зависимостью женщин, полагая, что только таким образом можно сохранить женскую добродетель. Молодые люди, получившие иностранное образование, бросили бы в кипящий котел приправу культуры и более широкого кругозора; ибо таким образом они надеются обеспечить более счастливые дома для всех и лучших матерей для своих детей. Миссионеры и местные христиане верят, что когда вся смесь будет хорошо пропитана практическим христианством, желаемый результат будет достигнут. Все согласны в одном: необходимо сильное общественное мнение, прежде чем улучшенное законодательство сможет принести значительный эффект; и поэтому в настоящее время законодательство остается на заднем плане, до тех пор, пока не придет время, когда его можно будет использовать должным образом.

Давайте рассмотрим два средства, предложенные реформаторами, и посмотрим, какой эффект был произведен каждым из них до сих пор и чего можно ожидать от них в будущем. Взяв сначала образование, каковы эффекты, произведенные до сих пор обучением женщин до уровня выше старого японского стандарта? Во многих счастливых домах сегодня мы находим мужей, получивших образование за границей и знающих кое-что о домашней жизни иностранных стран, которые искали жен с широкой интеллектуальной культурой и которые делают их друзьями и доверенными лицами, а не просто экономками и старшими служанками. В таких домах жена имеет свободу, может быть, не такую, какой пользуются американские женщины, но равную той, что есть у большинства европейских женщин. В таких домах царят любовь и равенство, а власть свекрови ослабевает. Ей оказывается должное уважение, но она редко обладает деспотическим контролем, который часто делает начало супружеской жизни трудным для японской жены. Эти дома распространяют здоровые влияния, которые ежедневно имеют свой эффект и повышают положение женщин в Японии.

Но для молодой девушки, чей ум был расширен новым образованием и которая выходит замуж, как это приходится делать большинству японских девушек, не в соответствии с собственными желаниями, а в повиновении воле родителей, уготована тяжелая жизнь. Образование женщины при старом режиме было таким, что хорошо подходило для положения, которое она должна была занимать. Высшие курсы обучения служат лишь для того, чтобы заставить ее идти против рожна и сделать себя несчастной там, где раньше она могла бы быть счастливой. С умом и характером, развитыми образованием, она может быть вынуждена войти в дом семьи своего мужа, чтобы быть, возможно, одной из многих членов под одной крышей. В воспитании собственных детей, в заботе о своем здоровье и их здоровье ее желания и суждения часто должны уступать предрассудкам тех, кто стоит выше нее, под чьей властью она находится, и может пройти много лет, прежде чем она окажется в положении, позволяющем хоть в какой-то мере влиять на жизни тех, кто ей ближе и дороже всего. К тому же ее жизнь должна проходить исключительно внутри дома, без возможности встретиться или пообщаться с большим миром, о котором она читала и изучала. Конечно, ее доля тяжелее, чем у женщины старых времен, чей прямой долг всегда лежал на пути беспрекословного повиновения своим начальникам и которая ни на мгновение не считала повиновение велениям собственного разума и совести обязательством более высоким, чем уважение к желаниям мужа и родителей. Образование, без дальнейшего улучшения их доли как жен и матерей, может привести лишь к тому, что женщины станут недовольными и несчастными — во многих случаях подрывая свое здоровье беспокойством из-за постоянных мелких разочарований и несбывшихся желаний их жизни.

Поверхностным наблюдателям это показалось бы шагом назад, а не вперед, и именно к этой причине можно проследить нынешнюю реакцию против женского образования. Первое или второе поколение образованных женщин должно многое вытерпеть ради тех, кто придет после, и многими это викариатское страдание понимается превратно, а неприязнь со стороны образованных девушек к браку, каким он существует сейчас в Японии, рассматривается как один из верных признаков того, что образование — это провал. Без каких-либо изменений в положении жены и матери это чувство перерастет в абсолютное отвращение, если женщины продолжат получать образование на западный манер.

Второе предлагаемое средство — это христианство, средство, которое действует уже сейчас. Где бы в Японии ни встретился христианский дом, там жена и мать занимают положение, которое они занимают во всем христианском мире. Христианин, выбирая жену, чувствует, что это не обычный контракт, который может быть расторгнут в любое время по воле договаривающихся сторон, а союз на всю жизнь. Следовательно, делая свой выбор, он более осторожен, тратит больше времени и больше думает о личных качествах женщины, на которой собирается жениться. Таким образом, шансы на создание счастливого дома в начале пути выше, и такие дома сегодня образуют центры влияния по всей стране. Христианство в будущем сделает многое для формирования общественного мнения в правильном направлении и может рассматриваться как сила, которая со временем обязательно вырастет в могущественную мощь в советах нации.

Можно было бы предложить еще одно средство в качестве предварительного условия для надлежащего законодательства или его необходимого дополнения, а именно: открытие новых путей трудоустройства для женщин, особенно для женщин из образованных классов. Сегодня брак, каким бы неприятным он ни был, является единственным выходом для женщины; ибо она ничего не может сделать для собственного обеспечения и не может требовать от отца содержать ее после того, как она достигла брачного возраста. По мере того как появляются новые способы самообеспечения и женщина может рассчитывать на то, чтобы сделать одинокую жизнь сносной собственным трудом, интеллигентные девушки среднего класса больше не будут принимать брак как неизбежность, а будут выходить замуж только тогда, когда жених может предложить хороший дом, доброту, привязанность и уверенность в сохранении этих благ. Пока что для женщин мало работы, кроме как в качестве учителей; но даже это изменение в положении вещей формирует класс, пока еще небольшой, но ежегодно увеличивающийся, женщин, которые наслаждаются жизнью независимости, хотя и сопровождаемой тяжелым трудом, больше, чем нынешней жизнью японской замужней женщины. В этом классе мы находим некоторых из самых интеллигентных и уважаемых женщин новой Японии; и рост этого класса — один из самых верных признаков того, что нынешнее состояние законов и обычаев, касающихся брака и развода, настолько неудовлетворительно для женщин, что со временем оно должно быть исправлено, если образованные и интеллигентные мужчины хотят брать себе в жены и в матери своих детей кого-то, кроме менее образованных и менее интеллигентных женщин своей собственной нации.

Примечания:

[11] Японский стандарт женской красоты во многом отличается от нашего, поэтому иностранцу, посещающему Японию, почти невозможно понять суждения японцев относительно красоты их собственных женщин, и еще более невозможно для непутешествовавшего японца обнаружить причины суждений иностранца как о японских, так и об иностранных красавицах. Для японца идеальное женское лицо должно быть длинным и узким; лоб высокий и узкий посередине, но расширяющийся и понижающийся по бокам, соответствуя очертаниям любимой Фудзи, горы, которую японское искусство любит изображать. Волосы должны быть прямыми, блестящими черными и абсолютно гладкими. Японские дамы, имеющие несчастье иметь какую-либо волнистость или рябь в волосах, как многие из них имеют, прилагают столько же усилий, чтобы выпрямить их при укладке, сколько американские дамы — чтобы имитировать естественный локон, когда природа отказала им в этом очаровании. Глаза должны быть длинными и узкими, косящими вверх у внешних углов; а брови должны быть тонкими линиями, высоко над самим глазом. Отчетливо орлиный нос должен быть низким у переносицы, изгиб наружу начинается гораздо ниже, чем на кавказском лице; и глазница не должна быть очерчена вообще, ни бровью, ни щекой, ни носом. Именно эта плоскость лица вокруг глаз придает мягкость выражения всем молодым людям монгольского типа, что является столь заметной чертой всегда в их физиогномике. Рот аристократической японской дамы должен быть маленьким, а губы полными и красными; шея, всегда заметная черта, когда носится японское платье, должна быть длинной и тонкой, и изящно изогнутой. Цвет лица должен быть светлым — чистый цвет слоновой кости, с небольшим румянцем на щеках. Цветущий деревенский стиль красоты не ценится, и все, даже цвет на щеках, должно быть принесено в жертву, чтобы получить деликатность, которая является sine qua non японской красоты. Фигура должна быть стройной, талия длинной, но не особенно маленькой, а бедра узкими, чтобы добиться наилучшего эффекта с японским платьем. Голову и плечи следует держать слегка наклоненными вперед, и тело также должно быть слегка согнуто вперед в талии, чтобы обеспечить самую женственную и аристократическую осанку. При ходьбе шаг должен быть коротким и быстрым, с носками, повернутыми внутрь, и стопа поднимается так слегка, что и сабо, и сандалия будут шаркать при каждом шаге. Это необходимо для скромности с узкой юбкой японского платья.
Сравните с этим типом светлые, вьющиеся волосы, круглые голубые глаза, розовые щеки, прямые, тонкоталые, широкобедрые фигуры многих иностранных красавиц — быструю, длинную, чисто ступающую походку и вид почти мужской силы и независимости, который присущ особенно английским и американским женщинам, — и можно увидеть, как японцы находят мало того, что они признают красотой среди них. Голубые глаза, посаженные в глубокие глазницы, с переносицей, поднимающейся как барьер между ними, придают лицу свирепую гротескность, которой непутешествовавшие японцы редко восхищаются. Сами младенцы будут кричать от ужаса при первом виде голубоглазого, светловолосого иностранца, и только после значительного знакомства с такими людьми их можно убедить показать что-то, кроме самого дикого испуга в их присутствии. Иностранцы, которые много жили среди японцев, обнаруживают, что их стандарты бессознательно меняются, и видят, к своему удивлению, что их соотечественницы выглядят неуклюжими, свирепыми, агрессивными и неловкими среди маленьких, мягких, сжимающихся и изящных японских дам.

[12] Подарок от жениха обычно представляет собой кусок красивого шелка, используемого для оби или пояса. Это заменяет традиционное обручальное кольцо Европы и Америки. [*] От семьи невесты посылается шелк, такой, из которого шьются мужские платья.

[13] Многие женщины до сих пор чернят зубы после замужества, по обычаю, универсальному в прошлом; но этот обычай, к счастью, быстро выходит из моды.

[14] «Еще в 1870 году был опубликован указ, согласно которому официальное уведомление и одобрение стали необходимыми предварительными условиями для каждого брачного контракта. В следующем году были отменены классовые ограничения на свободу брака, а два года спустя право подачи на развод было предоставлено жене». — Рейн, «Япония», стр. 425.

ГЛАВА IV. ЖЕНА И МАТЬ. [*]

Молодая жена, когда она входит в дом своего мужа, не начинает, как в нашей стране, новую жизнь в качестве хозяйки дома, с абсолютным контролем над всем своим маленьким доменом. Если родители ее мужа живы, она становится почти их служанкой, и даже ее муж не в силах защитить ее от притязаний свекрови, если эта новая родственница будет склонна в полной мере использовать власть, данную ей обычаем. Счастлива та девушка, у которой нет родителей мужа. Ее комфорт в жизни существенно увеличивается от потери мужа, ибо вместо того, чтобы прислуживать двум господам, ей придется прислуживать только одному, и тот будет более добрым и внимательным к ее силам и комфорту, чем свекровь.

В Японии идея долга жены перед мужем не включает в себя мысли о товариществе на равных условиях. Жена — это просто экономка, глава заведения, которую должны почитать слуги, потому что она та, кто ближе всего к хозяину, но ни на мгновение не должна рассматриваться как равная хозяину. Она управляет и направляет хозяйство, если оно большое, и ее положение сопряжено с большой заботой и ответственностью; но она не является близким другом своего мужа, ни в каком смысле не является его доверенным лицом или советчиком, кроме как в тривиальных делах домашнего хозяйства. Она редко появляется с ним на публике, от нее ожидается, что она всегда будет прислуживать ему и экономить его шаги, и должна сносить все от него с улыбающимся лицом и приятными манерами, вплоть до принятия с распростертыми объятиями в дом какой-нибудь другой женщины, о которой она знает, что та находится в отношениях наложницы с ее собственным мужем.

Взамен этого она имеет, если принадлежит к высшим классам, большое уважение и почет от тех, кто ниже ее. Она имеет во многих случаях реальную, хотя часто и невнимательную привязанность своего мужа. Если она мать детей, она вдвойне почитаема, и если она наделена хорошим характером, хорошими манерами и тактом, она может сделать свое положение не только приятным для себя, но и очень полезным для окружающих. Только от нее зависит, сделать дом приятным или неприятным. От мужа в этом направлении ничего не ожидается; он может делать со своим что хочет, и никто не осудит его; но если его дом несчастлив, даже из-за его собственной глупости или дурного характера, вина падет на его жену, которая должна управлением сделать все необходимое, чтобы восполнить недостатки, вызванные промахами ее мужа. Во всем муж идет первым, жена вторым. Если муж роняет веер или платок, жена поднимает его. Мужа обслуживают первым, жену после, и так далее через бесчисленные мелочи повседневной жизни. Это не идея сильного мужчины, учитывающего слабую женщину, сберегающего ее усилия, охраняющего и уступающего ей; но это менее важное прислуживает более важному, слуга уступает своему господину.

Но хотя нынешнее положение японской жены — это положение иждивенки, которая всем обязана своему защитнику и для которой она обязана сделать все, что может взамен, зависимость во многих случаях является счастливой. Положение жены, особенно если она мать детей, часто приятно, и ее главная радость и гордость заключаются в надлежащем ведении дома и воспитании детей. Служение родителям мужа, однако, должно оставаться ее первым долгом при их жизни. Она должна заботиться о том, чтобы они были обслужены и накормлены тем, что они любят за едой, чтобы их одежда была тщательно и красиво сделана, и чтобы бесчисленные маленькие знаки внимания были осыпаны на них. Пока жива ее свекровь, последняя является настоящей правительницей дома; и хотя во многих случаях пожилая дама предпочитает свободу от ответственности личному надзору за деталями ведения хозяйства, она не замедлит потребовать от своей невестки, чтобы дом содержался к ее удовлетворению. Если доля девушки — быть первой невесткой в большой семье, она становится просто той из семьи, от которой ожидается больше всего черной работы, которая получает меньше всего милостей и от которой ожидается, что она всегда будет иметь самый приятный характер при обстоятельствах, не совсем способствующих покою духа. Жена старшего сына, однако, имеет преимущество в том, что, когда ее свекровь умирает или уходит на покой, она становится хозяйкой дома и главной дамой семьи, положение, к которому ее ученичество у старой дамы, вероятно, исключительно хорошо подготовило ее.

После родителей мужа ее долг — перед мужем. Она сама должна оказывать ему те маленькие услуги, которых европеец ожидает от своего камердинера. Она должна не только заботиться о его одежде, но и приносить ее ему и помогать надевать, и должна с заботой убирать все, что он снял; и она часто гордится тем, что делает своими руками многие акты служения, которые могли бы быть оставлены слугам и которые на самом деле не требуются от нее, если у нее нет никого под началом, чтобы делать их. В более бедных семьях вся стирка, шитье и починка, которые требуются, всегда делаются женой; и даже сама Императрица не освобождена от этих обязанностей личного служения, но должна прислуживать своему мужу различными способами.

Когда самые ранние лучи солнца светят в щели темных деревянных ставней, которые окружают дом ночью, молодая жена в семье мягко встает, гасит слабый свет андона [15], который горел всю ночь, и, тихо открывая одну из раздвижных дверей, впускает достаточно света, чтобы сделать свой собственный туалет. Она одевается поспешно, лишь добавляя несколько штрихов тут и там к своей сложной прическе, которую она не распускала для ночного отдыха [16]. Затем она идет будить слуг, если они еще не встали, и с ними готовит скромный завтрак. Когда маленькие лаковые столики с чашками для риса, тарелками и палочками для еды расставлены на местах, она тихо идет посмотреть, проснулись ли ее родители и муж, и есть ли у них горячая вода, угольный огонь и все остальное, что может понадобиться для их туалета. Затем своими руками или с помощью слуг она отодвигает деревянные ставни, открывая весь дом свежему утреннему воздуху и солнечному свету. Она также руководит мытьем и протиранием полированных полов, а также складыванием и убиранием постельных принадлежностей, чтобы все было готово до утренней трапезы.

Когда завтрак окончен, муж отправляется к месту своей работы, а маленькая жена ждет, чтобы проводить его с самой милой улыбкой и самым низким поклоном, после того как убедилась, что его обувь — будь то сандалия, сабо или ботинок — стоит у двери, готовая к тому, чтобы он надел ее, его зонтик, книга или сверток под рукой, а его курума ждет его.

Конечно, японскому мужчине повезло, что все мелочи в его жизни обслуживаются его заботливой женой — хорошим, внимательным, осторожным камердинером, всегда под рукой, чтобы нести за него пустяковые тревоги и заботы. Неудивительно, что в Японии нет холостяков. В некоторой степени, я уверена, мужчины ценят эти знаки внимания; ибо они часто становятся очень влюбленными в своих милых, полезных жен, хотя они не разделяют с ними великие вещи жизни, амбиции и надежды мужчин.

Муж отправился по своим ежедневным делам, жена приступает к работе по дому. Ее сфера — внутри ее дома, и хотя, в отличие от других азиатских женщин, она ходит без ограничений одна по улицам, она не заботится о большом мире, и она не занята таким кругом социальных обязанностей, которые наполняют жизни светских женщин в этой стране. Тем не менее она не отгорожена от всякого общения с внешним миром, ибо иногда бывают большие званые обеды, устраиваемые, возможно, дома, когда она должна появиться как хозяйка, бок о бок со своим мужем, и разделить с ним обязанность развлечения гостей. Есть, кроме того, небольшие собрания друзей ее мужа, когда она должна следить за тем, чтобы были поданы надлежащие угощения, если это только вездесущий чай и пирожные. Она может, возможно, присоединиться к числу и слушать разговор; но если нет дам, она, вероятно, не появится, кроме как для того, чтобы позаботиться о нуждах своих гостей. Есть также дамы-посетительницы — друзья и родственники — которые приходят нанести визиты, зачастую издалека, и почти всегда неожиданно, чье развлечение ложится на жену. Из-за больших расстояний во многих городах и трудностей, которые раньше сопровождали перемещение с места на место, стало обычаем не делать частых визитов, а делать длинные визиты через большие промежутки времени. Гость часто остается на несколько часов, оставаясь на обед или ужин, как сложится, и, если расстояние велико, может провести ночь. Настолько строги требования японского гостеприимства, что ни одному гостю никогда не позволяют покинуть дом, не настояв на том, чтобы он отведал пищи, если это только чай и пирожные. Даже торговцам или посыльным, которые приходят в дом, должен быть предложен чай, и если плотники, садовники или рабочие любого рода наняты по дому, чай должен быть подан в середине дня с легким обедом, и чай часто посылается им в течение их рабочего дня. Если гость прибывает в рикше, не только гость, но и рикши должны быть обеспечены угощениями. Все эти вещи требуют много мыслей и заботы со стороны хозяйки дома.

В домах богатых и влиятельных людей с широким кругом знакомств происходит много такого, что создает приятное разнообразие для дам дома, даже если это разнообразие влечет за собой дополнительную работу и ответственность. Хозяйка такого дома видит и слышит много жизни; и ее положение требует немало мудрости и такта, даже там, где у хозяйки есть помощь хороших слуг, способных, как многие, разделять не только работу, но и ответственность. Умные жены в таких домах видят и узнают много, косвенным путем, о внешнем мире, в котором живут мужчины; и могут стать, если обладают природными способностями к работе, мудрыми советчиками и сочувствующими своим мужьям во многих вещах, далеко выходящих за рамки их обычной сферы деятельности. Интеллигентная женщина с сильной волей часто была, невидимо и неизвестно, могущественным влиянием в Японии. То, что ее сила к добру или злу, вне ее влияния как жены и матери, является признанным фактом, видно из обстоятельства, что в романах и пьесах женщины часто вводятся как факторы в политических заговорах и организованных восстаниях, а также в актах личной мести.

Все же жизнь средней женщины — тихая, с малым, что прерывало бы монотонность ее дней с их бесконечным кругом обязанностей; и в самые уединенные дома лишь случайный гость приходит оживить скучные часы. Основное занятие жены, помимо ее ведения хозяйства и маленьких обязанностей личного служения мужу и родителям, — рукоделие. Каждая японская женщина (за исключением тех, кто высшего ранга) умеет шить и делает не только свои собственные одежды и одежды своих детей, но и мужа тоже. Шитье — одно из существенных в образовании японской девушки, и с детства кройка и соединение крепа, шелка и хлопка — привычное занятие для нее. Хотя японские одежды кажутся очень простыми, обычай требует, чтобы каждый стежок и шов были помещены именно таким образом; и этот способ — своего рода задача для изучения. Для непосвященного иностранца общий эффект свободно носимого кимоно одинаков, хорошо или плохо сделана одежда; но искусная швея может легко обнаружить, что этот шов не повернут так, как должен быть, или что те стежки слишком длинны или слишком коротки, или небрежно или неровно поставлены.

Рукоделие [17] или вышивка не делаются в доме, великолепные вышитые японские халаты — продукт профессиональных рабочих. Вместо бесконечного рукоделия с шелками, шерстью или камвольной пряжей, над которыми так много американских дам проводят свои часы досуга, многие японские дамы, даже высшего ранга, посвящают много времени разведению шелкопряда. В деревенских домах, и в больших городах тоже, везде, где просторные территории дают место для роста тутовых деревьев, шелкопряды выращиваются и наблюдаются с заботой; занятие, дающее много удовольствия тем, кто занят в нем.

Трудно для любого, кто не экспериментировал в этом направлении, осознать, насколько нежны эти маленькие прядильщики. Если сильный бриз подует на них, они, вероятно, пострадают от этого, и малейшее изменение в атмосфере должно быть предотвращено. В течение сорока дней за ними нужно тщательно наблюдать, и большие, неглубокие бамбуковые корзины-подносы, содержащие их, менять почти ежедневно. Новые листья для их пищи должны даваться часто, и так как малейшая сырость может быть фатальной, каждый лист, в случае дождливой погоды, тщательно вытирается. Затем, также, разные возраста червей должны быть учтены при подготовке их пищи; так как, для молодых червей, листья должны быть нарезаны, в то время как для более старых лучше подавать их целиком. Когда, наконец, жужжащий шум хрустящих листьев прекратился, и последний червь уложил себя спать в свой драгоценный белый кокон, работа дам закончена; ибо коконы посылаются женщинам, особенно искусным в работе, ими они должны быть спрядены, а нить впоследствии соткана в желаемую ткань. Когда наконец шелк, сотканный и окрашенный, возвращается дамам, чьей заботой черви были вскормлены, пока их работа не была сделана, он показывается с большой гордостью как продукт годового труда, и если дан как подарок, будет высоко оценен получателем.

Среди ежедневных задач хозяйки, одна, и отнюдь не последняя из ее обязанностей, — получать, должным образом подтверждать и возвращать подобающим образом подарки, полученные в семье. Подарки не ограничиваются особыми сезонами, хотя по определенным случаям этикет строг в своих требованиях в этом вопросе, но они могут быть даны и получены во все времена, ибо японцы — преимущественно нация, дарящая подарки. За каждый полученный подарок, рано или поздно, должен быть послан надлежащий возврат, соответствующий сезону и рангу получателя, и аккуратно устроенный способом, который предписывает этикет. Подарки не обязательно сложные; посетители приносят фрукты сезона, пирожные или любое лакомство, и визит к больному человеку должен сопровождаться чем-то подходящим. Детям, посещающим семью, всегда дают игрушки, и для этой цели запас держится под рукой. Дарение подарков достигает кульминации в конце года, когда все друзья и знакомые обмениваются подарками большей или меньшей стоимости, в соответствии с их чувствами и средствами. Если есть кто-то, кто был особенно добр, и кому должен быть сделан возврат, это время сделать так.

Торговцы посылают подарки своим покровителям, ученые учителям, пациенты своим врачам, и, короче говоря, это время, когда все обязательства и долги оплачиваются, тем или иным способом. На седьмой день седьмого месяца происходит еще один общий обмен подарками, хотя и не такой универсальный, как на Новый год. Легко представить, что все это дарение подарков влечет за собой много забот, особенно в семьях влияния; и это должно быть обслужено лично женой, которая, в тайных закоулках своей кладовой, искусно управляется переустроить полученные подарки, так что те, которые не нужны в доме, могут быть посланы, не обратно их дарителям, а в какое-то место, где подарок должен быть. Передача подарков — экономия, конечно, не признаваемая, но часто практикуемая даже в лучших семьях, так как это спасает много от иначе разорительных расходов этого обычая.

По мере того как время проходит, случайные визиты наносятся молодой женой своим собственным родителям или другим родственникам. В установленные времена, также, она, и другие из семьи, будут посещать гробницы предков своего мужа, или своих собственных родителей, если они больше не живы, чтобы сделать подношения и молитвы у могил, поместить свежие ветви сакаки [18] перед гробницами, и увидеть, что священники, ответственные за кладбище, позаботились обо всех маленьких вещах, которые, как верят японцы, требуются духами мертвых. Даже эти визиты часто ожидаются как оживляющие монотонность скучной домашней жизни. Иногда все члены семьи идут вместе на увеселительную экскурсию, проводя день вне дома, в красивых садах, когда кто-то из очень любимых цветов нации в своей славе; и маленькая жена может присоединиться к этому удовольствию с остальными, но чаще она та, кто остается дома, чтобы хранить дом в отсутствие других. Театр, также, источник большого развлечения для японских дам, часто удовольствие, зарезервированное для времени позже в жизни.

Японская мать получает большое удовольствие и комфорт в своих детях, и ее постоянная мысль и забота — правильное направление их привычек и манер. Она кажется, управляет ими полностью мягким увещеванием, и самый суровый упрек, который дается им, всегда приятным голосом, и сопровождается улыбающимся лицом. Неважно, сколько слуг может быть, влияние матери всегда прямое и личное. Никакие толстые стены и длинные проходы не отделяют детскую от комнат взрослых людей, но тонкие бумажные перегородки делают возможным для матери знать всегда, что ее дети делают, и хороши ли они и нежны со своими нянями, или раздражительны и страстны. Дети никогда не покидают дом, ни возвращаются в него, без того чтобы не пойти в комнату своей матери, и там делая маленькие поклоны и повторяя обычные фразы, используемые по таким случаям. Таким же образом, когда мать выходит, все слуги и дети провожают ее до двери; и когда ее сопровождающий кричит «О каэри», что является сигналом ее возвращения, дети и слуги спешат к воротам, чтобы поприветствовать ее, и сделать, что они могут, чтобы помочь ей из ее средства передвижения и сделать ее возвращение домой приятным и спокойным.

Отец имеет мало общего с воспитанием своих детей, которое оставлено почти полностью матери, и, за исключением вмешательства свекрови, она имеет свой путь в их воспитании, пока они не пройдут долгое детство. Детей учат смотреть на отца как на главу, и уважать и повиноваться ему как тому, кому все должны уступать; но мать идет следующей, почти так же высоко в их оценке, и, если не так сильно боятся и уважают, конечно, наслаждается большей долей их любви.

Жизнь японской матери — жизнь полной преданности своим детям; она их добровольная рабыня. Ее дни проводятся в заботе о них, ее вечера в наблюдении за ними; и она не жалеет ни времени, ни труда в делании чего-либо для их комфорта и удовольствия. В болезни [19], в здоровье, день и ночь, маленькие — ее одна мысль; и от дома дворянина до скромной хижины крестьянина, эта нежная материнская любовь может быть увидена во всех ее различных фазах. Японская женщина имеет так мало тех, на кого расточать свою привязанность, так мало ради чего жить, кроме своих детей, и никаких надежд в будущем, кроме как через них, что неудивительно, что она посвящает свою жизнь их заботе и служению, считая черную работу, которую обычай требует от нее для них, самой легкой из всех ее обязанностей. Даже с обилием слуг, мать выполняет для своих детей почти все обязанности, часто делегируемые няням в этой стране. Мать и младенец редко разделены, ночью или днем, в течение первых нескольких лет жизни ребенка, и мать отказывает себе в любом развлечении или путешествии из дома, когда ребенок не может сопровождать ее. Дать мужу любую долю в работе с ребенком было бы неслыханной вещью, и позором для жены; ибо на публике и в частном порядке ребенок — единственная забота матери, и мужа никогда не просят сидеть всю ночь с больным ребенком, или присматривать за ним каким-либо образом вообще. Ничто во всем изучении японской жизни не кажется более красивым и достойным восхищения, чем влияние матери на своих детей — влияние, которое нежное и всепроникающее, выявляющее все, что самое сладкое и благородное в женском характере, и предоставляющее одну почти неограниченную возможность жизни японской женщины. Доля бездетной жены в Японии — печальная. Не только она лишена надежд и удовольствий матери в своих детях, но она объект жалости для своих друзей, и хорошо она знает, что Конфуций установил закон, что мужчина оправдан в разводе с бездетной женой. Все чувствуют, что через нее, невинную, хотя она и есть, линия прекратилась; что ее долг невыполнен; и что, хотя имя дано усыновленным сыновьям, нет наследника крови. Муж редко отсылает свою жену исключительно с этим оправданием, но дети — самые сильные из связей, которые связывают вместе мужа и жену, и бездетная жена гораздо менее уверена в том, чтобы радовать своего мужа. Во многих случаях она пытается восполнить свои недостатки своей заботой об усыновленных детях; в них она часто находит любовь, которая заполняет пустоту в ее сердце и доме, и она получает от них в дальнейшей жизни уважение и заботу, которые являются венцом старости.

Мы до сих пор говорили о супружеской жизни, когда жена принимается в дом своего мужа. Другая интересная сторона японского брака — когда мужчина входит в семью жены, принимая ее имя и становясь полностью одним из ее семьи, как обычно жена становится частью семьи мужа. Когда в семье есть дочери, но нет сыновей, чтобы унаследовать имя, одно из трех вещей может случиться: сын может быть усыновлен рано в жизни и вырасти как наследник; или он может быть усыновлен с идеей женитьбы на одной из дочерей; или, опять же, никто не может быть формально усыновлен, но по достижении старшей дочерью брачного возраста, ее семья и друзья ищут для нее ёси, то есть сказать, какого-нибудь мужчину (обычно младшего сына), который желает и способен отказаться от своего семейного имени, и, женившись на дочери, стать членом ее семьи и наследником имени. Он отрезает все связи от своей собственной семьи, и становится членом ее, и молодая пара, как ожидается, будет жить с ее родителями. В этом случае столы перевернуты, и это он, кто должен бояться свекрови; это его очередь, чтобы иметь возможность радовать своих новых родственников и делать все, что он может, чтобы быть приятным. Он, также, может быть отослан и разведен всемогущими родителями, если он не радует; и такие разводы не редкость. Конечно, в таких браках женщина имеет большую власть, и мужчина должен помнить, что он должен ей; и хотя женщина уступает ему послушно во всех отношениях, это послушание, не требуемое мужем, как при других обстоятельствах. В таких браках дети принадлежат семье, чье имя они носят, так что в случае развода они остаются в семье жены, если не сделано какое-то специальное соглашение о них.

Может быть интересно, почему молодые люди когда-либо заботятся войти в семью как ёси. Есть только один ответ — это притяжение богатства и ранга, очень редко самой дочери. В домах богатых даймё без сыновей, ёси очень распространены, и есть много младших сыновей знати, сами высокого рождения, но без перспектив, которые достаточно рады стать великими лордами. В феодальные времена число семей самураев было ограничено. Несколько сыновей одной семьи не могли основать разные семьи самураев, но все, кроме старшего сына, если они формировали отдельные дома, должны были записаться в ряды простых людей. Следовательно, младшие сыновья часто усыновлялись в другие семьи самураев как ёси, где было желательно обеспечить преемственность имени, которое иначе должно было умереть. Со времени Реставрации, и разрушения старых классовых различий, молодые люди заботятся больше о независимости, чем о своем ранге как самурая; и теперь довольно трудно найти ёси, чтобы войти в семьи самураев, если это не из-за привлекательности и красоты самой молодой леди. Многие молодые девушки, которые могли легко сделать хороший брак с каким-нибудь подходящим мужем, если бы она могла войти в его семью, теперь обязаны взять какого-нибудь низшего мужчину как ёси, потому что немногие мужчины в эти дни желают изменить свои имена, отказаться от своей независимости, и взять на себя содержание пожилых родителей жены; ибо это также ожидается от ёси, если семья, в которую он входит, богатая.

Из этого обычая ёси, и его эффекта на положение жены, мы видим, что, в определенных случаях, японские женщины рассматриваются как равные с мужчинами. Это не из-за их пола, что на них смотрят свысока и держат в подчинении, но это из-за их почти универсальной зависимости положения. Мужчины имеют право наследования, образование, привычки самоопоры, и являются кормильцами. Везде, где столы перевернуты, и мужчины — иждивенцы женщин, и даже где женщины независимы от мужчин — там мы находим отношения мужчин к женщинам значительно измененными. Женщины Японии должны знать, как делать какую-то определенную работу в мире вне работы дома, так что их положение не будет положением полной зависимости от отца, мужа или сына. Если бы отцы делили свои поместья между сыновьями и дочерьми одинаково, и женщинам было дано, перед законом, право держать собственность в своих собственных именах, многое было бы достигнуто к обеспечению их в их положениях как жен и матерей; и развод, великое зло японской домашней жизни сегодня, стал бы просто последним средством сохранить чистоту дома, как это в большинстве цивилизованных стран сейчас.

Разница между женщинами низших и женщинами высших классов, в вопросе равенства со своими мужьями, довольно заметна. Жена крестьянина или торговца гораздо ближе к уровню своего мужа, чем жена Императора. По-видимому, каждый шаг в социальной лестнице немного выше для мужчины, чем он для женщины, и поднимает его немного дальше над своей женой. Крестьянин и его жена работают бок о бок в поле, прикладывают свои плечи к одному колесу, едят вместе в одной комнате, в одно и то же время, и кто-либо из них случается быть сильнее в характере, управляет домом, без учета пола. Нет великой бездны, установленной между ними, и часто есть внимание к жене, проявляемое мужьями низшего класса, которое не похоже на то, что мы видим в нашей собственной стране. Я помню случай рикши, нанятого другом моим в Токио, над которым много смеялись его друзья, потому что он на самом деле привык проводить некоторые из своих моментов досуга в черпании воды, требуемой для его хозяйства из колодца на некотором расстоянии, и несении тяжелых ведер в дом, чтобы сберечь силы своей маленькой, деликатной жены. То, что случаи такой преданности редки, несомненно правда, но то, что они случаются, показывает, что есть здесь и там признание требований, которые женская слабость имеет на мужскую силу.

Частое зрелище утром, в Токио, — телега, тяжело нагруженная деревом, углем или каким-то другим деревенским продуктом, скрипящая медленно вдоль улиц, движимая фермером и его семьей. Иногда можно увидеть старого человека, его сына, и жену его сына с ребенком на спине, все толкающие или тянущие изо всех сил; женщина с подобранными юбками и плотно прилегающими синими брюками, синее полотенце, окутывающее ее голову, — только отличимая от мужчин своим меньшим размером и ребенком, привязанным к ее спине. Но когда вечер приходит, и груз продукта был распродан, женщина и ребенок видны сидящими на телеге, в то время как два мужчины тянут ее обратно к их дому в какой-то соседней деревне. Здесь, опять же, признание закона, который управляет положением женщины в этой стране — теория, не низшего положения, но низшей силы; и зрелище женщин, едущих обратно в пустых телегах ночью, влекомых их мужьями, — вещь, которая поражает студента японской домашней жизни как ближайшая к обычаям нашей собственной цивилизации в отношении отношений мужей и жен.

По всей стране, в сельских районах, где женщины имеют большую долю в труде, который непосредственно продуктивен для богатства, где они не только работают на рисовых полях, собирают чайные урожаи, собирают урожаи, и помогают тянуть их на рынок, но где они имеют свои собственные продуктивные индустрии, такие как забота о шелкопрядах, и прядение, и ткачество как шелка, так и хлопка, мы находим обычное расстояние между полами значительно уменьшенным важным характером женского труда; но в городах, и среди классов, которые в значительной степени либо косвенные производители, либо непроизводители, единственная работа женщин — это личное служение, которое мы считаем низким. Именно по этой причине, возможно, разрыв расширяется, когда мы идем вверх в обществе, и между теми же социальными уровнями, когда мы идем к городу.

Жена крестьянина, хотя ей, возможно, приходится работать тяжелее и она раньше стареет, более свободна и независима, чем ее сестра из города; а жена земледельца, везущая свои продукты на рынок, в некотором смысле счастливее и пользуется большим уважением, чем жена знатного человека, которая вынуждена проводить свою жизнь среди фрейлин, в уединении своего огромного дома с прекрасным садом, будучи игрушкой мужа в часы его досуга, но никогда не являясь его ровней или тем, с кем он делит свои заботы и мысли.

Одной из причин, которую необходимо упомянуть как способствующую снижению положения жены в высших и более состоятельных слоях общества, является система наложничества, допускаемая обычаем и до недавнего времени не порицавшаяся законом. От императора, которому по старому китайскому моральному кодексу разрешалось иметь двенадцать дополнительных жен, до самурая, которому дозволено иметь двух, мужчинам высших сословий разрешается вводить в свои семьи этих мэкакэ, которые, хотя и стоят ниже жены по положению, зачастую более любимы мужем, чем сама жена. Однако следует отдать должное многим мужьям: несмотря на эту привилегию, допускаемую обычаем, существует немало людей старой закалки, которые хранят верность одной жене и никогда не вводят этот раздор в свой дом. Даже если мужчина содержит мэкакэ, это часто остается неизвестным для жены, и та помещается в отдельный дом. И несмотря на моральный кодекс, требующий от женщины покорности в любом случае, среди жен самураев и низших сословий есть немало тех, у кого хватает духа и ума не допустить, чтобы муж когда-либо ввел соперницу под одну крышу. Таким образом, на практике все обстоит лучше, чем в теории.

Иначе обстоит дело с более беспомощной женой дворянина, ибо богатство и досуг усиливают искушение для мужа. Она беспрекословно подчиняется обычаю, требующему, чтобы жена относилась к этим женщинам со всей вежливостью. Ей, возможно, даже приходится усыновлять их детей как своих собственных. Участь самой мэкакэ становится, с американской точки зрения, еще менее выносимой из-за того, что если отец ребенка решит сделать его своим наследником, мать с этого момента становится для него не более чем любой другой слугой в доме. Например, предположим, что у доселе бездетного дворянина наложница рождает сына, и он решает путем законного усыновления сделать этого сына своим наследником: ребенка при рождении или вскоре после него забирают у матери и передают в другие руки, и мать никогда не видит своего ребенка до тех пор, пока на тридцатый день после его рождения она не приходит вместе с другими слугами дома засвидетельствовать свое почтение юному господину. Если бы не привычка к рабскому послушанию родителям, которую японский обычай возвел в единственную женскую добродетель, вряд ли нашлось бы много женщин из уважаемых семей, которые согласились бы на положение, столь лишенное чести или какого-либо удовлетворения, как положение мэкакэ. То, что такие места не пользуются спросом, следует поставить в заслугу японским женщинам. Дворянин может получить в качестве «О мэкакэ» (буквально: достопочтенных наложниц) женщин из сословия самураев, но их никогда не уважают в их собственном кругу за то, что они согласились на такое положение. Точно так же мэкакэ самураев обычно происходят из сословия хэймин. Ни одна женщина, у которой есть хоть какой-то шанс на лучшую долю, никогда не примет незавидную участь мэкакэ.

Недавно принятый закон бьет в самый корень этого зла и, если будет исполняться, со временем во многом поможет его искоренить. Отныне в Японии ни один ребенок наложницы или усыновленный из любого источника не может наследовать дворянский титул. Наследником престола впредь должен быть сын не только императора, но и императрицы, иначе престолонаследие переходит к какой-либо боковой ветви семьи. Этот закон не распространяется на принца Хару, нынешнего наследника престола, поскольку, хотя он и не является сыном императрицы, он был законно усыновлен до обнародования закона; но если он умрет, закон будет применяться ко всем будущим наследникам.

О том, что общественное мнение движется в правильном направлении, свидетельствует тот факт, что молодые люди из высших сословий не стремятся жениться на дочерях мэкакэ, даже если те были законно усыновлены своими собственными отцами. Когда девушки, рожденные от таких союзов, станут невостребованными на брачном рынке, а юноши не смогут поддерживать преемственность, мэкакэ выйдут из моды, и законная жена вновь обретет подобающее ей значение.

11 февраля 1889 года, в день, когда император своим собственным актом дарования народу конституции ограничил свою власть ради того, чтобы поставить свою нацию в один ряд с самыми цивилизованными народами мира, он в то же время и впервые публично поставил свою жену на один уровень с собой. Во время императорского выезда по улицам Токио император и императрица впервые в истории Японии ехали вместе в императорской карете. До тех пор император, в сопровождении своих главных придворных и охраны, всегда возглавлял процессию, в то время как императрица должна была следовать на расстоянии со своей свитой. Мы не можем не надеяться, что этот поступок императора знаменует начало новой и лучшей эры для женщин Японии; ибо пока положение жены и матери в Японии не будет улучшено и обеспечено, трудно ожидать устойчивости в продвижении нации к тому, что является лучшим и высшим в западной цивилизации. Более совершенные законы, более широкое образование для женщин, изменение общественного мнения по этому вопросу, вызванное изучением мужчинами, получившими образование за рубежом, образа жизни в Европе и Америке — вот те силы, которые одни могут поднять женщин Японии до того места в доме, которое они способны занять благодаря своим интеллектуальным и моральным качествам. То, что Япония бесконечно опережает другие восточные страны в своей практике в этом вопросе, делает ей большую честь; но то, что она далеко позади цивилизованных стран Европы и Америки не только на практике, но и в теории, является фактом неоспоримым, и фактом, который, если его не изменить, рано или поздно станет камнем преткновения на пути ее прогресса к высочайшей цивилизации, на которую она способна. Европейскую практику нельзя привить к азиатской теории, но перемены в доме должны быть радикальными, чтобы обеспечить прочные хорошие результаты. Пока у жены нет прав, которые муж обязан уважать, значительного прогресса достичь невозможно, ибо человеческая природа слишком низменна и эгоистична, чтобы во всех случаях отдавать тем, кто полностью не защищен законом и совершенно не способен защитить себя, то, что моральная природа провозглашает их должным. В старые рабовладельческие времена на Юге многие негры были лучше накормлены, лучше обихожены и счастливее, чем сегодня; но они тем не менее находились во власти людей, которые слишком часто думали только о себе, а не о человеческих телах и душах, над которыми имели неограниченную власть. Это было положение вещей, которое нельзя было предотвратить, обучая хозяев быть добрыми к своим рабам; это было положение, которое было неправильным в теории, а потому не могло быть исправлено на практике. Точно так же положение японской жены неправильно в теории и никогда не будет исправлено, пока законодательство не даст ей прав, в которых ей до сих пор отказывают. Образование лишь усугубит проблему до невыносимой степени. Предоставление жене права на развод не сильно поможет, а лишь приведет к еще большему ослаблению брачных уз. Ничто не может помочь надежно и навсегда, кроме формирования здравого общественного мнения относительно положения жены, которое рано или поздно окажет свое влияние на законы страны. Как только законодательство будет принято, все остальное придет само собой, и жена, будучи в безопасности в своем доме и со своими детьми, окажется в той точке, где ее новое образование сможет быть полезным ей в управлении домашними делами и воспитании детей; и где она наконец станет другом и спутником своего мужа, а не просто его прислугой, швеей и экономкой — игрушкой его досуга, слишком часто жертвой его капризов.

Примечания:

[15] Андон — это стоячий светильник, заключенный в бумажный корпус, используемый как ночник во всех японских домах. До появления керосиновых ламп андон был единственным источником света в японских домах. Свет производится фитилем из сердцевины растения, плавающим в чаше с растительным маслом.

[16] Подушка, используемая дамами, представляет собой лишь деревянную подставку для головы, которая поддерживает шею, оставляя сложную прическу нетронутой. Волосы укладывает профессиональный парикмахер, который приходит в дом раз в два или три дня. В некоторых частях Японии, например в Киото, где прически делают еще более сложными, чем в Токио, их укладывают гораздо реже. Процесс занимает не менее двух часов.

[17] Единственным исключением из этого утверждения, насколько мне известно, является разновидность шелковой мозаики, которую делают дамы в домах даймё. (См. гл. VII.)

[18] Сакаки, Cleyera Japonica, священное растение, символизирующее чистоту, часто используемое на похоронах и при украшении могил.

[19] С момента внедрения иностранной системы медицины и ухода за больными японцы настолько остро осознают нехватку удобств и приспособлений для ухода за больными в собственных домах, что случаи тяжелой или даже серьезной болезни обычно направляются в больницы, где больные могут получить комфорт, который не могут обеспечить даже богатые японские дома.

[20] В этой связи стоит упомянуть примечательные усилия, предпринятые Женским христианским союзом трезвости Японии по привлечению внимания общественности к этому обычаю и пробуждению общественного мнения в пользу законодательства не только против этой системы, но и против лицензированных домов проституции. Хотя практических результатов пока нет, в газетах и журналах ведется много дискуссий, читаются лекции и пробуждается сильное общественное чувство, которое, возможно, вскоре приведет к радикальным переменам.

[21] Многие мыслящие люди Японии, хотя и полностью признавая несправедливость нынешнего положения женщины в обществе и необходимость реформы законов о браке и разводе, отказываются видеть важность какого-либо движения за их изменение. Их оправдание заключается в том, что такая власть мужа над женой может быть использована во зло, но на самом деле этого не происходит. Обиды и несправедливость редки, утверждают они, а доброе отношение, привязанность и даже уважение к жене — общее правило; и что сохранение власти в руках мужа лучше, чем предоставление слишком большой свободы женщинам, не имеющим образования. Эти люди хотят подождать, пока каждая женщина не получит образование, прежде чем начинать движение за реформы, в то время как многие консерваторы выступают против новой системы образования для девочек, считая, что она делает их неженственными. Между этими двумя партиями те немногие, кто действительно желает перемен, совершенно не способны действовать.

ГЛАВА V. СТАРОСТЬ.

Ни одна японская женщина не стыдится показать, что она стареет, но все заботятся о том, чтобы каждая деталь одежды и прически соответствовала возрасту. Маленькую девочку одевают в самые яркие цвета и самые крупные узоры, и она похожа на веселую бабочку или тропическую птицу. По мере взросления цвета становятся спокойнее, рисунки мельче, полоски уже, пока в старости она не превращается в маленькую серую моль или воробья неброской окраски. Опытный глаз может с достаточной точностью определить возраст женщины по различным мелочам в ее костюме [22], и ни одна женщина не стремится казаться моложе своих лет или колеблется откровенно назвать количество прожитых ею лет.

Причина этого кроется, по крайней мере отчасти, в том, что каждая женщина с нетерпением ждет периода старости как времени, когда она обретет свободу от пожизненного служения окружающим — будет в положении советчицы своих сыновей и наставницы своих невесток; станет человеком, пользующимся большим уважением в семье, получит привилегию развлекаться по-разному, высказывать свое мнение по большинству вопросов, а также быть окруженной заботой и вниманием детей и внуков в награду за долгие годы верного служения в доме. Если ее зрение и другие физические силы останутся хорошими, она, несомненно, будет выполнять много легких дел на общее благо, редко будет сидеть без дела, но будет помогать с шитьем и починкой, покупками, работой по дому и уходом за младенцами, рассказывать истории внукам после того, как их уроки выучены, делиться опытом с молодыми людьми, которые все еще несут бремя дневных забот, и своими молитвами и посещениями храма в установленные сроки обеспечит благосклонность богов для всей семьи, а также подготовится к вступлению в великое неизвестное, к которому она стремительно приближается. Стоит ли удивляться, что молодая жена, с трудом прокладывающая свой курс среди множества мелей и водоворотов ранней супружеской жизни, с предвкушением ждет периода относительного покоя и безопасности, который наступает в конце плавания? Пока она все переносит, все терпит, долготерпит и милосердствует, пока служит свекрови, ведет хозяйство мужа, заботится о своих детях, мысль, которая утешает и ободрит ее в ее занятой и не слишком счастливой жизни, — это мысль о солнечном спокойствии старости, когда она сможет возложить свои бремена и заботы на более молодые плечи и греться в тепле и солнечном свете, которые принесет ей это «бабье лето» ее жизни.

В моральном кодексе японцев послушание отцу, мужу или сыну возведено в главную женскую добродетель, но послушание и уважение детей, как мужского, так и женского пола, к своим родителям также занимают видное место в их этической системе. Следовательно, на этом последнем этапе карьеры женщины ожидаемое от нее послушание часто является лишь номинальным и в любом случае не столь абсолютным и беспрекословным, как в ранний период; а внимание и уважение, которые сын обязан проявлять к своей матери, требуют заботы о ее комфорте и учета ее пожеланий, что делает ее положение гораздо более свободным, чем то, которое может иметь любая женщина в более раннем возрасте. Кроме того, она достигла возраста, когда от нее не ожидают постоянного пребывания дома, и она может выходить на улицы, в театр или на другие представления без малейшего стеснения или страха потерять свое достоинство.

Японская женщина рано теряет свою красоту. К тридцати пяти годам ее свежий цвет лица обычно полностью исчезает, глаза начинают немного западать в глазницы, юношеская округлость и симметрия фигуры уступают место абсолютной худобе, густые черные волосы редеют, а множество забот и тревог придают лицу патетическое выражение тихого терпения. Редко можно увидеть лицо, которое свидетельствовало бы о скверном характере или раздражительности, но линии, которые проявляются с годами, — это линии, указывающие на страдания и разочарования, переносимые терпеливо и кротко. Губы никогда не забывают улыбаться; голос всегда остается бодрым и сочувственным, никогда не становится сварливым и обеспокоенным, как это слишком часто бывает с переутомленными или разочарованными женщинами в этой стране. Но молодость с ее обнадеживающими перспективами, планами и амбициями уступает место старости с ее мирным ожиданием конца, лишь с короткой борьбой за свое место; и женщина тридцати пяти лет находится как раз в той точке, когда она попрощалась со своей юностью и, имея мало надежд на средний возраст, добросовестно выполняет свою работу и с нетерпением ждет старости, полной привилегий и власти, будучи хозяйкой дома своего сына и правительницей маленького домена — дома.

Но я говорила до сих пор только о тех счастливых женщинах, чьи сыновья доживают до зрелости и которым удается избежать опасных рифов развода, о которые разбивается так много жизней. Что становится с сотнями тех, у кого нет детей, которые могли бы встать и назвать их благословенными, но которые в старости вынуждены жить на иждивении у своих братьев или племянников? Даже они, которые в этой стране часто ведут тяжелую и неблагодарную жизнь, полную труда среди своих более счастливых родственников, находят в старости более приятную участь, чем в юности. Я встречала много таких пожилых дам, чьи короткие волосы или обритые головы провозглашают всем, кто их видит, что печаль вдовства отняла у них радость, которая выпадает на долю других женщин, но чьи веселые, морщинистые лица и счастливые, детские манеры вызывали чувство радости от того, что печаль прошла, а мир и покой пришли в их закатные годы. Выполняя те немногие домашние обязанности, которые они могут, будучи уважаемыми и уважающими себя членами семьи, «О Бэ Сан», или тетушка, не сильно отличается в почете и привязанности детей от «О Ба Сан», или бабушки, но обе они находят мирный приют в домах тех, кто им ближе и дороже всего.

Одной из самых счастливых пожилых дам, которых я когда-либо видела, была та, у которой была суровая и бурная жизнь. Мать многих детей, большинство из которых умерли в младенчестве, она в конце концов осталась бездетной вдовой. Со смертью ее детей была разорвана последняя связь, привязывавшая ее к семье мужа, и, чтобы не быть для них обузой, она много лет жила со своим младшим братом, снова взяв на себя многие заботы и обязанности материнской жизни, разделяя с матерью воспитание большой семьи детей. Один за другим, от старшего до младшего, каждый научился любить старую тетушку, засыпать у нее на спине и приходить к ней в беде, когда руки матери были слишком заняты работой. Сколько ласк было получено, сколько прогулок и поездок было совершено в ее компании, сколько игрушек и конфет неожиданно появлялось из глубин таинственных ящиков, чтобы утешить многие часы детского горя! Это было много лет назад, и тяжелые времена старой тетушки почти закончились. Бодрая и здоровая в свои семьдесят лет, она видела, как эти дети росли один за другим, пока теперь некоторые не ушли в свои новые дома. Ее согбенная фигура и морщинистое лицо всегда желанны для ее детей — ее детей по праву долгих лет терпеливой заботы и труда ради них. Они теперь, в свою очередь, с радостью доставляют ей удовольствие и возвращают ей всю ту любовь, которую она щедро дарила им. Радостно видеть ее детскую гордость и доверие ко всем им и знать, что они заняли место, оставшееся вакантным после умерших, вместе с которыми ушли все ее надежды на земное счастье.

Старые женщины Японии — как их иссохшие лица, согбенные фигуры и сморщенные желтые руки остаются в памяти! Редко можно увидеть среди них то, что мы назвали бы красотой, ибо почти повсеместное сморщивание кожи с возрастом, которое происходит у японцев, покрывает лицо бесчисленными морщинами и создает эффект сморщенного коричневого яблока; ибо кожа, которая в юности обычно оживляется красными щеками и блестящими черными волосами, в старости, когда цвет уходит со щек и волос, приобретает странный желтый и пергаментный вид. Но при всех их морщинах и некрасивости в старых женщинах Японии есть особое очарование.

В Токио, когда трава на вашем газоне вырастает длинной и вы посылаете за садовником, чтобы он пришел и подстриг ее, ни мальчик с патентованной газонокосилкой, ни крепкий крестьянин с косой и серпом не отвечают на ваш зов, но однажды утром вы просыпаетесь и обнаруживаете, что ваш газон покрыт старыми женщинами. Их многократно стиранные хлопчатобумажные одежды выцвели до светло-голубого цвета, точно соответствующего светло-голубым хлопчатобумажным полотенцам, в которые обмотаны их головы, и, стоя на руках и коленях, каждая, вооруженная огромными ножницами, старые дамы стригут и весело болтают весь день напролет, пока газон не становится гладким, как бархат, под их тщательной стрижкой. Случайный отдых под деревом, за трубками и чаем, — это время для веселых разговоров и сплетен; но работа, хотя и выполняется медленно и с должным вниманием к комфорту работника, делается хорошо и, безусловно, так быстро, как только можно ожидать от рабочих, зарабатывающих всего от восьми до двенадцати центов в день. Еще одно занятие для этого же класса рабочих — сбор мха и травы из щелей огромных стен, окружающих рвы и насыпи столицы. Взбираясь на маленькие лестницы, они выковыривают и соскабливают ножами все до тех пор, пока стена не станет чистой и свежей, без коварных наростов, способных вытолкнуть огромные нескрепленные камни с их мест.

В отличие от этих скромных, но веселых тружениц можно упомянуть другой класс женщин, часто встречающихся в больших городах. Одетые в лохмотья, с покрытыми головами и лицами, они бродят по улицам, играя на сямисэне за решетчатыми окнами и распевая треснувшими голосами какую-нибудь заунывную мелодию. Переходя из дома в дом, зарабатывая жалкие гроши своей странной музыкой, они кажутся воплощением всего безнадежного и разбитого. Кто они и откуда пришли, я не знаю, но они всегда напоминают мне кузнечика из басни, который танцевал и пел короткое лето, чтобы потом, стеная и страдая, просить помощи у своей более бережливой соседки, когда наконец зима сомкнулась над ним.

Когда едешь по улицам, часто видишь маленькую беловолосую старушку, семенящую с коромыслом на плечах, с которого свисают две корзины, наполненные свежими овощами. Тот факт, что ее волосы все еще растут до своей естественной длины, показывает, что она все еще жена, а не вдова; ее поношенная и заплатанная синяя хлопчатобумажная одежда, выцветшая от частых стирок, показывает, что крайняя бедность — ее удел в жизни; и пока она ковыляет с походкой, свойственной тем, кто носит коромысло, мои мысли заняты ее домом, который, хотя и беден и мал, несомненно, чист и уютен, но мой взгляд следует за ней сквозь городскую толпу, где рабочий, солдат, студент и высокопоставленный чиновник толкают друг друга по пути. Внезапно я вижу, как она останавливается перед воротами храма. Она опускает свою ношу, и там, посреди шумной толпы, с опущенной головой, сложенными руками и шевелящимися губами она взывает к своему богу, вырывая этот момент из своей занятой жизни, чтобы попросить благословения для себя и своих близких. Толпа деловито движется дальше, образуя небольшое завихрение вокруг ноши, которую она положила, но не обращая внимания на набожную маленькую фигурку, стоящую там; затем через мгновение молитва закончена; она наклоняется, берет свое коромысло, балансирует им на плечах и движется дальше с толпой, чтобы выполнять свою долю, пока хватает сил, и, я не сомневаюсь, быть нежно обихоженной детьми и внуками, когда ее работа будет закончена.

Другая картина тоже приходит мне на ум, картина той, чья память является вдохновляющей мыслью для многих, кто имеет честь называть ее «матерью». Величественная пожилая дама, овдовевшая много лет назад, до того как недавние перемены нанесли ущерб, подготавливая почву для дальнейшего прогресса, она всегда казалась мне образцом матери старой школы. Будучи сама женщиной с глубоким классическим образованием, ее пример и учение были для сыновей и дочерей постоянным вдохновением; и в старости она оказалась почитаемой главой семьи, хорошо известной в делах войны и мира, достойной компанией сыновей и дочерей, каждый из которых был наследником ее духа и ее интеллекта. Хотя сама она была консервативна и всегда придерживалась старых обычаев, она не ставила преград на пути прогресса своих детей, и ее прекрасный характер, героический дух и твердая преданность тому, во что она верила, стоили для ее детей больше, чем что-либо другое. Испытанная войной, осадой, изгнанием, опасностью и страданиями всех видов, она получила наконец старость, полную процветания среди детей, которыми могла по праву гордиться. Сохранив физическую бодрость до конца и умерев наконец после болезни, длившейся всего два дня, ее дух отошел в великое неизвестное, готовый встретить его опасности так же храбро, как она встречала земные, или наслаждаться его покоем так же сладко и с такой же признательностью, как она наслаждалась покоем своей старости в доме своего старшего сына.

Мое знакомство с ней было ограничено отсутствием общего языка, но с моей стороны оно было самым восхищенным и признательным; и я считаю одной из главных почестей моего пребывания в Японии то, что на нашей последней встрече, за две недели до ее смерти, она протянула мне свою морщинистую, но все еще красивую и изящно очерченную руку при прощании — дань уважения иностранным обычаям, которую она проявляла только по особым случаям.

Две недели спустя, под таким дождем, который японское небо слишком хорошо умеет проливать, я присутствовала на ее похоронах на кладбище Аояма. Кладбищенская часовня была переполнена, но для меня было зарезервировано место, из-за особых связей, которые связывали меня с семьей, прямо за длинной вереницей облаченных в белое скорбящих. Она жила в буддийской вере и была похоронена по буддийскому обряду — распеваемый ритуал, богато облаченные священники и тяжелый запах благовоний в воздухе напоминали католическую церемонию. Белый деревянный гроб был помещен на катафалк у входа в часовню, и когда священники закончили свою работу и церковная церемония завершилась, родственники вставали один за другим, подходили к гробу, низко кланялись перед ним и клали крупицу благовоний на маленькую курильницу, стоявшую на столе перед катафалком, затем, снова поклонившись, удалялись на свои места. Медленно и торжественно, от высокого сына-солдата, чьи волосы уже были тронуты сединой, до двухлетнего внука, все отдавали этот последний знак уважения благородному духу; а после родственников гости, каждый в порядке ранга или близости к покойной, выходили вперед и совершали ту же церемонию перед тем, как покинуть комнату. В чем был смысл этого обряда, я не знала, было ли это поклонение чужим богам или нет; но для меня, когда я совершала это действие, оно означало лишь ту честь, с которой я относилась к памяти героической женщины, которая хорошо выполнила свою роль в мире в соответствии со светом, который дал ей Бог.

Японское искусство любит изображать старую женщину с ее добрым, морщинистым лицом, не упуская ни одной морщинки, но с равной правдивостью передавая очарование выражения, которое в них находишь. Долгой жизни желают все так же страстно, как древнееврейский поэт и псалмопевец, и по веской причине, ибо только долгой жизнью женщина может достичь величайшего почета и счастья. Мы часто восклицаем в нетерпении при мысли о слабости и зависимости старости и молимся, чтобы мы могли умереть в расцвете своих сил, прежде чем упадок преклонных лет сделает нас обузой для наших друзей. Но в Японии зависимость — это удел женщины, и зависимость старости — это то, что наиболее уважаемо и принимаемо во внимание. Пожилой родитель никогда не бывает обузой, к нему все относятся с величайшей любовью и нежностью; и если времена тяжелы, а еда и другие удобства в дефиците, дети, как нечто само собой разумеющееся, лишают себя и своих детей, чтобы безропотно отдать своему старому отцу и матери. В японской социальной системе много недостатков, но неблагодарность к родителям или неуважение к пожилым не должны быть названы среди них; и «Молодая Америка» может извлечь полезный урок, изучив место, которое пожилые люди занимают в доме.

Не только для женщин Японии, но и для мужчин старость — это время мира и счастья. Когда мужчина достигает возраста пятидесяти лет или около того, часто, казалось бы, в расцвете своих сил, он оставляет свою работу или бизнес и уходит на покой, оставляя все имущество и доход на попечение своего старшего сына, от которого он становится полностью зависимым в своем содержании [23]. В этом содержании ему никогда не отказывают, ибо забота о родителях со стороны детей в Японии так же естественна, как забота о детях со стороны тех, кто дал им жизнь. Таким образом, человек редко делает сбережения на будущее и со scorn смотрит на иностранные обычаи, которые, кажется, свидетельствуют о страхе, как бы в старости неблагодарные дети не пренебрегли своими родителями и не выбросили их прочь. Чувство, столь сильное в Америке, что зависимость сама по себе тягостна и является вещью, которой следует бояться, совершенно чуждо японскому уму. Женатый сын не стремится забрать свою жену в новый и независимый дом, чтобы содержать ее и своих детей своим собственным трудом или на свой доход, но он забирает ее в дом своего отца и не считает позором, что его семья живет за счет его родителей. Но взамен, когда родители хотят отойти от активной жизни, сын безропотно берет на себя бремя их содержания, и хлеб зависимости никогда не бывает горьким для губ родителей, ибо он дается свободно. На старинное европейское убеждение, что молодой человек должен быть независимым и предприимчивым в ранние годы, чтобы отложить на старость, японец ответит, что детей в Японии учат любить своих родителей больше, чем комфорт и роскошь, и что забота о будущем не является той необходимостью, какой она является в Европе и Америке, где деньги превыше всего — даже сыновней любви. Эта привычка мысли может объяснить полное отсутствие заботы о будущем и пренебрежение вещами, относящимися к накоплению богатства, что часто поражает иностранца в Японии. Японец считает свое обеспечение на будущее сделанным, когда он вырастил и дал образование для полезной деятельности большой семье детей. Он вкладывает свой капитал в их поддержку и образование, будучи уверенным в щедрой отдаче в виде их благодарности и заботы о его старости. Людям старой Японии трудно понять погоню и борьбу за богатство в Америке — борьбу, которая слишком часто не оставляет паузы для отдыха или спокойного удовольствия, пока болезнь или смерть не настигают неутомимого работника. «Го инкё» [24] Японии рад рано в жизни сложить с себя заботы мира, чтобы иметь несколько лет спокойствия и мира, не нарушаемых обязанностями или заботами о внешних делах. Если он художник или поэт, он может беспрепятственно проводить свои дни со своим любимым искусством. Если он любит чайную церемонию, у него есть целые послеобеденные часы, которые он может посвятить этому эстетическому пиршеству; и даже если у него нет этих высоких вкусов, у него всегда найдутся близкие по духу друзья, готовые разделить бутылку саке, присоединиться к тихому курению над хибати или сыграть в глубоко захватывающую игру го или сёги, японские шахматы. Для японского ума находиться в компании нескольких родственных душ, проводить долгие часы летнего дня на чайной церемонии, попивая чай и беседуя в неспешной манере на различные темы, — это удовольствие, которому нет равных. Культурный японец старых времен должен получить образование, подходящее ему специально для таких занятий. На этих встречах друзей, склонных к искусству или поэзии, время проводится за сочинением стихов и обменом остроумно сформулированными чувствами, которые нужно прочитать, прокомментировать и на которые нужно ответить; или за созданием рисунков несколькими смелыми штрихами кисти в иллюстрацию какой-либо заданной темы. Такие удовольствия, как полагают японцы, не могут быть оценены или даже поняты практичным, спешащим вперед американцем, продуктом удивительной, но материальной цивилизации Запада.

Таким образом, среди удовольствий и легких трудов, подходящих для их закатных лет, пожилая пара проводит свои дни с молодыми людьми, опекаемая и защищаемая ими. Иногда для них предоставляется отдельный набор комнат; иногда маленький домик вдали от шума домашнего хозяйства, отделенный от главного здания ухоженным маленьким садом. В любом случае, пока они живы, они будут проводить свои дни в тишине и покое; и именно к этой гавани, инкё, стремятся все японцы, как к времени, когда они смогут следовать своим собственным склонностям и вкусам с доходом, обеспеченным на остаток их дней.

Примечания:

[22] Дети носят волосы на макушке, пока они очень маленькие, и способ их укладки является одним из отличительных признаков возраста ребенка. Марумагэ, стиль прически замужних дам, состоящий из большого пучка волос на макушке, уменьшается в размере с возрастом владелицы до тех пор, пока в шестьдесят или семьдесят лет он не становится не более нескольких дюймов в ширину. Количество, размер и разнообразие декоративных шпилек для волос, а также гребень из черепахового панциря, носимый спереди, — все это варьируется с возрастом.

[23] Именно этот обычай раннего ухода на покой сделал возможным для дворян в старые времена держать императора всегда ребенком. Правящего императора убеждали отречься от престола в возрасте шестнадцати или двадцати лет; таким образом освобождая место для какого-нибудь младенца, который в свою очередь становился марионеткой своих амбициозных придворных.

[24] «Го Инкё Сама» — это титул, принадлежащий ушедшему на покой пожилому джентльмену или пожилой леди. Инкё — это название дома или набора комнат, отведенных для такого человека, а сам титул состоит из этого слова с китайским почетным префиксом «го» и титулом «Сама», тем же, что и «Сан», используемым при обращении ко всем лицам, кроме низших.

ГЛАВА VI. ПРИДВОРНАЯ ЖИЗНЬ.

Двор императора был в ранние века Японии центром той культуры и утонченности, которыми могла похвастаться страна, и сами императоры принимали активное участие в продвижении цивилизации. Ранняя история Японии настолько окутана туманом легенд и преданий, что лишь кое-где мы получаем проблески героических фигур — лидеров тех ранних дней. Они кажутся полубогами, детьми Неба, получающими с Неба через особое откровение мудрость или силу, с помощью которых они побеждали своих врагов или давали своим подданным новые искусства и лучшие законы. Традиционные императоры, ранние потомки великого Дзимму [25], по-видимому, были просто вождями-завоевателями, которые в силу своего происхождения считались божественными, но жили простой, суровой жизнью короля-дикаря, окруженного женами и наложницами, которым отдавали дань уважения вооруженные вассалы и подчиненные вожди, но жившие в грубых хижинах и перемещавшиеся среди солдат, ничуть не уединенные в таинственное одиночество, которое в более поздние дни окутало Сына Богов. Первые императоры правили не только божественным правом, но и личной силой и доблестью; и истории о доблестных делах этих ранних правителей поддерживали веру народа в божественные качества императорского дома в течение сотен лет, когда император был лишь марионеткой в руках амбициозных и могущественных дворян.

К концу этого легендарного периода появляется фигура, которая по своим героическим качествам не может быть превзойдена в анналах любой нации, — Дзингу, завоевательница Кореи, которая одна из девяти женщин-правительниц Японии создала эпоху в национальной истории. Она, по-видимому, была с самого начала, подобно Жанне д'Арк, слышащей божественные голоса; и через нее ее неверующему мужу было передано божественное повеление сесть на корабль и плыть на запад для завоевания неизвестной земли. Ее муж усомнился в подлинности послания, принял земной и практический взгляд, что, поскольку на западе не было видно земли, то ее там быть не может, и отказался организовывать какую-либо экспедицию во исполнение повеления; но за свое неверие был сурово предупрежден, что никогда не увидит этой земли, но что его жена завоюет ее для сына, которого она родит после смерти отца. Это послание от богов исполнилось. Император вскоре после этого умер в битве, а императрица, подавив восстание, в котором погиб ее муж, приступила к организации экспедиции для завоевания неизвестной земли за западным морем. С помощью стольких знамений, сколько потребовалось Гедеону, чтобы убедиться в своей божественной миссии, императрица испытала призыв, который пришел к ней, но в конце концов, убедившись, что голоса были с Небес, она отдала приказы о сборе войск и строительстве флота. Я цитирую Гриффиса, вдохновляющие слова, с которыми она обратилась к своим генералам: «Безопасность или разрушение нашей страны зависит от этого предприятия. Я доверяю детали вам. Это будет ваша вина, если они не будут выполнены. Я женщина и молода. Я переоденусь мужчиной и предприму эту доблестную экспедицию, полагаясь на богов, на свои войска и капитанов. Мы приобретем богатую страну. Слава ваша, если мы преуспеем; если мы потерпим неудачу, вина и позор будут моими». Стоит ли удивляться, что ее капитаны откликнулись на такой призыв и что работа по набору войск и строительству кораблей началась с воодушевлением! Потребовалась долгая подготовка — иногда нетерпеливой женщине она казалась излишне медленной, — но постоянными молитвами и подношениями она взывала к богам о помощи; и наконец все было готово, и храбрый строй кораблей отплыл к неизвестному берегу, императрица чувствуя в себе новое вдохновение надежды на своего ребенка, еще не рожденного. Небеса улыбались им с самого начала. Самое ясное небо, самые благоприятные ветры, самые спокойные моря благоприятствовали божественной экспедиции; и предание гласит, что даже рыбы косяками роились вокруг их килей и несли их к желанной гавани. Флот благополучно переправился в южную Корею, но вместо того, чтобы встретить битвы и борьбу, король страны встретил их на берегу, чтобы принять и принести присягу захватчикам, чье неожиданное появление с неизведанного Востока заставило туземцев поверить, что их боги покинули их. Экспедиция вернулась, нагруженная огромными богатствами, не добычей битвы, а мирной данью бескровной победы; и с того времени Япония через Корею, а позже путем прямого контакта с самим Китаем, начала получать и ассимилировать цивилизацию, искусства и религии Китая. Таким образом, через женщину Япония получила старт на пути прогресса, который сделал ее тем, чем она является сегодня, ибо продолжением корейской экспедиции Дзингу было введение почти всего, что мы считаем специфическим для цивилизованных стран. С характерным принижением женщины и возвеличиванием мужчины вся воинственная карьера императрицы приписывается влиянию ее сына, еще не рожденного, — сына, который своей доблестью и мастерством обеспечил своему обожествленному духу положение Бога Войны в японском пантеоне. Мы бы сказали, что пренатальные влияния и наследственность породили героического сына; японцы рассуждают с другого конца и показывают, что все благородные качества матери были порождены влиянием нерожденного младенца.

С введением литературы, искусства и буддизма произошли перемены в отношениях двора к народу. Вокруг трона императора собрались не только солдаты и губернаторы, но и ученые, образованные, остроумные, артистичные люди, которые нашли в императоре и придворных дворянах щедрых покровителей, которыми они содержались и перед которыми они выкладывали любые жемчужины, которые были способны произвести. Новая культура искала не лязга оружия и криков солдат, а тишины и утонченности дворцов и садов, далеких от шума и гама мира. И хотя императоры стремились поощрять новое учение и цивилизацию и смягчать воинственные качества окружающих их людей, существовала граница, вдоль которой дикари все еще совершали набеги на территорию, которую японцы отвоевали у них, и которую требовалось защищать сильной рукой и быстрой рукой для обороны народа. Но император постепенно отказался от личного руководства войной и передал обязанность защиты нации в руки того или иного из великих дворянских родов. Дворяне отнюдь не медлили увидеть выгоду, которую можно получить для себя, обладая военной силой в век, когда сила делала право, даже больше, чем сегодня, и когда сила, используемая разумно и с должным уважением к предрассудкам народа, могла дать своему обладателю власть даже над самим императором. И так постепенно, в погоне за новой культурой и новой религией, императоры все больше и больше уходили в уединение, и двор становился маленьким миром в себе — центром культуры и утонченности, в который редко проникали волнения войны или политики. Пока великие дворяне спорили за обладание властью, интриговали, сражались и переворачивали нацию вверх дном; пока герои страны поднимались, жили, сражались и умирали — император среди своих дам и придворных, своих священников и литераторов проводил свою жизнь в своем собственном мире; думая больше об этой паре ярких глаз, о том новом и очаровательном стихотворении, о другом остроумном высказывании окружающих его людей, чем о королевстве, которым он правил по божественному праву; и удаляясь после десяти лет или около того марионеточного правления из уединения своего двора в более глубокое уединение какого-нибудь буддийского монастыря.

В священных пределах двора много времени уделялось таким играм и развлечениям, которые не были слишком грубыми или шумными для утонченности, которую принесла с собой новая культура. Поло, футбол, охота с соколами, стрельба из лука и т. д. были упражнениями, достойными даже самых утонченных джентльменов, а некоторые дворянские семьи были наследственно обучены исполнению определенных величественных, античных танцев, многие из которых имели китайское или корейское происхождение. Дамы в шлейфовых одеждах и с распущенными волосами, часто достигающими ниже колен, играли не последнюю роль, не только из-за своей красоты и грации, но и из-за своей быстроты ума, своих знаний в классике, своего мастерства в репарте и своих причудливых фантазий, которые они воплощали в поэтической форме [26].

Много внимания уделялось той гармонии искусства с природой, которую японский вкус делает sine qua non всех истинных художественных усилий. Богато вышитые платья должны меняться со сменой сезона, так что вишня сменяет сливу, глициния — вишню и так далее по всему календарю цветов на шелковых одеждах двора, так же регулярно, как в саду, украшающем дворцовые территории. То же самое и с кондитерскими изделиями, которые в Японии делаются в изящной имитации цветов и фруктов. Хризантема расцветает в сахаре не раньше, чем на своем собственном стебле; маленький золотой апельсин с его темно-зелеными листьями находится в списке кондитера зимой, когда настоящий апельсин желтеет на своем дереве. Сами украшения дворца должны меняться со сменой месяцев; и какэмоно и вазы попеременно хранятся в кура и достаются, чтобы украсить комнату, в зависимости от того, насколько их дизайн кажется гармонирующим с настроением Природы. Это стремление гармонизировать Природу и Искусство видно сегодня не только в великолепном убранстве двора, но и во всем декоративном искусстве Японии. В каждом доме украшения меняются в соответствии со сменой сезонов.

В те годы, когда Япония заимствовала цивилизацию Китая, нации угрожала опасность — та же, что угрожает ей и сегодня: опасность того, что принятие столь большого количества иноземного приведет к рабскому копированию всего неяпонского, а внедрение литературы, искусства и многочисленных доселе неизвестных предметов роскоши лишит народ его независимости, патриотизма и мужественности. Но этого удалось счастливо избежать; и в то время, когда языку грозило почти полное исчезновение из-за проникновения китайской учености через китайскую письменность, женщины Японии, не только в своих домах и беседах, но и в поэзии и легкой литературе страны, сохранили пласт чистого и изящного японского языка и создали некоторые из классических произведений самобытной национальной литературы. Расположение при дворе сегодня, как и в старые времена, является наградой не просто за знатность, красоту и грацию, но должно быть заслужено теми же интеллектуальными способностями, отточенными годами образования, которые прославили столь многих женщин в средневековой истории Японии. Многие придворные дамы много читали из своей национальной литературы, благодаря чему способны оценить остроты, содержащие в большинстве случаев аллюзии на старые стихи или игру слов; они также способны писать и преподносить другим в подходящие моменты те изящные, но непереводимые обороты речи, которые составляют основу японской поэзии. Даже в эту деятельную эпоху Мэйдзи император и его двор поддерживают старинные обычаи и стремятся поощрять любовь к прекрасной поэзии Японии. На каждый Новый год выбирается и публично объявляется тема, соответствующая времени. Стихи на эту тему может написать любой человек во всем государстве и прислать их во дворец до определенной даты, установленной как срок окончания приема работ. Все присланные таким образом стихи рассматриваются компетентными судьями, которые отбирают пять лучших и отправляют их императору — честь, более желанная для авторов, чем самые благоприятные рецензии или самые крупные вознаграждения для американских поэтов. Многие другие стихи публикуются в газетах. Интересно отметить, что многие выдающиеся мужчины и женщины страны известны как участники этого конкурса, и что многие придворные дамы также присоединяются к состязанию.

Во дворце также часто проходят собрания поэтов и любителей поэзии, связанных с двором. На этих встречах сочиняются стихи для развлечения императора и императрицы, а также для удовольствия самих поэтов.

В недавно созданной школе для дочерей знати, находящейся под опекой императорского двора, большое внимание уделяется тому, чтобы дать ученицам основательные знания японского языка и литературы, а также обучить их искусству сочинения стихов. Во главе школы, на высшей должности, которую когда-либо занимала женщина на государственной службе, стоит бывшая придворная дама, не уступающая никому в королевстве не только в знании всего, что касается придворного этикета, но и в изучении истории и литературы своего народа, а также в мастерстве сочинения этих изящных стихов. Год или два назад, когда одна из учениц школы скончалась после непродолжительной болезни, ее одноклассницы, учителя и школьные подруги написали стихи на ее смерть, которые отправили скорбящим родителям.

Японцу, а тем более иностранцу, трудно проникнуть в уединение дворца и увидеть хоть что-то из тамошней жизни, кроме того, что демонстрируется публике на официальных приемах и званых обедах, устраиваемых при дворе. В 1889 году был окончательно достроен новый дворец, возведенный на месте старого замка Токугава, сгоревшего семнадцать лет назад; и мне выпала честь увидеть до переезда двора не только парадные залы, тронный зал и столовую, но и личные покои императора и императрицы. Дворец построен в японском стиле и окружен старыми крепостными рвами, однако в самом дворце и на его территории есть много иноземных дополнений. Он отапливается и освещается в европейском стиле, а большие залы обставлены в роскошной манере европейских дворцов; в то время как лаковые изделия, резьба и великолепные кессонные потолки напоминают лучшие японские храмы. Личные же покои императора и императрицы, напротив, предельно просты и выдержаны в строгом японском стиле; и хотя деревянная отделка и полированные полы коридоров очень красивы, а росписи и лаковые изделия изысканны, в этой простоте мало что указывает на обитель монархов. Похоже, что их величества, хотя внешне и следуют многим европейским обычаям и европейской манере одеваться, предпочитают жить по-японски: на циновках, а не на коврах, и отдыхать на них, а не на стульях и кроватях.

Их покои невелики; каждый люкс состоит из трех смежных комнат, причем комнаты императрицы немного меньше комнат императора, а комнаты юного принца Хару, наследника престола, — еще меньше. У юного принца есть собственная резиденция, и он занимает свои покои во дворце отца только во время визитов. Есть также комнаты для вдовствующей императрицы, которые она занимает во время своих редких посещений. Все эти покои расположены довольно близко друг к другу в одной части дворца и соединены коридорами; однако личные комнаты придворных дам находятся в совершенно отдельном месте, довольно далеко, и соединены с главным зданием лишь длинным узким переходом, проходящим через сад. Там, в отведенных им комнатах, у каждой есть свое личное хозяйство, где она пребывает, когда не находится при исполнении обязанностей по обслуживанию императора и императрицы. У каждой дамы есть свои слуги, и иногда с ней может жить младшая сестра или иждивенка, хотя они полностью отделены от двора и тамошней жизни и их никогда не должны видеть в других частях здания. В этих комнатах, которые сами по себе подобны маленьким домам, ведется приготовление пищи и домашнее хозяйство, совершенно независимо от других частей огромного дворца; и торговцы находят путь через задние ворота к этим маленьким заведениям, снабжая их всем необходимым для жизни, а также предметами роскоши.

Придворная дама — это особа высокого положения, живущая в сравнительном достатке и роскоши, имеющая множество слуг для выполнения всей необходимой работы. Помимо жалованья, которое, конечно, варьируется в зависимости от ранга и выполняемых обязанностей, но всегда достаточно щедрое, чтобы покрыть необходимые расходы на одежду, придворная дама получает множество подарков от императора и императрицы, что делает ее положение весьма завидным.

Этикет императорского двора очень сложен и строг, хотя многие формальности старых времен были отменены. Придворные дамы — образцы консерватизма. Чтобы подготовиться к жизни там и исполнению своих обязанностей, они обычно поступают ко двору еще детьми десяти-одиннадцати лет и проходят обучение у старших членов. В строгом уединении дворца их воспитывают строго, почти сурово, и обучают всем тонкостям придворного этикета. Отрезанных от всех внешних влияний в юном возрасте, маленьких придворных девиц учат следовать бесконечному кругу формальностей, которые они приучаются считать обязательными. Эти детали этикета распространяются не только на все, что касается императорского дома, но и на любопытные обычаи между ними самими, а также на их собственные привычки. Многие из этих представлений передавались из поколения в поколение в узких пределах двора, так что жизнь там — это любопытный мир сам по себе, очень непохожий на жизнь в обычных японских домах.

Но среди всех дам Японии сегодня — какими бы очаровательными, интеллектуальными, утонченными и прекрасными многие из них ни были — нет никого благороднее, образованнее, прекраснее в жизни и характере, чем сама императрица. Император Японии, хотя у него может быть много наложниц, может иметь только одну жену, и она должна быть выбрана из одной из пяти высших знатных семей. Харуко из знатного рода Итидзё стала императрицей в 1868 году, через год после того, как ее муж, тогда еще семнадцатилетний юноша, взошел на престол, и в тот самый год, когда пал сёгунат и император был восстановлен в реальной власти и занял ведущую роль в правительстве. Выросшая в глубоком и ученом уединении старого двора в Киото, юная императрица оказалась на положении, сильно отличающемся от того, к которому ее готовили, — положении, обязанности и ответственность которого множатся с годами. Вместо жизни в строгом уединении, не видя и не будучи увиденной, императрице пришлось выйти в мир, обретая там как удовольствия, так и обязанности реального лидерства. С переездом двора в Токио и появлением императора во плоти перед своим народом для императрицы открылись новые возможности, и она благородно ими воспользовалась. С того времени, как в 1871 году она приняла пять маленьких девочек из сословия самураев, которые только отправлялись в путешествие в Америку, чтобы учиться и подготовиться к тому, чтобы сыграть свою роль в Японии будущего, и на протяжении двадцати лет перемен и прогресса императрица Харуко делала все, что было в ее силах, для продвижения женщин своей страны. Ходит много историй, которые показывают любящий характер этой женщины и обеспечили ей прочное место в сердцах людей.

Несколько лет назад, когда замок в Токио сгорел и император с императрицей были вынуждены укрыться в доме старого даймё — месте, совершенно лишенном роскоши и изрядно обветшавшем, — кто-то выразил ей скорбь, которую испытывал весь ее народ, из-за того, что ей приходится мириться с такими неудобствами. Ее ответом было изящное короткое стихотворение, в котором она сказала, что теснота ее жилища не ограничит ее любви к своему народу и что ради него она будет стремиться мудро исследовать безграничные поля знаний.

По другому случаю, когда князь Ивакура, один из лидеров Японии в первые дни кризиса, через который страна проходит до сих пор, умирал у себя дома, императрица прислала ему весть, что собирается навестить его. Князь, опасаясь, что не сможет оказать почести такой гостье, передал ей в ответ, что он очень болен и не в состоянии сделать надлежащие приготовления для приема императрицы. На это императрица ответила, что ему не нужно делать никаких приготовлений для нее, ибо она едет не как императрица, а как дочь Итидзё, его старого друга и коллеги, и как таковую он может ее принять. И тогда, отбросив императорскую пышность и этикет, она посетила умирающего государственного деятеля и скрасила его последние часы мыслью о том, какая прекрасная женщина служит примером для женщин его любимой страны.

Многие благотворительные организации и школы новой Японии находятся под особым покровительством императрицы; и это означает не просто то, что она позволяет использовать свое имя в связи с ними, но то, что она думает о них, изучает их, задает о них вопросы и даже практикует небольшую экономию, чтобы иметь возможность жертвовать им больше денег. В Токио есть благотворительная больница, при которой действует учебный центр для медсестер, являющийся одним из особых объектов ее заботы. В прошлом году в конце года она передала ему сбережения из своего личного пособия, и по поводу этого поступка в редакционной статье «Japan Mail» говорится следующее:

«Жизнь императрицы Японии — это неизменная рутина верного исполнения долга и искренней благотворительности. Публика, правда, с некоторой вялой индифферентностью, порожденной привычкой, слышит, что ее величество посетила эту школу или обошла палаты в той больнице. Такие события кажутся естественной частью рутины императорского рабочего дня. Однако для императрицы усталость от долгих часов, проведенных в классах, лабораториях или у постелей больных, вскоре стала бы совершенно невыносимой, если бы она не умудрялась по доброте своего сердца сохранять живой и добрый интерес ко всему, что касается благополучия ее подданных. Что ее величество действительно чувствует этот интерес и что он скорее растет, чем уменьшается с годами, знает каждый, кто присутствовал на любом из бесчисленных случаев, когда организаторы какой-либо благотворительной акции или директора какого-либо образовательного учреждения представляли с безжалостной точностью все мелкие детали своих проектов или организаций на рассмотрение императорской дамы. Последнее свидетельство благожелательности ее величества, однако, более чем поразительно. С момента основания Токийской благотворительной больницы, где лечится так много бедных женщин и детей, императрица внимательно следит за учреждением, оказывает ему покровительство самого активного и полезного характера и щедро вносит средства в его фонды. Мало-помалу больница росла, расширяя сферу своей деятельности и увеличивая объем услуг, пока потребность в более вместительных помещениях — потребность, знакомая таким начинаниям, — не стала остро ощущаться. Императрица, зная об этом, стала искать способы помочь этому проекту. Практиковать строгую экономию в своих личных расходах и направлять любые деньги, которые могли быть таким образом сэкономлены из ее годового дохода, на помощь больнице, по-видимому, показалось ее величеству наиболее осуществимым методом действий. Результат таков, что сумма в 8446 иен, 90 сен и 8 рин была только что передана доктору Такаги, главному организатору и опоре больницы, виконтом Кагавой, одним из камергеров ее величества. Есть что-то живописное в этих сенах и ринах. Они представляют собой счет, тщательно и верно веденный между неизбежными расходами ее величества и благожелательным порывом, который постоянно побуждал ее сокращать их. Такие милостивые акты истинного усердия вызывают восхищение и любовь».

Не так давно, во время одного из своих визитов в больницу, императрица посетила детское отделение и принесла с собой игрушки, которые она собственноручно раздала каждому ребенку. Если учесть, что эта больница бесплатна для самых бедных и низших слоев населения Токио, и что двадцать лет назад особы императора и императрицы были настолько священны в глазах народа, что никто, кроме высшей знати и близких придворных чиновников, не мог предстать перед ними — что даже эти высокопоставленные вельможи принимались императором при дворе на расстоянии многих футов, и его лицо даже тогда нельзя было увидеть, — если мы подумаем обо всем этом, мы сможем начать ценить то, что сделала императрица Харуко, преодолев дистанцию между собой и своим народом, так что даже самый бедный ребенок нищего может получить подарок из ее рук. В сельской местности до сих пор есть крестьяне, которые верят, что никто не может взглянуть на священное лицо императора и остаться в живых.

Школа для дочерей знати, о которой я упоминала ранее, — это учреждение, благополучие которого императрица принимает очень близко к сердцу, ибо она видит необходимость в правильном сочетании нового и старого в воспитании юных девушек, которые так скоро будут занимать места при дворе. На открытии школы императрица присутствовала лично и сама выступила с речью перед ученицами; и ее визиты с интервалом в один-два месяца показывают ее неизменный интерес к работе, которую она начала. На всех государственных церемониях ученицы, стоя с опущенными головами, как в молитве, поют маленькую песню, написанную для них самой императрицей; а на выпускных экзаменах речи и выступления выслушиваются ею с глубочайшим интересом. Лучшие образцы поэзии, живописи и сочинений, выполненные ученицами, отправляются во дворец для ее осмотра, и некоторые из них хранятся ею в ее личных покоях. Когда она посещает классы, она не просто заходит и выходит, как будто выполняя формальный долг, а сидит полчаса или около того, внимательно слушая и наблюдая за лицами учениц, когда они отвечают урок. На уроках шитья и кулинарии (ибо дочерей знати учат шить и готовить) она иногда разговаривает с ученицами, задавая им вопросы. Однажды она заметила юную принцессу, новичка в школе, работающую несколько неуклюже с иголкой и наперстком. «В первый раз, принцесса, не так ли?» — сказала императрица, улыбаясь, и смущенная принцесса была вынуждена признаться, что это ее первый опыт работы с этими домашними инструментами.

Иногда в часы досуга — а они редки в ее деятельной жизни — императрица развлекает себя приемом маленьких дочерей какого-нибудь императорского принца или дворянина, или даже детей некоторых высокопоставленных чиновников. По доброте душевной она получает большое удовольствие, видя этих малышей и разговаривая с ними, некоторые из которых испытывают глубокий трепет от пребывания в присутствии императрицы, в то время как другие, по своей невинности, не зная никакого этикета, беззаботно болтают, к большому развлечению как придворных дам, так и самой императрицы. Эти визиты всегда заканчиваются вручением какой-нибудь отборной игрушки или подарка, который ребенок уносит домой и хранит среди своих самых ценных сокровищ в память о своей императорской хозяйке. Таким образом императрица скрашивает одиночество огромного дворца, где звуки детских голосов слышны редко, ибо дети императора воспитываются в отдельных заведениях и лишь изредка посещают дворец, пока не выйдут из раннего детства.

Нынешняя жизнь императрицы не сильно отличается от жизни европейских монархов. Ее экипаж и эскорт часто встречаются на улицах Токио, когда она отправляется или возвращается с одного из своих многочисленных церемониальных или благотворительных визитов. Полицейские сдерживают толпы людей, которые всегда собираются, чтобы увидеть императорский экипаж, и стоят почтительно, но без демонстраций, пока всадники, несущие императорские знаки отличия, за которыми следуют экипажи императрицы и ее свиты, проезжают мимо. Официальная газета почти ежедневно сообщает о визитах императора, императрицы или других членов императорской семьи в различные интересные места — иногда в различные дворцы в разных частях Токио, в другое время в школы, благотворительные учреждения или на выставки, а также о редких визитах в дома высокопоставленных чиновников или знати, к которым те, кому выпала честь принимать их величеств, делают большие приготовления.

Среди развлечений на территории дворца одно, недавно введенное и в настоящее время пользующееся большой популярностью, — это верховая езда, упражнение, доселе неизвестное дамам Японии. Говорят, что императрица и ее дамы очень любят это активное упражнение — развлечение, составляющее разительный контраст с тишиной прошлых лет.

Территория вокруг дворцов в Токио очень красиво спланирована и ухожена, но не в той искусственной манере, с правильными клумбами и деревьями на определенных равных расстояниях, которую так часто можно увидеть в высококультурных садах богачей в этой стране. Ландшафтное садоводство Японии сохраняет неизменными дикость и красоту природы и тесно подражает ей. Знаменитые цветы, однако, в императорских садах изменены искусством и культивируются до своего высшего совершенства, расцветая каждый сезон для удовольствия членов двора. Особенно много внимания уделяется выращиванию императорского цветка Японии — хризантемы; и в какой-то день в ноябре, когда этот цветок находится в своем совершенстве, ворота дворца Акасака распахиваются для приглашенных гостей, которых лично принимают император и императрица. Здесь самые редкие виды этого любимого цветка, а также самые необычные цвета и формы, результаты большого ухода и культивации, выставляются на просторных клумбах, затененных временными крышами из бамбуковых веток и украшенных императорскими флагами. Это великий праздник хризантем императора, а другой, подобного характера, устраивается весной под усыпанными цветами ветвями вишневых деревьев.

Различными способами императрица показывает себя своему народу — грациозная и прекрасная фигура, хотя и далекая, как и должно быть, от обычной повседневной жизни. Только урывками люди видят ее, но эти проблески открывают достаточно, чтобы вызвать самое теплое восхищение, самую нежную любовь. Сама бездетная, которой суждено увидеть наследником престола ребенка не своего, хотя и мужа, императрица посвящает свою одинокую и не слишком счастливую жизнь реальному, личному изучению нужд дочерей своего народа, и бок о бок с Дзингу, величественной, но призрачной императрицей прошлого, в сердцах женщин Японии должна быть увековечена память о Харуко, лидере своих соотечественниц на пути к той более свободной и счастливой жизни, которая открывается перед ними.

Каждая знаменует начало новой эры — первая, эры цивилизации и морали, основанной на учениях Будды и Конфуция; вторая, эры цивилизации и морали, которые произошли от учений Христа. Буддизм и конфуцианство были возвышающими и цивилизующими, но не смогли поставить женщин Японии даже на столь высокий уровень, какой они занимали в старые варварские времена. К христианству они должны взывать за безопасностью и счастьем, которые оно никогда не переставало давать женам и матерям всех христианских наций.

Сноски:

[25] Японцы претендуют на то, что их нынешний император ведет прямое происхождение от Дзимму, Сына Богов; и именно по этой причине император считается божественным и представителем богов на земле. Династия, существующая около двух тысяч пятисот лет со времен Дзимму, никогда не прерывалась. Однако в связи с этим утверждением необходимо сказать, что японская семья — это гораздо более свободная организация, чем та, что известна нашей западной цивилизации, из-за обычаев наложничества и усыновления, и что происхождение по семейным линиям не обязательно является фактическим происхождением по крови.

[26] В древние времена, до долгих гражданских войн Средневековья, большое внимание как мужчинами, так и женщинами уделялось поэзии, и многие классические произведения японской литературы являются работами женщин. Среди этих выдающихся писательниц можно упомянуть Мурасаки Сикибу, Сэй-Сёнагон и Исэ-но Таю, все они были придворными дамами во времена императора Итидзё (около 1000 г. н. э.). Двор в то время был центром учености, и император всячески поощрял литературные занятия, развитие поэзии и музыки. Император собирал вокруг себя талантливых мужчин и женщин, но великие произведения, которые сохранились, как ни странно, в основном принадлежат перу женщин.

[27] Придворные дамы, находящиеся в непосредственном контакте с императором и императрицей, отбираются из дочерей знати. Только в нынешнее правление несколько женщин из сословия самураев поднялись до высоких должностей при дворе благодаря особым талантам.

[28] Мэйдзи (Просвещенное правление) — это название эры, которая началась с восшествия нынешнего императора на престол. 1890 год н. э. является двадцать третьим годом Мэйдзи и будет обозначаться так во всех японских датах.

[29] Императрицы Японии выбираются не из какой-либо ветви императорской семьи, а из числа дочерей пяти великих кугэ, или придворных дворян, которые стоят следующими по рангу после императорских принцев. Выбор обычно остается за императором или его советниками и естественным образом падает на самую достойную, будь то по красоте или по талантам. Несомненно, одна из причин, почему императрица считается стоящей гораздо ниже императора, заключается в том, что она не королевской крови, а одна из подданных Империи. В старые времена дочери императора никогда не могли выйти замуж, так как все мужчины были далеко ниже их по рангу. Они обычно посвящали свою жизнь религии и в качестве жриц синто или буддийских монахинь жили в уединении храмовых дворов или монастырских обителей.

[30] Сёгуны Токугава были военными правителями из семьи Токугава, которые удерживали власть в Японии в течение двухсот пятидесяти лет. Они более известны американцам, пожалуй, под титулом Тайкун (Великий князь) — имя, принятое или, скорее, возрожденное, чтобы произвести впечатление на иностранцев, когда коммодор Перри вел переговоры о договорах. Сёгун держал даймё в принудительном подчинении — подчинении, которое пошатнулось в 1862 году и было окончательно сломлено в 1868 году, когда с падением сёгуната император был восстановлен в прямой власти над своим народом.

[31] Дети императора с рождения помещаются на попечение какого-либо дворянина или высокопоставленного чиновника, который становится опекуном ребенка. Назначаются определенные лица в качестве сопровождающих, и ребенок со своей свитой живет в доме опекуна, который должен проявлять свое суждение и опыт в физическом и умственном воспитании ребенка.

[32] Дзингу, как и многие героические, полумифические фигуры других наций, несколько пострадала от нападок современной исторической критики. Многие из лучших японских историков отрицают, что она завоевала Корею; некоторые заходят так далеко, что сомневаются, имела ли она право на титул императрицы; все уверены, что вокруг фигуры этой храброй женщины собралось много романтики; но для массы японцев сегодня она все еще остается реальной исторической действительностью, и она олицетворяет для них в женской форме Дух Японии. Завоевала ли она Корею или нет, она остается выдающейся женской фигурой на пограничной линии, где старая варварская жизнь сливается с более новой цивилизацией, точно так же, как нынешняя императрица Харуко стоит на пограничной линии между восточным и западным образом мыслей и жизни.

ГЛАВА VII. ЖИЗНЬ В ЗАМКЕ И ЯСИКИ.

Уединение императоров и сосредоточение браздов правления в руках сёгунов было постепенным процессом, начавшимся вскоре после введения китайской цивилизации и продолжавшимся до тех пор, пока Иэясу, основатель династии Токугава, посредством своего свода законов не лишил императора последнего следа реальной власти и не усовершенствовал феодальную систему, которая поддерживала правление его дома в течение двухсот пятидесяти лет мира.

Двор императора с его литературной и эстетической тишиной, простотой жизни и сложностью этикета был центром культуры и искусства Японии, но никогда не был центром роскоши. После того как рост власти Токугава обеспечил этому дому и его вассалам огромные наследственные владения, двор императора стал лишь тенью в присутствии того великолепия, в котором предпочитали жить Токугава и даймё. Богатство страны находилось в руках тех, кто обладал реальной властью, и император зависел в своем содержании от своего великого вассала, который владел землей, собирал налоги, издавал законы и давал своему господину все, что казалось необходимым для его поддержания в простом стиле старых дней, оставляя себе и своим вассалам достаточно, чтобы сделать Эдо, столицу Токугава, центром роскоши, далеко превосходящей все, что когда-либо видели при дворе самого императора. В то время как кугэ, старая императорская знать, ранее бывшая губернаторами провинций при императорах, жили в достойной, но часто крайней бедности в Киото, земельная знать, или даймё, после многих сражений, приведенные под власть Токугава, строили для себя дворцы и сады удовольствий в окруженном рвами городе Эдо. В Эдо с его замком, садами, ясики и укреплениями был основан новый двор, более роскошный, но менее артистичный и культурный, чем старый двор Киото. В различных провинциях, также, в каждом замковом городе, вокруг замка возникал маленький двор, и даймё становился не только феодальным вождем, но и покровителем литературы и искусства среди своих людей, с годами наполняя свои кура отборными произведениями искусства, лаковыми изделиями, бронзой, серебром и керамикой, которые выставлялись по особым случаям. Эти дворяне, согласно закону Иэмицу, третьего из линии Токугава, были обязаны проводить половину каждого года в городе сёгунов; и у каждого был свой ясики, или большой дом с садом, в городе. В этом доме его семья должна была проживать постоянно, в качестве заложников верности своего лорда, пока он в отъезде. Ежегодные путешествия в Эдо и обратно были событиями не только в жизни даймё и их свит вассалов, но и в жизни сельских жителей, которые жили вдоль дорог, по которым им приходилось путешествовать. Время и стиль каждого путешествия для каждого даймё были жестко предписаны в законах Иэмицу, так же как и поведение сельских жителей, которые могли встретить процессию, движущуюся к Эдо или возвращающуюся оттуда. Когда какой-нибудь дворянин или любой член его семьи должен был проехать через определенную часть страны, заранее делались большие приготовления. Не только движение транспорта останавливалось вдоль маршрута, но каждая дверь и окно должны были быть закрыты. Ни в коем случае никто не должен был показываться или каким-либо образом смотреть на проходящую процессию. Сделать это означало совершить кощунственный поступок, наказуемый штрафом. Среди прочего, в тот день не разрешалось готовить пищу. Вся еда должна была быть приготовлена накануне, так как считалось, что воздух загрязняется дымом от огней. Таким образом, через переполненные города, полные и занятые жизнью, проезжал даймё в своей занавешенной паланкине с многочисленной свитой; но везде, куда бы он ни приближался, место становилось таким же пустынным и безмолвным, как если бы оно было поражено чумой. Едва ли стоит добавлять, что эти путешествия, сопровождавшиеся столь большими церемониями и неудобствами для людей, были не столь частыми, как поездки, совершаемые теперь в мгновение ока из одного города в другой этими же самыми людьми.

Одна история, популярная в Токио, показывает сужающий эффект такого уединения. Дворянин, который приехал в Эдо, перейдя через один из больших мостов, построенных через реку Сумида, заметил однажды своим спутникам, что он был сильно разочарован, увидев этот мост. «На картинах, — сказал он, — которые я видел, мост казался живым от людей, центром жизни и деятельности, но художники, должно быть, преувеличивают, ибо ни души не было на мосту, когда я проезжал мимо».

Замок сёгуна в Эдо с его рвами и укреплениями, а также его прекрасным домом и большими кура был воспроизведен в малом масштабе в замках, разбросанных по всей стране; и как в Эдо ясики даймё стояли рядом с внутренним рвом замка, чтобы вассалы могли быть готовы защитить своего лорда по первому его зову, так и в провинциях ясики самураев занимали подобное положение вокруг замка даймё.

Любопытно видеть, что, как сёгун отнял военную и светскую власть у императора, сделав его лишь номинальной фигурой без реальной власти, так, до определенной степени, даймё мало-помалу отказался от личного контроля над своей собственной провинцией, власть перешла в руки амбициозных самураев, которые стали советниками своего лорда. Самураи были ученым сословием и военным сословием; они были и остаются жизнью Японии; и неудивительно, что дворяне, защищенные и огражденные от мира и выросшие без особого образования, должны были превратиться в течение столетий из сильных, храбрых воинов в утонченных, изнеженных, любящих роскошь дворян нынешнего дня. На верности и мудрости самураев, часто на одном человеке несомненных способностей, покоилось величие провинции и процветание дома господина.

Жизнь дам в этих домах даймё до сих пор является живым воспоминанием для многих пожилых женщин Японии; но это лишь воспоминание, и оно уступило место иному положению вещей. Император сегодня занимает замок сёгуна, и каждый замок даймё по всей стране находится в руках императорского правительства. Старые сады удовольствий дворян превращены в арсеналы, школы, общественные парки и другие улучшения новой эры. Но кое-где можно найти какую-нибудь консервативную семью дворян, все еще поддерживающую в некоторой мере обычаи прежних времен; и в Токио все еще есть дома даймё, хотя и лишенные власти и вассалов, где жизнь во многом идет так же, как в старые времена. В таком доме можно найти фрейлин из сословия самураев, которые служат ее светлости — жене даймё — во всем, что касается личного обслуживания. В старые времена дочери самураев стремились к обучению этикету и всему, что относится к хорошему ведению хозяйства, которое можно было получить за несколько лет ученичества в доме даймё, и с радостью брали на себя самые низкие должности ради образования и репутации, которые можно было получить благодаря такой подготовке.

Жена и дочери даймё вели самую тихую жизнь, редко выходя за пределы четырех больших стен, окружающих дворец с его территорией. Они видели смену времен года в цветах, которые расцветали в их прекрасных садах, когда, сопровождаемые многочисленными слугами, они медленно прогуливались через бамбуковые рощи или под усыпанными цветами ветвями сливы или вишни, формируя свои взгляды на жизнь, ее удовольствия, ее обязанности и ее смысл в узких пределах ясики даймё.

Их утро проходило в украшении самих себя и в сложном укладывании их роскошных волос; послеобеденное время проводилось за чайной церемонией, написанием стихов или выполнением своего рода шелковой мозаики, которая до сих пор является излюбленным видом рукоделия среди дам Японии.

Рассказывают историю об одной из принцесс Токугава, которая иллюстрирует развлечения дочерей сёгуна и усилия, которые прилагались для удовлетворения их желаний, какими бы неразумными они ни были. Вишневые деревья в садах замка Токио славятся своей красотой во время цветения в течение месяца апреля. Говорят, что однажды дочь дома Токугава выразила желание устроить садовую вечеринку среди цветущих вишневых деревьев в декабре, и ничего нельзя было поделать, кроме как исполнить ее желания. Ее вассалы соответственно призвали на помощь искусных мастеров, которые из розовой и белой папиросной бумаги изготовили мириады вишневых цветов, настолько естественных, что их едва можно было отличить от настоящих. Они прикрепили их к деревьям в тех самых местах, которые выбрали бы настоящие цветы, и счастливая принцесса устроила свою садовую вечеринку в декабре под розовым туманом вишневого цвета.

Дети жены даймё занимали ее внимание лишь мало. Они были помещены на попечение заботливых сопровождающих, и мать, хотя ей разрешалось видеть их, когда она того желала, была лишена удовольствия постоянного общения с ними и не имела никаких материнских забот, которые составляют такую большую часть жизни обычной японской женщины.

Когда мы знаем, что средняя японская девушка воспитывается строго своей собственной матерью и тщательно тренируется в послушании и во всем, что подобает в отношении этикета и обязанностей женщины, мы можем представить себе узость образования бедной маленькой дочери даймё, окруженной с раннего детства многочисленными сопровождающими самого строгого толка, чтобы научить ее всему, что подобает согласно самым высоким и суровым стандартам. Иногда, по прихоти или снисходительности родителей, или благодаря исключительным обстоятельствам в ее окружении, дочь самурая становилась более независимой, более уверенной в себе или лучше образованной, чем другие ее ранга; но такие возможности никогда не выпадали на долю более тщательно воспитанной дочери дворянина.

С самого раннего детства к ней обращались самым вежливым и формальным образом, так что она не могла не приобрести вежливые манеры и речь. Ее учили этикету превыше всего, чтобы никакое грубое действие или речь не опозорили ее ранг; и чтобы она отдавала должное почтение своим старшим, вежливость равным и вежливое снисхождение низшим. Ее учили особенно проявлять доброту к семьям, находящимся под властью ее отца, и рано рассказывали о долге дворянина защищать и любить своих вассалов, как отец любит и защищает своих детей. С детства подарки делались от ее имени тем, кто был вокруг нее, часто без ее предварительного ведома или разрешения, и от них она получала обильные благодарности — уроки радости благотворительности, которые не могли не произвести впечатления на ребенка-принцессу. Даже к низшим она использовала вежливый язык, а никогда не грубую, резкую речь мужчин или небрежные фразы и выражения низших классов.

Образование дочери даймё проводилось полностью дома. Вместо того чтобы ходить к учителям для обучения, ее учил кто-то из домочадцев — один из вассалов ее отца или, возможно, член ее собственной личной свиты. Учителя по определенным предметам приходили извне, и от них не ожидалось, что они дадут урок в течение определенного времени и поспешат уйти, но они оставались, беседуя, попивая чай и угощаясь сладостями, пока их благородная ученица не была готова принять их. Гостеприимство требовало, чтобы учителю предложили еду после урока, и от этой еды этикет не позволял ему отказаться, так что и учитель, и ученица должны были тратить много времени, ожидая друг друга и урока.

Проводимое таким неспешным образом, образование дочери дворянина не могло продвигаться очень быстро, и оно обычно заканчивалось чрезвычайно ранним браком; и девушка-жена иногда играла со своей куклой в новом доме, пока живой ребенок не занимал ее место у молодой матери.

Женщины-самураи, которые в той или иной должности были близкими сопровождающими этих знатных дам, выполняя для них каждый акт обслуживания, часто были женщинами более чем среднего интеллекта и образования. С детства до старости знатные дамы никогда не оставались без одной или нескольких таких фрейлин, находящихся рядом, чтобы помочь или посоветовать. Некоторые поступали на службу на низшие должности лишь на короткий период, уходя рано или поздно, чтобы выйти замуж; ибо продолжение службы в доме даймё означало одинокую жизнь. Многие из них оставались во дворце всю свою жизнь, ведя жизнь, посвященную своей госпоже; комфорт и легкость которой едва ли компенсировали бесконечные формальности и монотонное уединение.

Даже менее ответственные и более низкие должности не считались чем-то зазорным, а высшие должности в доме были чрезвычайно почетными. Когда, раз в долгое время, одной из этих благородных дам предоставлялся день отпуска, и, нагруженная подарками, присланными женой даймё, она отправлялась с визитом домой, ее принимали как глубоко почитаемого члена своей собственной семьи. Уважение, которое оказывалось ее знанию этикета и одежды, никогда не уменьшалось из-за низких услуг, которые она могла выполнять для тех, кто был благородной крови.

Дама, которая была главной сопровождающей, и те, кто занимал высшие должности, имели много власти и влияния в делах, которые касались их госпожи и дома; точно так же, как мужские вассалы решали за князя, и по-своему, многие дела провинции. Немногие консервативные пожилые дамы, последние реликты многочисленных вассалов, которые когда-то наполняли замок, которые все еще остаются верными в служении в домах, ныне лишенных величия старых времен, смотрят с ужасом на нововведения нынешнего дня и вздыхают о славе старой Японии. Только по принуждению они отказываются от многих ныне бесполезных формальностей и смиряются с тем, что видят своих некогда столь почитаемых господ, толкающихся локоть к локтю с обычным гражданином.

Я никогда не забуду ужас одной пожилой дамы, сопровождающей дочь дворянина высокого ранга, только что поступившую в школу для дворянок, когда ей сказали, что каждая ученица должна нести свой собственный узел с книгами и расставлять их сама, и что сопровождающим не разрешается находиться в классе. Бедная пожилая дама, несомненно, была возмущена мыслью о том, что ее благороднорожденная госпожа должна выполнять даже столь незначительную задачу, как расстановка собственного стола без посторонней помощи.

В домах даймё было мало той культуры или остроумия, которые украшали более аристократическое уединение Киото, и никаких обязанностей и ответственности, которые принадлежали женщинам-самураям, так что жизнь жены даймё была, возможно, более бесцельной и менее стимулирующей благородные качества, чем жизни любых других женщин Японии. Окруженные бесконечными ограничениями этикета, лишенные как стимула, который приходит от физического труда, так и того, который можно получить от интеллектуальных усилий, дамы этого класса знати просто прозябали. Неудивительно, что дворяне вырождались как умственно, так и физически в годы, когда Токугава удерживали власть; ибо в жизни женщин не было абсолютно ничего, что подготовило бы их быть женами и матерями сильных мужчин. Утонченные, изящные, изысканные, ловкие во всех мелочах, но беспомощные действовать самостоятельно — дамы до глубины души, с инстинктами чести и дворянского долга, проявляющимися в них с самого раннего детства, — годы уединения, почтения со стороны сотен вассалов, постоянного обучения обязанностям, а также достоинствам их положения, произвели неизгладимый эффект на умы женщин этой аристократии, и сегодня даже самые юные и маленькие из них обладают добродетелями, а также недостатками, порожденными почти тремя столетиями обучения. Им не хватает силы, амбиций, ясности мысли среди нации, изобилующей этими качествами; но национальные характеристики достоинства, очаровательных манер, острого чувства чести и неукротимой гордости за расу и нацию, в сочетании с личной скромностью, почти самоуничижительной в своем смирении, — эти качества встречаются среди дочерей знати, развитые до их высшей степени. С качествами мягкости и деликатности, которыми обладают эти дамы, которые заставляют их избегать грубого контакта с внешним миром, смешаны более сильные качества морального и физического мужества. Жена даймё, как и подобает жене воина и дочери долгих поколений храбрых мужчин, никогда не уклонялась от встречи с опасностью и смертью, когда это было необходимо; и считала лишение себя жизни почетным и легким избавлением от того, чтобы быть захваченной врагом.

Две или три небольшие волны из прошлого ворвались в мою жизнь в Токио, дав некоторое представление о тех старых феодальных временах и обычаях, которые были тогда обычным делом, но теперь ушли навсегда. В Японии мне рассказала историю одна дама, которая сама в детстве была свидетельницей описанных событий. Она иллюстрирует чувство ответственности, которое испытывали вассалы по отношению к своему господину и его дому. Один даймё впал в немилость у сёгуна и в качестве наказания за некий проступок был сослан в свою столицу — замковый город, расположенный в нескольких днях пути от Эдо. Ворота замка были закрыты, и любое общение с внешним миром запрещено. В этот период опалы случилось так, что вельможа заболел и довольно внезапно скончался до окончания срока наказания. Его смерть при таких обстоятельствах была самым ужасным, что могло случиться как с ним самим, так и с его семьей, поскольку его похороны должны были пройти без обычных знаков уважения, а его надгробие вместо дани уважения его добродетелям и благосклонности, которой он пользовался у своего господина, должно было стать лишь памятником его позора. В связи с этим вассалы посчитали, что этих бед нужно избежать любой ценой. Зная, что гнев сёгуна, вероятно, не был настолько велик, чтобы он желал навлечь вечный позор на их покойного господина, они немедленно решили отправить гонца к сёгуну, умоляя о помиловании под предлогом тяжелой болезни и прося о восстановлении его в правах до наступления смерти. О смерти не объявляли, но пол в комнате, в которой скончался человек, подняли, а тело опустили на землю под ним; и по всему городу было объявлено, что даймё безнадежно болен. Прошло сорок дней, прежде чем сёгун прислал вассалам знак того, что опала снята, и все эти сорок дней в замке, казармах и деревне поддерживалась фикция болезни даймё. Как только гонцы вернулись, тело снова подняли через пол и положили на кровать; и все вассалы, от мала до велика, были созваны в комнату, чтобы поздравить своего господина с восстановлением в правах. Один за другим они входили в затемненную комнату, простирались перед трупом и произносили формальные слова поздравления. Затем, когда все, вплоть до маленькой девочки, которая, став взрослой женщиной, рассказала мне эту историю, прошли через эту ужасную церемонию, было объявлено, что господин мертв — что он скончался сразу после возвращения гонца с доброй вестью о помиловании. Все препятствия были таким образом устранены, похороны были отпразднованы с подобающей пышностью и торжественностью, и надгробие даймё сегодня не дает ни малейшего намека на позор, которого он так чудом избежал.

Другой пример, очень похожий и проливающий некоторый свет на обычай усыновления или ёси, о котором упоминалось в предыдущей главе, — это случай с вельможей, который умер, не имея детей и не назначив наследника, который унаследовал бы его титул. При подаче официального уведомления о смерти было бы совершенно недопустимо не назвать законного главу дома и преемника титула. Также не было родственника мужского пола, который мог бы исполнить обязанности главного плакальщика на похоронах; поэтому смерть вельможи держалась в секрете, и его дом не выказывал никаких признаков траура в течение долгого времени, пока не был усыновлен сын, устраивающий всех членов семьи. Когда законное уведомление об усыновлении было отправлено и сын был принят в семью в качестве наследника, тогда, и только тогда, было объявлено о смерти господина, начался период траура и была проведена погребальная церемония.

Однажды я была в гостях у японской дамы, которая знала, с каким интересом я отношусь к осмотру и приобретению старомодных вышитых кимоно, которые сейчас в Японии полностью вышли из моды и которые можно достать только в магазинах подержанной одежды или при частной продаже. Моя подруга сказала, что ей только что показали ассортимент старой одежды, выставленной на частную продажу наследниками недавно скончавшейся дамы, которая когда-то была фрейлиной в доме даймё. Одежда все еще находилась в доме, и ее принесли в большой корзине для моего осмотра. Это были очень красивые наряды из шелка, крепа и льна, искусно вышитые и в чрезвычайно хорошем состоянии. Многие из них, казалось, вовсе не носили, а хранили сложенными годами и доставали только тогда, когда наступал подходящий случай в соответствующее время года. Пока мы перебирали прекрасные ткани, мое любопытство привлек черный суконный предмет одежды на дне корзины, и я вытащила его и подняла для более внимательного осмотра. Это был любопытный предмет одежды, обшитый белым, с большим белым гербом, нашитым посредине спины. Любопытные белые полосы придавали куртке военный вид, и она казалась более подходящей для гардероба какого-нибудь воина с двумя мечами, чем для благородной дамы старого типа. На вопрос: «Как такая куртка могла оказаться в таком месте?» — старшая дама из компании, для которой старые времена все еще были естественным порядком вещей, а новые обычаи — экзотическим наростом, объяснила, что эта одежда по праву принадлежала гардеробу любой фрейлины в доме даймё, ибо она была сделана для ношения в случае пожара или нападения, когда мужчины были в отъезде, а от женщин ожидалось, что они будут охранять помещение. Дальнейшие поиски среди реликвий прошлого выявили остальную часть костюма: шелковые хакама, или широкие брюки со складками; жесткую, мужского типа черную шелковую шапочку, перевязанную белой лентой; и чехол для копья из сукна с большим белым гербом на нем, как на суконной куртке. Они составляли форму, которую в случае необходимости должны были надевать дамы дворца или замка для защиты имущества своего господина. Они были сложены двадцать лет назад среди вышитых халатов, чтобы наконец увидеть свет с целью показать иностранке ту сторону старой жизни, которая была настолько привычной для пожилых японцев, что им даже не приходило в голову упомянуть о ней чужестранцу. Старшая дама дома была невероятно забавлена моим интересом к этим немым свидетелям прошлого и никак не могла понять, почему я была готова потратить целый доллар ради того, чтобы стать обладательницей комплекта одежды, для которого у меня не могло быть никакого применения. Эта форма, вероятно, никогда не использовалась в настоящем бою, но ее владелица была обучена владению копьем с длинным древком, чехол от которого она хранила все эти годы; и считала себя готовой в любой момент вступить в действие в качестве одного из членов домашней стражи, когда вассалы-мужчины ее господина были в поле.

Сегодня в магазинах Токио можно найти сотни цветных гравюр, иллюстрирующих великолепие сёгуната; ибо изысканные наряды, празднества, зрелища и роскошь, закончившиеся с падением дома Токугава, все еще дороги народному сознанию. На них можно увидеть воспроизведенными, в красках, превосходящих их первоначальную яркость, даймё с их свитами вассалов в униформе, шествующих в величественной процессии к дворцу сёгуна; игры, танцы, смотры, проводимые перед самим сёгуном; принцессу со своей свитой из дам и слуг, посещающую цветущую сакуру в Уэно или пересекающую какую-нибудь быструю, но мелкую реку во время своего путешествия в Эдо. Там можно увидеть флотилию лакированных красным лаком прогулочных барж, на которых сёгун со своим двором весной плыл вверх по реке к Мукодзиме, чтобы полюбоваться вишневыми деревьями, цветущими вдоль берегов на многие мили. Можно увидеть и интерьеры домов даймё, интимные домашние сцены, в которые не мог проникнуть ни один посторонний. Одна картина показывает волнения, последовавшие за появлением наследника в знатном доме: счастливая мать на кушетке, окруженная ярко одетыми фрейлинами; ребенок в соседней комнате; другая группа блестящих существ, готовящих ему ванну; в то время как вдоль длинной веранды, выходящей в маленький внутренний дворик в центре дома, можно увидеть еще другие группы слуг, приносящих подарки, которыми в такое время наводнен огромный особняк. Еще дальше, через двор, находятся врачи, ведущие ученый совет вокруг маленького столика и смешивающие лекарства, чтобы обеспечить здоровье и силу как матери, так и ребенку.

Падение сёгуната и упразднение замков и ясики привели к радикальным изменениям в моде на одежду в Японии. Больше не увидишь прекрасных вышитых халатов, разве что на сцене, ибо упразднение большого праздного класса вывело из моды кимоно с цветочными узорами. Больше нет дворов, малых и великих, разбросанных по всей стране, где дамы должны были одеваться в меняющиеся стили для сменяющихся сезонов и где вышивки, наиболее точно имитирующие живые цветы, гарантированно находили сбыт. Когда спрашиваешь, как это вероятно сделает любой иностранец, знакомых японских дам: «Почему вы отказались от прекрасных вышивок и роскошных цветов, которые вы носили раньше?», ответ всегда один: «Теперь нет домов даймё». И это считается достаточным объяснением перемен.

У меня сегодня есть два изящных кусочка шелковой мозаики, о которых упоминалось ранее, работа шестнадцатилетней жены одного из самых гордых и консервативных представителей нынешнего поколения знати. Это было изящное маленькое создание с лицом, на котором два года замужества и год материнства не оставили ни следа заботы. Живя среди множества своих дам и служанок, большинство из которых были старше и мудрее ее самой; не имея забот и развлечений, кроме легкой задачи поддерживать себя в красивом и хорошо одетом виде, и развлечения наблюдать за тем, как растет ее ребенок, и слушать случайные слухи, которые могли доходить до нее из огромного нового мира, в который ежедневно выходил ее муж, но с которым она сама никогда не соприкасалась, — ее дни были одним приятным, монотонным кругом, не пробуждающим ни души, ни интеллекта. Представьте себе волнение, вызванное в этой жизни, далекой от всего, что принадлежит новой эре, появлением иностранной дамы с дрессированной собакой, чья удивительная сообразительность уже была описана ей одной из ее собственных фрейлин. Я всегда буду верить, что мое приглашение в этот закрытый дом было во многом обязано рассказам о моей собаке, донесенным до его владельцев одной из служанок, которая видела, как он выступал однажды. Несомненно то, что первыми словами маленькой хозяйки дома ко мне был вопрос о собаке; а ее последним актом вежливости по отношению к нашей группе было теплое объявление красивого колли, который дал неопровержимые доказательства того, что понимает очень много по-английски — язык, который сам даймё мучительно изучал. Изящная девочка-жена с обеими руками, зарытыми в густой воротник удивленной собаки, — это картина, которая часто приходит мне на ум и которая самым патетическим образом напоминает о монотонности существования, в которое такая малая вещь может привнести так много. Реалистичный черно-белый шелковый щенок, ползающая кукла-младенец из Киото, шкатулка из шелковой мозаики и футляр для палочек для еды — работа изящных пальцев моей дамы — являются самыми приятными напоминаниями о доброте и сладости маленькой жены, чьи шестнадцать лет прошли в окружении тридцатилетней давности и которая живет, подобно заколдованной принцессе из сказок, окутанная заклинанием, которое отделяет ее от шумного мира сегодняшнего дня. Продукт прошлого — дочь последнего из сёгунов — она обитает в своем заколдованном доме среди реликвий прошлого, которое все еще является настоящим для нее и ее домочадцев. Настолько прекрасным, настолько эстетичным, настолько изящным и очаровательным кажется мир, в который входишь там, что не хотелось бы разрушать заклинание, которое удерживает его в таком виде, и позволять девочке-жене с ее благородными дамами и коленопреклоненными слугами спешить вперед в суетливую, запутанную жизнь сегодняшнего дня. Пусть время обойдется мягко с ней и ее близкими и не разрушит грубо чары, которые ее окружают!

Примечания:

[33] Ясики, или «раскинувшийся дом», — это название, данное дворцу и территории городской резиденции даймё, а также казармам, занимаемым его вассалами, как в городе, так и в сельской местности. В городе казармы самураев строились в виде полого квадрата, в центре которого стояли дворец и территория их господина, и все это место было ясики даймё. В замковых городах дворец и сады даймё находились внутри замкового ограждения, окруженного рвом, в то время как ясики самураев располагались за рвом. Они, в свою очередь, иногда отделялись от деловой части деревни вторым или третьим рвом. Под жизнью в замке и ясики мы подразумеваем жизнь даймё, будь то в городе или в сельской местности.

[34] Японский язык полон выражений, показывающих различные оттенки значения в подразумеваемой вежливости или уважении. Существуют слова и выражения, которые вышестоящие по рангу используют по отношению к нижестоящим, или наоборот, и другие, используемые между равными. Некоторые фразы принадлежат специально языку высокородных, точно так же, как существуют обычные выражения народа. Некоторые глаголы в этом чрезвычайно сложном языке должны быть изменены в своем окончании в зависимости от степени почета, в котором субъект действия удерживается в сознании говорящего.

[35] Основание школы для дворянок, упомянутое в последней главе, является большим нововведением по сравнению со старыми обычаями многих аристократических семей.

ГЛАВА VIII. САМУРАЙСКИЕ ЖЕНЩИНЫ.

Самурай — это название, данное военному сословию среди японцев, — сословию, промежуточному между Императором и его вельможами и огромной массой простого народа, который был занят в сельском хозяйстве, ремеслах или торговле. На самураях лежала защита страны от врагов внутри страны или за рубежом, а также сохранение литературы и знаний и ведение всех официальных дел. Во время падения феодализма среди тридцати четырех миллионов японцев было около двух миллионов самураев; и в это сословие, в самом широком смысле этого слова, должны быть включены даймё, а также их вассалы с двумя мечами. Но поскольку высшие среди самураев различались особыми сословными названиями, слово, как оно обычно используется и как оно используется на протяжении всей этой работы, применяется к военному сословию, которое служило сёгуну и даймё и которое содержалось за счет ежегодных пособий из казны своих господ. Они образуют отдельное сословие, движимое мотивами, совершенно отличными от мотивов низших сословий, и занимающее большое место в истории страны. Поскольку дворянство из-за долгого наследования власти и богатства стало слабым телом и духом, самураи становились все больше и больше не только мечом, но и мозгом Японии; и сегодня великая работа по выводу страны из средневековья в девятнадцатый век выполняется самураями больше, чем любым другим сословием.

Какие, можно спросить, черты самураев отличают их и делают такими почитаемыми типами идеального японского джентльмена, так что жить и умереть, достойными имени самурая, было высшей амбицией солдата? Долг самурая можно выразить одним словом: верность — верность своему господину и повелителю, и верность своей стране — верность настолько истинная и глубокая, что ради нее все человеческие узы, надежды и привязанности, жена, дети и дом должны быть принесены в жертву, если это необходимо. Те, кто читал повесть «Верные ронины» [36] — историю, которая была так хорошо рассказана Митфордом, Дикинсом и Гри, что многие читатели, должно быть, уже знакомы с ней, — вспомнят, что главный советник и вассал Оиси в своем глубоком желании отомстить за несправедливую смерть своего господина разводится с женой и отсылает детей, чтобы они не отвлекали его мысли от его планов; и совершает свой знаменитый акт мести, ни разу не увидев жену, лишь дав ей знать при своей смерти о своей верности ей и истинной причине своей кажущейся жестокости. И жена, далеко не чувствуя себя обиженной таким поступком, только гордится верностью своего мужа, который отбросил все, чтобы выполнить свой один великий долг, даже если она сама была его несчастной жертвой.

Истинный самурай всегда храбр, никогда не боясь смерти или страданий в любой форме. Жизнь и смерть для него одинаковы, если к его имени не прикреплено позора.

Мне приходит на ум случай, который может послужить примером самурайского духа — духа, который наполнил историю Японии героическими деяниями. Это история долгой осады, в конце которой маленький гарнизон в осажденном замке был доведен до последних пределов выносливости, хотя ежечасно ожидал подкрепления. В таком положении дел главный вопрос заключается в том, ждать ли ожидаемой помощи или немедленно сдаться, и ответ на этот вопрос можно получить только через знание силы врага. В этот момент один из самураев вызывается прокрасться в лагерь осаждающих, осмотреть их силы и доложить об их численности, прежде чем будет принято окончательное решение. Он переодевается и благодаря различным случайностям может проникнуть, не будучи заподозренным, в самую середину вражеского лагеря. Он обнаруживает, что осаждающие настолько слабы, что не могут поддерживать осаду гораздо дольше, но при возвращении в замок его узнают и берут в плен. Его захватчики дают ему один шанс избежать ужасной смерти через распятие. Он должен подойти к краю рва и, стоя на возвышенном месте, прокричать солдатам, что они должны сдаться, ибо силы слишком велики для них. Он по видимости соглашается на это и, будучи приведенным к кромке воды, видит через ров свою жену и ребенка, которые приветствуют его с проявлениями радости. Ей он машет рукой; затем, храбро и громко, чтобы это было услышано другом и врагом, он выкрикивает истинную весть: «Ждите подкрепления любой ценой, ибо осаждающие слабы и скоро будут вынуждены сдаться». При этих словах его разъяренные враги хватают его и предают смерти через ужасные пытки, но он улыбается им в лицо, говоря им о сладости такой жертвы ради своего господина. Японская история изобилует героическими кровавыми деяниями, демонстрирующими несгибаемое мужество самураев. Читая о них, мы часто вспоминаем спартанский дух ведения войны, и самурайские женщины в некотором роде очень похожи на тех спартанских матерей, которые предпочли бы умереть, чем видеть своих сыновей заклейменными как трусов.

Беспрекословное повиновение, которое самураи оказывали своим господам, при столкновении с чувствами верности своей стране часто порождало две противоборствующие силы, которые приходилось преодолевать. Когда даймё отдавал приказы, которые, как чувствовал более прозорливый вассал, не пойдут на пользу дому, он должен был либо ослушаться своего господина, либо действовать против своего чувства верности. Разрываясь между двумя обязанностями, самурай обычно делал то, что считал правильным для своей страны или своего господина, не подчиняясь приказам своего хозяина; писал признание своих истинных мотивов; и спасал свое имя от позора, совершая самоубийство. Этим актом он искупал свое неповиновение, и его верность никогда не подвергалась сомнению.

Ныне упраздненный обычай харакири, или добровольного лишения себя жизни, чтобы избежать позора и полностью или частично смыть пятно с честного имени, — это любопытный обычай, который дошел до нас с древних времен. Древние герои закалывали себя так же спокойно, как и своих врагов, и женщины, так же как и мужчины, знали, как использовать короткий меч [37], который всегда носился на боку самурая, его последнее и легкое спасение от стыда.

Молодые люди этого сословия, так же как и их господа, даймё, рано обучались методу этого самозакалывания, чтобы это можно было сделать чисто и легко, ибо кровавая и непристойная смерть не принесла бы чести самоубийце. Роковой разрез не был мгновенным по своему эффекту, и всегда была возможность для той демонстрации мужества — того проявления пренебрежения к смерти или боли, — которое ожидалось от храброго человека.

Харакири, конечно, было последним средством, но это была почетная смерть. Вульгарный преступник должен быть предан смерти руками других, но более благородный самурай, который никогда не желает пережить позор, приговаривался к харакири, если был признан виновным в действиях, заслуживающих смерти. Не получить разрешения сделать это, а быть казненным обычным способом было двойным позором для самурая. Даже по сей день, когда совершаются такие преступления, как убийство государственного министра, в ошибочной уверенности, что этот акт идет на пользу стране, мысль со стороны убийцы никогда не заключается в том, чтобы избежать обнаружения. Он спокойно предается правосудию или лишает себя жизни [38], заявляя о своем мотиве для этого деяния; и, считая себя оправданным в этом акте, готов к тому, что его жизнь станет ценой.

Старый самурай гордился своим рангом, своим почетным призванием, своей ответственностью; гордился своим незнанием торговли и обмена и своим пренебрежением к низменным заботам мира, считая далеко ниже себя все занятия, кроме занятий оружием. Богатство в качестве ремесленника или фермера редко искушало его опуститься в низшие сословия; и его содержание от даймё, часто сущая мелочь, обеспечивало ему больше уважения и большие привилегии, чем богатство в качестве хэймина. По сей день это чувство существует. Предпочтение ранга или должности, а не просто жалованья, сильно сохраняется среди нынешнего поколения, так что официальные должности ищутся больше, чем более прибыльные занятия торговлей. Япония наводнена мелкими чиновниками, и все же самурай теперь вынужден отложить свой меч и посвятить свое время некогда презираемым ремеслам, и узнать, насколько важны искусства мира по сравнению с искусствами войны.

Неприязнь ко всему, что наводит на мысли о торговле или обмене — об услугах и действиях, проистекающих не из долга и от сердца, а из желания наживы, — сильно окрасила многие маленькие обычаи дня, часто неправильно понимаемые и истолковываемые иностранцами. В старой Японии опыт и знания нельзя было купить и продать. Врачи не брали плату за свои услуги, а напротив, отказывались называть или даже принимать вознаграждение от тех, кто принадлежал к их собственному клану. Пациенты, со своей стороны, были слишком горды, чтобы принимать услуги бесплатно, и посылали врачам не совсем как плату, а скорее как подарок или знак благодарности, сумму денег, которая варьировалась в зависимости от средств дающего, а также от объема полученной услуги. Даймё не посылали спрашивать учителя, сколько стоит час его времени, а затем договариваться об уроках соответственно; учитель не был оскорблен тем, что от него ожидают обмена своих знаний на такую грязную наживу, а его просто спрашивали, позволит ли его время и удобство взять дополнительные уроки. Просьба делалась не как вопрос «ты — мне, я — тебе», а как одолжение, которое нужно оказать. Надлежащее вознаграждение, однако, никогда не переставало быть сделанным — в этом учитель мог быть уверен, — но никакого соглашения никогда не считалось необходимым.

С этим чувством, все еще остающимся в Японии, — этой неприязнью к контрактам и точным расценкам за профессиональные услуги, — мы можем представить внутреннее отвращение самурая к деловым привычкам иностранцев, с которыми ему приходится иметь дело. С другой стороны, его чувства не ценятся иностранцем, и его действия сталкиваются с европейскими и американскими идеями независимости и самоуважения. В Японии подарок деньгами более почетен, чем плата, тогда как в Америке плата гораздо более почетна, чем подарок.

Самурай сегодняшнего дня быстро впитывает новые идеи и учится видеть мир с западной точки зрения; но его мысли и действия все еще сформированы идеями старой Японии, и пройдет много времени, прежде чем лояльный, верный, но гордый дух самурая угаснет. Гордость кланом теперь сменилась гордостью расой; верность феодальному вождю стала верностью Императору как суверену; и старые черты характера существуют под европейскими костюмами сегодняшнего дня, как и под развевающимися халатами вассала с двумя мечами.

Именно этот дух верности затруднил христианству закрепление в Японии. Император был представителем богов Японии. Принять новую религию казалось предательством его и следованием странным богам иностранца. Работа католических миссионеров, которая так катастрофически закончилась в 1637 году, оставила впечатление, что христианин обязан предлагать верность Папе примерно так же, как Император теперь получает ее от своих людей; и горечь такой мысли заставила многих отказаться слушать, что такое христианство на самом деле. Такие слова, как «Король» и «Господь», они понимали как относящиеся к земным вещам, и потребовались годы, чтобы разрушить этот предрассудок; чувство, нисколько не удивительное, если мы учтем, как иезуитские миссионеры когда-то вмешивались в политические движения в Японии.

Настолько горьким было это чувство, когда Япония была впервые открыта, что местный христианин сразу же клеймился как предатель своей страны, и очень суровыми были преследования против всех христиан. Миссионеры одно время не осмеливались признавать себя таковыми и жили под угрозой смерти; и японский христианин, который оставался верным, делал это, зная, что его презирают и ненавидят. Я знаю одну мать, которая, обнаружив, что ни приказ, ни мольба не могут повлиять на ее сына, новообращенного в новую религию, пригрозила совершить самоубийство, чувствуя, что позор, который пал на семью, может быть смыт только ее смертью. К счастью, все это в прошлом, и сегодня самурай обнаружил, что может примирить новую религию со своей верностью Японии и что, принимая одну, он не склоняется к предательству другой.

Женщины самураев разделяли с мужчинами обязанности своего сословия и гордость, которая приходит от наследственных должностей, связанных с ответственностью. Первым долгом женщины во всех слоях общества является послушание; но самопожертвование, каким бы ужасным способом оно ни совершалось, было долгом, который выполнялся наиболее радостно и охотно, когда благодаря такой жертве отец, муж или сын могли лучше выполнить свой долг по отношению к своему феодальному начальнику. Женщины в замках даймё, которых обучали фехтованию, муштровали и одевали в форму, и на которых полагались в защите замка в случае необходимости, были женщинами этого сословия — женщинами, чьи мужья и отцы были солдатами и в чьих жилах текла кровь поколений предков-воинов. Нежными, женственными, деликатными, какими они были, в них была возможность воинской доблести, когда возникала необходимость в ней; и долгое воспитание в послушании и верности не преминуло дать желаемые результаты. Смерть и позор, худший, чем смерть, могли быть встречены храбро, но позор, влекущий за собой потерю чести мужа или феодального господина, был единственной вещью, которой нужно было избегать любой ценой. Мне посчастливилось много лет назад познакомиться с маленькой японской девочкой, которая жила в разгар осады Вакамацу, города, в котором силы сёгуна сделали свой последний оплот за своего господина и систему, которую он представлял. Когда силы Императора двинулись на замковый город, ров за рвом был взят [ * ], пока, наконец, мужчины, женщины и дети не нашли убежище внутри самой цитадели, чтобы защищать ее до последнего вздоха. Бомбы осаждающих падали, сокрушая пределы замка, убивая женщин, пока они работали над тем, что могли сделать в помощь защитникам; и даже маленькие девочки бегали взад и вперед, среди дождя пуль и ядер, неся патроны, которые женщины делали внутри замка, мужчинам, которые защищали стены. «Разве вам не было страшно?» — спросили мы нежную девочку, когда она рассказала нам о своем собственном участии в обороне. «Нет», — был ответ. Маленький, но опасный меч из лучшей японской стали был показан нам как меч, который она носила на поясе в течение всех тех дней войны и суматохи. «Почему вы носили меч?» — спросили мы. «Чтобы он был у меня, если я попаду в плен». «Что бы вы сделали с ним?» — был следующий вопрос, ибо мы не могли поверить, что ребенок восьми лет возьмется защищать себя от вооруженных солдат этим маленьким мечом. «Я бы убила себя», — был ответ со вспышкой в глазах, которая показала ее вполне способной совершить этот акт в случае необходимости.

В старые времена, когда дух ведения войны был силен, а правосудие отправлялось лишь скудно, месть за личное оскорбление или за смерть отца или господина падала на детей или вассалов. Иногда кровавое деяние выпадало на долю женщины, какой-нибудь слабой и немощной девушки, которая во многих рассказах преодолевала все трудности, которые преграждали путь женщины, посвящала свою жизнь акту мести и с мужеством мужчины часто успешно совершала свою месть.

Одной из историй старой Японии и излюбленным предметом театрального представления является смерть и месть дамы во дворце даймё. Оноэ, дочь народа, дитя торговца, случайно поднялась до положения фрейлины жены даймё — вещь настолько необычная, что она вызвала ревность других дам, которые принадлежат к сословию самураев. Ивафудзи, одна из самых высоких и гордых дам при дворе, старается при каждом удобном случае оскорбить и мучить бедную, безобидную Оноэ, которую она не может выносить в качестве соратницы. Она постоянно напоминает ей о ее низком происхождении и, наконец, вызывает ее на состязание в фехтовании, в котором Оноэ не является искусной, не имея должной подготовки в своей ранней жизни. Наконец, ненависть и гнев Ивафудзи достигают апогея в припадке ярости; она забывается и ударяет кроткую и нежную Оноэ своим сандалием — худшее оскорбление, которое могло быть предложено кому-либо.

Оноэ, подавленная этим глубоким позором, предложенным ей публично, возвращается из главного дворца в свои собственные покои и долго и глубоко размышляет в горечи своей души, как смыть позор оскорбления таким врагом.

Ее собственная верная служанка, видя ее растрепанные волосы и тревожный вид, замечает какую-то тайную беду, которую ее госпожа не хочет раскрывать, и пытается, выполняя свои обязанности, развеять мрачность, весело рассказывая все сплетни дня. Эта служанка, О Хару, является типом умной верной слуги. Она на самом деле более высокого происхождения, чем ее госпожа, ибо, хотя она была вынуждена пойти на службу, она родилась в самурайской семье. Оноэ, слушая разговоры своей служанки, решила, что только одна вещь может смыть ее позор, и это — совершить самоубийство. Она поспешно пишет прощальное письмо своей семье, ибо деяние не должно быть отложено, и посылает с письмом знак своего позора — сандалий Ивафудзи, который она сохранила. О Хару отправляется с этим поручением и, не осознавая дурных новостей, которые она несет, отправляется в путь. По дороге зловещее карканье воронов, которые издают мрачный шум — предзнаменование неудачи, — пугает наблюдательную О Хару. Чуть дальше ремешок ее сандалии рвется — еще более тревожный знак. Совершенно напуганная, О Хару поворачивает назад и добирается до комнаты своей госпожи вовремя, чтобы обнаружить, что роковое деяние совершено и ее госпожа умирает. О Хару убита горем, узнает всю правду и клянется отомстить врагу своей любимой госпожи.

О Хару, в отличие от Оноэ, хорошо обучена фехтованию. Наступает случай, когда она публично возвращает Ивафудзи злобный удар, причем тем же самым сандалием, который она сохранила как знак своей мести. Затем она вызывает Ивафудзи от имени покойной на состязание в фехтовании. Высокомерная Ивафудзи вынуждена принять вызов и оказывается полностью побежденной и опозоренной перед зрителями. Вся правда теперь становится известной, и даймё, который восхищается и ценит дух О Хару, посылает за ней и поднимает ее с ее низкого положения, чтобы она заняла пост своей покойной госпожи.

Эти истории показывают дух самурайских женщин; они могут страдать смертью храбро, даже радостно, от своих собственных рук или рук мужа или отца, чтобы избежать или смыть любой позор, который они рассматривают как потерю чести; но они будут так же храбро и терпеливо подвергать себя жизни в стыде и позоре, худшем, чем смерть, ради того, чтобы получить для мужа или отца средства для выполнения феодального обязательства. Есть патетическая сцена в одной из самых известных японских исторических драм, в которой, кажется, можно получить моральную перспективу идеальной японской женщины, как ее нельзя получить никаким другим способом. Пьеса основана на истории «Верных ронинов», упомянутой в начале этой главы. Верные ронины замышляют отомстить за смерть своего господина даймё, чья алчность и несправедливость привели к ней. Поскольку существует опасность неверности даже в их собственных рядах, Оиси, лидер вассалов покойного даймё, проявляет большую осторожность в выборе своих соучастников и практикует всякую хитрость, чтобы обеспечить абсолютную секретность своих планов. Один молодой человек, который был в опале у своего господина во время его смерти, просит допустить его в круг заговорщиков; но поскольку есть подозрение, что он может быть не верен делу, с него взимается денежный платеж как залог его почетных намерений. Таким образом, его первым долгом становится искупить свою честь от всех подозрений уплатой денег, чтобы он мог выполнить свое феодальное обязательство отомстить за смерть своего господина. Но молодой человек беден; он женился на бедной девушке и согласился содержать не только свою жену, но и ее старых родителей, и платеж для него невозможен. В этой чрезвычайной ситуации его жена, по предложению своих родителей, предлагает в качестве единственного способа продать себя на срок два года владельцу дома удовольствий, чтобы она могла этим низким рабством позволить своему мужу избежать бесчестия, которое должно прийти к нему, если он не выполнит свой феодальный долг. Переговоры вступают в силу, контракт заключается, и дается авансовый платеж, который предоставит денег достаточно для залога, требуемого заговорщиками. Все это делается без ведома мужа, чтобы его любовь к жене и его горе от жертвы не помешали ему принять единственное средство, оставшееся, чтобы доказать свою верность. Благородная жена даже планирует покинуть свой дом, пока он в отъезде в охотничьей экспедиции, и так избавить его от боли расставания. Его эмоция при узнавании об этом предприятии в бизнесе — не гнев на позор, который постиг его семью, а просто горе, что его жена и ее родители должны принести такую большую жертву, чтобы спасти его честь. Это ужасное страдание, но это не позор, каким-либо образом параллельный позору неверности своему господину. И героическая жена, когда мужчины приходят, чтобы забрать ее, поддерживается через все трудные прощания сознанием того, что она приносит такую же благородную жертву собой, как это сделала жена Ямато Такэ, когда она прыгнула в море, чтобы отвратить гнев морского бога от своего мужа. Японцы, как мужчины, так и женщины, зная эту историю и многие другие, подобные по характеру, могут видеть, как мы не можем с нашей точки зрения, что, даже если тело осквернено, нет осквернения души, ибо женщина выполняет свой высший долг, жертвуя всем, даже своим самым дорогим владением, ради чести своего мужа. Это кульминация самоотречения, которая приносит ничего, кроме чести, душе той, кто достигает ее. Японские женщины, которые читают эту историю, чувствуют глубокую жалость к бедной жене и ужас перед жертвой, которая связывает ее с жизнью, которая внешне, даже для японского ума, является самой низкой глубиной, которую женщина когда-либо достигает. Но они не презирают ее за этот акт; и они не отказались бы принять ее, даже если бы она появилась в живом виде сегодня в любом японском доме, где, благодаря более счастливым судьбам, такие жертвы не требуются. Именно в этом пункте заключается разница моральной перспективы, которую иностранцы, посещающие Японию, находят такой трудной для понимания, и которая ведет многих, кто жил в стране дольше всего, верить, что нет скромности и чистоты среди японских женщин. Именно это делает возможным для самых гнусных историй, и тех, которые имеют наименьшее основание в фактах, находить легкую веру среди иностранцев, даже если они рассказаны о самых чистых, самых высокомыслящих и самых почетных из японских женщин. Наши девушки, когда они растут до женственности, учатся, что все лучше, чем личное бесчестие, и их девичьи инстинкты встают на сторону учения. У нас добродетельная женщина не означает храбрую, героическую, бескорыстную или самопожертвующую женщину, а означает просто ту, которая удерживает себя от личного бесчестия. Целомудрие — высшая добродетель для женщины; все другие добродетели вторичны по сравнению с ней. Это наша точка зрения, и вся перспектива устроена с этой добродетелью на переднем плане. Отбросьте это на момент и рассмотрите моральное воспитание японской девушки. С ранней юности до тех пор, пока она не достигает зрелости, ее постоянно учат, что послушание и верность — высшие добродетели, которые должны быть сохранены даже при жертве всех других и меньших добродетелей. Ей говорят, что ради блага отца или мужа она должна быть готова встретить любую опасность, вынести любой позор, совершить любое преступление, отдать любое сокровище. Она должна считать, что ничто, принадлежащее исключительно ей самой, не имеет никакого значения по сравнению с благом ее хозяина, ее семьи или ее страны. Поместите эту мысль о послушании и верности, до точки абсолютного самоотречения, на передний план, и ваша перспектива изменена, другие добродетели занимают места различной важности. Потому что японская женщина иногда жертвует своей личной добродетелью ради блага отца или мужа, следует ли из этого, что все японские женщины нецеломудренны и нечисты? Во многих случаях эта жертва — самая благородная, которую она считает возможной, и она идет на нее, как она пошла бы на смерть в любой ужасной форме, ради тех, кого она любит и кому она обязана долгом послушания. Японская девушка растет до женственности не менее чистой и скромной, чем наши собственные девушки, но наших девушек никогда не призывают жертвовать своей скромностью ради тех, кого они любят больше всего; и не ожидается от любой женщины в этой стране, что она существует исключительно ради блага кого-то другого, каким бы способом он ни решил использовать ее, в течение всех лет ее жизни. Давайте примем эту разницу в наше мышление при формировании нашего суждения, и давайте лучше искать причины, которые лежат в основе действий, чем выносить суждение о самих действиях. Из близкого изучения характеров многих японских женщин и девушек я совершенно убеждена, что немногие женщины в любой стране выполняют свой долг, как они его видят, более благородно, более целеустремленно и более удовлетворительно для тех, кто вокруг них, чем женщины Японии.

Многие утверждают, что чистота японских женщин по сравнению с мужчинами, готовность к послушанию, которую они проявляют, их милые характеры и бескорыстная преданность в качестве жен и матерей — это просто результаты сдержанности, в которой они живут, и что они слишком слабы, чтобы им было позволено наслаждаться свободой мысли и действия. Верно это или нет — это вопрос, который мы оставляем другим для рассмотрения, как только время предоставит новые данные для рассуждения на эту тему.

Для меня чувство долга кажется сильно развитым у японских женщин, особенно у тех, кто принадлежит к сословию самураев. Совесть кажется такой же активной, хотя часто в другой манере, как старомодная совесть Новой Англии, переданная через самую голубую пуританскую кровь. И когда долг был однажды признан таковым, никакая робость, или унижение, или страх насмешки не предотвратят его выполнение. Мне сейчас приходит на ум случай с молодой девушкой шестнадцати лет, которая сделала публичное признание перед своими школьными подругами в недостатках, о которых никто из них не знал, ради облегчения своей встревоженной совести и предупреждения своих школьных подруг против подобных ошибок. Обстоятельства были следующими: молодая девушка недавно потеряла свою бабушку, самую любящую и привязчивую старушку, которая заняла место матери для ребенка с самого раннего младенчества. В несколько несчастливом доме любовь старой бабушки была единственным ярким пятном; и когда ее забрали, память бедного, одинокого ребенка вспомнила все ее собственные недостатки по отношению к этому любимому другу; и, слишком поздно, чтобы внести поправку самой старушке, она остановилась на своей собственной неисполнительности и решила, что она должна каким-то образом совершить покаяние или сделать искупление за свою вину. Она могла бы, если бы сделала признание перед своими школьными подругами, предупредить их против подобных ошибок; и соответственно она подготовила для литературного общества, в котором девушки принимали участие, какое хотели, длинное признание, написанное в поэтическом стиле, и прочитала его перед своими школьными подругами и учителями. Это было ужасное испытание, как можно было видеть по краснеющему лицу и ломающемуся голосу, часто сдавленному рыданиями; и когда в заключение она призвала своих подруг вести себя так по отношению к своим близким, чтобы им никогда не пришлось страдать то, что ей пришлось пережить после смерти бабушки, в комнате не было ни одного сухого глаза, и многие из девушек рыдали вслух. Это было любопытное искупление и трогательное, но ни в коем случае не исключительное или нехарактерное для духа долга, который движет лучшими женщинами сословия самураев.

Вот еще один пример, который иллюстрирует это чувство долга и желание искупить прошлые ошибки или грехи. Во время свержения феодальной системы самураи, воспитанные в верности своим собственным феодальным начальникам как своему высшему долгу, оказались по разные стороны в борьбе, в зависимости от позиций, в которых их господа поставили себя. В конце борьбы те, кто следовал за своими даймё в поле, в защиту сёгуната, обнаружили, что они сражались против Императора, самого Сына Неба, который наконец вышел из уединения веков, чтобы управлять своей собственной империей. Таким образом, сторонники сёгуната, будучи абсолютно верными своим даймё, были неверны высшей власти Императора; и поставили себя в положение предателей своей страны. Там был конфликт принципов, несколько похожий на тот, который имел место в нашей Гражданской войне, когда на Юге тот, кто был верен своему Штату, становился предателем своей страны, а тот, кто был верен своей стране, становился предателем своего Штата. Две дамы самого лучшего самурайского типа, с абсолютной верностью проигранному делу, помогали всеми средствами в своей власти в защите города Вакамацу против победоносных сил Императора. Они держались до горького конца и были сосланы вместе с другими членами своей семьи и клана в отдаленную провинцию на несколько лет после окончания войны. В 1877 году, через одиннадцать лет после окончания Войны Реставрации, на юге вспыхнуло восстание, которое потребовало значительных затрат крови и денег для его подавления. Когда началась новая война, эти две дамы представили правительству петицию, в которой они умоляли, чтобы им позволили искупить свою прежнюю позицию оппозиции Императору, отправившись с армией в поле в качестве госпитальных медсестер. В то время ни одна дама в Японии никогда не отправлялась на фронт, чтобы ухаживать за ранеными солдатами; но этим двум храбрым женщинам была предоставлена привилегия искупить прошлую неверность упражнением навыка и нервов, которые они приобрели в своем опыте войны против Императора, в уходе за солдатами, раненными в его защиту. [ * ]

В прежние времена женщины сословия самураев с величайшим благородством исполняли возложенные на них обязанности. Будучи женами и матерями в мирное время, они добросовестно трудились в тишине своих домов, посвящая себя домашним заботам и повседневным делам. Как жены и матери воинов, они воспитывали в себе героический дух, подобающий их положению, не страшась никакой опасности, кроме той, что могла навлечь позор. В случае необходимости они были готовы встать на защиту имущества своего господина, не щадя собственной жизни; как благородные дамы и фрейлины при дворе даймё или сёгуна, они совершенствовались в искусствах и навыках, требуемых их положением, и скрывали живший в них воинский дух под внешностью столь же женственной, грациозной, образованной и очаровательной, как у любой дамы Европы или Америки. Что же делают женщины сегодня, в новой Японии, где самураи больше не получают ежегодного содержания от своих господ и не несут феодальных повинностей, а, рассеявшись по всей стране, занимаются всевозможными ремеслами и торговлей, привнося старый дух в новую жизнь? Как государственное управление сегодня находится в руках самураев, служащих Императору, так и прогресс женщин, новые идеи женского труда находятся в руках женщин из сословия самураев, ведомых Императрицей. Где бы ни наблюдался прогресс среди женщин, где бы они ни искали новые возможности, осваивали новые профессии, облагораживали дом, открывали больницы, ремесленные училища, приюты — везде вы найдете ведущие силы, неизменно принадлежащие к сословию самураев. В ходе недавних перемен некоторые представители этого сословия поднялись над своим прежним положением и влились в ряды знати, и там присутствие самурайского духа вдыхает новую жизнь в аристократию. Точно так же перемены, возвысившие одних, опустили других, и теперь самураев можно встретить в некогда презиравшихся занятиях — торговле и промышленности, среди купцов, фермеров, рыбаков, ремесленников и домашних слуг. Но где бы ни оказалась их судьба, старая выучка, старые идеалы, старая гордость за свою семью по-прежнему отделяют их от нынешнего ранга и, вместо того чтобы тянуть их вниз до уровня окружающих, стремятся поднять этот уровень примером чести и интеллекта, который они подают. Перемены в судьбе были встречены не без ропота. Большинство возмущений, реакционных движений, бунтов, подстрекательских речей и сочинений, которыми характеризовался долгий период беспокойства после Реставрации, исходили от людей этого сословия, которые видели, что их лишили поддержки, оставив их неспособными к тяжелому труду и стыдящимися просить милостыню. Но большая часть из них упорно взялась за работу: на государственных должностях, если удавалось их получить, в армии, в полиции, на ферме, в лавке, в ремеслах, на службе — вплоть до скромной работы рикши, если нельзя было найти другого честного занятия; и женщины терпеливо и мужественно разделяли перемены в судьбе мужчин, делая все возможное для их улучшения. Сегодня женщины-самураи с готовностью осваивают профессии учителей, переводчиков, квалифицированных медсестер и любые другие места, которые могут быть достойно заняты женщинами. Женские школы, как государственные, так и частные, находят многих своих учениц среди сословия самураев; их почтительность и послушание учителям и начальству, их честолюбие и острое чувство чести в школьных стенах демонстрируют влияние самурайского духа на новую Японию. Женщинам-самураям принадлежит задача — и они уже начали ее выполнять — заложить более широкий и надежный фундамент для положения женщин в своей стране. Они, как наиболее образованные, первыми осознают средство от нынешних бед и, если я не ошибаюсь, в недалеком будущем перевернут небо и землю, чтобы это средство было применено к их собственному положению. Большинство из них читают литературу своего времени, некоторые — по крайней мере на одном языке, помимо родного; немногие получили возможность путешествовать за границей и видели, что представляют собой дом и семья в христианских странах. Сегодня в женщинах столько же непоколебимого духа самураев, сколько и в мужчинах; и пройдет совсем немного времени, прежде чем этот дух начнет проявляться в работе по установлению их домов и семей на более прочной основе, чем воля мужа и отца.

Примечания:

[36] Ронин — термин, применявшийся к самураю, который потерял своего господина и не был связан феодальной верностью ни с одним даймё. Точное значение этого слова — «человек-волна», что означает того, кто бесцельно скитается туда-сюда, подобно волне, гонимой ветром.

[37] Самурай всегда носил два меча: длинный — только для сражений, и короткий — для защиты, когда это возможно, но в крайнем случае — для харакири. Меч является эмблемой самурайского духа и как таковой почитается и уважается. Самурай гордился тем, что содержал свои мечи в максимально остром и блестящем состоянии. Его никогда не видели без двух мечей, но длинный он снимал и оставлял у входной двери, когда входил в дом друга. Плохо обращаться с мечом, повредить или испортить его, или перешагнуть через него считалось оскорблением владельца.

[38] Курусима, который пытался лишить жизни Окуму, покойного министра иностранных дел, еще в 1889 году, совершил самоубийство сразу после того, как бросил динамитную бомбу, из-за которой министр лишился ноги. Это было тем более примечательно, что в момент своей смерти убийца полагал, что его жертва не получила никаких повреждений.

ГЛАВА IX. КРЕСТЬЯНКИ.

Великое сословие хэймин включает в себя не только крестьян Японии, но также ремесленников и купцов; в социальной структуре ремесленники стоят ниже земледельцев, а купцы — ниже ремесленников. Оно охватывает весь простой народ, за исключением тех, кто в прежние времена находился совсем ниже уровня респектабельности, — эта и хинин [39], изгои, жившие подаянием, убоем скота, уходом за телами умерших, дублением кож и другими занятиями, которые делали их нечистыми согласно старым представлениям. С самых ранних времен земледельческое сословие было резко отделено от самурайского, или военного. Кое-где кто-то из крестьянства поднимается в силу своих личных качеств в высшие сословия, ибо нет такой кастовой системы, которая препятствовала бы переходу из одного сословия в другое, — есть лишь сословный предрассудок, который служит почти той же цели в удержании самураев и хэймин на своих местах, какой служит расовый предрассудок в этой стране, ограничивая негров, на Севере и Юге, определенными должностями и занятиями. Первое отделение военных от крестьянства произошло в VIII веке, и с тех пор особые обстоятельства каждого сословия способствовали формированию совершенно разных характеристик у людей, изначально происходящих из одного корня. Военному сословию достались знания, мастерство во владении оружием и верховой езде, возможности подняться до почетных и властных мест, жизнь, свободная от мелочных забот о ежедневной порции риса, в которой благородные идеи долга и верности могут прорасти и принести плоды в героических делах. Крестьянину, возделывающему год за годом свое маленькое рисовое поле, достались тяжелое бремя налогов, изнурительный труд ради жалких грошей на пропитание для себя и своей семьи, терпеливое снесение всего, что навязывают ему вышестоящие, с малой надеждой на выгоду для себя, какие бы перемены ни принесли военные успехи тем, кто стоит выше него на социальной лестнице. Стоит ли удивляться, что с годами его ум притупился от ежедневной каторжной работы; что он мало знает и еще меньше понимает в переменах, происходящих в его родной стране; что его легко может взволновать только одно — неурожай или сокращение доходов от земли из-за повышения налогов? Это верно для хэймин как сословия: они консервативны, опасаясь, что перемены лишь сделают тяжелее и без того нелегкую долю; и хотя обычно они миролюбивы и кротки, их могут довести до слепых актов бунта и кровопролития любые политические изменения, которые, вероятно, приведут к увеличению налогов, или даже неурожай, когда они видят, что они и их семьи голодают, в то время как военные и чиновники имеют достаточно и даже с избытком. Но хотя фермеры как сословие невежественны и тяжелы на подъем, они редко бывают совсем неграмотными; и повсюду в стране можно найти людей, принадлежащих к этому сословию, которые хорошо образованы, поднялись до ответственных и властных постов и способны постоять за себя, а также думать самостоятельно и за своих братьев. Из статьи в «Токио Мейл» под названием «Мемуарист последних дней правительства Токугава» я приведу отрывки, которые показывают мысли одного из хэймин о положении своего сословия около 1850 года. Это петиция, направленная сёгуну старостой деревни Огуси.

Первый пункт петиции заключается в том, что среди военных и чиновников растет склонность к роскоши. «Бесполезно издавать указы, повелевающие крестьянам и другим быть бережливыми и трудолюбивыми, когда те, кто у власти, чей долг — показывать хороший пример народу, сами погрязли в роскоши и праздности». Он осмеливается упрекнуть самих сёгунов, указывая на расточительность, с которой они украсили мавзолеи в Никко и других местах. «Соответствует ли это, — спрашивает он, — намерениям славного основателя вашей династии? Посмотрите на святилища в Исэ и других местах, и на гробницы Императоров прошлых веков. Используется ли золото или серебро для их украшения?» Затем он обращается к вассалам сёгуна и обвиняет их в тирании, алчности и низменности. «Самураи, — продолжает он, — самураи изысканно одеты, но как презренно они выглядят в глазах тех крестьян, которые умеют довольствоваться тем, что имеют!»

Далее в том же меморандуме он указывает на то, что считает серьезной ошибкой в политике сёгуна. Был издан указ, запрещающий крестьянам упражняться в фехтовании и носить мечи. Об этом он говорит: «Возможно, этот указ был издан в предположении, что Япония от природы неприступна и защищена со всех сторон. Но когда она получает оскорбление от иностранного государства, может возникнуть необходимость призвать ополчение. И кто знает, не появятся ли снова среди низших сословий люди с необычайным военным гением, подобные Тоётоми [40]?

Он заканчивает свой меморандум таким предупреждением: «Если двор сёгуна и военное сословие в целом будут упорствовать в нынешнем деспотичном образе правления, Небо посетит эту землю еще большими бедствиями. Если это обстоятельство не будет ясно принято во внимание, последствием могут стать гражданские беспорядки. Поэтому я умоляю, чтобы наставления славного основателя династии были претворены в жизнь; чтобы простота и бережливость стали руководящим принципом управления; и чтобы была провозглашена всеобщая амнистия, тем самым исполняя волю Неба и умиротворяя народ. Если эти мои скромные предложения будут приняты, будущие бедствия отступят перед светом добродетели. Будет ли страна в безопасности или нет, зависит от того, осуществляется ли управление с милосердием или нет. О чем я молю, так это о том, чтобы страна наслаждалась миром и спокойствием, чтобы урожай был обильным, а народ — счастливым и процветающим».

По этому довольно примечательному документу можно увидеть, что крестьяне Японии, хотя их часто почти раздавливает тяжелое бремя налогов, даже в самой крайней нищете не теряют полностью ту независимость мышления и действий, которая характерна для их нации. Они не считают себя рабским сословием, а своих военных правителей — не подлежащими критике или упреку, но готовы смело отстаивать свои права, когда представляется возможность. В «Сказаниях старой Японии» Митфорда есть трогательная история о крестьянине, старосте своей деревни, который отправляется в Эдо, чтобы от имени своих односельчан подать сёгуну жалобу на вымогательства и поборы своего даймё. Он не может добиться, чтобы кто-нибудь представил его меморандум сёгуну, поэтому в конце концов он останавливает паланкин великого лорда на улице — поступок, сам по себе караемый смертью, — и силой вкладывает бумагу ему в руку. Петиция прочитана, и его односельчане спасены от дальнейшего угнетения, но староста за свою дерзость приговорен своим же даймё к смерти через распятие — судьба, которую он встречает с тем же героизмом, с каким рискнул всем, чтобы спасти своих собратьев от страданий.

Крестьянин, хотя и невежественный и угнетенный, не потерял своего человеческого достоинства; он не стал рабом или крепостным, но цепляется за свои права, насколько знает, в чем они заключаются; и готов постоять за себя перед лицом всех пришельцев, когда обсуждаемый вопрос затрагивает его интересы. Правителям Японии всегда приходится считаться с крестьянством, когда их правление становится несправедливым или деспотичным. Их нельзя запугать, хотя их можно на время ввести в заблуждение, и они образуют консервативный элемент, который служит сдерживающим фактором для слишком поспешных правителей, желающих внедрить новые меры слишком быстро, что, вероятно, привело бы к тому, что «новое вино прорвет старые мехи», а также предотвращает любые опрометчивые траты со стороны государственных чиновников. Влияние этого великого сословия будет все больше ощущаться по мере того, как новые парламентские институты будут набирать силу, а между троном и общественным мнением будет устанавливаться более тесная связь.

Рассматривая это великое сословие хэймин, полезно помнить, что ремесленники, составляющие его значительную часть, — это также художники, создавшие репутацию Японии в Европе и Америке как одной из стран, где искусство и любовь к красоте формы и цвета все еще полны жизни. Японский ремесленник работает с терпеливым усердием, с мастерством и оригинальностью художника, чтобы создать нечто индивидуальное, свое; а не просто изготовить по шаблону какую-то утварь или украшение, до которых ему нет дела, лишь бы нашелся покупатель или работодатель, готовый заплатить ему деньги за работу. Японцам кажется так же легко делать вещи красивыми и со вкусом, даже когда они дешевы и используются только бедными людьми, как американским фабрикам и рабочим — выпускать бесконечные разновидности попыток украшательства, все настолько отвратительные, что бедняк должен довольствоваться либо тем, что его окружает худший из возможных вкусов, либо покупать только такую обстановку и утварь, которые вообще лишены какого-либо декора. «Дешево» и «скверно» стали для нас почти синонимами по той причине, что вкус в декоре настолько редок, что стоит монопольно дорого и может быть доступен только богатым. В Японии это не так, ибо даже самые дешевые вещи можно найти в изящных и художественных дизайнах — на самом деле, их едва ли можно найти в дизайнах, которые не были бы изящными и художественными; и беднейшие и самые простые люди могут иметь вокруг себя те мелочи, которые способствуют развитию эстетической части человеческой природы. Не дорогостоящее искусство Японии интересовало меня больше всего, хотя это, конечно, самое удивительное доказательство способностей и терпения отдельных людей из этого сословия хэймин: но именно обычное, дешевое, повседневное искусство, которое встречает на каждом шагу; любовь к прекрасному, как в природе, так и в искусстве, которая присуща как простому кули, так и дворянину. Дешевые гравюры, сине-белые полотенца, обычные чайные чашки и чайники, большие железные котлы, используемые над огнем на кухне фермерского дома, — все это вещи, столь же красивые и со вкусом сделанные по-своему, как богатые крепы, серебряные курильницы, тонкий фарфор и элегантный лак, наполняющие кладовую даймё; и они показывают, гораздо убедительнее, чем эти более дорогие вещи, всеобщее чувство красоты среди народа.

Ремесленник работает у себя дома, помогая себе не столько наемными рабочими, сколько собственными детьми, которые учатся ремеслу своего отца; и его дом, хотя и мал, чист и со вкусом обставлен, с его мягкими матами, изящным чайным сервизом, маленьким свитком на стенах и вазой с изящно расставленными цветами в углу; ибо цветы, даже зимой и в большом городе Токио, настолько дешевы, что они никогда не бывают недоступны даже для самых бедных. В домах, которые иностранному уму кажутся совершенно лишенными комфорта и даже предметов первой необходимости, находишь немногочисленную обстановку и утварь, прекрасные по форме и отделке; а деньги, которые в этой стране должны быть потрачены на кровати, столы и стулья, могут быть использованы для покупки какэмоно, цветов и ваз, а также для различных услад эстетического вкуса. Вот почему японский рабочий, живущий на дневную заработную плату, которая довела бы американца или европейца до грани голодной смерти, находит время и деньги для развития того чувства красоты, которое слишком часто полностью подавляется в низших классах бременем этой цивилизации девятнадцатого века, которое они несут на своих плечах. Для японца «жизнь — это больше, чем пища», это также красота; и эта любовь к красоте оказывает на него цивилизующее и облагораживающее влияние, делая его во многих отношениях выше американского поденщика. [*]

Крестьяне и фермеры Японии, какими бы бережливыми и трудолюбивыми они ни были, отнюдь не являются процветающим сословием. Когда выезжаешь в сельские районы из больших городов, кажется, что ощущается заметная нехватка опрятных, приятных домов — недостаток комфорта и предметов первой необходимости, которыми пользуются городские жители. Богатые фермеры — редкость, а рабочие на рисовых полях едва зарабатывают за дни тяжелейшего труда самыми грубыми орудиями то немногое, что обеспечит их семьи. Перед лицом тяжелых налогов, непрестанного труда, частых наводнений последних лет и угрозы голода можно было бы ожидать, что бедные крестьяне будут самым отчаявшимся и несчастным сословием. То, что весь этот труд и тревога изматывают их, несомненно, правда, но рабочие всегда готовы покорно сносить все, что приходит, и всегда полны надежд и готовы снова наслаждаться жизнью в более счастливые времена. Прелести города иногда соблазняют их променять свой ежедневный труд на волнения жизни рикши; но в любом случае они будут совершенно независимы и не станут просить ни у кого своего ежедневного пропитания.

Хотя нищеты много, в Японии мало или совсем нет нищих, ибо и сильные, и слабые находят себе какое-то занятие, которое приносит те крохи, что необходимы для поддержания души и тела вместе, и дает всем достаточно, чтобы быть беззаботными, веселыми и даже счастливыми. От богатого фермера, чьи многие акры приносят достаточно, чтобы обеспечить дом роскошью, вполне сравнимой с городскими домами, до бедного маленького продавца палочек леденцов, вокруг чьей лавки дети роятся, как пчелы, со своими ринами и сенами, — все кажутся независимыми, довольными и удовлетворенными своей долей в жизни.

Религиозные верования старой Японии сегодня сильнее среди сельского населения, чем среди жителей городов. И они по-прежнему готовы отдавать свое имущество на помощь умирающим верам, к которым они привязаны, и предпринимать утомительные паломничества, чтобы получить какое-то желанное благословение от богов, которым они служат. В Киото сегодня строится большой буддийский храм, с высокого потолка которого свисает поразительное доказательство преданности некоторых крестьянок буддийской вере. Весь храм с его огромной изогнутой крышей, обширными пропорциями и изумительной деревянной резьбой был построен на подношения труда, денег и материалов, сделанные верующими. Огромные бревна были пожертвованы и доставлены на место сельскими жителями; а женщины, желая принять участие в священном деле, остригли свои густые волосы — красоту, возможно, более ценимую японскими женщинами, чем женщинами других стран, — и из полученного материала скрутили огромные канаты, которые использовались для перетаскивания бревен с гор к месту строительства храма. Огромные черные канаты висят в недостроенном храме и сегодня, как знак преданности женщин, которые не пожалели своего главного украшения на службу богам, в которых они все еще верят. И внимательное изучение этих трогательных подношений показывает, что блестящие черные локоны молодых женщин перемешаны с белыми волосами тех, кто этой жертвой надеется обеспечить себе быстрый и легкий уход из жизни, уже близкой к своему завершению.

Вдоль всего Токайдо, великой дороги из Токио в Киото, в окрестностях какого-нибудь святого места или в районе вокруг великой и священной Фудзи, горы, столь любимой и почитаемой в японском искусстве, можно увидеть группы паломников, медленно идущих по дороге, их изношенные и грязные белые одежды говорят о многих днях утомительного пути. Их большие шляпы защищают их от солнца и дождя, а куски циновок, перекинутые через спину, служат им кроватями, когда они находят приют на ночь в грубых хижинах. Путь на великую гору Фудзи усеян этими паломниками; ибо считается, что достижение ее вершины и поклонение там восходящему солнцу — это способ получения особого благословения. Среди этих религиозных подвижников, в костюмах, не сильно отличающихся от мужских, под той же большой шляпой и грубой циновкой, часто можно увидеть старух, чьи престарелые лица противоречат их кажущейся телесной бодрости, когда они идут мили и мили по стране, позвякивая колокольчиками и держа четки, пока не доберутся до святилища, где они могут попросить о каком-то особом благословении для своих домов или исполнить какой-то уже данный обет. [*]

Путешествуя по сельской Японии, поражаешься той важной роли, которую играют женщины в различных отраслях, приносящих доход. В деревенских домах под тяжелыми соломенными крышами постоянная борьба с нищетой и голодом не позволяет женщинам оставаться в стороне, и они смело включаются во всю мужскую работу. На рисовом поле женщина работает бок о бок с мужчиной, стоя весь день по колено в грязи, с подоткнутым платьем и нижними конечностями, облаченными в плотно прилегающие синие хлопчатобумажные штаны, сажая, пересаживая, пропалывая и переворачивая дурно пахнущую тину, отличаясь от мужа лишь более широким поясом, завязанным бантом сзади. В горных районах мы встречаем женщин, взбирающихся по крутым горным дорогам с садовым ножом в руке за дровами для зимних костров; или спускающихся к вечеру, неся груз, которого не постыдился бы и осел, упакованный на раму, прикрепленную к плечам, или легко уравновешенный на соломенной подушке на голове. Есть одна деревня недалеко от Киото, под названием Ясэ, у подножия Хиэй-дзан, исторической буддийской твердыни, где женщины достигают роста и мышечного развития, совершенно уникальных среди карликового населения островной империи. Это сильные, веселые, краснощекие женщины, не проявляющие никаких признаков увядания с наступлением старости, что характерно для большинства их соотечественниц. С подоткнутыми кимоно и синими хлопчатобумажными штанами они шагают вверх и вниз по горе, неся самые тяжелые и громоздкие грузы так же легко и просто, как обычная женщина несет своего ребенка. Мое первое знакомство с ними произошло во время походной экспедиции на священную гору. Меня самого несли вверх по склону двое маленьких, почти голых, сплошь покрытых татуировками и шрамами от моксы мужчин; но мой багаж, состоящий из двух плотно набитых корзин размером с обычные пароходные сундуки, был легко поднят на головы этих женщин-носильщиков и, уравновешенный на маленьких соломенных подушечках, легко доставлен по узкой тропе, ставшей вдвойне трудной из-за низко свисающих веток, в лагерь, на расстояние трех или четырех миль. Из числа этих женщин Ясэ, благодаря их замечательному физическому развитию, часто выбирали кормилиц для императорских младенцев; честь, которую жители Ясэ по достоинству ценят и которая заставляет их держаться с гордостью среди своих менее облагодетельствованных соседей.

В других частях страны, например, в окрестностях Никко, уход за лошадьми, кроткими маленькими вьючными кобылицами, которые выполняют большую часть переноски грузов в тех горах, в основном находится в руках женщин. В Никко, когда мы хотели нанять пони для двухдневной экспедиции в Юмото, маленькая пожилая женщина была тем человеком, с которым мы вели переговоры; и она оказалась искусным торговцем, используя каждое преимущество, которое было в ее власти. Когда караван был готов к отправлению, мы обнаружили, что, хотя у каждой верховой лошади был конюх-мужчина, вьючных пони, на которых везли наш багаж, вели хорошенькие маленькие деревенские девочки двенадцати или четырнадцати лет, их яркие черные глаза и красные щеки приятно контрастировали с синими платками, украшавшими их головы; их стройные ноги были облачены в синий хлопок, и только красные пояса давали намек на то, что они принадлежат к слабому полу. Когда мы путешествовали по неровным горным дорогам, маленькие девочки легко поспевали за остальными участниками группы; ведя своих кротких, лохматых зверей вверх по скользким бревенчатым ступеням и обмениваясь случайными приветствиями с каким-нибудь возвращающимся вьючным кара， в котором мягкие черные глаза и кусочки красного в костюмах маленьких погонщиков показывали, что они тоже горные девы, возвращающиеся свежими и счастливыми после двухдневного похода через скалистые перевалы.

В районах, где разводят шелкопряда, а шелк прядут и ткут, женщины играют важнейшую роль в этой производственной отрасли. Уход за червями и коконами полностью ложится на плечи женщин, так же как прядение шелка и ткачество ткани. Можно с уверенностью сказать, что эта крупнейшая и наиболее продуктивная отрасль Японии находится в руках женщин; и именно их заботе и мастерству обязана шелковая продукция островов. В шелковых районах женщина находится на равных правах с мужчиной, ибо она является важным фактором в богатстве семьи и поэтому способна проявить себя так, как не может, когда ее работа уступает работе мужчин. Как фермер, как конюх или как носильщик женщина есть и должна оставаться низшим существом, но в уходе за шелкопрядами и во всех задачах, относящихся к шелководству, она равна сильному полу.

Затем, опять же, в чайных районах чайные плантации заполнены молодыми девушками и старухами, их длинные рукава придерживаются лентой через плечо, а синее полотенце изящно повязано на голове, чтобы защитить от солнца и пыли. Они усердно собирают зеленые, нежные листья, которые вскоре будут нагреты и скручены сильными мужчинами над огнем древесного угля. Занятие это легкое, требующее лишь осторожности при выборе листьев для сбора, и может выполняться молодыми девушками и старухами, которые собирают блестящие листья в свои большие корзины, болтая друг с другом о сплетнях и новостях дня.

В отелях, как в сельской местности, так и в городе, женщины играют важную роль. Обслуживающий персонал — это обычно миловидные, красиво одетые девушки, и часто владелицей отеля является женщина. Мой первый опыт пребывания в японском отеле был в Наре, древней столице Японии, а ныне месте отдыха из-за ее прекрасных старых храмов, Дайбуцу и красивого оленьего парка. Дневная поездка на рикше из Осаки очень утомила нашу группу, и мы обнаружили, что отель, в который мы телеграфировали о бронировании номеров, уже переполнен даймё и его свитой. Ни одного номера получить было нельзя, и мы в конце концов были вынуждены пройти некоторое расстояние, ибо отпустили наших уставших рикш, до отеля в деревне, о котором ничего не знали. Из-за усталости и разочарования мы не были готовы видеть неизвестный отель в очень розовом свете; и когда наш гид указал на маленькие ворота, ведущие в крошечный, сырой двор, мы были совершенно убеждены, что трудности путешествия по Японии только начинаются; но разочарование сменилось надеждой, когда нас встретила у дверей дородная хозяйка, чья улыбка сама по себе была освежающей. Хотя у нас было мало общего в языке, она сразу заставила нас почувствовать себя как дома, отвела в свой лучший номер, послала своих цветущих и красиво одетых дочерей принести нам чай и любые другие угощения, которые могли потребоваться таинственному аппетиту иностранца, и в целом вела себя по отношению к нам так по-матерински, что усталость и уныние немедленно исчезли, оставив нас отдохнувшими и веселыми. Вскоре мы начали чувствовать себя отдохнувшими, и наш добрый друг, видя это, повела нас на экскурсию по дому, в котором комната за комнатой, безупречные, пустые, с блестящим деревом и мягчайшими матами, показывали хорошее ведение хозяйства нашей хозяйки. Маленький сад в центре дома, с карликовыми деревьями, покрытыми мхом камнями и бегущей водой, придавал ему в жаркий июльский день ощущение прохлады, которое было почти обманчивым; а безупречная умывальная, с ее большой каменной раковиной, полированными латунными тазами, каменным бортиком колодца, наполовину внутри и наполовину снаружи дома, была прохладной, чистой и освежающей уже при одном взгляде. Двухдневное пребывание в этом отеле показало, что хозяйка была мастером в доме. Ее муж постоянно находился в доме, как и один или два других мужчины, но все они работали под руководством энергичной главы дел. Именно она управляла всем, от приготовления еды на кухне до наполнения и нагрева большой ванны, в которую гостей приглашали входить каждый день после обеда, одного за другим, в порядке их ранга. На вторую ночь моего пребывания, в поздний час, когда я полагала, что весь дом отошел ко сну, я тихо выскользнула из своей комнаты, чтобы попытаться успокоить жалобный вой моей собаки, которая горько жаловалась, что ее заставили спать в дровяном сарае, а не в комнате хозяйки, как это было всегда. Когда я тихо кралась, боясь разбудить спящий дом, я услышала вопрошающий голос моей хозяйки, доносящийся из ванной комнаты, дверь которой была широко открыта. Боясь, что она подумает, что я замышляю что-то недоброе, если не покажусь, я подошла к двери и обнаружила ее, после того как ее семья была благополучно уложена на ночь, отдыхающей в большой ванне с горячей водой и таким образом готовящейся к крепкому, хотя и короткому, ночному сну. Она приняла мое пробормотанное «ину» (собака) в качестве оправдания и любезно отпустила меня с улыбкой, и я вернулась в свою комнату, чувствуя себя в безопасности под бдительной опекой, которая, казалось, охраняла дом как ночью, так и днем. С тех пор я видела много японских отелей и много заботливых хозяек, но никто из них не произвел такого впечатления, как моя приятная хозяйка в Наре.

Не только отели, но и маленькие чайные домики по всей Японии открывают возможности для деловых способностей женщин, как в сельской местности, так и в городе. Куда бы вы ни отправились, как бы отдален ни был район или как бы плоха ни была дорога, на каждой остановке вы найдете чайный домик. Иногда это довольно обширный ресторан с несколькими комнатами для развлечения гостей и обычной кухней, где можно приготовить довольно сложные блюда; иногда это лишь грубое укрытие, на одном конце которого вода постоянно кипит над жаровней с древесным углем, а на другом конце пара сидений, покрытых матами или парой алых одеял, служат местами отдыха для посетителей заведения. Но что бы это ни было за место, там будет одна или несколько женщин; и если вы сядете на маты, вас сразу же угостят чаем, а позже, если вам потребуется больше, тем, что заведение может себе позволить, — это может быть ломтик арбуза или твердая груша; это могут быть угри на рисе, вермишель, яичный суп или настоящий обед, если чайный домик — один из более крупных и изысканно обставленных. Когда пир окончен, за специально заказанные угощения платят обычным образом; но за предложенные чай и сладости, за которые не взимается особая плата, ожидается, что вы оставите небольшую сумму в качестве подарка. В менее аристократических местах отдыха достаточно оставить несколько центов за каждого человека на подносе с пустыми чашками из-под чая, за что громкие и благодарные слова благодарности будут выкрикнуты уходящей компании.

В обычном постоялом дворе чадай [41] составляет несколько долларов для группы, остающейся на какое-то время, и предполагается, что он оплачивает все дополнительные услуги и внимание, оказанные гостям вежливыми хозяином и хозяйкой и обслуживающим персоналом. Чадай, аккуратно завернутый в бумагу, со словами «Он чадай», написанными на нем, преподносится с такой же формальностью, как и любой подарок в Японии. Гость хлопает в ладоши, чтобы позвать служанку. Когда это слышно, ибо тонкие бумажные стены японского дома пропускают любой шум, голоса со всех сторон будут кричать «Хэй-хэй» или «Хай», что означает, что вас услышали и поняли. Вскоре служанка тихо откроет вашу дверь и с низко опущенной головой спросит, что вы желаете. Вы говорите ей позвать хозяина. Через несколько мгновений он появляется, и вы подталкиваете ему чадай, произнося какую-нибудь условную самоуничижительную речь, например: «Вы сделали очень много для нашего комфорта, и мы хотим дать вам этот чадай, хотя это лишь безделица». Хозяин, со всем выражением удивления, поклонится до земли с благодарностью, поднимая маленький сверток к голове в знак принятия и признательности, и будет бормотать низким голосом, как мало он сделал для комфорта своих гостей; а затем, когда самоуничижение и формальные слова благодарности с его стороны закончатся, он наконец спустится вниз, чтобы посмотреть, сколько он получил. Но, независимо от того, больше или меньше, чем он ожидал, на его лице не появится ничего, кроме крайней благодарности и вежливости, когда он преподнесет веер, кондитерские изделия или какую-нибудь безделицу в качестве возврата за чадай и проводит уходящих гостей своим самым низким поклоном и самой доброй улыбкой, после того как позаботился о каждой потребности, которую можно было удовлетворить.

Однажды в Никко я отправилась с подругой на утреннюю прогулку к месту, описанному в путеводителе. День был жарким, а путеводитель — неясным, и мы сбились с дороги к месту, куда направлялись, но в конце концов оказались в красивом саду с хорошеньким озером в центре, маленьким красно-лакированным святилищем, отражающимся в озере, и гостеприимно открытым чайным домиком с одной стороны. Чайник кипел над маленьким огнем древесного угля; дыни, яйца и различные неизвестные съестные припасы были на маленьком прилавке; но ни один голос не пригласил нас, когда мы подошли, и когда мы сели на край веранды, мы не увидели никого внутри дома. Мы подождали, однако, ибо день был жарким, а время в сельской Японии не стоит многого. Вскоре маленькая, сморщенная фигурка появилась вдалеке, спеша и возбужденно разговаривая, когда подошла достаточно близко, чтобы увидеть двух иностранных дам, сидящих на веранде. Множество поклонов и обильных извинений было сделано маленькой старушкой, которая, казалось, была единственной обитательницей красивого сада и которая на мгновение покинула свой пост, чтобы сделать покупки на день в соседней деревне. Извинения были с улыбкой приняты, и старушка занялась делом, чтобы сделать своих гостей комфортными. Сначала она принесла два стакана воды, холодной как лед, из источника, который бил из огромной скалы посреди маленького озера. Затем она удалилась за ширму и переоделась, быстро вернувшись, чтобы принести нам чай. Затем она отступила на свою крошечную кухню и вскоре вернулась, улыбаясь, неся восемь больших сырых картофелин на подносе. Их она преподнесла нам с глубоким поклоном, по-видимому, удовлетворенная тем, что наконец принесла нам что-то, что нам обязательно понравится. Мы оставили картофель, когда уходили, и, несомненно, старушка до сих пор недоумевает по поводу таинственных путей иностранцев, так же как мы — по поводу путей японских владельцев чайных домиков.

Однажды летом, когда я проводила неделю в японском отеле на довольно модном морском курорте, я заинтересовалась маленькой старушкой, которая ежедневно посещала отель, неся, подвешенные на коромысле с плеч, две корзины фруктов, которые она продавала гостям отеля. Поскольку я была на первом этаже, а моя комната днем была абсолютно без стен с двух сторон, она была моей частой посетительницей, и ради ее приятных манер и веселых улыбок я купила у нее достаточно твердых груш, чтобы вызвать колики у слона. Однажды, после ее визита ко мне, когда я сидела на крытом циновками квадрате, который служил мне комнатой, мой взгляд лениво блуждал в сторону пляжа, и под легким навесом, где купальщики имели обыкновение оставлять свои сандалии и полотенца, я заметила хорошо знакомое коромысло и корзины с фруктами, а также маленькую кучку синей хлопчатобумажной одежды, которую я знала как одежду маленькой продавщицы фруктов. Она, очевидно, выбрала момент, когда торговля была вялой, чтобы насладиться купанием в мягком, синем летнем море. Едва я решила для себя значение корзин с фруктами и одежды, как наша маленькая подруга сама вышла из моря и, сев на скамейку, принялась растираться маленьким, но художественно украшенным синим полотенцем, которое у каждого крестьянина в Японии всегда с собой, как бы он ни был лишен всех других принадлежностей туалета. Пока она сидела там, безмятежно растираясь, на сцене появился друг противоположного пола. Я наблюдала, что она будет делать, ибо японский кодекс этикета совершенно отличается от нашего в такой затруднительной ситуации. Она продолжала свое занятие, пока он не подошел совсем близко, не проявляя неприличной спешки, а продолжая свое растирание в той же неторопливой манере, в какой начала его; затем в нужный момент она встала со своего места, глубоко поклонилась и с улыбкой обменялась приветствиями, подобающими случаю, причем обе стороны, по-видимому, не осознавали никакого недостатка в туалете дамы. Мужской друг затем прошел по своим делам; маленькая женщина завершила свой туалет без дальнейших прерываний, взвалила на плечи свое коромысло и бодро потрусила домой в маленькую деревню, в паре миль оттуда.

Когда путешествуешь по сельской Японии летом и видишь полуголых мужчин, женщин и детей, которые высыпают из каждой деревни на твоем пути и окружают куруму на каждой остановке, иногда задаешься вопросом, есть ли в стране какая-то настоящая цивилизация, не являются ли эти полуголые люди более дикими, чем цивилизованными; но когда повсюду находишь хорошие отели, безукоризненную чистоту во всех принадлежностях туалета и стола, вежливое и внимательное обслуживание, честное и добровольное выполнение оговоренной работы, вместе с самыми нежными и приятными манерами, даже со стороны глазеющей толпы, которая закрывает свет и воздух от путешествующего иностранца, отдыхающего на мгновение в деревенской гостинице, вынужден пересмотреть суждение, сформированное только по одной особенности национальной жизни, и прийти к выводу, что в Японии, безусловно, существует высокий тип цивилизации, хотя и отличающийся во многих важных деталях от нашей. Тщательное изучение японских представлений о приличии и частые беседы с утонченными и умными японскими дамами на эту тему привели меня к следующему выводу. Согласно японскому стандарту, любое обнажение тела, которое является лишь случайным для здоровья, чистоты или удобства при выполнении необходимой работы, является совершенно скромным и допустимым; но обнажение, каким бы незначительным оно ни было, которое делается просто напоказ, является в высшей степени неприличным. В иллюстрацию первой части этого вывода я бы сослалась на открытые бани, обнаженных рабочих, обнажение нижних конечностей в сырую погоду путем подворачивания кимоно, совершенно обнаженное состояние деревенских детей летом и очень легкую одежду, которую даже взрослые считают необходимой дома или в сельской местности в жаркое время года. В иллюстрацию последней части я бы упомянула ужас, с которым многие японские дамы относятся к тому стилю иностранной одежды, который, полностью закрывая фигуру, выявляет каждую деталь формы выше талии и, как мы говорим, выгодно подчеркивает красивую фигуру. Для японского ума неприлично хотеть выставлять напоказ красивую фигуру. Что касается бальных костюмов, где шея и руки свободно открыты для взора множества, японская женщина, которая с полным спокойствием приняла бы ванну в присутствии других, была бы в агонии стыда при мысли о появлении на публике в костюме, столь непристойном, как тот, что носят многие респектабельные американские и европейские женщины. Наше суждение было бы действительно поспешным, если бы мы пришли к выводу, что чувство приличия отсутствует у японцев как расы или что женщинам совсем не хватает женского инстинкта скромности. Когда точка зрения, с которой они рассматривают эти вопросы, однажды получена, кажущиеся несоответствия и нелепости полностью объясняются, и мы можем воздать должное нашей японской сестре в вопросе, в отношении которого ее слишком часто жестоко осуждают.

Нет никаких сомнений в том, что среди крестьянства Японии можно найти женщин, обладающих наибольшей свободой и независимостью. Среди этого сословия по всей стране женщины, хотя и много работают и обладают немногими удобствами, ведут жизнь интеллектуального, независимого труда и занимают в семье позиции, столь же уважаемые и почитаемые, как те, что занимают женщины в Америке. Их жизнь полнее и счастливее, чем у женщин высших сословий, ибо они сами являются кормильцами, внося важную часть семейного дохода, и их слушаются и уважают соответственно. Японская дама при замужестве откладывает свое независимое существование, чтобы стать подчиненной и служанкой своего мужа и родителей мужа, и ее лицо с годами показывает, как много она отдала, как полностью она принесла себя в жертву тем, кто ее окружает. Японская крестьянка, когда выходит замуж, работает бок о бок со своим мужем, находит жизнь полной интереса вне простой домашней работы, и с годами ее лицо показывает больше индивидуальности, больше удовольствия от жизни, меньше страданий и разочарований, чем у ее более богатой и менее трудолюбивой сестры.

Примечания:

[39] Законы против эта и хинин, делавшие их отдельным, нечистым сословием и запрещавшие их браки с любым из высших сословий, были недавно отменены. Сейчас нет никакого сословного различия, имеющего практическое значение, кроме различия между знатью и простолюдинами. Хэймин и самураи теперь беспорядочно перемешаны.

[40] Тоётоми Хидэёси, крестьянский мальчик, поднялся с должности конюха до фактического правителя Японии в Средние века. Именно он в 1587 году издал указ об изгнании христианских миссионеров из Японии. В сочинениях этих миссионеров его называют Факсиба, а в Японии о нем часто говорят как о Тайко-сама — это титул, а не имя; но титул, который, будучи использован отдельно, всегда относится к нему. Для дальнейшего описания его жизни см. Гриффис, «Империя Микадо», книга I, гл. XXIV.

[41] Чадай — это буквально «деньги на чай», что эквивалентно нашим чаевым официантам и носильщикам в отелях. Чадай варьируется в зависимости от богатства и ранга гостей, продолжительности пребывания и внимания, которое было оказано. «Он» — это почетная приставка, помещаемая перед словом при написании.

ГЛАВА X. ЖИЗНЬ В ГОРОДАХ.

Крупные города Японии предоставляют замечательные возможности для наблюдения за жизнью простого народа, поскольку небольшие дома и лавки с открытыми фасадами позволяют заглянуть в их сокровенную жизнь так, как это невозможно в наших более уединенных домах. Поскольку занятие торговлей в прошлом считалось самым низким из достойных уважения, в Японии до сих пор не встретишь много крупных магазинов или очень высоких стандартов деловой этики, ведь делами в стране занимались те, кто был слишком глуп или лишен амбиций, чтобы подняться над этим социальным классом. Отсюда английские и американские купцы, которые видят Японию только с деловой стороны, постоянно отзываются о японцах как о нечестных, хитрых и совершенно ненадежных людях и предпочитают иметь дело с китайцами, обладающими многими деловыми добродетелями, характерными для англичан как нации. Лишь несколько лет назад самураи, да и вообще кто-либо, способный претендовать на более высокое положение в обществе, стали охотно заниматься торговлей; но многие из наиболее способных японцев сегодня начинают понимать, что торговля — один из важнейших факторов благосостояния нации, и что дело купли-продажи, если вести его мудро и честно, — это занятие, которого никому не следует стыдиться. В Японии есть несколько крупных купцов, чьему слову можно доверять и чьи обязательства будут выполнены с абсолютной честностью; но большая часть торговли все еще находится в руках торговых «флибустьеров», которые воспользуются любой возможностью получить выгоду, в чьей морали нет места честности и которые еще не открыли для себя эффективность этой добродетели просто как правила ведения дел. Их торговля, ведущаяся в малых масштабах и на малые средства, скорее напоминает игру, в которой один выигрывает, а другой проигрывает, нежели честный обмен, при котором обе стороны получают желаемое. Среди японских купцов до сих пор господствует средневековое, а не современное представление о бизнесе. Для них торговля — это война между покупателем и продавцом, в которой каждый должен извлечь для себя максимум выгоды, и если покупателя обманули, то это его собственная забота.

В Токио, самом большом и наиболее модернизированном городе империи, лавки — это не крупные городские магазины, которые можно увидеть в европейских или американских городах, а небольшие комнаты с открытым фасадом, на краю которых сидишь, совершая покупки, пока хозяин улыбается, кланяется и торгуется, устанавливая цену в зависимости от стиля одежды покупателя или его кажущегося незнания стоимости желаемого товара. Существует несколько крупных магазинов мануфактурных товаров, где цены фиксированы и торговаться не нужно; а в «квамкоба», или базарах, можно купить почти все, что нужно японцам всех сословий, от предметов домашнего обихода до иностранных шляп, по ценам, четко обозначенным на товарах, и без каких-либо отклонений. Однако складывается впечатление, что состояние торговли в Японии все еще находится в очень примитивном и неразвитом состоянии и удивительно отстает от других сторон японской цивилизации.

Дамы из больших ясики и богатых семей совершают покупки в основном на дому; все магазины готовы в любое время по заказу прислать приказчика с тюком крепа, шелка и хлопка, привязанным к спине и часто возвышающимся высоко над его головой, когда он идет, из-за чего он похож на пресловутого муравья с зернышком пшеницы. Он осторожно опускает свой огромный тюк на пол, развязывает огромный фуросики, или платок для узлов, в который он завернут, и достает рулон за рулоном шелк или ситец, аккуратно упакованный в бумагу или желтую хлопчатобумажную ткань. С бесконечным терпением он ждет, пока достоинства каждого куска будут изучены и обсуждены, и если ни один из его товаров не покажется удовлетворительным, он готов прийти снова с новым набором изделий, зная, что в конце концов будут сделаны покупки, достаточные, чтобы покрыть все его хлопоты.

Люди менее аристократического круга довольствуются тем, что сами ходят в магазины; и деловые улицы японского города, такие как Гиндза в Токио, полны женщин, молодых и старых, а также веселых детей, которые наслаждаются жизнью и суетой магазинов. Как и все остальное в Японии, покупки требуют много времени. В «Мицуи», крупнейшем шелковом магазине Токио, можно увидеть толпы приказчиков, сидящих на татами, каждый со своим соробаном, или счетной машиной, рядом; и бесчисленных мальчишек, которые носятся туда-сюда, неся охапки тканей к разным приказчикам или собирая те же ткани после того, как покупатель, который их просил, ушел. Иностранному глазу магазин кажется просто крытой платформой, устланной татами, на которой сидят и приказчики, и покупатели. Эта платформа отделена от улицы темно-синими хлопчатобумажными занавесками или тентами, свисающими с низких выступающих карнизов тяжелой крыши. Когда покупатели занимают свои места — либо на краю платформы, либо, если они пришли за долгими покупками, на самой соломенной циновке, — появляется мальчик с чаем для компании; подобострастный приказчик приветствует их обычными словами приветствия, пододвигает к ним жаровню с углем, чтобы они могли покурить или погреть руки, прежде чем приступить к делу, а затем выжидательно ждет названия товаров, которые его покупатели желают увидеть. Когда оно названо, начинается работа; зовут мальчишек, и их вскоре отправляют на большой огнеупорный склад, который стоит с распахнутыми тяжелыми дверями на другой стороне платформы, вдали от улицы. Через дверной проем можно увидеть бесконечные стопки дорогих тканей, надежно хранящихся внутри, и из этих стопок мальчики выбирают нужную ткань, нагружая себя так, что едва могут передвигаться под тяжестью, которую несут. Поскольку нужный товар не всегда приносят с первого раза, а кроме того, существует бесконечное разнообразие цветов и узоров даже в одном виде шелка, всегда есть много времени, чтобы понаблюдать за оживленной сценой — потягивая чай или выкурив несколько затяжек из крошечных трубок, которые так много японцев, как мужчин, так и женщин, всегда носят с собой. Когда покупка наконец сделана, покупателю еще приходится потратить некоторое время, ожидая, пока приказчик произведет сложные вычисления на своем соробане, сделка будет внесена в книги фирмы, а длинный счет будет написан, проштампован и вручен ей вместе с узлом. Во время пребывания в магазине иностранного покупателя, впервые посещающего это место, часто пугают громкие крики всего штата приказчиков и мальчишек — крики настолько внезапные, одновременные и громогласные, что она не может избавиться от мысли, что происходит что-то ужасное каждый раз, когда они случаются. Вскоре она, однако, узнает, что эти проявления энергии — лишь способ, которым японский торговец провожает уходящего покупателя, и что эти, казалось бы, нечленораздельные крики — лишь формальная фраза «Благодарим за ваше постоянное покровительство», которую громко повторяет каждый сотрудник магазина, когда покупатель уходит. Когда она сама наконец готова уйти, раздается хор криков, на этот раз в ее честь; и пока она запрыгивает в рикшу и уносится прочь, она слышит продолжающийся оживленный гул голосов, стук соробанов, топот босых ног тяжело нагруженных мальчиков и громкие крики благодарности, которыми удостаиваются уходящие гости.

В небольших лавках меньше помпы и церемоний, ведь все товары находятся в пределах легкой досягаемости, а в лавках домашней утвари и фарфора почти весь ассортимент сложен перед входом или даже прямо на улице. Многие такие местечки являются домом для людей, которые их содержат. А сзади находятся комнаты, служащие жилыми помещениями, выходящими в ухоженные сады. Вся работа в лавке часто выполняется самим владельцем при помощи жены и семьи, а возможно, одного или двух учеников. Каждый из работников по очереди берет выходной, ведь в японском календаре нет дня, когда все лавки были бы закрыты; и даже в Новый год, великий праздник года, большинство магазинов открыты. И все же обитатели этих маленьких домов, живущие почти на улице, посреди суеты, толпы и пыли Токио, все еще находят время, чтобы насладиться праздниками и своими маленькими садиками, и получают больше удовольствия и меньше тяжелой работы, чем люди в подобных обстоятельствах в нашей стране.

Иностранца, посещающего любой из крупных японских городов, удивляет отсутствие больших магазинов и мануфактур, и он часто задается вопросом, где изготавливаются прекрасные лаковые изделия и фарфор, и где ткутся яркие шелка и крепы. Нет крупных предприятий, где такие вещи производились бы оптом. Изящные вазы, бронзовые изделия и шелка часто изготавливаются в самых скромных домах, трудом одного или двух рабочих с самыми простыми инструментами. Здесь не видно крупных мануфактур, и бич многих городов — загрязняющий воздух фабричный дым — никогда не поднимается над городами Японии. Тяжелая, изнурительная фабричная жизнь с ее непрекращающимся ревом машин, ошеломляющим умы и интеллект людей, попадающих под ее отупляющее влияние, пока они сами не становятся немногим больше, чем машинами, — вещь, пока почти неизвестная в Японии. Жизнь даже рикши, какой бы тяжелой и неуютной она ни казалась — бегать весь день, как лошадь, по людным городским улицам, — это жизнь, которая держит его на свежем воздухе, под открытым небом и обостряет его способности как тела, так и ума. Беднякам в японских городах никогда не отказывают в свежем воздухе и солнечном свете, зеленых деревьях и траве; прекрасные парки и сады встречаются повсюду, для наслаждения даже самых бедных и низших слоев общества.

В определенные дни месяца в разных частях города проводятся ночные фестивали возле храмов, и многие лавочники пользуются возможностью возвести временные киоски, в которых они так расставляют свои товары, чтобы соблазнить прохожих, идущих туда и обратно. Очень часто можно увидеть великолепную выставку молодых деревьев, горшечных растений и цветов, привезенных из деревни и расставленных по обе стороны улицы. Здесь садовники делают бойкую торговлю, так как товары часто сами по себе хороши и особенно выигрышно смотрятся в ярком свете факелов. Усердные продавцы, которые делают все возможное, чтобы привлечь внимание толпы к своим товарам, совершают много выгодных сделок. Покупка требует мастерства с обеих сторон, ибо торговцы цветами славятся своими высокими ценами, часто запрашивая в пять-десять раз больше реальной стоимости растения, но почти сразу снижая цену при возражении. Вы спрашиваете цену карликовой глицинии, растущей в горшке. Человек отвечает сразу: «Два доллара». «Два доллара!» — удивленно отвечаете вы, — «она не стоит больше тридцати или сорока центов». «Семьдесят пять, тогда», — ответит он; и так покупатель и продавец сближаются в цене, пока сделка не будет заключена где-то около первой предложенной цены. Спросите цену на другое растение, и процесс повторится; но по мере того, как вечер проходит, цены становятся все ниже и ниже, ибо расстояния, на которые были привезены растения, велики, а труд по погрузке и переноске тяжелых горшков обратно утомителен, и когда последний покупатель уходит, торговцам приходится работать допоздна, чтобы благополучно доставить свои товары домой.

Но помимо выставок цветов, есть длинные ряды киосков, которые вместе с множеством посетителей, заполняющих улицы, создают веселую и оживленную сцену. Толпа настолько плотная, что с трудом можно пробраться пешком или на рикше. Темнота освещается факелами, чьи причудливые языки пламени вспыхивают и дымят на ветру, освещая маленькие навесы, которые выстроились по обе стороны дороги и содержат столь заманчивую выставку дешевых игрушек и безделушек, что они привлекают не только детей, но и их старших. Некоторые киоски посвящены куклам; другие — игрушкам разных видов; третьи — птицам в клетках, золотым рыбкам в шарах, причудливым стрекочущим насекомым в плетеных корзинках, красивым украшениям для волос, веерам, конфетам и пирожным всех видов, жареным бобам и арахису и другим вещам, слишком многочисленным, чтобы их перечислять. Длинный ряд лавок заканчивается киосками или палатками, в которых за умеренную плату в два сена можно увидеть представления танцев, фокусов, дрессированных животных и диковинок, естественных или искусственных. Каждое из этих представлений хорошо рекламируется боем барабанов, криками привратников, чудесными картинками снаружи, чтобы завлечь прохожего, или даже случайным кратким приподниманием занавесок, которые скрывают сцену от толпы снаружи, ровно настолько, чтобы дать дразнящий проблеск чудес внутри. Велика радость детей от всего этого, и маленькие ножки никогда не устают, пока не пройден последний киоск, и тишина соседних улиц, освещенных лишь блуждающими фонарями, поражает возвращающуюся домой компанию своим контрастом со светом и шумом фестиваля. Предполагаемая цель экспедиции, посещение храма, заняла лишь малую часть времени и внимания, а маленькие ручки наполнены забавными игрушками и безделушками, купленными там, а маленькие умы — веселыми зрелищами. Не забыты и те, кто остался дома, но искатели удовольствий, посещающие ярмарку, приносят с собой маленькие подарки для каждого члена семьи, и о-миягэ, или подарок, принесенный по возвращении, является постоянным институтом японской домашней жизни.

К десяти часам, когда толпы рассеиваются, а покупатели уходят домой и ложатся спать, занятые владельцы киосков разбирают свои лавки, упаковывают товары и исчезают, не оставляя следов ночных увеселений, чтобы встретить утреннее солнце.

Помимо этих вечерних представлений, которые происходят ежемесячно или чаще, существуют также великие фестивали различных богов, некоторые празднуются ежегодно, другие — с интервалом в несколько лет. Эти мацури длятся несколько дней, и в это время квартал города, в котором они происходят, кажется полностью отданным празднеству. Улицы весело украшены флагами, а яркие фонари — все одинаковые по дизайну и цвету — развешаны рядами на низких карнизах домов. Молодые бамбуковые деревца, расставленные вдоль улицы и украшенные кусочками ярко-окрашенной папиросной бумаги, являются частым и эффектным дополнением этих фестивалей, а кое-где по всему району установлены высокие подставки, на вершинах которых музыканты с писклявыми флейтами и барабанами разного калибра поддерживают шум, более праздничный, чем гармоничный. Требуется день или два, чтобы торжества набрали полный ход, но ко второму или третьему дню веселье достигает своего пика, и улицы заполнены гуляками. Много труда и сил, а также изобретательности тратится на сооружение огромных платформ, или даси, высоких двухэтажных помостов, либо установленных на колесах и влекомых черными волами или толпами кричащих людей, либо переносимых на шестах на плечах мужчин. На первом этаже этих больших платформ обычно находится труппа танцоров или ряженых, которые танцуют, принимают позы или строят рожи для развлечения толпы, собирающейся вдоль их маршрута; в то время как наверху изображение какого-нибудь героя японской истории или фигура животного или монстра невозмутимо взирает на абсурд внизу. Каждую даси сопровождают не только люди, которые ее тянут, но и группы других людей в одинаковых костюмах; иногда грациозных профессиональных танцовщиц нанимают, чтобы они маршировали в процессии мацури или танцевали на высокой даси. Во время празднеств, сопровождавших провозглашение Конституции, в Токио проводились три дня веселья, дни такого всеобщего веселья и разгула, что они будут известны среди простого народа всем последующим поколениям как «большой мацури Императора». Каждый квартал города соревновался с другими в создании великолепных даси, и улицы были яркими от всевозможных украшений, от маленьких красно-белых бумажных фонариков, которые даже самые бедные вешали перед своими домами, до больших вечнозеленых арок, украшенных электрическими огнями, которыми были густо перекрыты главные деловые улицы от начала до конца. Вечерняя прогулка по одной из таких магистралей была зрелищем, которое запоминалось на всю жизнь. Великолепные даси представляли всевозможные причудливые идеи. Огромный двустворчатый моллюск, влекомый кричащей толпой — которая время от времени останавливалась, — открывался и демонстрировал между своими створками группу красиво одетых девушек, которые исполняли один из пантомимических танцев страны под аккомпанемент мелодий сямисэна. Затем медленно большая раковина закрывалась, снова кричащие толпы хватались за натянутые канаты, и огромный моллюск со своим прекрасным грузом медленно тянулся по ярко освещенным улицам. Дзимму и другие герои японских легенд или истории, каждый на своей высокой платформе, белый слон и бесчисленное множество других сюжетов были представлены на праздничных повозках, отправленных всеми районами города, чтобы отпраздновать великое событие.

В такие праздничные дни лавочник не закрывает ставни и не покидает свое место работы, но открытые фасады лавок добавляют много веселья внешнему виду улицы. Признаков торговли не видно, но пол лавки покрыт ярко-красными одеялами; великолепные позолоченные ширмы образуют внушительный фон для маленькой комнаты; а на полу сидят лавочник, его семья и гости, едят, пьют чай и курят, так уютно, как будто весь мир не глазеет на веселый и домашний интерьер. Иногда труппы танцоров или другие развлечения, предоставляемые более богатыми лавочниками, привлекают зевак, которые смотрят и блокируют улицу, пока авангард какой-нибудь приближающейся даси не разгоняет их на мгновение.

В Японии, как и в других частях света, на сельских жителей горожане смотрят свысока из-за их медлительности ума, неряшливости в одежде и грубости манер; в то время как сельские жители высмеивают причуды и моду города и радуются, что сами не являются рабами новизны, и особенно иностранных нововведений, которые сегодня играют столь заметную роль в японской городской жизни. «Лягушка в колодце не знает великого океана» — вот колкость, которой японский горожанин осаживает высказывания фермера «Рисовое поле»; в то время как консервативный сельский житель смеется над иностранными замашками токийца и возвращается в свою деревню с рассказами о кулинарии столицы: она настолько экстравагантна, что сахар используется во всем; ходят даже слухи, что токийцы кладут сахар в чай.

Но хотя деревня смеется и удивляется городу, тем не менее, в Японии, как и везде, наблюдается постоянный приток молодой жизни из деревни в более оживленный и интересный город. Токио особенно является целью амбиций каждого молодого деревенского жителя, и туда он отправляется искать свое счастье, находя, увы! слишком часто лишь тяжелую долю рикши, вместо богатства и власти, которые рисовали ему его деревенские мечты.

Женщины низшего класса в городах во многих отношениях похожи на своих сестер из сельских районов, за исключением того, что у них меньше свободы, чем у деревенских женщин, в том, что экономисты называют «прямым производством». Колодцы и резервуары с водой, стоящие на удобных расстояниях вдоль улиц Токио, часто окружены толпами женщин, набирающих воду, промывающих рис и весело болтающих за своими занятиями. Они встречаются и свободно обмениваются идеями друг с другом и с мужчинами, но у них нет того разнообразия труда, которое дает деревенская жизнь, они более тесно ограничивают себя домашней работой и оставляют добывание хлеба насущного более полностью мужчинам.

Однако в городе есть занятия для женщин, которыми они могут содержать себя или свои семьи. Хорошая парикмахерша может обеспечить себе неплохой заработок; на самом деле, она делает это настолько успешно, что среди японцев стало поговоркой, что мужу парикмахерши делать нечего. Хотя профессиональные портные — в основном мужчины, многие женщины зарабатывают небольшие деньги, беря шитье на дом и давая уроки шитья; а в качестве инструкторов по чайной церемонии, этикету, музыке, живописи и икебане многие женщины старой школы способны заработать независимость, хотя ни одно из этих занятий не ограничено только женщинами.

О гостиничном бизнесе мы упоминали в предыдущей главе, и общеизвестный факт, что если у владельца гостиницы нет способной жены, его бизнес не будет успешным. В настоящее время по всему Токио возникают небольшие ресторанчики, где еда подается в иностранном стиле, и ими обычно управляют муж и жена, которые когда-то работали поваром и официанткой в иностранной семье и которые ведут бизнес совместно, на условиях доброго товарищества и равенства. В этих маленьких закусочных, где хорошо приготовленный иностранный обед из трех-шести блюд подается за умеренную сумму в тридцать или сорок центов, мужчина обычно готовит, а женщина обслуживает и занимается деньгами, пока не наступит время, когда прибыль от бизнеса оправдает наем дополнительной помощи. Когда это время приходит, труд перераспределяется: женщина часто берет на себя прием гостей и ведение счетов, а наемный персонал обслуживает столики.

Одним важным призванием в глазах многих людей, особенно низших классов, является гадание; и этих проводников во всех делах жизни, как больших, так и малых, можно найти в каждой части города. К ним обращаются по любому важному поводу верующие всех сословий. Предстоящий брак, болезнь, потеря ценной вещи, предстоящее путешествие — все это темы для гадалки. Он называет благоприятный день для свадьбы и говорит, хорошо ли сложатся судьбы двух сторон; дает подсказки о причинах внезапной болезни и информацию о том, что стало с потерянными вещами и будут ли они найдены. Предупрежденные таким образом гадалкой о бедах, которые могут случиться, многие прибегают к изобретательным уловкам, чтобы избежать предсказанного зла.

Мужчина с семьей собирался переехать из своего дома в другую часть города. Они послали узнать, благоприятны ли судьбы для перемены для всей семьи. Были названы день и год рождения каждого, и тогда гадалка поискал различные знаки и прислал ответ, что направление нового дома отлично подходит для удачи семьи в целом, и переезд хорош для каждого ее члена, кроме одного из сыновей; в следующем году тот же переезд был бы плох для отца. Поскольку семья не могла ждать два года до переезда, было решено, что смену места жительства следует совершить немедленно, но сын должен жить у дяди до следующего года. Дом дяди, однако, был неудобно далеко, и поэтому молодой человек остался гостем в доме своего отца на оставшиеся месяцы года, после чего он снова стал членом семьи. Таким образом, были избегнуты и неудобство, и зло.

Другая история приходит мне сейчас на ум о дорогой пожилой даме, Го Инкё Сама из дома высокого ранга, которая в преклонном возрасте приехала в Токио жить со своим братом и его молодой и несколько вестернизированной женой. Сам брат, хотя и не был христианином, мало верил в старые суеверия своего народа; его жена была исповедующей христианкой. Вскоре после приезда пожилой дамы в Токио ее невестка заболела, а прежде чем она восстановила силы, дети один за другим слегли с различными болезнями, которые, хотя ни в одном случае не были смертельными, держали семью в состоянии тревоги более года. Пожилая дама была совершенно уверена, что среди ее близких действует какое-то колдовство или черная магия, и, посоветовавшись со слугами (ибо она знала, что не может ожидать сочувствия своим планам ни от брата, ни от его жены), она отправилась к гадалке, чтобы через него узнать причины болезни в семье. Гадалка открыл ей тот факт, что на дом действуют две оккультные силы, приносящие зло. Одной из них был злой дух источника или колодца, который был забит камнями или иным образом препятствовал своему течению, и который выбрал этот способ, чтобы привлечь внимание смертных к своим страданиям. Другой был дух лошади, которая когда-то принадлежала семье и которая после смерти мстила своим бывшим хозяевам за тяжелую службу, которой ее заставляли служить. Единственным способом умилостивить эти две силы было бы найти колодец, убрать препятствия, которые его забивали, и воздвигнуть изображение лошади, предложив ему пирожные и другие мясные подношения. Гадалка намекнул, более того, что за вознаграждение он мог бы оказать существенную помощь в поисках колодца.

От этого известия Го Инкё Сама была сильно встревожена, ибо дальнейшая помощь ее страждущей семье, казалось, требовала использования денег, а этого товара у нее было очень мало, так как она в основном зависела от своего брата. Она вернулась домой и посоветовалась по этому вопросу со слугами; но хотя они вполне согласились с ней, что нужно что-то делать, у них было мало капитала для вложения в предприятия, предложенные гадалкой. Наконец, пожилая дама пошла к брату, но он лишь посмеялся над ее благонамеренными попытками помочь своей семье и отказался дать ей денег на такую цель. Она удалилась обескураженной, но, подстрекаемая слугами, решила сделать последнюю попытку, на этот раз к своей невестке, которая наверняка должна быть тронута злом, угрожающим ей самой и ее детям. Взяв с собой некоторых старших слуг, она пошла к сестре и изложила дело. Это был ее последний шанс, и она цеплялась за свою призрачную надежду дольше, чем многие другие, а слуги добавляли свои аргументы к ее страстным призывам, только чтобы в конце концов обнаружить, что непреклонную сестру нельзя было переубедить, и что она не будет умилостивлять дух лошади или позволять использовать деньги для такой цели. Тогда она сдалась и села ждать участи своего обреченного дома, несомненно, много размышляя и часто вздыхая о глупом скептицизме своих близких родственников, и желая, чтобы рационалистические тенденции времени приняли менее опасную форму, чем пренебрежение самыми простыми мерами предосторожности для жизни и здоровья. Участь еще не постигла их, и теперь, наконец, Го Инкё Сама, кажется, смирилась с верой в то, что она была отвращена от голов ее близких силой, неизвестной гадалке.

Помимо этих занятий, существуют и другие, которые не считаются вполне респектабельными ни японцами, ни иностранцами. Гэйся-я, или заведения, где обучают танцовщиц и сдают их внаем на день или вечер в чайные домики или на частные вечеринки, обычно управляются женщинами. В эти заведения берут маленьких девочек, иногда по контракту с родителями, иногда их усыновляют владельцы дома, и с самого раннего возраста их обучают не только искусству танца, но и пению, игре на сямисэне, всему этикету обслуживания и развлечения гостей, и всему остальному, что делает девушку очаровательной для противоположного пола. Когда они хорошо обучены, они становятся ценным вложением капитала и хорошо окупают затраченный на них труд, ибо популярная гейша везде пользуется спросом, и ее время переполнено заказами. Японское развлечение вряд ли считается полным без присутствия гейш, а их танцы, музыка и грациозное обслуживание за ужином составляют очаровательное дополнение к вечеру удовольствий в чайном домике. Именно этих гейш также нанимают на мацури, чтобы они маршировали в причудливых костюмах в процессии или, вознесенные высоко на больших даси, танцевали на радость восхищенной толпе.

Японские танцы удивительно грациозны и скромны; покачивание тела и конечностей, художественное управление струящимися драпировками, разнообразие тем и костюмов разных танцев — все это делает развлечение гейш одним из самых приятных японских удовольствий. Иногда в алых и желтых одеждах изящные девы имитируют своими гибкими телами танец кленовых листьев, когда их гонит туда-сюда осенний ветер; иногда с подоткнутыми кимоно и щегольскими красными юбками они играют роль маленьких деревенских девушек, несущих свои яйца на рынок в соседнюю деревню. Опять же, облаченные в доспехи, они имитируют воинственные жесты и маршевый топот некоторых героев старых времен; или с побеленными лицами и седыми прядями они исполняют с граблями и метлой танец доброго старика и старухи, которые играют столь заметную роль на японских картинах. А затем, когда танец окончен и все очарованы их грацией и красотой, они спускаются в обеденный зал и потчуют своих временных нанимателей бутылкой саке, смеясь и шутя при этом, пока не приходится удивляться, если молодые люди на развлечении выпивают больше, чем полезно для них, и уходят из чайного домика наконец совершенно пьяными и порабощенными яркими глазами и веселым остроумием некоторых из Геб, которые обольщали их весь вечер.

Гейши, к сожалению, хотя и прекрасны, но слабы. В их системе образования манеры стоят выше морали, и многие гейши с радостью оставляют танцы в чайных домиках, чтобы стать наложницей какого-нибудь богатого японца или иностранца, не думая о себе хуже из-за такого делового соглашения и весело возвращаясь к своей обычной работе, если их контракт неожиданно заканчивается. Гейша не обязательно плоха, но в ее жизни много искушений ко злу и мало стимулов делать добро, так что там, где одна живет безупречно, многие сбиваются с пути и опускаются ниже границы респектабельности вовсе. И все же настолько очаровательны, ярки и оживленны эти гейши, что многие из них были взяты людьми хорошего положения в жены и теперь являются главами самых респектабельных домов. Без истинного образования или морали, но тщательно обученная всем искусствам и навыкам, которые нравятся, — остроумная, быстрая на ответ, хорошенькая и всегда хорошо одетая, — гейша оказалась грозным соперником для скромной, тихой девы из хорошей семьи, которая может дать своему мужу только незапятнанное имя, молчаливое послушание и верную службу всю свою жизнь. Свобода нынешнего века, как показано в главе «Брак и развод» и как видно на примере выбора таких жен, поставила эту великую проблему перед мыслящими женщинами Японии. Если жены лидеров Японии должны происходить из такого класса женщин, что-то должно быть сделано, и сделано быстро, ради будущего Японии; либо поднять стандарты мужчин в отношении женщин, либо изменить старую систему образования для девочек. Либеральное образование и большая свобода в ранней жизни для женщин были предложены и сейчас испытываются, но проблема гейши и ее очарования — глубокая проблема в Японии.

Ниже гейши по респектабельности стоит дзёро, или лицензированная проститутка. В каждом городе Японии есть свой неблагополучный квартал, где расположены различные дзёроя, или лицензированные дома проституции. Надзор, который правительство осуществляет над этими местами, чрезвычайно строг; предпринимаются усилия, путем лицензирования и регулирования их, минимизировать зло, которое должно проистекать из них. Владельцы дзёроя делают все возможное, чтобы сделать свои дома, территорию и сотрудников привлекательными, и для ничего не подозревающего иностранца эта часть города часто кажется самой приятной и респектабельной. Дзёро никогда не следует принимать за респектабельную женщину, ибо ее одежда отличительна, и пребывания в Японии в течение короткого времени достаточно, чтобы научить даже самого тупого, что оби, или пояс, завязанный спереди, а не сзади, — один из знаков позора. Но хотя занятие дзёро совершенно нереспектабельно — хотя квартал проституток — это место, куда полиция обращается за информацией о преступниках и нарушителях закона, своего рода ловушка, в которую рано или поздно нарушитель закона обязательно попадет, — японское общественное мнение, хотя и признает это зло великим, не смотрит на профессиональную проститутку с тем отвращением, которое она вызывает в христианских странах. Причина этого кроется не только в более низких моральных стандартах, хотя это правда, что грехи такого характера рассматриваются в Японии гораздо снисходительнее, чем в Англии или Америке. Причина кроется в значительной степени в том факте, что эти женщины редко являются свободными агентами. Многие из них фактически рабыни, проданные в детстве содержателям домов, в которых они работают, и обученные в окружении дзёроя жизни, которая является единственной жизнью, которую они когда-либо знали. Некоторые, возможно, пожертвовали собой свободно, но неохотно ради тех, кого они любят, и своим отвратительным рабством могут зарабатывать средства, чтобы уберечь своих близких от голода или позора. Много японских романов соткано о добродетельной дзёро, которая в конечном итоге вознаграждается тем, что находит, даже в дзёроя, любовника, который готов поднять ее снова к жизни респектабельности и сделать ее счастливой женой и матерью детей. Такие истории неизбежно должны снижать стандарт морали в отношении целомудрия, но в стране, в которой у невинного романа мало места для развития, воображение должно находить свои материалы там, где может. Эти дзёроя дают работу тысячам женщин по всей стране, но в немногих случаях женщины ищут эту работу, и больше возможностей в респектабельных направлениях, вместе с изменением общественного мнения, обеспечивающим каждой женщине право на собственную личность, способствовали бы уменьшению числа жертв, которых эти институты ежегодно затягивают в свой поглощающий поток.

Невинных и респектабельных развлечений много и они разнообразны в городах. Мы уже упоминали вскользь театр как одно из любимых развлечений народа; и хотя он никогда не считался очень утонченным развлечением, он сделал и делает много для образования низших классов в истории и духе прежних времен. Обычные пьесы никогда не исполнялись в присутствии Императора и его двора, или Сёгуна и его вельмож, но танец Но был единственным драматическим развлечением знати. Этот Но — древнее японское театральное представление, возможно, более похожее на греческую драму, чем что-либо в нашей современной жизни. Все движения актеров размеренны и условны, речь — поэтический речитатив, костюмы жесткие и античные, маски широко используются, а хор, сидящий на сцене, распевает слышимые комментарии к различным ситуациям. Это одно, самое древнее и классическое из японских театральных представлений, считается достойным внимания Императора и знати и занимает у них место более вульгарных и реалистичных пьес, которые восхищают простой народ.

Обычный театр во многих отношениях сохраняет жизнь и костюмы старой Японии, а детали одежды и декораций изучаются очень тщательно. Актеры обычно мужчины, хотя есть «женские театры», в которых все роли исполняются женщинами. Ни в коем случае роли не исполняются обоими полами на одной сцене. Поскольку представления длятся весь день, с десяти или одиннадцати часов утра до восьми или девяти часов вечера, поход в театр означает гораздо больше, чем несколько часов развлечения после окончания дневной работы. Обед и ужин, с бесчисленными легкими закусками между ними, составляют обычное меню для дня в театре, а чайные домики в окрестностях театра предоставляют необходимые блюда, комнату для их приема, место для отдыха между актами и все, что может быть заказано из чая, пирожных и других угощений. Эти последние съедобные продукты подаются слугами чайного домика в театральные ложи во время представления, и театралы едят и курят весь день напролет во время шумного фарса или самой кровавой трагедии.

Похожи на театр во многих отношениях общественные залы, где профессиональные рассказчики, ханасика, ночь за ночью рассказывают длинные истории переполненной аудитории, так же мощно и ярко, как лучший обученный оратор. Каждый жест и каждая модуляция голоса изучаются так же тщательно, как и у актеров. Рассказывается много очаровательных сказок о старой Японии, и даже западные истории нашли свой путь к этим собраниям. Длинная история часто продолжается из ночи в ночь, пока не закончится. К сожалению, класс людей, которые посещают эти места, низкий, и моральный тон некоторых историй настроен соответственно; но лучшие из рассказчиков — те, у кого есть талант и репутация — часто приглашаются на развлечения, устраиваемые в частных домах, чтобы развлечь большую компанию своим красноречием или мимикой.

Это очень любимое развлечение, и ханасика настолько усовершенствовал искусство имитации, что может в одно мгновение сменить тон ребенка на тон старухи. Затрагиваются торжественные и печальные темы, а также веселые и яркие вещи, и он никогда не упускает возможности заставить свою аудиторию плакать или смеяться, в зависимости от своей темы, и вполне заслуживает аплодисментов, которые он всегда получает в конце.

Ханами, или пикник в знаменитые места для любования определенными цветами, когда они цветут в свой сезон, хотя и не относится строго к городской жизни, составляет одно из величайших удовольствий городских жителей. Река Сумида, на которой расположен Токио, имеет вдоль своего восточного берега на несколько миль знаменитые вишневые деревья Японии с их большими, махровыми розовыми цветами, и когда в апреле и мае эти цветы в своем совершенстве, огромные толпы зевак стекаются в Мукодзиму, чтобы насладиться цветами под деревьями. Река заполнена компаниями для пикников на лодках. Каждый чайный домик вдоль берегов полон гостей, а маленькие киоски и места для отдыха по пути находят быстрый сбыт фруктов, кондитерских изделий и легких обедов. Саке часто слишком свободно пьют гуляки, чьи раскрасневшиеся лица показывают, при возвращении домой, как прошел их день. Есть много спокойного наслаждения прекрасными цветами, широкой, спокойной рекой и ярко одетыми толпами. Сотни и тысячи посетителей стекаются в пригородные места вокруг Токио — в парк Уэно за его вишневыми и персиковыми цветами, Камейдо за сливой и глицинией, Одзи за его знаменитыми кленовыми деревьями и многие другие, каждое из которых известно какой-то особой красотой. Данго-дзака имеет свою собственную специфическую достопримечательность, знаменитых кукол из хризантем. Эти изобретательные фигуры устроены так, чтобы образовывать картины — сцены из истории или художественной литературы, хорошо известные всем людям. Они в натуральную величину, а лица, руки и ноги сделаны из какой-то композиции и в каждой детали близко напоминают жизнь. Но любопытно в этих картинах то, что декорации, будь то изображение водопада, скал или кустов, животные и платья фигур сделаны полностью из веточек, листьев и цветов хризантем, не срезанных и вплетенных, как на первый взгляд кажется — так тесно листья и цветы связаны вместе, чтобы сделать плоскую поверхность разных объектов, — а живых и растущих на растениях. Невозможно сказать, где спрятаны корни и стебли, ибо ничего не видно, кроме (например) белых брызг и зеленоватых теней водопада или разноцветных фигур в платье молодой девушки. Но если посетителю посчастливится наблюдать за починкой одного из этих реалистичных изображений, он обнаружит, что все тело — это каркас, сплетенный из расщепленного бамбука, внутри которого помещены растения, их корни упакованы во влажную землю и обвязаны соломой, в то время как их листья и цветы продеты через каркас корзины и вплетены в любой узор, который может выбрать художественный глаз и умелые пальцы садовника. Крыша из циновок защищает каждую группу от солнца днем, а легкое опрыскивание каждую ночь служит для того, чтобы сохранять растения свежими почти месяц, и цветы продолжают свое цветение в течение этого времени, так же спокойно, как если бы они находились в совершенно естественных положениях. У каждого из садовников по соседству есть свое маленькое шоу, содержащее несколько картин, вход в которое охраняется назойливым привратником, который выкрикивает достоинства своих конкретных групп фигур и навязывает свои рекламные листки прохожим в надежде получить плату за вход в два сена, которая требуется за каждый экспонат.

И так, среди покупок, фестивалей, развлечений великих городов, женщины находят свою жизнь разнообразной во многих отношениях. Их праздники от домашних обязанностей проходят среди этих удовольствий; и если у них нет работы на открытом воздухе, долгих прогулок по горам, дней, проведенных за сбором чая, на сборе урожая, во всей разнообразной работе, которая выпадает на долю деревенской женщины, у обитательниц города нет недостатка в зрелищах и звуках, чтобы развлечь и заинтересовать их, и они не часто захотели бы променять свою долю на более свободную и суровую жизнь сельских жителей.

Сноски:

[42] О-миягэ должны даваться не только по возвращении с вечера удовольствий, но также по возвращении из путешествия или увеселительной поездки любого рода. Как правило, чем дольше отсутствие, тем более изысканными и дорогостоящими должны быть подарки, сделанные по возвращении.

ГЛАВА XI. ДОМАШНЯЯ СЛУЖБА.

Для иностранца по прибытии в Японию статус домашних слуг поначалу является источником большого недоумения. В их отношениях с семьями, которым они служат, есть свобода, которая в этой стране считалась бы дерзостью, и независимость действий, которая во многих случаях кажется принимающей форму прямого неповиновения приказам. От управляющего вашим хозяйством, который ведет ваши счета, делает ваши покупки и управляет вашими делами, до вашего рикши или конюха, каждый слуга в вашем заведении делает то, что считает правильным, и так, как он считает лучшим. Простое слепое подчинение приказам не считается добродетелью у японского слуги; он должен думать сам, и если он не может уловить причину вашего приказа, этот приказ не будет выполнен. Ведение домашнего хозяйства в Японии часто является отчаянием для бережливой американской хозяйки, которая привыкла в своей стране быть главой каждой детали домашней работы, оставляя своим слугам только механический труд рук. Она начинает с того, что показывает своей восточной прислуге работу, которую нужно сделать, и именно так, как она привыкла делать это дома, и шансы примерно один к ста, что ее слуга выполнит ее инструкции. В девяноста девяти других случаях он добьется желаемого результата, но средствами, совершенно отличными от тех, к которым привыкла американская хозяйка. Если хозяйка из тех, кто беспокоится, кто заботится о том, как сделана вещь, так же, как и о достигнутом результате, шансы таковы, что она измотает себя в бесплодной попытке заставить своих слуг делать вещи по-своему, и, когда она вернется в Америку, заверит вас, что японские слуги — самая ленивая, глупая и совершенно никчемная кучка, с которой ей когда-либо приходилось иметь дело. Но с другой стороны, если хозяйка дома из тех, кто готов давать общие указания, а затем сесть и ждать, пока работа будет сделана, прежде чем критиковать ее, она обнаружит, что тем или иным способом работа будет выполнена и ее желание будет исполнено, при условии только, что ее слуги видят причину для выполнения дела. И поскольку она обнаруживает, что ее прислуга берет ответственность на себя и будет работать не только руками, но и волей и интеллектом на ее службе, она вскоре уступает их защитной и заботливой опеке о себе и своих интересах, и, когда она возвращается в Америку, громко хвалит компетентность и преданность своих японских слуг. Даже в договорных портах, где контакт с иностранцами придал японским слугам молчаливый и подавленный вид, который мы считаем стандартной манерой для слуги, они не отказались от своего права на частное суждение, но, если они верны и честны, ищут наилучшего блага для своего работодателя, даже если его наилучшее благо предполагает неповиновение его приказам. Эта характеристика японского слуги усугубляется, когда он находится на службе у иностранцев, по той простой причине, что он склонен рассматривать иностранца как вид слабоумного, о котором нужно нежно заботиться, потому что он совершенно некомпетентен заботиться о себе сам, но чьи причуды не должны слишком сильно учитываться. Об отношениях иностранных работодателей и японских слуг можно было бы сказать многое, но наше дело — положение слуг в японском домашнем хозяйстве.

При старой феодальной системе слуги в каждой семье были ее потомственными вассалами и из поколения в поколение не желали для себя лучшей доли, чем личное служение семье, к которой они принадлежали. Принцип верности интересам семьи был главным принципом в жизни слуг, точно так же, как верность даймё была высшим долгом самурая. Долгое и близкое знакомство с историей семьи и чертами характера ее членов позволяло слуге разумно действовать в интересах своего господина и самостоятельно, без приказов, выполнять многие дела. Слуга во многих случаях знал своего господина и его интересы так же хорошо, как сам господин, или даже лучше, и должен был действовать, руководствуясь собственными знаниями в тех случаях, когда господин был несведущ или дезинформирован. Легко понять, как между господами и слугами возникали узы доброго товарищества и симпатии, как существовала общность интересов, благодаря которой благо господина и его семьи становилось условием благополучия слуги и его семьи. В Америке, где отношения между слугой и нанимателем обычно представляют собой простое деловое соглашение, при котором каждая сторона предоставляет определенные оговоренные условия и ничего более, отношения слуги и господина лишены всякой сентиментальности и привязанности; интересы слуги совершенно отделены от интересов его нанимателя, и его главная цель — выполнить указанную работу, получить больше времени для себя и рано или поздно оставить презираемое занятие домашней прислуги ради какого-нибудь более высокого и независимого призвания. В Японии, где верное служение господину считалось призванием, достойным того, чтобы посвятить ему все свои лучшие способности на протяжении всей жизни, положение слуги не было низким или унизительным, но могло быть выше, чем положение крестьянина, торговца или ремесленника. Занимал ли человек высокое или низкое положение, зависело не столько от выполняемой работы, сколько от того, для кого она выполнялась, и слуга даймё или самурая высокого ранга был достоин большего уважения и мог быть гораздо более знатного происхождения, чем независимый торговец или ремесленник. Поскольку прежняя феодальная система еще жива в памяти многих представителей нынешнего поколения и ее чувства все еще сохраняются в Японии, многое из старых настроений остается даже у наемной прислуги в современном доме. Слуга, по отношению к своему господину, называется по имени, без титула уважения, с ним обращаются как с низшим и говорят на языке, используемом по отношению к подчиненным; но для всех остальных он — человек, к которому следует относиться с уважением: отвешивать глубокие поклоны, обращаться с титулом «сан» и говорить самым вежливым языком. Вы наносите визит в японский дом, и слуга, который вас впускает, ожидает обмена формальными приветствиями. Когда вас проводят в приемную, если хозяйки дома нет, старшие слуги не только подадут вам чай и угощение и предложат гостеприимство от имени своей госпожи, но могут, если никого больше нет, посидеть с вами в гостиной, развлекая беседой до возвращения хозяйки. Слуги в доме отнюдь не игнорируются в социальном плане, как это принято у нас, но всегда признаются и приветствуются посетителями, когда те проходят в комнату или выходят из нее, и они вольны участвовать в разговоре своих господ, если видят, что могут пролить свет на обсуждаемую тему. Но, несмотря на эту свободу слова, несмотря на то, что к ним относятся с большим вниманием и иногда возлагают на них большую ответственность, слуги не забывают своего места в доме и не кажутся дерзкими или неуместными. Действительно, манеры некоторых из них любому, кроме японца, показались бы признаком отсутствия должного самоуважения — избытком смирения или его аффектацией.

Объясняя своим ученицам, которые читали «Маленького лорда Фаунтлероя» на английском языке, отрывок, где говорится, что лакей чуть не опозорился, рассмеявшись над каким-то забавным высказыванием юного лорда, мои маленькие пэрессы были безмерно удивлены, узнав, что в Европе и Америке от слуги ожидается, что он никогда не будет проявлять интереса к разговору своих господ или осведомленности о нем, никогда не заговорит, если к нему не обратятся, и никогда не улыбнется ни при каких обстоятельствах. Несомненно, в своих проницательных маленьких головках они составили собственное мнение о цивилизации, налагающей столь варварские ограничения на один класс людей.

Женщины-слуги в семье по своему положению больше похожи на самоуважающуюся, старомодную «помощницу» из Новой Англии, чем на современную «девушку». Они не работают весь день, пока хозяйка сидит в гостиной, ничего не делая, а затем, когда дневная работа закончена, уходят, стремясь забыть в обществе своих друзей ту каторжную работу, которую делают терпимой лишь необходимость самообеспечения и высокая заработная плата. Как уже объяснялось в предыдущей главе, хозяйка дома — будь то принцесса или крестьянка — сама является главной служанкой и уступает своим помощницам только ту часть работы, на которую у нее нет времени или сил. Определенные черные обязанности по отношению к мужу и детям каждая японская жена и мать должна выполнять сама и постыдилась бы перепоручить их кому-либо другому, кроме как в случае крайней необходимости. Таким образом, между хозяйкой и служанкой нет той пропасти, которая существует в наши дни среди женщин этой страны. Слуги работают вместе с хозяйкой, помогая ей во всем, и к ним относятся как к ответственным членам домашнего хозяйства, если не самой семьи.

Вечером, когда деревянные ставни задвигаются на свои места вокруг веранды и зажигаются лампы, семья собирается в гостиной вокруг хибати, чтобы поговорить без помех, ибо в такой час ни один гость не потревожит семейный круг. Мать занимается шитьем или работой, дети учат уроки, а остальные беседуют или развлекаются иными способами. Тогда, возможно, служанки, закончив свои дела по дому, присоединятся к кругу — всегда на почтительном расстоянии — будут заниматься своим шитьем и слушать разговор, а часто и участвовать в беседе, но самым смиренным образом. Возможно, порой кто-то более амбициозный, чем другие, принесет книгу и спросит значение слова или фразы, с которыми столкнулся при изучении, и такая небольшая помощь оказывается с величайшей готовностью.

Мы видели, что фрейлины в домах знати — это дочери самураев, которые с радостью служат на этих должностях ради чести такой службы и подготовки, которую они получают в знатных домах. Несколько похожим образом места в домах людей, отличающихся знатностью или мастерством в каком-либо искусстве или профессии, пользуются большим спросом среди японцев; и выдающегося поэта, ученого, врача или профессионала любого рода часто просят обеспокоенные родители взять их сыновей под свою крышу, чтобы они могли находиться под его влиянием и получать выгоду от пребывания в столь почетном доме. Родители, которые таким образом отправляют своих детей, могут быть вовсе не низкого ранга, но обычно они недостаточно состоятельны, чтобы тратить много денег на образование своих детей. Положение, которое такие мальчики занимают в доме, любопытно. Их называют сёсэй, что означает «студенты», и студентами они обычно и являются, проводя все свободные минуты и вечера за учебой. К ним никогда не относятся как к низшим, за исключением разницы в возрасте и опыте; они могут есть или не есть вместе с семьей, и к ним всегда обращаются с уважением. С другой стороны, они всегда чувствуют себя зависимыми и должны быть готовы без оплаты работать в любом качестве по дому ради того, чтобы подобрать те крохи знаний, которые могут упасть к ним со стола их господина. Служение от них не требуется в обязательном порядке, но ожидается, что они будут делать то, что окупит их содержание, и они не считают черную работу ниже своего достоинства, с готовностью выполняя все, что может потребовать от них господин.

Таким образом, человек со средним достатком может помочь многим бедным молодым людям, к которым он может испытывать интерес, и взамен сэкономить на расходах по ведению домашнего хозяйства; а студенты, хотя к ним всегда относятся внимательно, могут без больших затрат учиться — часто даже готовиться к поступлению в колледж или получить начало в одной из профессий, ибо у них много свободных минут, которые можно посвятить книгам. Многие выдающиеся люди сегодняшнего дня были студентами этого класса, а теперь сами помогают молодому поколению.

Мальчики, которых можно увидеть в лавках или помогающими рабочим всех видов в самых разных мелочах, — это не наемные работники, а ученики, которые надеются однажды занять такие же хорошие должности, как их хозяева, и рассчитывают знать столько же, если не гораздо больше. В лавке или дома они не только помогают в ремеслах или занятиях, которым обучаются, но и готовы выполнять любую черную работу для своего хозяина или его семьи в обмен на то, что получают от него; ибо они не платят ни за свое содержание, ни за то, чему их учат. Даже когда возраст обучения уже позади, взрослые мужчины и женщины готовы оставить вполне независимые должности, чтобы сиять отраженным светом в качестве слуг высокопоставленных или выдающихся лиц. «Слуга не больше своего господина» в Японии; но если господин велик, то слуга значительно больше, чем человек без господина.

В такой стране, как Япония, где встречается лишь немного богатых людей, можно удивляться большим домашним хозяйствам, где так много слуг. Часто в доме бывает до десяти и более слуг, где в остальном не выставляются напоказ роскошь и богатство. В оку, или той части дома, где пребывает хозяйка, находятся ее собственная горничная и женщины, которые помогают по хозяйству, шьют в свободные минуты и являются старшими слугами семьи; есть также прислужники детей, часто по одному на каждого ребенка, а также прислужницы для Го-Инкё-сама. На кухне работают повара и их помощники, младшие слуги и обычно один или несколько рикш, которые принадлежат дому, а если это дом чиновника, содержащего лошадей, то бетто для каждого животного. Есть также садовники, посыльные и привратники для охраны больших ясики. Такая свита кажется большой для содержания; но заработная плата слуг настолько низка, а стоимость жизни настолько мала, что в этом вопросе японцы могут позволить себе роскошь. Три или четыре доллара покроют расходы на питание одного человека в месяц, а женщины-слуги ожидают лишь несколько долларов в месяц в качестве жалованья. Мужчины получают гораздо более высокую плату, но в крайнем случае она меньше, чем та, что получает хороший повар во многих домах здесь. Заработная плата не включает случайные подарки, особенно те, что даются дважды в год — небольшая сумма денег или какой-либо материал для одежды, — которых слуги ожидают и которые, конечно, составляют немалую статью семейных расходов.

Домам, которые поддерживают большой стиль, нужно много слуг, ибо они ожидают, что будут работать меньше, чем американский слуга, и менее способны спешить и торопиться в своей работе; и они не желают, даже если бы могли, так тяжело трудиться, чтобы заработать больше денег. Семья также во многих случаях привыкла иметь много рук для выполнения работы; дамы гораздо менее независимы, и в жизни Японии больше формальностей и бюрократии, чем в Америке. Большая часть покупок делается слугами, которых посылают по делам и которые часто выполняют важные поручения. Горничные сопровождают своих госпож при нанесении визитов; слуги ездят с компаниями в театр, на пикники или в путешествия, и эти экспедиции доставляют им не меньше удовольствия, чем их господам. Ожидается, особенно от дам и лиц высокого ранга, что детали путешествия, торг с кули, наем транспортных средств и оплата счетов будут оставлены на попечение какого-нибудь слуги-мужчины, который несет полную ответственность, ведет все торги, организует путешествие для своего нанимателя и берет на себя все — вплоть до размера чаевых, даваемых в пути.

Пожалуй, самые высокие должности на службе сейчас — должности, почетные в любом месте Японии, — занимают те, кто остался из числа старых вассалов даймё и кто управляет домами знати. Такие люди должны обладать хорошим образованием и здравым смыслом; ибо многое оставлено в их руках, и обычно это джентльмены, которых узнали бы как таковых где угодно. Они — управляющие домом, секретари своих господ; ведут все счета, за которые несут ответственность, и следят за мелкими делами этикета — последнее не пустяковая обязанность в доме дворянина. Именно они сопровождают дворян в их путешествиях — регулируют, советуют и следят за мелкими жизненными делами, о которых господин может не знать и не стремится узнать. Они — последние из толп феодальных вассалов, которые когда-то заполняли замки и ясики, а теперь рассеяны по всей длине и ширине королевства.

Старшие слуги в доме должны быть всегда в той или иной степени обучены этикету, и от них ожидается опрятный и аккуратный вид; подавать гостям чай и угощение без каких-либо приказов на этот счет; и использовать свое суждение в мелких домашних делах, помогая тем самым хозяйке дома. Они обычно ловки в работе руками и умеют аккуратно шить. Когда их госпожа выходит, они помогают ей одеться, и ей достаточно лишь нескольких слов, чтобы они приготовили все необходимое, от пояса и платья до всех мелких принадлежностей женского костюма. Часто встречается смышленая, расторопная служанка, которая поймет и угадает желания своей госпожи, не дожидаясь каждой детали, и такие не только служат своими руками, но и думают за своих нанимателей.

Гораздо меньше ожидается от младших слуг, которые относятся к кухне и имеют меньше дел с семьей в целом, а также мало или вовсе не имеют личного контакта со своими господами. Они выполняют свой круг обязанностей с небольшой ответственностью и считаются гораздо более низкими в социальной лестнице слуг, которых, как мы видели, существует много степеней.

Маленькая годзэн-таки, или повариха, которая весь день работает на кухне, может быть толстой, краснощекой, растрепанной деревенской девушкой — терпеливой, трудолюбивой и смиренной, — готовой весь день возиться со своими котлами и кастрюлями, а пол-ночи просидеть над своим шитьем или изучением часто незнакомого искусства чтения и письма; но совершенно не знакомой с деталями этикета, знание которого является необходимостью для старших слуг, — иногда даже впадающей в агонию смущения, если возникает необходимость появиться перед господином или госпожой.

Некоторые обычаи домашнего хозяйства в отношении слуг весьма поразительны для иностранца. Когда хозяин дома отправляется каждое утро по делам, помимо жены и детей, которые провожают его, все слуги, не занятые особо — порядочное число, иногда, — приходят к парадной двери и кланяются, чтобы попрощаться с ним. По его возвращении также, когда слышен шум курума и крик людей, которые выкрикивают «О каэри!», когда приближаются к дому, слуги выходят встречать его и, низко кланяясь, произносят обычные слова приветствия. В большей или меньшей степени то же самое делается по отношению к каждому члену семьи, однако младшие члены получают меньшую долю внимания, чем старшие.

Когда, как это очень часто случается, гость, останавливающийся на какое-то время в семье, или частый посетитель дает слуге подарок в виде денег или какой-нибудь безделушки, слуга, поблагодарив дарителя, относит сверток в белой бумаге хозяйке дома и показывает его ей, выражая свою благодарность ей за подарок, а также прося ее поблагодарить дарителя. Это, конечно, делается всегда, ибо подарок слуге — такое же одолжение хозяйке, как подарок ребенку — его матери.

Когда слуга хочет оставить семью, она редко идет к своей госпоже и заявляет, что недовольна своим положением и что ей предложили лучший шанс. Такое естественное оправдание никогда не приходит в голову японскому слуге, если только он не рикша или бетто, которые могут не знать, как поступить лучше; ибо это очень грубый способ ухода со службы. Высокомысленная горничная поступит совсем иначе.

Просьба об отпуске на несколько дней для посещения дома обычно удовлетворяется, ибо у японских слуг никогда нет установленного времени для отпуска. По истечении данного срока хозяйка начнет задаваться вопросом, что случилось с девушкой, которая не вернулась; и дама решит, что больше не отпустит ее так легко. Как раз когда у нее наготове будет резкий выговор, прибудет посыльный или письмо с каким-нибудь хорошим оправданием, изложенным в самых вежливых и смиренных выражениях. Иногда это будет то, что она обнаружила, что слишком слаба для службы, или что работа дома, или болезнь кого-то из членов семьи задерживает ее, так что она не может вернуться в настоящее время. Оправдание понимается и принимается как окончательное, и ищется и находится другой слуга. После того как пройдут несколько недель, очень вероятно, после поступления на новое место, старый слуга появится однажды, выразит свою благодарность за всю прошлую доброту и сожаление о том, что не вернулась вовремя, заберет свою плату и свои узлы и исчезнет навсегда.

Даже когда слуги приходят на испытательный срок на несколько дней, они часто уходят, номинально чтобы забрать свои вещи или договориться о возвращении, но хозяйка дома не знает, довольна ли женщина или нет. Если нет, ее отказ всегда передается третьим лицом. Если хозяйка, со своей стороны, не желает нанимать девушку, она не скажет ей об этом в лицо, а пошлет весть в это время, чтобы предотвратить ее приход. Таков этикет в этих делах между хозяйкой и служанкой.

Только с помощью множества деталей можно дать некоторое представление о положении слуг в японском доме, и даже тогда результат, к которому приходишь, заключается в том, что положения тех, кого мы назвали бы домашними слугами, настолько сильно различаются по чести и ответственности, что почти невозможно сделать какие-либо общие выводы по этому предмету. Мы видели, что в Японии нет четкого класса рабов и что социальный статус человека не меняется от того факта, что он служит в низшем качестве, при условии, что эта служба оказывается тому, кто выше его по рангу, а не ниже. Это в значительной степени результат градации общества по иным линиям, чем те, на которых основаны наши социальные различия, и отчасти результат того факта, что женщины, независимо от класса, являются слугами, насколько это касается лиц противоположного пола в их собственном классе. Женщины Японии сегодня составляют великий класс рабов, и, поскольку они также являются женами и матерями тех, кому служат, к ним, конечно, относятся с определенным вниманием и уважением, никогда не оказываемыми простому слуге; и через них вся домашняя служба возвышается.

Есть два занятия, которые я упомянула среди занятий домашних слуг, потому что они были бы так классифицированы нами, но которые в Японии относятся к ремеслам. Рикша и конюх принадлежат, как правило, к определенному классу в самом низу социальной лестницы, и ни один самурай не подумал бы о том, чтобы заняться любой из этих профессий, кроме как под давлением самой суровой бедности. Бетто, или конюхи, — это наследственный класс и регулярная гильдия, и имеют репутацию среди японцев и иностранцев как делающая ставки, азартная, жульническая, никчемная компания. Честный бетто — редкое явление. Рикши — многие из них сыновья крестьян, которые приезжают в города ради того, чтобы заработать больше денег или вести более оживленную жизнь, чем та, что может быть найдена в маленькой соломенной хижине среди рисовых полей. Немногие из них женаты или имеют собственные дома. Многие из них пьют и играют в азартные игры и сеют свои дикие овсы всеми возможными способами; но это добронамеренная, довольно честная, беззаботная компания, которая ведет тяжелую жизнь изнурительного труда и переносит долгие часы воздействия жары и холода, дождя, снега и ослепительного солнца не только с малым количеством жалоб или ворчания, но с абсолютной веселостью и жизнерадостностью. Сильный, быстрый рикша очень гордится своей силой и скоростью. Для него дело чести — тянуть своего пассажира вверх по самым крутым и скользким холмам и никогда не слушать его, если он выражает желание пройтись пешком, чтобы поберечь своего человека. Мой курумая неоднократно решительно отказывался от моих предложений пройтись пешком вверх по крутому холму, даже когда снег был таким мягким и скользким под его босыми ногами, что он падал три раза при подъеме. «Дайдзёбу» (безопасно) — был его улыбающимся ответом на все мои протесты; и, однажды оказавшись в рикше, пассажир полностью находится во власти своего человека во всех вопросах посадки и высадки из транспортного средства. Но хотя рикша является на время автократом и контролирующей силой над своим пассажиром и хотя он не будет подчиняться приказам своего нанимателя, кроме как в той мере, в какой они кажутся разумными и соответствующими наилучшим интересам всех заинтересованных сторон, он делает себя защитником и помощником, советником и консультантом того, кому служит, и отдает свои лучшие мысли и интеллект, а также свою скорость и силу службе, в которой он занят. Если он считает это безопасным, он будет нестись как необъезженный жеребенок через деловые части города, выбивая узлы из рук пешеходов или даже задевая самих прохожих в яростном рывке через их ряды, весело смеясь над их протестами и угрозами грядущего гнева от своего беспомощного пассажира; но если до его ушей дойдет намек на оскорбление или вред куруме, пассажиру или собаке пассажира, он бросит оглобли рикши и подвергнет обидчика заслуженному наказанию, не сдерживаемый мыслями о вездесущей полиции или какими-либо ужасами, которые его наниматель может держать над его головой. Пожалуй, ни в одной другой стране мира дама не может возложить большее доверие на честь и верность своего слуги, чем она может в Японии на своего курумаю, будь он ее личным слугой или одним из тех, кто стоит на уважаемой стоянке. Он может не делать того, что она ему велит, но это совершенно второстепенный вопрос. Он будет изучать ее интересы; будет помнить ее симпатии и антипатии; сделает мысленную инвентаризацию различных аксессуаров или узлов, которые она носит с собой, и никогда не позволит ей потерять или забыть один из них; будет бегать до изнеможения на службе ей и доблестно защищать ее и ее имущество в случае необходимости. Конечно, как и во всех классах, есть разные уровни, так есть рикши, которые, кажется, опустились так низко в своем призвании, что потеряли всякое чувство верности своему нанимателю и заботятся только эгоистично о грошах, которые они получают. Такие люди часто встречаются в договорных портах, жадно ищущие богатого иностранца, от которого они могут получить дополнительную плату и которого они рассматривают как находящегося вне их морального кодекса, а следовательно, как свою естественную добычу. Путешественники и даже жители Японии часто жаловались на такое обращение; и только после долгого пребывания в Японии, среди самих японцев, можно понять, на что способен рикша.

Если вы нанимаете одного курумаю на какое-то время, вы начинаете испытывать к нему настоящую привязанность из-за его верной, преданной, веселой службы, которую мы редко находим в этой стране, если только она не вдохновлена личным чувством. Когда вы проехали мили и мили, днем и ночью, под дождем, слякотью и палящим солнцем, позади человека, который использовал всю силу тела и разума на службе вам, вы не можете не испытывать сильного чувства привязанности к нему, а также гордости за него. Это отчасти то чувство, которое испытываешь к хорошей верховой лошади, но более развитое. Вы радуетесь не только его силе и скорости, проявленным так охотно на службе вам; его живописному, темно-синему костюму с вашей монограммой, вышитой на спине; его красиво очерченным лодыжкам; его черным, волнистым волосам; его изящным рукам и стройной талии — хотя они часто являются предметом вашей гордости, — но его умению угадывать ваши желания; его использованию своего языка на службе вам; его помощи в вашем неуверенном японском с объяснениями, которые, если не элегантны, имеют достоинство быть легко понятными; его борьбе с вымогателями-лавочниками от вашего имени; его интересе ко всем вашим делам и заботам — все это остается приятным воспоминанием по возвращении в страну, где ни один человек не забыл бы свою мужественность настолько, чтобы отдать себя так полностью и без остатка на службу любому господину, кроме Маммоны.

По мере того как старая Япония с ее причудливостью, средневековым колоритом, феодализмом, верностью, чувством чести и трансцендентным презрением к деньгам и роскоши отступает в прошлое, и по мере того как воспоминания о моей жизни там тускнеют, две фигуры все более отчетливо выделяются на угасающем фоне — обе фигуры верных слуг. Один, Ясаку, курумая, настоящий Геркулес, который мог держаться рядом с парой каретных лошадей на протяжении миль городских улиц и который никогда не позволял ни одному смертному рикше обогнать себя. Мой защитник во все времена опасности и тревоги, но настоящий автократ во всех второстепенных делах — его веселое лицо, его широкие плечи в синих одеждах, его радостный, мальчишеский голос и его изящные, тонкие руки предстают передо мной, когда я пишу, и я задаюсь вопросом, какому счастливчику он сейчас оказывает ту разумную службу, которую когда-то так искренне оказывал мне. Другая, О Кайо, моя горничная, ее простое маленькое лицо с поднятыми вверх глазами, становящееся с каждым днем все прекраснее в свете чистой доброты, которая исходила от него. Японская христианка, со всеми хорошо развитыми христианскими добродетелями, она стала для меня не только хорошим слугой, выполняющим свою работу с добросовестной верностью, но и сочувствующим другом, к которому я обращалась за помощью в трудную минуту; и с которой я рассталась, когда вернулась в Америку, с искренней печалью в сердце при расставании с той, кто заняла так много места в моих мыслях. Ее маленькие, полузастенчивые, полуматеринские манеры по отношению к своей большой иностранной госпоже имели свое особое очарование. Ее гордость и восторг по поводу моего прогресса в языке; ее терпеливые усилия заставить меня понять новые слова или понять мои неуклюжие иностранные идиомы; ее радость, когда я наконец достигла того момента, когда история, рассказанная ее устами, могла быть понята и оценена, — давали постоянное ободрение в задаче, слишком часто совершенно обескураживающей.

В течение последнего лета моего пребывания в Японии, порвав со всеми иностранцами и иностранными ассоциациями, я путешествовала одна вместе с ней через сердце страны, останавливаясь только в японских отелях и не имея с собой никаких запасов, чтобы дополнить простую японскую пищу. Мы путешествовали через наводнения и тайфуны. Долгие дни палящей жары или проливного дождя нисколько не убавили ее веселости и не уменьшили ее желания сделать все, что она могла, для моей помощи и комфорта. Ни один грустный взгляд или нетерпеливое слово не показали изъяна в ее идеальном характере; и если она про себя решила, что я сумасшедшая, она никогда ни словом, ни взглядом не дала намека на свою мысль. Рикши ворчали и выдыхались; владельцы отелей возмущались присутствием моей собаки или предъявляли вымогательские счета; но добрый нрав и такт О Кайо никогда не подводили ее. Трудности сглаживались; счета шли на компромисс и уменьшались; собака спала безопасно рядом со мной на красном одеяле в лучших номерах лучших отелей; а О Кайо улыбалась, рассказывала свои причудливые истории, развлекала меня и прислуживала мне, как будто я была ее единственной целью в жизни, хотя муж и дети были далеко в далеком Токио, а ее материнское сердце тосковало по своим малышам.

ГЛАВА XII. ВНУТРИ ДОМА.

В жизнь японского дома входит много обычаев и обрядов, которые не были подробно описаны на предыдущих страницах, но без некоторого понимания которых наше знание о жизни японских женщин отнюдь не является полным. В Японии место женщины настолько полностью находится в доме, что все церемонии и суеверия, которые собираются вокруг ведения повседневных дел, значат для нее больше, чем для более свободного и широко мыслящего мужчины. Домашнее поклонение, ежегодный цикл праздников, каждый со своей особой пищей, которую нужно приготовить, обряды, связанные с рождением, браком и смертью; что делать во время болезни, землетрясения, пожара или частых переездов, которые делают жизнь в Японии чередой упаковок и распаковок — все это вопросы огромной важности для жены и матери, и их надлежащее соблюдение в значительной степени оставлено в ее руках.

Каждый благоустроенный японский дом старомодного типа имеет свою маленькую святыню, которая является центром религиозной жизни дома. Если семья исповедует веру синто, эта святыня называется камидана, или полка богов, и содержит символы богов, гохэй в вазах, сосуды для еды и питья и примитивную лампу — всего лишь блюдце с маслом, в котором кусочек сердцевины служит фитилем. Ежедневные подношения должны делаться перед этой святыней, и почтение должно выражаться хлопками в ладоши; в то время как в праздничные дни требуются особые подношения и призывания. В буддийских семьях буцудан, или полка Будды, занимает место камиданы, и поклонение немного сложнее. Предлагается большее разнообразие пищи, а простые хлопки в ладоши и склонение головы, которые являются формой молитвы в религии синто, заменяются воскурением благовоний и фактическим словесным призыванием Будды. Эти религиозные церемонии должны выполняться матерью или женой. Именно она ставит рис и вино перед табличками предков, именно она зажигает маленькую лампу каждую ночь и следит за тем, чтобы в каждый праздничный день и сезон годовщины была приготовлена и выставлена надлежащая пища для домашних богов.

От жены и ее внимания к мелким и, казалось бы, пустяковым деталям зависит многое из благополучия семьи. Каждый ребенок, по мере взросления, собирает из разных источников коллекцию амулетов, которые, хотя их всегда носят, когда ребенок в парадном платье, часто слишком драгоценны для обычного времени игр и рисков и опасностей повседневной жизни. Они должны тщательно храниться матерью как защита от многих зол, которые подстерегают детскую жизнь. Я уже говорила об амулетах, даваемых во время мия-маири — как в первый раз, когда ребенку дают имя, так и при последующих посещениях храма детьми, когда они проходят определенные установленные точки на пути к зрелости. Эти амулеты — просто написанные бумаги или полоски дерева с печатью храма, из которого они выданы, оттиснутой на них. Посещения известных храмов родственниками и друзьями часто приводят к пополнениям в коллекции ребенка. Один вид амулета хорош для сохранения силы глаз; другой поможет своему владельцу в том, столь ценимом достижении, как хороший почерк; третий действует как гарантия от несчастного случая и спасает ребенка от вреда в случае падения. Все это собирается заботливой матерью и сохраняется так же ревностно, как королева Алтея хранила обугленную палку, которая управляла судьбой ее сына. По мере того как дети достигают возраста рассудительности, эти сокровища переходят из верного хранения матери в руки их фактических владельцев, и они обычно хранятся в каком-нибудь редко используемом ящике или шкафу, пока смерть не устранит необходимость в каких-либо дальнейших мерах предосторожности для жизни. Пожалуй, из всех любопытных вещей, которые составляют эти интимные личные принадлежности японского мужчины или женщины, нет ничего более любопытного, чем маленький белый сверток, содержащий часть пуповины — сохраненный при рождении и хранимый до смерти, чтобы он мог быть похоронен вместе со своим владельцем и обеспечить ему средства для нового рождения. Эти маленькие бумажные пакеты, каждый помеченный именем ребенка, которому он принадлежит, хранятся матерью.

На матери семьи лежит в значительной степени определение удачных и неудачных дней для начала или совершения различных видов дел. К гадалке обращаются по важным вопросам, таким как переезды или браки, но в повседневной жизни нельзя бегать к гадалке по каждому поводу; и все же на заднем плане таится неудача, которая может расстроить все наши планы, если мы не будем соблюдать надлежащие времена и сезоны для наших начинаний. Точно так же, как японский календарь делит время на циклы по двенадцать лет, каждый год назван в честь разного животного, так и дни и часы делятся на двенадцать и носят имена тех же двенадцати животных — китайских знаков зодиака. Эти животные следующие: крыса, бык, тигр, заяц, дракон, змея, лошадь, коза, обезьяна, петух, собака и кабан. Каждое животное приносит свой вид удачи или неудачи в час, день или год, над которым оно председательствует, и только искусный балансировщик плюсов и минусов может правильно прочитать комбинации и понять, какой будет удача любого конкретного часа в любой конкретный день любого конкретного года. Например, крыса, которая является спутником Дайкоку, бога денег, — удачливое животное, насколько это касается денег. Человек, рожденный в год крысы, никогда не будет нуждаться в деньгах и будет экономным, возможно, скупым; а у того, кто родился в день крысы в год крысы, эти шансы и качества будут удвоены. Но удача крысы может быть очень серьезно нарушена неудачей обезьяны или пресловутой неудачливой собаки, когда их дни и часы приходятся на год крысы. С другой стороны, их неудача может быть нейтрализована удачей тигра или зайца, ибо, как правило, три животных разного значения председательствуют над человеческими перспективами каждый час. Это делает пророчество щекотливым делом, требующим мудрой головы, но оно также оставляет много места для последующего объяснения неудач превосходящим и необычным влиянием того или иного животного, как того требует случай. Важные вопросы такого рода часто должны решаться японской женой и матерью, и она приобретает достоинство и ценность в своем доме и районе в соответствии со своим умением интерпретировать предзнаменования дня и часа.

Для более крупных событий семейной жизни домашние пророчества кажутся слишком неопределенными, и должны быть призваны услуги гадалки. Ни одна хорошо управляемая семья не подумала бы о строительстве нового дома, не узнав, в каком направлении повернуть парадную дверь. В американском городе эта необходимость вызвала бы значительные неудобства, так как положение парадной двери обычно определяется отношением строительного участка к улице; но в японском городе, где во всех кварталах, кроме деловых, каждый дом скрыт высоким дощатым забором и где ворота, которые впускают внутрь забора, являются единственным признаком, по которому любой человек на улице может судить о мирском состоянии живущих внутри, дома обращены в любую сторону, и положение каждого определяется удачей, которую оно принесет своему владельцу. После того как этот вопрос был решен и дом был довольно начат, в его строительстве возникают случайные кризисы, от которых многое зависит. Из них самым важным является день, когда поднимается крыша. Стропила крыши, которые представляют собой необработанные бревна, часто довольно кривые, после того как их тщательно подогнали и собрали на каком-нибудь удобном пустующем участке, привозятся на телегах к месту нового здания, и когда все готово, главный плотник посылает весть владельцу дома, что он собирается установить крышу на место. Владелец дома затем решает, является ли день, назначенный строителем, удачным для него и его семьи. Если нет, задержка в строительстве всегда предпочтительнее любой опасности навлечь на себя неудовольствие богов удачи. Этот кризис благополучно пройден, и последняя из балок крыши закреплена на своем месте, рабочие берут выходной, и их угощают саке и спагетти за счет владельца дома. Подарок деньгами каждому рабочему также уместен и будет способствовать быстрому и верному выполнению работы. Когда, наконец, дом закончен и плотники и штукатуры готовы покинуть его, местные пожарные, которые помогали все время в строительстве в качестве неквалифицированных рабочих, часто поднимаются на крышу и с конька сбрасывают пирожные, за которыми радостно карабкаются дети из окрестностей.

Когда строители ушли и дом готов к заселению, вплоть до мягких, толстых матов на полу и окон из белой бумаги, семья въедет в первый же день после этого, который будет одновременно удачным и приятным. Насколько это возможно, все в старом доме будет упаковано и готово накануне, и очень рано утром родственники и друзья переезжающего начнут собираться вокруг него. Приходят все, кто может, а те, кто не может прийти, посылают слуг или провизию. Каждый торговец или курумая, который имел или надеется иметь покровительство переезжающей семьи, посылает представителя, чтобы помочь в работе, так что всегда есть достаточная сила, чтобы перенести домашние вещи в новый дом и расставить их по местам до конца дня. Всех этих приходящих помощников нужно накормить и обеспечить чаем и пирожными через надлежащие промежутки времени, и подарки из приготовленной пищи, которые льются рекой в такое время, весьма приемлемы и имеют большую практическую полезность. Когда долгий день закончен и посетители возвращаются один за другим в свои дома, именно хозяйка дома должна проследить, чтобы каждый слуга и представитель коммерческой фирмы получил, аккуратно завернутый в белую бумагу, подарок деньгами, должным образом соразмерный его услугам, а также стилю и обстоятельствам семьи, которой он помогал. И когда все ушли, ставни закрыты, а семья осталась одна в своем новом доме, маленькая жена должна составить список всех, кто помогал каким-либо образом в течение дня, и всем, в течение короткого времени, сделать какое-то признание их доброты либо визитом, либо подарком. Именно на жену также ложится обязанность посылать каждому из близких соседей соба, вид макарон, в качестве объявления о прибытии семьи. Количество соседей, которым посылается этот подарок, определяется по-разному в зависимости от обстоятельств. Если дом является одним из нескольких в комплексе, соба будет послана всем внутри ворот; но если комплекс очень большой, так что посылка всем была бы слишком большим расходом, будут выбраны пять ближайших домов для получения подарка, или все, кто берет воду из одного колодца. Очень поздняя мода в Токио, но та, которая набирает силу из-за своего удобства, — посылать не сами макароны, а заказ в ближайший ресторан, в котором продается этот деликатес.

Как я уже сказала, много времени и мыслей женщины должно быть отдано правильному распределению подарков среди друзей и иждивенцев. Предмет того, что дарить, когда дарить, кому дарить и как завернуть подарок приемлемо, — это то, полное понимание чего требует изучения в течение многих лет. Ни один иностранец не может надеяться сделать больше, чем барахтаться на мелководье этого. Подарки, кажется, используются больше для цели удержания тех лиц, чьи услуги вам могут понадобиться или чью вражду вы боитесь, под чувством обязательства, чем они являются выражениями чувства. Каждая хозяйка, например, должна нуждаться в случайных услугах плотника или садовника, и в таком большом городе, как Токио, шансы таковы, что ей когда-нибудь понадобятся, и очень сильно, услуги пожарного. Мудрая женщина — та, которая не экономит на пенни и не теряет фунты, — своевременными подарками будет постоянно держать себя в памяти таких лиц, так что когда она пошлет за ними, они могут чувствовать себя под достаточным обязательством перед ней, чтобы прийти немедленно. Так ее дом будет быстро приведен в порядок после землетрясения или другого несчастного случая; ее сад покажет лишь на кратчайший интервал опустошения тайфуна, который размыл ее лужайку и сравнял с землей ее самые отборные деревья; и когда однажды ночью «цветок Эдо» расцветет внезапно рядом с ней, она получит быструю помощь пожарных, которые надежно запечатают ее склад глиной, тщательно намочат ее крышу и стены водой и зажгут у ее ворот большие сигнальные фонари, чтобы сказать ее друзьям, что ее дом в опасности, и вызвать их ей на помощь. Ни один друг не может игнорировать такой сигнал, но все соберутся вокруг нее еще раз, чтобы помочь в этом менее упорядоченном и веселом переезде — упакуют, свяжут и вынесут ее товары, и если в конце концов огонь поглотит ее жилище, соберут ее семью и вещи в свои гостеприимные дома. Но глупая женщина, которая пренебрегает или забывает своих иждивенцев, когда они ей не нужны, обнаруживает однажды, что ее крыша протекает, но все плотники слишком заняты, чтобы починить ее, ее сад уничтожен, потому что у садовника было важное обязательство в другом месте как раз тогда, когда он был ей нужен, и ее имущество сгорело или испорчено водой и дымом, потому что пожарные занимались ее домом в последнюю очередь, когда огонь пронесся по ее комплексу.

Когда смерть входит в дом в Японии, нет гробовщиков, чтобы освободить семью от болезненной обязанности заботы о мертвом теле и помещения его в гроб. Есть изготовители гробов и распорядители похорон, которые поставляют большие белые носилки и фонари и пучки бумажных цветов, которые украшают каждую похоронную процессию, но внутри дома приготовления все делаются семьей и друзьями, и самая тяжелая и самая болезненная часть работы ложится, как обычно, на женщин семьи. Как только дыхание окончательно покидает тело, оно заворачивается в одеяло, кладется головой на север, и вокруг него ставится перевернутая ширма. На один угол ширмы вешается меч или нож, чтобы отпугнуть любого злого духа, который может заблудиться в комнату в виде кошки и потревожить мертвеца.

Этикет требует, чтобы родственники и близкие друзья семьи нанесли визит немедленно, узнав о смерти. Чтобы принять эти визиты, скорбящие, в полном церемониальном платье, должны сидеть в комнате смерти и снимать для каждого гостя покрытие с лица умершего. Посетители затем предлагают церемониальные поклоны трупу, как если бы он был жив. В это время также поступают подарки духу умершего. Надлежащие подношения — цветы, пирожные, овощи, свечи, благовония или небольшие денежные подарки для покупки благовоний. Если покойный — человек ранга или выдающийся, дом наводнен громоздкими и бесполезными подношениями. Этот обычай стал таким большим дополнением к испытаниям, неизбежно сопутствующим утрате, что иногда можно увидеть в газетных объявлениях о смерти просьбу не присылать подношения умершему.

На следующий день после смерти, часто вечером, тело должно быть помещено в бочкообразный гроб, который до недавнего времени был стилем, обычно используемым в Японии. Сейчас, среди более богатых классов, длинный гроб вытеснил маленький квадратный или круглый, но меньшие расходы, связанные с погребением старым способом, делают выживание старого типа необходимостью для большинства японцев. В назначенное время все родственники собираются в комнате смерти, и делаются приготовления для омовения трупа. Два татами, или напольных мата, переворачиваются, и на них ставятся новая кадка, новое ведро и новый ковш. Эти принадлежности не должны иметь никакого металла. В омовении тела никто, кроме членов семьи, не должен помогать, и уважение к умершему абсолютно требует, чтобы все родственники покойного, которые ниже его по рангу, должны принять участие в этих последних омовениях. В Японии траур по умершим — обязанность низших, никогда не высших. Нет официального, церемониального траура родителей по своим детям, и обычай не требует от них выполнения каких-либо последних обрядов или посещения похорон. На младших братьев и сестер ложится обязанность заниматься всеми последними печальными услугами. Если умирает жена, ее муж не скорбит по ней, хотя ее дети скорбят; но если умирает муж, жена должна скорбеть всю оставшуюся жизнь, отрезая свои волосы и помещая их в гроб как знак своей вечной верности.

Когда тело омыто, его облачают в белое, в шелк хабутаэ, если семья может себе это позволить. Одежда, которая должна соответствовать сезону и в изготовлении которой должны участвовать все женщины семьи, представляет собой простое прямое кимоно, но его необходимо запахивать справа налево, а не слева направо, как при жизни. Тело, которое предстоит поместить в гроб, должно быть сложено в сидячую позу, подбородок покоится на коленях — это положение мумий, найденных во многих древних американских захоронениях. Когда этот сложный, на наш взгляд, почти невыполнимый подвиг благополучно завершен, в гроб кладут ряд мелких предметов, которые покойный заберет с собой на тот свет. О некоторых из них уже упоминалось, другие — это маленькие памятные вещи или, возможно, символы вкусов и занятий покойного: игральные кости, карты, бутылочки из-под саке, фигурка лошади, игрушечное оружие — для этой цели можно использовать что угодно, при условии, что это не металл. Единственное исключение из этого правила о металле состоит в том, что можно положить мелкие медные монеты, чтобы расплатиться со старой каргой, охраняющей берег реки смерти. Наконец, свободное пространство в гробу заполняют пакетами с чаем. Затем гроб закрывают и заколачивают, оборачивают белой шелковой тканью, перевязывают белым шелковым или хлопчатобумажным шнуром, ставят на высокую подставку, а перед ним помещают еду и воскуряют благовония.

Пока гроб находится в доме, за ним необходимо постоянно присматривать. Чтобы помочь в этом затянувшемся бдении, которое должно продолжаться день и ночь до самых похорон, в доме собирается большое количество родственников, друзей и слуг покойного. В случае с состоятельным и влиятельным человеком таких наблюдателей часто бывает сто и более; их нужно кормить и обихаживать, они сменяют друг друга, дежуря, принимая пищу и отдыхая. В их обязанности входит следить за тем, чтобы благовония, горящие перед гробом, никогда не гасли, а еда для покойного регулярно обновлялась самими скорбящими.

Это довольно подробное описание обязанностей, которые должны выполнять члены скорбящей семьи в доме траура, достаточно, чтобы показать, что присутствие смерти в доме делается максимально тягостным из-за мучительных церемоний, постоянной суеты и волнения, а также нагрузки на ресурсы и организаторские способности хозяйки дома и ее помощниц. Мало кто из просвещенных японцев станет защищать нынешнюю систему жестокости по отношению к страждущим или не будет мечтать о каких-либо переменах, но сила консерватизма в этом отношении настолько велика, а страх перед тем, что любое изменение может быть истолковано как неуважение к покойному, настолько навязчив, что реформы продвигаются медленно.

Встречаются отдельные случаи, когда некоторые из наиболее тяжелых черт этих обычаев смягчаются. Примером может служить случай с покойным господином Фукудзавой, человеком, чья жизнь была посвящена продвижению своих соотечественников по пути современности и который даже своей смертью продолжал учить. В своем завещании он распорядился, чтобы его тело было похоронено без омовения, в той одежде, в которой он скончался. В большинстве стран это положение сочли бы просто чудачеством, но когда видишь или слышишь о жуткой церемонии, которая следует сразу после смерти и бремя которой ложится не на старых и закаленных, а на молодых и нежных, страдающих во многих случаях под тяжестью первого и сокрушительного горя, понимаешь, что только такими средствами можно облегчить ношу тех, кто скорбит. Сегодня в Японии есть молодые и просвещенные матери, которые, обладая умами, пробужденными к мысли и действию, прочувствовали весь ужас этой системы и не позволят своим детям страдать ради них так, как страдали они сами, отдавая дань уважения своим умершим родителям. Благодаря этому растущему чувству и бескорыстию материнской любви со временем может прийти освобождение от этих скорбных церемоний.

Пока тело остается в доме, время от времени приходит священник, чтобы вознести молитвы, более или менее продолжительные в зависимости от достатка семьи, которая его нанимает; а когда похоронная процессия отправляется на кладбище, священники в своих профессиональных облачениях составляют внушительную часть этого зрелища. День похорон выбирается с должным уважением к календарю, ибо, хотя в похоронах мало хорошего, существует вероятность крайне невезения, если не принять все меры предосторожности. Прямо перед началом процессии в доме проводится религиозная церемония, на которой присутствуют друзья покойного и которая по существу совпадает с той, что совершается на кладбище. В день похорон покойному присылают огромные букеты живых цветов, каждый из которых настолько велик, что для его переноски требуются услуги одного человека. Иногда вместе с даром присылают человека для участия в процессии, но если даритель считает себя слишком бедным, чтобы нанять работника, это бремя также ложится на скорбящую семью, ибо этикет требует, чтобы все присланные цветы несли к могиле нанятые носильщики в униформе, которые идут в похоронной процессии. Еще один популярный подарок в это время среди буддистов — клетка с живыми птицами, которую несут к могиле и выпускают там. Этот акт милосердия засчитывается покойному как праведный поступок и, как полагают, помогает сделать его следующее воплощение счастливым.

Похоронная процессия — это внушительное зрелище, а для непосвященного иностранца — даже жизнерадостное; ибо нет ничего печального или мрачного в белых или ярко окрашенных одеждах священников, в белых, украшенных мишурой носилках, в красных и белых флагах, поднятых высоко вверх, в огромных букетах ярких цветов; сами скорбящие в белом шелке, с лицами, по-видимому, не тронутыми горем, не вызывают у западного человека мыслей о цели процессии. Это больше похоже на свадьбу, чем на похороны. Но если вы последуете за кортежем на кладбище и там прислушаетесь к завыванию духовых инструментов и монотонному пению священников, совершающих последние обряды, и понаблюдаете за молчаливой компанией, которая один за другим выходит вперед, чтобы поклониться гробу и возложить на него ветку сакаки или сжечь немного благовоний, то атрибуты скорби в Японии произведут на вас сильное впечатление, и ярко наряженные похоронные процессии будут казаться вам впредь таким же скорбным и безнадежным зрелищем, какое можно найти в любой стране.

Дом смерти остается местом траура в течение сорока девяти дней после похорон. В этот период считается, что дух покойного все еще обитает в доме, и в комнате смерти устанавливается табличка или алтарь, перед которыми ежедневно обновляются подношения еды и цветов. Ожидается, что посетители будут отдавать дань уважения покойному. По истечении этого времени необходимо отправить благодарность каждому другу, который прислал что-либо в дом на похороны. В течение некоторого времени после того, как в семью пришла смерть, родственники покойного считаются ритуально нечистыми. Период осквернения варьируется в зависимости от степени родства. В прежние времена никому из оскверненных не разрешалось заниматься своими обычными делами или общаться с другими людьми; но занятая современная Япония не находит удобным надолго прерывать свою работу, поэтому государственным служащим и школьникам теперь выдают письменные документы, освобождающие их от необходимости оставаться дома, позволяя вернуться к своим обязанностям, даже будучи ритуально нечистыми. Таким образом, старый обычай уходит в прошлое. В первый год после смерти определенные дни отмечаются особыми почестями перед поминальной табличкой, а позже необходимо соблюдать определенные годовщины смерти, пока, наконец, по прошествии пятидесяти или ста лет личность духа, по-видимому, не сливается с личностью других предков, и подношения ему больше не делаются, за исключением общих праздников поминовения усопших.

С наступлением последнего месяца года начинаются приготовления к великому празднику Нового года, и хозяйка обнаруживает, что занята каждую минуту этих коротких дней. Женщина, стоящая во главе большой семьи, в декабре одновременно занимается весенней уборкой дома и подготовкой к Рождеству, Новому году, Дню благодарения и Пасхе. Работа по подготовке семейного гардероба к празднику должна начинаться очень рано в этом месяце, ибо каждый мужчина, женщина и ребенок в доме должны быть обеспечены новой одеждой, а бережливая хозяйка не отдает шитье на сторону. В прежние времена было предписано, чтобы восьмой день двенадцатого месяца был праздником иглы — днем, когда все женщины отдыхают от шитья и развлекаются, потакая своим собственным прихотям, а не мужьям, как это является их обязанностью в другие дни. Считалось, что этот день отмечает разделительную линию между шитьем старого года и нового, но, по правде говоря, предусмотрительная женщина закончит старое и начнет новое еще раньше в этом месяце, чтобы эта часть ее работы была завершена до уборки дома, которую следует начинать не позднее пятнадцатого числа.

Эта уборка дома, даже при небольшом количестве мебели в японском жилище, является сложным делом. Каждый ящик, шкаф и укромный уголок в доме освобождается и приводится в порядок, татами вынимаются, чистятся и выбиваются, деревянные детали от потолка до пола тщательно моются, стены из штукатурки и бумаги обметаются бумажной хлопушкой, которая в Японии заменяет нашу метелку из перьев. Все одеяла и одежда должны быть просушены и проветрены, принадлежащие семье какэмоно и диковинки распакованы, тщательно очищены от пыли и возвращены в свои обертки и коробки, а дом и сад приведены в идеальный порядок. Эта работа, если выполнять ее тщательно, занимает около недели. Когда все закончено, вплоть до окончательного очищения путем выбивания всего в доме свежим бамбуком, наступает время игр, празднеств и собы. В старых домах даймё, где было занято большое количество мужчин и женщин и где женские покои находились в отдельной части дома, считалось большой шуткой поймать мужчину на женской половине в любое время между окончанием уборки и началом нового года. Нарушителя тут же хватали и взваливали на плечи женщины, которые с триумфом носили его по дому, в конце концов возвращая в его собственные покои. Если им удавалось поймать главного управляющего, они пели, нося его по дому:—

"This is the great pillar of the house!

May he be happy till the stone foundations rot!"

Неделя после уборки дома посвящается приготовлению еды для праздника. Самым характерным из этого является моти, своего рода клецки из риса, приготовленного на пару и растолченного, приготовление которых — настолько сложный и длительный процесс, что за него не берутся без особой необходимости. Это настолько характерная праздничная еда Японии, что если вы обнаружите моти в доме друга в любое время, кроме Нового года, вы немедленно спросите, что случилось, и почти наверняка услышите, что это подарок, полученный в честь рождения, свадьбы или другого семейного праздника. Для японских детей это то же самое, что индейка с клюквенным соусом для американских детей: не только наслаждение для вкуса, но и блюдо, сам запах которого возвращает самые радостные события года.

Когда моти приготовлены и отложены в ожидании праздничного дня, необходимо позаботиться об украшении. У каждых ворот воздвигается какой-нибудь символ сезона, пусть даже это будет кусочек сосны, воткнутый в землю, или пучок соломенной веревки, украшенный белой бумагой гохэй. Большие черные ворота, указывающие на дома более состоятельных классов, почти скрыты конструкциями из сосны и бамбука, на которых в качестве украшений используются апельсины, омары, соломенная веревка, соломенная бахрома, белая бумага и изображения богов удачи. Все эти вещи либо эффективны для отпугивания злых духов, либо являются символами удачи. Внутри дома, в токонома, или почетном месте, в лучшей комнате, большие лепешки моти, в количестве двух, трех, пяти или семи, ставятся одна на другую на блюдо, покрытое листьями папоротника, и вся конструкция окружается морскими водорослями.

До наступления нового года способная хозяйка разошлет подарки всем, кто в течение года оказывал услуги ее мужу, детям или ей самой каким-либо образом. О своих слугах она вспомнит, подарив им одежду, что-то будет отправлено слугам друзей, в чьих домах кто-либо из членов семьи часто бывал, и каждый иждивенец, бедный родственник, наемный работник и ребенок работника должен получить подарок, большой или маленький, в зависимости от степени обязательств, чувствуемых дарителем. Лицам более высокого достатка и важности, которым семья благодарна за прошлые одолжения или от которых надеется на что-то в будущем, отправляются подарки, часто совершенно несоразмерные ресурсам дарителей, — метод вложения капитала, который немного рискован, хотя иногда приносит быстрые и щедрые результаты. С другой стороны, все торговцы и рыночные торговцы, снабжающие дом, посылают подарки хозяйке, а часто и главным слугам, и фуросики (платки-узлы), кухонная утварь, пакеты сахара, коробки яиц, сушеная рыба и т. д. стекаются на кухню; в то время как креп, шелк, хлопчатобумажная ткань, деньги, игрушки, диковинки и другие ценности вытекают из гостиной. Все это дарение подарков является тяжелым налогом на силы и ресурсы хозяйки и значительно увеличивает бремя, которое накладывает на нее последний месяц года.

К двадцать пятому или двадцать шестому числу месяца торговцы начинают присылать счета, ибо каждый человек рассчитывает свести все свои счета к последней ночи старого года, и ожидаются и производятся ранние платежи, чтобы все могли начать новый год без долгов. Этот обычай настолько универсален, что человек, который в последний момент обнаруживает, что не может погасить все свои долги, скорее всего, предложит свое имущество за бесценок, чтобы получить необходимые наличные. Для любого, у кого есть наличные деньги, в японских магазинах в последнюю неделю года можно встретить необычайные сделки. В случае, если этот ресурс не помогает, самоубийство остается коротким и почетным выходом из мира, в котором стало слишком трудно жить.

Японская хозяйка, должно быть, чувствует, когда декабрь успешно пройден, как тот янки, который заметил, что если он пережил март, то обычно переживал и остаток года. Празднование января, к которому декабрь был одной долгой подготовкой, начинается с восходом новогоднего солнца и продолжается в той или иной форме около двух недель. Почти каждый день имеет свою особую еду и свою особую праздничную обязанность. В первые три дня все носят самую лучшую одежду из гардероба, затем до седьмого — вторую по качеству, а с седьмого до конца месяца необходимо носить новую одежду, хотя и не самую лучшую. В течение первых семи дней каждый человек в Японии должен нанести визиты всем своим друзьям и знакомым, но женщинам, вероятно, из уважения к многочисленным обязанностям, которые возлагает на них праздничный сезон, дается время до марта, чтобы закончить свои новогодние визиты.

Улицы городов и даже маленьких деревень полны жизни и интереса в течение недели или двух. Курумая в своих новых зимних ливреях возят отцов, матерей и счастливых детей. Всевозможные ряженые, музыканты и танцоры ходят из дома в дом в поисках заработка. Мандзай, которые с танцами, песнями и странными гримасами берутся изгнать из вашего дома на новый год всех чертей, которые могли там обитать до сих пор, являются особой чертой этого сезона. В каждом саду и на общественных улицах маленькие девочки, чьи лица свежепокрыты белой краской, блестящие черные волосы недавно уложены, а кимоно с крылатыми рукавами ослепляют множеством цветов, играют в бадминтон, подбрасывают маленькие мешочки, наполовину наполненные рисом, или хлопают по мячам, обмотанным блестящим шелком, под аккомпанемент странного маленького песнопения. Для мальчиков есть воздушные змеи разных форм и цветов или волчки, которые они крутят под ногами у каждого, прекрасно зная, что в Японии никто не бывает слишком занят, чтобы не уступить место детской забаве. Сами лошади — маленькие, лохматые, злобные звери, которые тащат огромные грузы с громким фырканьем и попытками укусить своих хозяев, — украшены яркими лентами, достигающими почти земли, на концах которых звенят колокольчики. Праздничный сезон закрывается пятнадцатого и шестнадцатого числа посещением храма Эмма, бога ада, и выходным днем для всех учеников.

После новогоднего праздника, пожалуй, самым важным праздником японского года является О-бон, Праздник мертвых. В своем нынешнем виде это буддийский институт, но по духу он настолько точно соответствовал древним японским представлениям о вкусах и привычках усопших духов, что просто вытеснил старые синтоистские праздники мертвых, и сегодня трудно определить, является ли его соблюдение более буддийским или синтоистским по своему характеру. Чтобы найти церемонии О-бон в их наиболее совершенной форме, сейчас необходимо отправиться в более отдаленные деревенские поселения, ибо, хотя даже в Токио этот праздник остается одним из самых важных в году, он кажется более самобытным в маленькой деревне, где все старые формы еще сохраняются.

В Токио трехдневный праздник соблюдается по новому календарю и приходится на четырнадцатое, пятнадцатое и шестнадцатое июля. На О-бон, как и в новогоднее время, принято улаживать все обязательства путем общего дарения подарков. Это, хотя и не такое важное дело, как в начале года, все же является серьезным налогом на время, кошелек и память жены и матери в любой большой семье. В это время, как и на Новый год, необходимо приготовить моти или какое-то другое праздничное блюдо, но на этом сходство между двумя событиями заканчивается. В соответствии со своим характером праздника усопших духов, соблюдение О-бон является сугубо религиозным. Двенадцатого числа семья отправляется на кладбище, чтобы очистить и привести в порядок могилы и надгробия, чтобы возвращающиеся духи могли найти все должным образом ухоженным. Перед каждым камнем ставят свежую воду и цветы, а иногда рис и свежие овощи. Дома центральное место в церемониях занимают таблички предков в буддийском алтаре (буцудан). Перед алтарем тринадцатого числа размещаются подношения еды любого вида, которую можно приготовить без рыбы или мяса. Большие шары моти, саке, цветы и отборные новые сорта овощей являются подходящими подношениями. Все со вкусом расставлено, лампы тщательно зажигаются каждую ночь, и перед алтарем проводятся специальные службы. Считается, что в течение трех дней праздника души умерших посещают свои старые места обитания и нуждаются в свете, еде и всех удобствах, которые могут им уделить их потомки. Каждый дом украшен фонарями, чтобы духи могли найти дорогу. Именно из-за этого обычая праздник часто называют иностранцами Праздником фонарей.

Как я уже говорила, в Токио и других модернизированных местах этот праздник не виден во всей своей красе. Только мягкое свечение фонарей, раскачивающихся у каждого дома, и украшения на кладбищах и у домашних алтарей указывают путешественнику, что происходит что-то необычное. Но в сельских районах дело обстоит совсем иначе, и приветствие, развлечение и надлежащее прощание с посещающими духами составляют все занятие общины в течение трех дней. Обычно время для сельского празднования — середина августа. Двенадцатого числа группы детей с красными фонарями маршируют с песнями через деревню по пути на кладбище, где происходит ежегодная уборка. В ту ночь костры на кладбище и перед домами освещают путь странникам. Затем в течение трех ночей вся молодежь деревни собирается во дворе храма в гротескных маскировках и с полотенцами на лицах и танцует всю ночь напролет при лунном свете под примитивную музыку, создаваемую барабаном и монотонным пением самих танцоров. Эти три танцевальные ночи — главное событие года для молодых крестьян, ибо это единственное время, когда лица обоих полов встречаются вместе в социальной обстановке, и этого долго ждут и наслаждаются этим чрезвычайно. В последние годы правительство, опасаясь злоупотреблений, возникающих из-за этого исключительного социального события, пыталось подавить танцы, но они продолжаются с полной силой по всей сельской Японии, хотя и проводятся с большей пристойностью, чем раньше, из-за постоянного страха перед вмешательством полиции. Цель танца — развлечь духов предков, которых нужно представлять себе парящими на заднем плане и с одобрением наблюдающими за выходками своих потомков.

Другие развлечения происходят в деревне по вечерам О-бон. На летнем курорте у каждого владельца отеля будет профессиональный рассказчик, компания музыкантов или другое развлечение, на которое приглашаются гости отеля и на которое столько жителей деревни, сколько может втиснуться в открытые фасады домов, пялятся, пока танцевальный барабан во дворе храма не потянет их ноги в том направлении. А затем, в последнюю ночь праздника, костры снова зажигаются у каждого дома, чтобы духи могли благополучно найти путь обратно в ту землю, откуда они пришли, и не оставались преследовать своих потомков в неподобающее время.

Ни один рассказ о жизни в японском доме не был бы полным без небольшого места, посвященного особым радостям маленького мальчика. Хотя эта книга в основном касается женских забот, маленький мальчик в Японии, как и в Америке, — это жизнь и веселье дома, и нельзя не заметить его моменты превосходного наслаждения. Он правит домом, своей матерью, бабушкой и сестрами в любое время, и его активность и предприимчивость обеспечивают ему хорошую долю в любом веселье, которое происходит; но есть определенные сезоны, которые обращаются к мальчишескому сердцу с особым посланием и в которых он является центральной фигурой.

Как Праздник кукол — для девочек, так и Праздник флагов — для мальчиков, их собственный особый день, отведенный для них из всего года. Он приходится на пятый день пятого месяца (теперь пятое мая), и задолго до его наступления магазины пестрят всевозможными заманчивыми игрушками, а в каждом дворе поднимается большой бамбуковый шест, с которого, когда придет время, будет развеваться огромный карп, его тело надуто сильным весенним ветром, его огромный рот широко открыт, а глаза ужасающе сверкают, когда он пробивается против воздушных потоков. Иногда во дворе бывает полдюжины таких шестов — знаки того, что семья благословлена многими мальчиками или что путь к ее сердцу лежит через подарки игрушек ее сыну и наследнику. Когда наконец наступает великий день, праздник в доме проводится почти так же, как Праздник кукол. Те же покрытые красным полки, те же подношения еды и питья; но вместо безмятежных изображений Императора и Императрицы и пяти придворных музыкантов, предметов домашнего обихода и туалетных принадлежностей, здесь есть чучела героев истории и фольклора: Дзингу, воительница-Императрица; Такэноути, ее седовласый премьер-министр, держащий на руках ее сына, младенца-бога войны; Бэнкэй, великан-слуга Ёсицунэ; сам Ёсицунэ, изумительный фехтовальщик и полководец; Кинтаро, толстый, волосатый, красный мальчик, который родился и вырос в горах и даже в младенчестве сражался с медведями; Сёки-сама, сильный человек, который мог победить они; — вот некоторые из персонажей, которых можно найти на полках на празднике мальчиков. За каждой фигурой стоит флаг с гербом героя, которого она представляет, а перед ними расставлены всевозможные виды оружия в миниатюре. Предлагаемая еда — это моти, завернутые в дубовые листья, потому что дуб среди деревьев — то же, что карп среди рыб, эмблема силы и выносливости. Цветок этого дня — ирис или флаг, из-за его мечевидных листьев, отсюда и название Сёбу-мацури, праздник ириса или флага.

Еще один праздник, который, хотя и не был основан для мальчиков, по-видимому, был принят ими как великое событие, — это то, что известно как день рождения Будды, празднуемый восьмого апреля. В этот день в каждом буддийском храме воздвигается временная платформа, крыша которой покрыта цветами. На этой платформе, в большой кадушке, наполненной лакричным чаем, устанавливается небольшое изображение младенца Будды. Сюда стекаются маленькие мальчики с бамбуковыми ковшами и проводят день, зачерпывая чай и поливая им изображение, а затем разливая его в маленькие бамбуковые ведерки. Этот лакричный чай благодаря контакту с изображением приобретает чудодейственные целебные свойства, и верующие, сделав подношения деньгами, завернутыми в белую бумагу, уносят маленькие ведерки. Чай полезен для глаз и горла, и если немного его использовать при смешивании чернил, а затем, написав этими чернилами амулет, поместить его в доме, это отпугнет всех паразитов. Нелегко понять, в чем именно заключается очарование этого праздника для мальчиков, но мне сказали, что многим из них он нравится даже больше, чем их собственный специально назначенный день.

Но из всех радостей, которые приходят в году, ничто не сравнится по радостному возбуждению с великим мацури приходского храма. По крайней мере, за неделю до этого в каждом доме и магазине вдоль улицы происходит достаточно интересных вещей, чтобы держать каждого маленького мальчика в приходе в напряжении с утра до ночи. Вот фонари, которые делаются с моном богов с одной стороны и восходящим солнцем японского флага с другой. Там воздвигается танцевальная платформа, и на каждой стадии своего развития она кишит активными подростками, которые взбираются на ее столбы, делают сальто на платформе и сидят рядами на ее краю, свесив голые ноги высоко над головами прохожих; а когда все готово и установлены барабаны, они по очереди весь день и до глубокой ночи поддерживают их работу. Затем есть даси, или платформы, на одну из которых каждая улица в приходе тратит свои деньги и изобретательность. Как мальчики преследуют магазины, в которых они делаются! Как они наблюдают за чудесными превращениями бумаги в цветы, а бамбука и хлопчатобумажной ткани в морские волны, или стены замков, или монстров земли, моря или воздуха! Как они болтают, извиваются, толкаются и ерзают, чтобы занять передние места, когда наконец великие машины строятся на открытой улице, чудесные сооружения воздвигаются на них, а на самом верху героические фигуры известных мифологических или исторических персонажей возвышаются величественно в развевающихся одеждах! Затем, когда черные быки, блистающие в ошейниках и недоуздках из красной веревки, запрягаются в триумфальную колесницу и конструкция медленно движется по кричащей улице, как мальчики заползают в каждый стык и щель даси, как они свисают с каждой балки, как они кричат спереди и сзади в чистом упоении радости! И наконец, когда формируется процессия, и с фантастически одетыми мужчинами, марширующими впереди, и дикоглазыми певцами, кричащими прямо за ними, с танцующими девушками на движущихся платформах и жонглерами и акробатами на самих даси, двадцать или более праздничных машин движутся с частыми остановками к храму, чтобы сопровождать священные символы в их ежегодном паломничестве через приход, кто так шумен или так вездесущ, как эти самые пулеголовые, в синих халатах мальчики? Они выскакивают на каждом повороте, сочатся из каждой поры процессии и наслаждаются, как только мальчики могут наслаждаться, шумом и путаницей, варварским великолепием, танцами и кувырканьем, мимикой и барабанным боем, мучительными воплями певцов, звоном железных колец посохов маршалов, хлопаньем больших деревянных трещоток, которые отсчитывают движение и остановки зрелища.

Лучше всего, пожалуй, вечер, когда улицы, освещенные множеством фонарей, заполнены толпами отдыхающих — то останавливающихся, чтобы поглазеть в какой-нибудь магазин, где верующий поклонник установил красивый алтарь, выставил моти и другие подношения перед каким-нибудь изображением, или устроил ландшафтный сад в коробке, или сконструировал процессию мацури, только что входящую во двор миниатюрного храма; то торгующихся с вездесущими владельцами киосков за фонари, пирожные или шпильки, чтобы принести их домой друзьям. Внезапно раздается радостный, ритмичный крик многих взволнованных мальчишеских голосов, сверкают квадратные красные фонари, вихрь и рывок сквозь толпу. Теперь самое время убраться с дороги, ибо мальчики двигаются быстро и слишком взволнованы, чтобы сворачивать ради чего-либо. Они приближаются резкой рысью, каждая маленькая круглая голова обвязана повязкой из сине-белого полотенца, каждое гибкое, активное тело более или менее покрыто сине-белым халатом, все кричат в унисон и несут на плечах миниатюрный даси, сделанный чаще всего из бочки из-под саке, установленной на раме и украшенной фонарями и белой бумагой. Они прорываются сквозь толпу, которая быстро расступается при их приближении, пока темп, вес их ноши и неистовые крики не истощают их дыхание. Затем они ныряют на боковую улицу, отдыхают несколько минут, собираются с силами и снова бросаются в толпу. Должно быть, в приходе есть довольно уставшие маленькие мальчики, когда веселье заканчивается, ибо эти представления продолжаются до глубокой ночи; но для абсолютного и совершенного наслаждения нет ничего, что я видела до сих пор, что, как мне кажется, сравнилось бы с удовольствием, которое японский мальчик получает от мацури. Стоит того, чтобы устать!

В этой работе нет места для более подробной картины жизни в японском доме. В этой главе сказано достаточно, чтобы показать, что она состоит из множества мелочей — забот, печалей и удовольствий — точно так же, как жизнь в любом американском доме, и именно мелочи, о которых мы заботимся, создают единство семьи, нации, а также единство человечества, если мы только сможем понять друг друга.

ГЛАВА XIII. ДЕСЯТЬ ЛЕТ ПРОГРЕССА.

Женский вопрос в Японии в настоящий момент является предметом большого внимания. В умах даже более консервативных мужчин существует беспокойное чувство, что некоторые изменения в статусе женщины неизбежны, если нация хочет сохранить темп, который она сама себе задала. Японские женщины прошлого и настоящего точно соответствуют положению, отведенному им в обществе, и любая попытка изменить их, не меняя их статуса, приводит лишь к тому, что квадратные колышки пытаются вставить в круглые отверстия. Если колышки в будущем должны быть квадратными, отверстия должны быть расширены и подогнаны под них. Японская женщина не нуждается в изменениях, если только ее место в жизни каким-то образом не расширится, но, с другой стороны, она не может заполнить большее пространство без дополнительного обучения. Мужчины Новой Японии, которым мнения и обычаи западного мира становятся с каждым днем все более знакомыми, хотя во многих случаях они содрогаются от мысли, что их женщины когда-нибудь могут стать похожими на самоуверенных, полумужских женщин Запада, проявляют растущую склонность к неудовлетворенности малостью и узостью жизни своих жен и дочерей — растущую веру в то, что более образованные женщины создали бы лучшие дома и что идеальный дом Европы и Америки является продуктом более развитой цивилизации, чем японская. Неохотно во многих случаях, но все же почти повсеместно признается, что в интересах домов и ради будущих поколений необходимо что-то сделать, чтобы продвинуть женщин вперед к положению, более гармонирующему с тем, к чему нация стремится в других направлениях. Это желание проявляется в индивидуальных усилиях по улучшению образования дочерей, подающих исключительные надежды, и в общих усилиях по улучшению положения женщин. Состоятельные отцы готовы тратить больше денег на образование своих дочерей, отправлять их за границу, если это возможно, для завершения обучения или откладывать время замужества, чтобы планы на высшее образование могли быть осуществлены. Там, где десять лет назад число женщин, обучавшихся за границей, можно было пересчитать по пальцам одной руки, сейчас только в одном Токио их в три-четыре раза больше. Еще одним признаком времени является тот факт, что мужья, отправляющиеся за границу по делам или ради удовольствия, более склонны брать с собой своих жен, даже если это всего на несколько месяцев. Сейчас во всех крупных городах можно найти женщин, которые провели более или менее продолжительное время в какой-либо иностранной стране, чьи умы были открыты, а горизонты расширены контактом с новыми идеями. Все это не может не иметь своего эффекта, рано или поздно, на страну в целом.

Усилия по улучшению положения женщин в целом можно разделить на четыре класса: посредством законодательства, образования, через прессу и с помощью обществ взаимного совершенствования.

О недавнем законодательстве, касающемся брака и развода, и его влиянии на семью я говорила в предыдущей главе. Последние статистические данные показывают, что, хотя до принятия новых законов на каждые три брака приходился один развод, теперь они сократились до одного на пять. Однако следует сказать, что закон все еще несколько опережает общественное мнение. Хотя шансы на прочность брака сейчас выше, чем до вступления в силу нового кодекса, обычай все еще сильнее закона, и брак слишком часто является временным соглашением. Во многих случаях жена мало или ничего не знает о своих новых правах, и даже когда она знает, у нее редко хватает самоуверенности, чтобы отстаивать их, но она кротко подчиняется диктату тех, кого она обязана по обычаю, если не по закону, уважать и слушаться без вопросов. Но тот факт, что законы были фактически улучшены, означает в такой стране, как Япония, где правительство является формирователем общественного мнения, что обычай когда-нибудь будет соответствовать закону.

В вопросе владения собственностью женщины по новому кодексу довольно независимы. Как я уже заявляла, ожидается, что каждая женщина в Японии станет женой, и, по правде говоря, число незамужних женщин настолько мало, что о них едва ли стоит упоминать. Жены по японскому закону делятся на два класса: жена, которая входит в семью мужа, и жена, чей муж становится членом ее семьи. В последнем случае жена является главой семьи, несет ответственность за долги семьи и имеет право использовать имущество мужа и получать от него прибыль. В первом случае (и, как я уже заявляла, подавляющее большинство жен входят в семьи своих мужей) муж несет ответственность и, следовательно, имеет право использовать имущество своей жены и получать от него прибыль. Во всех случаях, если муж физически или умственно не пригоден, он управляет богатством своей жены. В случае нетрудоспособности мужа женщина сама заботится о своем имуществе. Жена может через обращение в суд заставить мужа предоставить обеспечение за имущество, которое она ему доверила; и она может с согласия мужа заниматься независимым бизнесом. Имущество, которое она таким образом приобретает, является ее собственным, а не мужа. Любое имущество в семье, право собственности на которое не установлено полностью, принадлежит главе семьи, будь то мужчина или женщина. Таким образом, мы видим, что закон Японии полностью признает право замужних женщин владеть собственностью, хотя только в исключительных случаях им разрешается управление своими собственными владениями. Закон также рассматривает жену в домашних делах как агента своего мужа.

На практике нередко жена управляет всем доходом семьи, получая его от мужа и действуя как его казначей. Собственные заработки жены редко отдаются мужу, и ее положение является положением полной независимости в распоряжении всем, что она добавляет к семейному доходу. Но если жена привносит в семью при замужестве имущество, которое переходит под управление мужа, велика вероятность того, что, если не произойдет развода, она никогда не предъявит никаких претензий на основной капитал или не будет больше думать о нем как о своем собственном. Хотя ее муж не может фактически распорядиться им без ее согласия, она почти наверняка даст свое согласие, если он попросит, и он может делать с ним почти все, что захочет. Таким образом, мы видим, что тенденция заключается в том, чтобы передать управление доходом, как часть управления домашним хозяйством, женщине, а распоряжение основным капиталом, как часть внешнего бизнеса, оставить на попечение мужчины. Эта система семейных финансов кажется не такой уж отличной от обычной практики в бережливых и хорошо управляемых домах в Америке и показывает, что дух взаимного доверия между мужем и женой присущ Японии так же, как и западным странам. В результате моих собственных наблюдений в ряде домов я бы сказала, что суждению жены в денежных вопросах в Японии доверяют не меньше, чем в Америке, и что, по крайней мере в этом одном отношении, ее место в доме является таким же ответственным, как место западной хозяйки. Можно привести один пример женщины, чьи деловые способности настолько хорошо известны, что она имеет национальную репутацию. По рождению член семьи, которая примечательна своим успехом во всех финансовых начинаниях, она унаследовала большую часть семейной характеристики и ей приписывают личное управление крупным банком, а также другими успешными деловыми предприятиями. Имя ее мужа, а не ее собственное, фигурирует в проспектах и газетах, но если слухи не очень далеки от истины, она является деловым человеком семьи, и ее здравый смысл и хорошее суждение создали состояние, которое является их общим достоянием.

В системе образования Японии школы для девочек предоставляются правительством, но в схему не включено никаких положений об обучении более продвинутом, чем в средних школах для мальчиков, за единственным исключением Высшей нормальной школы в Токио, в которой ограниченное число молодых женщин обучается для занятия должностей учителей в обычных нормальных школах для девочек. Цитируя Ежегодный отчет Министра образования за 1898 год, последний, к которому у меня есть доступ: «Высшие женские школы — это учреждения, предназначенные для обучения таким высшим предметам общего образования, которые необходимы для женщин». Это показывает с достаточной полнотой идею, которая доминирует во всех правительственных и многих частных усилиях по образованию женщин в Японии. Школы должны преподавать просто такие предметы, которые необходимы для женщин; все остальное было бы излишним, возможно, опасным. Мысль о женщинах как об индивидуумах, с умами и душами, которые нужно тренировать и развивать до их высших возможностей, все еще несколько чужда уму среднего японского мужчины. Вместо этого существует идея, что женщин нужно обучать таким предметам, которые необходимы для правильного понимания их обязанностей как жен и матерей. Но если Япония сегодня находится там, где Англия и Америка были в первой половине девятнадцатого века, страна определенно движется вперед, как показывают статистические данные в отношении образования за три последовательных года: 1896, 1897 и 1898. Прилагаются большие усилия для увеличения посещаемости девочками обычных школ, и с обнадеживающими результатами.

По мере продвижения в высшие школы разрыв в численности между двумя полами становится больше. В детских садах посещаемость девочек почти равна посещаемости мальчиков; в начальных школах на трех мальчиков приходится две девочки; в высших начальных школах — семь мальчиков на двух девочек. В средних школах для мальчиков, которые по уровню эквивалентны средним школам для девочек, на каждые две девочки в средних школах приходится четырнадцать мальчиков, проходящих обучение. В ученических и технических школах на каждые две женщины приходится пятнадцать мужчин. Даже нормальные школы, которые в нашей собственной стране почти полностью отданы женщинам, в Японии имеют шесть студентов-мужчин на каждую студентку. «Специальные школы», в основном профессиональные, имеют на 11 069 мужчин 73 женщины, все зачислены в частные школы и, по-видимому, проходят медицинские курсы. За пределами этой точки женщинам не предлагается никаких возможностей. В высших школах, эквивалентных колледжским и аспирантским курсам, предоставляемым университетами в Америке, 7 224 молодых человека получают возможности, которые женщины должны ехать получать за границу.

Эти цифры, как я уже сказала, за 1898 год. В 1901 году хорошо начались два обнадеживающих движения. Одно из них — открытие учреждения под названием «Женский университет», финансируемого и поддерживаемого японцами благодаря энергичным усилиям г-на Дзинзо Нарусэ, видного христианина, который провел некоторое время в Америке. При его открытии пятьсот девушек были рады поступить, но из них очень немногие готовы к работе на уровне колледжа. Г-н Нарусэ, однако, верит, что со временем он сможет расширить свой колледжский факультет и уменьшить подготовительный, который сейчас составляет почти всю школу. Он пользуется поддержкой и поощрением многих состоятельных и влиятельных японцев, среди них граф Окума, известный прогрессивный государственный деятель. В день открытия школы граф Окума в речи с трибуны сказал, что нация была бы вдвое сильнее, если бы ее женщины были хорошо образованы. Это он назвал «установлением двойного стандарта». Он указал, что Турция, Египет, Персия и Китай были странами, которые пытались обойтись «одинарным стандартом» и которые заметно отстали. Он обратил внимание на тот факт, что в примитивной религии Японии центральной фигурой была Богиня Света, но что, к сожалению для благополучия государства, женщина была постепенно свергнута и низвергнута на низкое место. После рассказа о долге, который Япония имеет перед Китаем за цивилизацию и этическую систему, которые так долго служили ей верой и правдой, ветеран-государственный деятель продолжил, что общество в Японии обезображено злоупотреблениями, которые не поддаются простому исправлению. Единственное эффективное лекарство можно найти в радикальной реформе идеалов семейной жизни, и это может быть достигнуто только путем улучшения статуса женщины — улучшения, которому такие учреждения, как то, что открылось в тот день, будут значительно способствовать.

Эти слова одного из самых уважаемых лидеров японской мысли выражают чувство, которое преобладает по всей Японии в этот тридцать четвертый год Мэйдзи. То, что это действительно движет как правительством, так и народом, показывают слова г-на Кикути, Министра образования, обращенные к Совету провинциальных губернаторов, состоявшемуся в Токио в июне 1901 года. Говоря о прогрессе образования по всей стране, он заявил о своем намерении продвигать работу по среднему образованию для девочек, сказав, что префектура, которая откажется сделать положения для такого образования к 1903 году, может быть принуждена к этому правительством.

Другое обнадеживающее образовательное усилие, на которое я намекала, — это школа, начатая в небольшом масштабе, но с высоким стандартом, японской женщиной, чье имя почти так же хорошо известно в Америке, как и в Японии, как педагогом больших способностей и серьезности цели. После многих лет работы учителем в Школе для благородных девиц, месте большого почета с японской точки зрения, она ушла со своей должности, чтобы осуществить давно лелеемый план. С денежной помощью друзей в Америке она основала школу для подготовки молодых женщин, которые закончили курсы, ранее открытые для них, и которые хотят стать учителями английского языка в правительственных школах. Экзамены на такие должности всегда были открыты для женщин, но из-за трудности в получении надлежащей подготовки мало кто их сдает. С момента своего открытия в сентябре 1900 года школа была переполнена многообещающими ученицами, и небольшие помещения, с которых она начинала, хотя уже однажды расширенные, переполнены до предела. Девушки приходят из правительственных средних школ и из миссионерских школ, и предложенный им курс из трех лет обучения английской литературе, сочинению, переводу и методам преподавания оказался сильным притяжением. В знак признания, возможно, этого усилия от имени своих соотечественниц, безусловно, ее положения во главе своей профессии, эта же женщина в этом году была назначена в экзаменационную комиссию для правительственных экзаменов по английскому языку, честь, никогда ранее не оказываемая представителю ее пола, — само по себе знак изменения в мышлении, которое совершили последние несколько лет.

Не приходится сомневаться, что образование женщин движется вперед, подталкиваемое ведущими деятелями страны и подкрепляемое искренними усилиями самих женщин. Оно все еще значительно отстает от образования, предлагаемого мужчинам, а идеал большинства его сторонников ограничен чисто утилитарными целями; но пока оно движется вперед, а не назад, и пока годы работы показывают рост числа женщин, подготовленных к тому, чтобы соответствовать меняющимся условиям времени, нам следует скорее одобрять, чем критиковать, помня, что проблема эта чрезвычайно сложна и даже самый просвещенный иностранец может видеть лишь малую часть ее трудностей.

В 1901 году печатный станок в Японии стал почти такой же силой, как и в западном мире, и интересно отметить, что среди бесчисленных газет и журналов, издаваемых сейчас в стране, около двадцати или более посвящены исключительно интересам женщин. Конечно, эти женские журналы не претендуют на предоставление высочайшей интеллектуальной пищи, лучшие из них охватывают, пожалуй, тот же круг тем, что и «Женские журналы» в Соединенных Штатах. Они в значительной степени посвящают себя лекциям о морали и манерах, а также наставлениям о том, как лучше выполнять домашние обязанности. Эти журналы по большей части пишутся и редактируются мужчинами, зачастую очень молодыми, и служат скорее для того, чтобы показать, что мужчины желают, чтобы женщины думали и делали, нежели дают какое-либо представление о мыслях самих женщин. Имея совокупный тираж около 40 000 экземпляров, они проникают во многие дома и вносят свой вклад, по крайней мере, в общее просвещение и оживление женского ума, что так заметно в современной Японии. Что касается общего чтения японских женщин, получивших новое образование, то мои собственные наблюдения позволяют мне полагать, что они хорошо осведомлены о том, что происходит в их собственной стране, и о внешнем мире, насколько он затрагивает их страну; но их интерес к миру в целом меньше, чем у американских женщин, и лишь в исключительных случаях их сильно заботят высказывания или поступки иностранцев. В этом отношении они сильно отличаются от мужчин, чьи умы постоянно тянутся к новому, чтобы привить его к старой цивилизации.

Во всем списке публикаций по женскому вопросу в Японии не выходило ничего, что могло бы сравниться по откровенности и радикальности суждений с книгой, опубликованной год или два назад господином Фукудзавой, самым влиятельным учителем, которого видела Япония в эту эпоху просвещения. Она состоит из двух частей: первая — это атака, проведенная с большим мастерством и юмором на «Великое учение для женщин» Кайбары, книгу, которая почти четыреста лет считалась содержащей все, что должна знать женщина. Последняя часть труда господина Фукудзавы представляет собой конструктивное эссе о «Новом великом учении для женщин». Столь революционны чувства, выраженные в книге, что многие японские мужчины колеблются, позволяя своим женам и дочерям читать ее, а по крайней мере в одной современной христианской школе она была исключена из школьной библиотеки как слишком прогрессивная для чтения девушками. Краткий обзор чувств и идей, столь смело изложенных, покажет, насколько позиция японцев далека от позиции американской общественности по женскому вопросу. Мы находим в книге господина Фукудзавы возвышенный идеал, принадлежащий самой передовой современной мысли, но его провозглашение в качестве практического рабочего идеала в Японии было подобно удару грома. Среди менее терпимых народов людей линчевали или сжигали на костре за меньшие отступления от общепринятого кодекса мыслей и морали.

Господин Фукудзава начинает с утверждения, что женщины вполне равны мужчинам и должны занимать равное положение и обладать равным влиянием. Хотя он признает, что работа женщины в мире совершенно отлична от работы мужчины, он утверждает, что она столь же важна и что она должна иметь те же привилегии и права на владение собственностью. Особый упор делается на том, что на муже лежит такое же моральное обязательство чистоты жизни, как и на жене. Он вдается в подробности несчастий, проистекающих из наложничества, ставя долг мужа в этом отношении наравне с долгом жены хранить целомудрие, и поскольку это, наряду с послушанием, является добродетелью из добродетелей для японской жены, его аргумент настолько силен, насколько это вообще возможно. Он настаивает на том, что женщины должны требовать от своих мужей и семей как права те же привилегии и возможности, которые имеют мужчины в обществе.

Такие чувства являются само собой разумеющимися в Америке, и их придерживались немногие передовые мыслители в Японии, но никто до сих пор не осмеливался столь энергично и позитивно, с аргументами, которые так близки к реальности, попытаться разорвать цепь обычаев, удерживающую женщин как низших существ. Кайбара говорит, что если женщина обнаружит, что ее муж поступает неправильно, она должна мягко умолять его, выбирая время, когда он наиболее склонен слушать. Если он отказывается, она не должна настаивать на том, чтобы он выслушал ее, а подождать, пока он сам не захочет слушать, и хотя она может попытаться два или три раза, она никогда не должна злить или раздражать его. Фукудзава говорит, что если это применимо к женщине, то должно быть применимо и к мужчине — то есть, если мужчина обнаруживает, что его жена неверна, он должен ждать случая, когда она в хорошем настроении, прежде чем упрекать ее. Фукудзава также проливает новый свет на долг мужей и отцов перед своими женами и детьми в другом отношении. Он говорит, что ни один мужчина не должен позволять, чтобы вся ответственность за счастье дома ложилась на его жену; что мужчина ответственен за мир в доме так же, как и женщина. Этот взгляд на дело совершенно нов для Японии, так как ответственность за несчастливый дом, как нечто само собой разумеющееся, возлагается на жену. Долг жены перед родителями мужа также рассматривается в такой же революционной манере. Стоит ли удивляться, что многие мужчины боятся влияния такой книги на своих кротких, покорных жен? В этой связи, однако, интересно отметить, что на недавней синтоистской свадьбе, после религиозной церемонии, которая сама по себе знаменует большой шаг вперед в японском идеале брака, священник, соединивший пару, преподнес невесте по экземпляру книг Кайбары и Фукудзавы, возможно, с целью дать ей возможность выбрать между старым стилем и новым, возможно, чтобы она могла наставлять своего мужа по книге Фукудзавы, в то же время сама практикуя освященные веками заповеди Кайбары.

Одной из черт времени в Токио, которая, возможно, заслуживает мимолетного внимания, является тенденция женщин объединяться в общества и клубы для достижения какой-либо общей цели. Из этих женских клубов большая часть, возможно, является образовательными, члены которых встречаются раз в месяц или раз в две недели, чтобы послушать лекцию на какую-либо тему, помогающую им идти в ногу со временем. Существует также патриотическое общество, которое занимается сбором денег для отправки припасов солдатам на фронт, или для вдов и сирот солдат, или для помощи какому-либо другому патриотическому начинанию. Есть также общества для общей благотворительности или для помощи в ведении работы какого-либо одного учреждения. Взгляд на списки членов этих ассоциаций показывает, что движущей силой почти во всех случаях является одна и та же группа искренних, образованных женщин, которые таким образом и бесчисленными другими способами делают все возможное, чтобы расширить горизонты своих соотечественниц и вывести их к более широкой жизни. Вероятно, это верно и для других городов, в которых заметно движение женщин в клубы и общества.

Именно когда активные женщины нового образа мыслей, чьи жизни и мысли посвящены труду и стремлениям, а не пассивному подчинению и самоотречению старых дней, внезапно оказываются в окружении тридцатилетней давности, перемена условий становится наиболее очевидной. Я не могу придумать лучшего способа проиллюстрировать это, чем рассказать историю одной из моих японских подруг и ее визита к родственникам мужа в далекий провинциальный город. Дама, рассказавшая мне эту историю, — энергичная, способная молодая замужняя женщина, воспитанная на современный лад, которая провела большую часть своей счастливой супружеской жизни, около пятнадцати или шестнадцати лет, полностью в Токио, за исключением годового визита в Америку. Она больше похожа на многих добросердечных, сильных, энергичных молодых американских женщин, чем на японскую леди старого времени, изображенную на этих страницах. Она встает каждое утро в пять, следит за каждой деталью своего домашнего хозяйства, внимательно и с образованным здравым смыслом следит за своей семьей маленьких детей, верит в хорошую пищу, свежий воздух и физические упражнения как для мальчиков, так и для девочек, и является отзывчивым другом и хорошей соседкой, полностью выполняя ту роль работы и влияния, в которой она находится. Ее муж — успешный деловой человек, которого частые путешествия через Тихий океан сделали совершенно космополитичным, и их дети привыкли к свободе от условных ограничений и здоровой диете и режиму, которых старая Япония никогда не знала.

В прошлом году план провести лето с родственниками мужа, который давно задумывался, был фактически осуществлен, и вся семья переселилась в провинциальный город, из которого происходил муж. Пожилая мать, джентльмен старого типа, была рада встретить и развлечь свою невестку и внуков и делала все возможное, со всей старомодной вежливостью, чтобы сделать визит приятным. Дом был чистым и просторным, татами мягкими и белыми, поклоны самыми низкими, голоса и речь самыми вежливыми, какие только могла предоставить Япония, но здоровые, беспокойные дети находили условные ограничения утомительными, а старомодная диета из риса и солений, почти без изменений с утра до ночи и с недели на неделю, была совсем не похожа на обильный стол, к которому они привыкли. Молодая женщина не могла критиковать порядки своей свекрови, но и не могла видеть, как ее дети худеют и бледнеют на ее глазах. Она посоветовалась с мужем, которому, в соответствии с античными представлениями о приличиях, еду подавали в другое время и в другой комнате, чем его жене и семье. К его еде мать всегда добавляла различные деликатесы, которые ее старомодный спартанский дух не позволял ей поставить перед невесткой и внуками. Для нее было бы совершенно противно ее представлениям о ранге и этикете вносить какие-либо изменения в свой обычный рацион для них. Поскольку сын уже предоставлял средства для содержания дома своей матери, ему пришло в голову, что он мог бы увеличить ее содержание под предлогом того, что ее летние расходы должны быть большими из-за такого значительного пополнения ее домохозяйства. Но пожилая леди была уверена, что ничего больше не нужно, и не хотела обременять своего сына какими-либо большими расходами, и ее нельзя было убедить принять предложенное увеличение.

Была предпринята еще одна попытка прожить на скудном рационе, но младший мальчик заболел и его пришлось отвезти в больницу, и мать решила, что нужно что-то делать, если вся семья не хочет последовать за ним. Ей пришла счастливая мысль купить что-то, что стало бы дополнением к их скудному меню, и преподнести это как подарок своей свекрови. Теперь подарок в Японии никогда не может быть отвергнут, поэтому молодой женщине показалось, что она нашла способ избежать своих трудностей. Конечно, подарок был принят с большой благодарностью и выражениями недостойности, и когда наступило время еды, каждый член семьи обнаружил бесконечно малое количество деликатеса на маленькой тарелке рядом с собой. Но как только еда закончилась, милая пожилая леди, которая благодаря строгой экономии сумела оставить большую часть подарка нетронутой, разослала всем соседям подарки из того, что предназначалось для кормления голодных детей дома. Эксперимент повторялся снова и снова, но всегда с тем же результатом. Никакой подарок нельзя было оставить только для семейного использования. Из всего, кроме самых необходимых вещей, большая часть должна была быть разослана в качестве подарков другим.

Наконец, муж и жена посовещались, чтобы решить, какой курс действий, не задевая чувств пожилой леди, обеспечит достаточное питание для детей, и немедленно начали серию пикников на весь день по известным местам в окрестностях — пикников, которые всегда включали хорошую еду в каком-нибудь хорошо содержащемся ресторане перед возвращением к старомодному рациону дома бабушки. Таким образом, лето прошло без дальнейших болезней, хотя бедная мать по возвращении в Токио провела несколько недель в постели — из-за голода, беспокойства и усилий героически, с улыбающимся лицом, переносить тяжелую жизнь и скудный рацион, которые были жизнью и рационом большей части Японии еще несколько лет назад.

В переменах, которые произошли за последние несколько лет, пожалуй, нет ничего более поразительного, чем новые возможности для работы, которые Япония теперь предлагает женщинам. Рост системы государственных школ создал спрос на женщин в качестве учителей, который неуклонно растет. Хотя в педагогических училищах доля женщин по отношению к мужчинам все еще составляет только один к шести, и хотя преподавание, даже в начальных школах, еще не находится в основном в женских руках, как у нас, все же есть хороший показатель женщин, занятых в качестве учителей. Из цифр школьного отчета 1898 года мы находим более 10 000 женщин в качестве учителей и помощников в государственных и частных школах. Профессия медсестры, которая десять лет назад только открывалась, уже привлекла многих женщин в свои ряды. Только в больницах Красного Креста в этом году почти тысяча медсестер проходят курс, и тысяча выпускниц, разбросанных по всей стране, готовы ответить на призыв общества в трудную минуту, в то же время практикуя свою профессию, где бы они ни оказались. Качество выпускниц Красного Креста было проверено уже в двух войнах, и они проявляют солдатские добродетели своей нации, а также более женственные качества нежности и мягкости; и самоуважение, которое сохранило их чистыми и свободными от пятен посреди суровых искушений. Мне невозможно собрать статистику работы, проделанной другими учреждениями по подготовке медсестер, но приведенные выше цифры, я думаю, могут быть удвоены с абсолютной уверенностью при оценке общего числа медсестер, обученных и обучающихся по всей империи.

Рост торговли и промышленности значительно увеличил спрос на женский труд вне дома. В старые времена две самые важные отрасли страны, чай и шелк, в основном осуществлялись женщинами в своих домах, но использование современных машин быстро выводит ткацкие производства из домов и делает женщин и детей фабричными рабочими.

Одним из наиболее заметных последствий этого нового спроса на женский труд является крайняя нехватка слуг. Хотя заработная плата почти вдвое выше, чем десять лет назад, японским хозяйкам сейчас крайне трудно найти слуг, чтобы заменить старых, когда они выбывают из строя, и женщины, которые подают заявления на должности, как правило, гораздо хуже тех, кто приходил в те же семьи выполнять ту же работу десять лет назад.

И в других отношениях женщины учатся занимать новые места в мире. Телефон, который теперь соединяет города, поселки и деревни в Японии, нанимает девушек в больших количествах. В типографиях мы находим женщин за работой, не в качестве наборщиков, а в качестве помощников наборщиков, снующих от кассы к кассе по комнате и выбирающих для наборщика иероглифы, которые ему нужны в работе. Поскольку небольшая типография не может обойтись менее чем четырьмя тысячами знаков, а более крупные могут иметь в несколько раз больше, потребность в сообразительных и быстрых помощниках для каждого наборщика легко признать. Поскольку школы выпускают каждый год больше девушек, подготовленных образованием к выполнению этого вида работы, и поскольку количество газет и других печатных материалов постоянно растет, спрос на этот особый вид труда и его предложение, вероятно, будут пропорционально расти в течение некоторого времени.

Несколько женщин сейчас прокладывают себе путь в качестве репортеров в ежедневных газетах, еще несколько заняты литературной работой. Одной из лучших современных японских романисток была женщина, но она умерла несколько лет назад в столь раннем возрасте, что ее работа была скорее обещанием, чем исполнением. Есть также художницы, которые делают себе имя, а также зарабатывают на жизнь в стране, где искусство настолько распространено, что успех в этой области означает тяжелый труд и особый талант. Несколько молодых женщин содержат себя стенографией, еще несколько — клерками и секретарями в деловых офисах. Пока не будет изобретена пишущая машинка, которая будет писать четыре тысячи знаков, в Японии не будет большого спроса на девушек-машинисток за пределами договорных портов, где несколько из них сейчас работают. Японское правительство обнаружило, как дядя Сэм обнаружил некоторое время назад, что для подсчета бумажных денег пальцы женщин более ловкие, чем пальцы мужчин, и, следовательно, дает работу нескольким женщинам в этой области. Одна железная дорога недавно начала нанимать женщин в качестве продавцов билетов, и три медицинские школы уже выпустили несколько женщин-врачей, хотя все еще сомнительно, есть ли для них большие возможности в стране. Это некоторые из способов, которыми женщины теперь находят возможность обрести немного больше независимости в жизни. Весь вопрос настолько нов, что нет доступной статистики, которая показала бы точный масштаб спроса на труд в этих направлениях, но из моих собственных наблюдений я склонен думать, что в занятиях женщин мало изменений, за исключением окрестностей крупных городов, и что новые профессии пока оказывают очень незначительное влияние на условия в стране в целом.

Невозможно понять реальный прогресс, достигнутый в Японии в улучшении положения женщин, без некоторого рассмотрения влияния, которое христианская мысль и христианские жизни оказали на мысли и жизни современных японцев. Если японские женщины когда-либо будут подняты до уровня возможностей, предоставленных женщинам в христианских странах, это может произойти только через рост христианства в их собственной стране, и по этой причине изучение этого роста уместно для изучения их положения.

Последние десять лет в Японии были обескураживающими для миссионеров во многих отношениях, и нередко можно услышать от менее оптимистичных из них утверждение, что их работа стояла на месте или даже шла назад в течение этого времени. Статистика миссионерских усилий показывает устойчивый, хотя и небольшой, рост числа исповедующих христианство, но если бы суммарным результатом миссионерских усилий было количество обращенных, возможно, было бы сомнительно, не лучше ли было бы направить деньги, потраченные на миссии в Японии, на другие цели. Сейчас в Японии христиан всех сект, протестантов, римских и греко-католиков, 121 000, или около половины одного процента от общей численности населения страны; но влияние этих христиан как лидеров мысли несоизмеримо с их числом. Христиане встречаются в парламенте, в армии и на флоте, в университетах и колледжах, и в редакциях газет, в пропорции, далеко превышающей их долю в общем населении, оказывая свое влияние многими способами для возвышения нации к более высоким моральным идеалам. Доля христианских мужчин и женщин в государственных школах, с которыми я была связана, довольно удивительна. В Высшей нормальной школе, готовящей молодых женщин к тому, чтобы они разъезжались по всей стране в качестве учителей, доля исповедующих христианство среди преподавательского состава поразительна; а в Школе для благородных девиц, которая является такой же консервативной и антииностранной, как любое образовательное учреждение в Японии, есть пять исповедующих христианство среди тридцати пяти учителей. Хотя, с одной стороны, японские христиане не все являются моделями всех добродетелей, хотя у многих из них есть тенденция модифицировать свое христианство так, чтобы приспособить значительное количество мирской мудрости, верно, с другой стороны, что наиболее активные работники в деле филантропии — это люди, которые приняли христианскую веру и которые стремятся со всей искренностью моделировать свои жизни по жизни Иисуса из Назарета. Христианская церковь в Японии сегодня имеет своих героев и своих отступников, и имеет между этими двумя крайностями рядовых, обыденных мужчин и женщин, которые среди частых неудач и посреди многих искушений заставляют имя христианина означать определенный вид жизни и определенный стандарт добродетели, стоящий далеко выше и за пределами жизней и стандартов их соотечественников. Во многом благодаря им среди нехристианских японцев растет христианское общественное мнение. Люди сегодня, которые не имеют особых склонностей к христианству, качают головами по поводу пороков и грехов, которые еще несколько лет назад даже не считались неправильными. Много говорят о росте моральной деградации в стране, но на самом деле стандарты добродетели никогда не были такими высокими с момента открытия Японии, как сегодня: просто христианская мысль поднесла зеркало к нехристианскому обществу, в котором оно видит слишком ясно свои собственные недостатки. По моему мнению, нет более обнадеживающего знака времени, чем растущее разочарование в нынешнем состоянии морали. Когда к этому добавляется неуклонно растущее уважение к честности и силе характера христианских мужчин и женщин, это должно означать, что было произведено большое и длительное впечатление. Сегодня банки, деловые офисы и другие места, требующие надежных клерков и сотрудников, предпочитают, при прочих равных условиях, христианских молодых людей, ибо общеизвестно, что они более достойны доверия, чем большинство претендентов на такие места.

Один пример этой повышенной моральной чувствительности можно привести в недавних успешных усилиях по ограничению власти владельцев борделей над их жертвами и виртуальными рабынями, дзёро, или лицензированными проститутками. Как я уже говорила в предыдущей главе, женщины, которые ведут этот бизнес в Японии, многие из них, являются невольными жертвами системы, которая позволяет родителям продавать своих детей в жизнь позора; и они вступают в эту жизнь настолько молодыми, что их едва ли можно считать морально ответственными за свое состояние. Даже после того, как фактическая продажа девушек была запрещена императорским указом в 1872 году, покупная цена называлась ссудой родителям девушки, а последующие ссуды на одежду, внесенные в книги заведения, держали несчастных настолько постоянно в долгу перед своими хозяевами, что они никогда не могли избежать рабства, в котором их держали, кроме как через смерть или покупку каким-нибудь влюбленным поклонником. Общественное мнение, хотя и предавалось некоторой сентиментальной жалости к тяжелой доле дзёро, делало мало или ничего, чтобы помочь кому-либо, кто желал помочь им, рассматривая профессию как необходимую и совершенно не заботясь о несправедливости, которой подвергались девушки. Десять или двенадцать лет назад движение, начатое некоторыми видными японскими христианами против дзёроя, провалилось из-за отсутствия общественного мнения за ним. Речи на эту тему были освистаны аудиториями молодых людей, и ничего нельзя было сделать, чтобы помочь даже самым невинным и несчастным из девушек к лучшей жизни. В новом кодексе, возможно, как следствие этого движения, новый закон предусматривал, что дзёро может оставить свое призвание, уведомив полицию. Однако полицейское постановление запрещало любой девушке прекращать свою работу или покидать дом, в котором ее держали, если ее официальное уведомление о прекращении не было заверено владельцем дзёроя, так что своими собственными усилиями она не могла освободиться.

В 1900 году одна из этих девушек в провинциальном городе обратилась к американскому миссионеру за помощью в получении свободы. Благодаря его помощи и помощи его японских помощников ее дело попало в суд, который решил, что контракт, по которому ее держали, противоречит общественному благосостоянию и добрым нравам и что владелец должен поставить свою печать на ее уведомление без учета ее долга. Хотя местная полиция отказалась действовать в этом деле, и хотя миссионер и его помощники подверглись физическому насилию со стороны сотрудников дзёроя, апелляция к властям в Токио привела к исполнению решения суда, и девушка была освобождена.

На этом этапе Армия спасения, которая имеет доблестный контингент в Токио и которая буквально жаждала хорошей борьбы с миром, плотью и дьяволом в любой форме, взяла на себя дело угнетенных дзёро. Специальный выпуск «War Cry», содержащий призывы к девушкам оставить свою жизнь позора и предлагающий помощь любому, кто может обратиться в Армию, был опубликован и разносился по Ёсиваре. Когда владельцы и их сотрудники обнаружили, чем занимаются странно одетые разносчики новостей, они бросились на них и после уличной драки выгнали их из квартала. Так началась война, но токийская полиция взялась за дело, токийская пресса объединилась с Армией спасения, и в конце концов вся страна была взбудоражена, чтобы помочь в атаке. В ответ владельцы борделей и их сотрудники, чувствуя, что прибыль их бизнеса поставлена на карту, устроили крайне горячий прием любым членам Армии спасения или газетным репортерам, которые осмеливались ступить в позорные кварталы, и в своем рвении иногда совершали ошибки и выгоняли своих потенциальных клиентов. Офис одной газеты был разрушен сочувствующими хулиганами, и потребовался отряд из пятидесяти или шестидесяти полицейских, чтобы сопровождать офицеров Армии, когда у них возникала необходимость посетить какой-либо из домов, чтобы добиться освобождения девушки. Жизни не были потеряны, хотя были получены некоторые жесткие удары, и работа продолжалась с неуменьшающимся шумом с обеих сторон, пока каждая девушка, удерживаемая в невольном рабстве, не узнала, как она может сбежать и к кому она может обратиться за помощью.

В течение сентября 1900 года, как прямой результат атак Армии и на Армию, число посетителей этих домов в Токио уменьшилось примерно на 2000 человек за ночь. 2 октября был издан правительственный указ, который одним махом устранил все препятствия на пути девушки к получению свободы в любой момент, когда она хотела оставить бизнес. Новые правила сделали спуск в Аверн настолько трудным, насколько это возможно, а возвращение в верхний мир — всего лишь шагом. Только в Токио, за первые четыре месяца после обнародования этого приказа, 1100 из 6335 девушек, которые были лицензированы как проститутки, покинули дома, в которых они работали, большинство из них вернулись в свои дома и семьи, а столько, сколько обратилось, получили помощь в Доме спасения Армии спасения. Места, таким образом освободившиеся, нелегко заполнить, потому что владельцы не будут давать аванс родителям девушки, теперь, когда они больше не могут держать ее в качестве обеспечения долга. Вследствие также разоблачений пороков системы бизнес тревожно упал. Таким образом, многие дома были вынуждены закрыться из-за отсутствия клиентов и неспособности платить высокие налоги.

Мы имеем здесь историю успешной атаки на систему, которая существовала в Японии триста лет, христианским агентством, действующим при поддержке столь сильного общественного мнения, что полиция и правительство чувствовали себя обязанными подчиниться его требованиям. Не было более яркого примера влияния христианской мысли на общественные настроения в какой-либо стране, чем этот крестовый поход против борделей в Японии. Когда мы помним, что десять лет назад оратор не мог атаковать это учреждение перед аудиторией студентов, не будучи заглушенным шиканьем, интересно отметить, что в этом году студенты той же школы встретили аплодисментами и уважительным вниманием выступление именно на эту тему.

Мне кажется довольно поразительным, что в 1900 году в Японии было продано пятьдесят тысяч экземпляров Библии — больше, чем любой другой книги. Хотя нынешний перевод считается далеким от совершенства, и большая его часть непонятна среднему японцу без наставления, прямо или косвенно, миссионерскими работниками, ее все же ищут и читают ради ее литературы и из-за репутации, которую она приобрела по всей стране. Есть немного миссионеров с каким-либо опытом в Японии, которые не могут рассказать истории о людях, приходящих к ним из сельских деревень, которые, благодаря чтению экземпляра Библии, каким-то образом попавшего им в руки, были приведены красотой и благородством частей, которые они могли понять, к поиску дополнительного объяснения у какого-нибудь учителя или проповедника. Один случай, который забавен, но в то же время поразителен, я слышала, подтвержденный из ряда источников:—

Два вора однажды ночью ворвались в общежитие женской школы в поисках добычи и случайно разбудили двух девушек. Когда они сели в своих кроватях, гадая, что лучше всего сделать в сложившихся обстоятельствах, одна усердная девица потянулась за Библией, которую она читала перед сном, и протянула ее одному из воров, сказав: «Если вы прочтете эту книгу, вы больше не захотите воровать». Другая девушка последовала примеру своей подруги и отдала свою Библию другому вору. Это было все, насколько знали девушки, и прошло несколько лет, прежде чем продолжение стало известно.

В Японии есть одно место, куда освобожденные заключенные, пытающиеся вернуться к респектабельности, стекаются со всех частей империи. Это дом заключенных в Токио, где один человек, поддерживаемый своей способной и преданной женой, принимает в свою собственную семью и дает помощь и поддержку сотням изгоев общества. В это место пришел однажды бывший заключенный, который рассказал замечательную историю своего обращения и своего желания вести новую жизнь. Он получил Библию от маленькой девочки однажды ночью в доме, который он грабил, но был слишком занят профессиональными делами в то время, чтобы последовать ее совету и прочитать ее. Позже, однако, когда он отдыхал от своих трудов в вынужденном уединении тюрьмы, он начал читать и разобрал достаточно, чтобы принять решение, что он больше не хочет воровать. Соответственно, как только его срок закончился, он направился в убежище для заключенных и с помощью его основателя и главы, и его доброй жены, перешел к устойчивым привычкам трудолюбия. Позже, когда тюремный вид сошел с его лица, а тюремная походка — с его шага, он вернулся к своей семье и друзьям, где он теперь является респектабельным членом общества, на которое он раньше охотился.

Есть другие истории, показывающие столь же глубокие впечатления, произведенные на людей культуры и респектабельности, не столь поразительные и забавные, как эта, но значащие столько же, или даже больше, для будущего Японии. Такие вещи едва ли возможны в христианских странах сегодня, ибо в послании, которое приносит нам старая книга, мало или совсем нет новизны; но для японского ума мысли абсолютно новы во многих отношениях, и одно только чтение часто меняет всю жизнь, потому что оно поднимает природу к более высокому набору идеалов.

Как прямой эффект христианской мысли на мысли японской нации, интересно заметить изменение значения одного слова. В учениях Конфуция высшая добродетель — это благожелательность, переведенная на японский язык словом «дзин»; в учениях буддизма высшая добродетель — это милосердие, или «дзиси». Когда христианские миссионеры впервые пришли в Японию, в языке не было термина, который охватывал бы мысль о любви, как она преподается Христом. За неимением чего-то лучшего, слово «аи», которое указывало на любовь высшего к низшему, было заставлено выполнять долг для более великой мысли; и теперь старое слово «аи» по всей длине и ширине Японии принимается и понимается в своем новом значении, постоянный свидетель эффекта христианства на национальный ум. Это ли малое дело в образовании расы, которая показала в прошлом столь великую способность жить в соответствии со своими идеалами?

Еще один прямой эффект христианского учения на японское общество — это большое оживление филантропических и благотворительных усилий. Разбросаны по всей стране благотворительные или образовательные общества, приюты, больницы, бесплатные детские сады, исправительные школы и другие свидетельства желания со стороны более удачливых помочь неудачливым тем или иным способом; и если вы изучите историю любого из этих усилий, вы обычно обнаружите, что какой-нибудь японский христианин, или какой-нибудь человек, который вернулся домой, впечатленный филантропией христианских стран, начал схему и создал общество, и общественное мнение за обществом, которое ведет работу. Даже в государственных учреждениях нетрудно проследить влияние христиан и христианства. Общество Красного Креста, с его семью тысячами членов и его больницами в каждой префектуре империи, несет знак христианского мира на всем своем имуществе и сотрудниках. Мне кажется вполне безопасным сказать, что если бы не христианские влияния последних сорока лет, в Японии сегодня было бы очень мало альтруистической работы; но посредством христиан и их учений самая последняя и лучшая мысль мира прокладывает свой путь в практическом служении человечеству в Японии, и это служение приписывается просвещенными буддийскими и синтоистскими верующими одинаково духу христианства, который не позволит удачливым отдыхать, пока их менее удачливые братья находятся в нужде или грехе.

Никто, кто изучает религиозный вопрос в Японии вообще, не может не заметить необычайное оживление буддизма для того, что он чувствует как борьбу не на жизнь, а на смерть с чуждой верой. Упразднение буддийской церкви правительством во время реставрации должно быть приписано своей доле в процессе пробуждения; ибо священники, обнаружив, что их собственное содержание и содержание храмов зависят от добровольных пожертвований верующих, были вынуждены зашевелиться так, как они не делали со старых миссионерских дней, когда они работали за плацдарм в стране. Но без конкуренции христианства крайне сомнительно, были бы их усилия направлены столь широко по образовательным и филантропическим линиям, был бы уровень интеллекта среди духовенства так быстро поднят, послали бы они молодых людей за границу изучать санскрит и историю с целью лучшего понимания своих собственных писаний, или не полагались бы они скорее на менее радикальные методы оживления религиозной жизни внутри своего тела. Несомненно то, что буддизм, который при своем введении в Японию фактически понизил статус женщин, теперь делает ставку на общественное одобрение, проводя собрания и основывая общества специально для женщин, и делает все возможное, чтобы повысить их самоуважение и уважение, в котором они удерживаются обществом.

Интересная история, которая проливает некоторый свет на новое влияние, которое работает среди буддистов, пришла ко мне не так давно через японского друга. Были два брата, живущие в бедной маленькой деревне на северном побережье Японии, которые были совместными наследниками небольшого участка собственности. Поскольку земли было недостаточно для содержания двух семей, старший брат, кроткий, вдумчивый юноша, отказался от всех прав на свою долю наследства и поступил в буддийский монастырь. В тишине этого уединения, среди прекрасного окружения, ежедневных служб, пения священников и мелодичного гула большого монастырского колокола, его мысли устремлялись к бедным и грешным среди его собственного народа. Он начал чувствовать, что жизнь, которая ищет лишь духовного подъема для себя, не является самой высокой жизнью, и что только когда духовное приобретение разделяется с другими, оно реально и долговечно. Немедленно он начал жизнь помощи бедным вокруг него — обучения, проповеди и добрых дел, которые завоевали ему много скромных друзей. Внутри монастыря, однако, его работа не была одобрена. Его идеи и действия не были в гармонии с учениями секты. Он был сначала наказан, а затем изгнан, и нашел свой путь обратно, наконец, без гроша, в свою родную деревню.

Теперь, в северной Японии зимы длинные и тяжелые, и самые трудолюбивые из фермеров и рыбаков могут выжать только скудное существование из условий своего труда. Именно из этих деревень, возможно, больше, чем из любых других источников, получаются девушки для снабжения дзёроя великих городов. Во всяком случае, в этой конкретной деревне единственной надеждой, которую имела любая девушка избежать тяжелого домашнего труда, была продажа своей личности, и мысль о том, чтобы увидеть великие города, носить красивые платья, быть обожаемой и балуемой, и, возможно, наконец, выйти замуж за какого-нибудь богатого любовника и стать великой леди, была заманчивой приманкой для этих бедных крестьянских девушек. Для этого молодого человека, чья душа была пробуждена к новой чувствительности во время его отсутствия, полный ужас условий, которые могли так исказить и принизить души женщин, обратился, как никогда раньше. Он должен был сделать что-то, чтобы помочь им, но что делать, его предыдущий опыт не помог ему узнать. Он искал помощи и сочувствия в своем родном месте, среди своих друзей и единоверцев; но положение дел было слишком старым и слишком знакомым, чтобы вызвать интерес, и наконец он проработал свой путь в столицу, чувствуя, что где-то в этом великом городе он найдет свет по вопросу, который его озадачивал. Это был просто вопрос способов и средств — как начать работу, которую он чувствовал, что его побуждают изнутри делать. В Токио, когда он расспрашивал среди своих друзей, ему сказали, что христиане знают все о том виде работы, который он хотел начать, что он должен пойти к ним и изучить их методы, если он хочет помочь людям своей родной деревни. Так набожный молодой буддист, который нашел в своей собственной вере божественный импульс, обратился к изучению того, что христиане сделали и делали для несчастных. История еще не закончена. Мы не можем сказать, приведет ли она в конце концов к еще одному пополнению рядов японских христиан, или поможет ли она в оживлении, которое пришло к буддизму, но, как бы она ни закончилась, она показывает на конкретном примере, что христианство сейчас делает для Японии, и особенно для женщин страны.

Сноски:

[43] Следующее в отчете за 1898 год может быть интересно:—

Процент учащихся школьного возраста, получающих образование:—

Year. Girls. Boys.
1896 47.54 79.00
1897 50.86 80.67
1898 53.73 82.42

Общее число девочек школьного возраста, не получающих образования, составляет 1 552 601; мальчиков — 662 985; в то время как общее число девочек школьного возраста составляет 3 642 263, а мальчиков — 4 067 161.

[44] В Japan Mail от 8 июля 1901 года была приведена следующая статистика женщин-работниц на фабриках в Японии:—

Manufacture. No. of Women. No. to 100 Men.
Raw Silk 107,348 93
Cotton Spinning 53,053 79
Matches 11,385 69
Cotton Fabrics 10,656 86
Tobacco 7,874 72
Matting 1,641 59

ПРИЛОЖЕНИЕ.

Следующие примечания относятся к отрывкам, отмеченным звездочками на предыдущих страницах.

Страница 3.

Отец или глава семьи обычно дает имена детям, но можно попросить сделать это какого-нибудь друга или покровителя. Поскольку до недавнего времени имя, данное ребенку в младенчестве, не было тем, которое он должен был носить всю жизнь, выбор имени не был делом такой важности, как у нас. В некоторых семьях мальчиков называют именами, указывающими на их положение в семье, слова Таро, «Большой», Дзиро, «Второй», Сабуро, «Третий», Сиро, «Четвертый», Горо, «Пятый» и т. д., используются отдельно или помещаются после прилагательных, указывающих на какое-то качество, которым, как надеются, ребенок может обладать. Такие комбинации: Эйтаро, «Славный большой», Сэйдзиро, «Чистый второй», Томисабуро, «Богатый третий» и так далее.

Страница 4.

Если говорить точнее, мия-маири мальчика происходит на тридцать первый день его жизни, девочки — на тридцать третий.

Страница 8.

Токио сейчас проявляет тенденцию изменить этот национальный обычай. Ярко раскрашенные плетеные детские коляски с хлопковыми тентами видны в больших количествах в магазинах, и можно встретить матерей и маленьких сестер из низших классов, везущих ребенка в маленькой четырехколесной тележке вместо того, чтобы носить его на спине, как раньше. Эти коляски, конечно, являются исключением и могут оказаться лишь преходящей токийской модой, но они кажутся мне еще одним шагом в модернизации Японии и могут оказаться ценными для физического развития простого народа.

Страница 11.

В Токио 1891 года мясники и молочники были мало заметны, так как спрос на их товары исходил в основном от немногих иностранцев и иностранных ресторанов в городе. В 1901 году прогулка на полмили или около того в районе Кодзимати, одной из главных деловых улиц в чисто японской части города, показывает пять мясных лавок; а молочники в вестернизированных рубашках и бриджах, с гольфами и соломенными сандалиями, возят свои ярко раскрашенные тележки повсюду по городу и заходят в большую часть домов. Сгущенное молоко также можно найти на полках каждого продовольственного магазина, вместе с консервированным и сушеным мясом, а рестораны, где подают иностранную еду, распределены по всему городу и ведут процветающий бизнес на японской клиентуре. Менее экстравагантные сельские жители заявляют, что Токио «съедает сам себя», но пока никакого ужасного роста задолженности, кажется, не следует за изменением уровня жизни. Интересно отметить, что проблемы с кожей головы, упомянутые на странице 11, кажется, значительно уменьшились за последние десять лет, связано ли это с изменением питания или по другим причинам, я не могу определить.

Страница 24.

Дважды, после мия-маири своего младенчества, наша маленькая девочка отправляется в храм, чтобы искать благословения своего бога-покровителя на шаг вперед в своей короткой жизни: однажды, когда в возрасте трех лет волосы на ее маленькой голове, которые до тех пор были выбриты в причудливые узоры, могут начать свой рост к прическе женственности; и однажды, когда она достигла своего седьмого года и меняет мягкий, узкий пояс младенчества на жесткий, широкий оби, который является гордостью каждой хорошо одетой японской женщины. Ее маленький брат, тоже, хотя теперь уже не предназначенный носить молотообразную косу воина старого времени, и чья пушистая черная голова теперь обычно остается небритой в младенчестве, все еще идет в храм в возрасте трех лет, чтобы воздать благодарность, и когда ему исполняется пять лет, маленький мальчик снова идет в храм, на этот раз впервые надевая мужественную хакаму, или плиссированные брюки, и делает подношения богу, который защищал его до сих пор.

День, установленный для этих церемоний, — 15 ноября, и нет более красивого зрелища во всей Японии, чем популярный храм в этот день. Все улицы, сходящиеся к святилищу, переполнены ярко одетыми детьми, спешащими сделать свои подношения, в сопровождении родителей, переполненных гордостью и удовольствием.

"Small feet are pattering, wooden shoes clattering,

Little hands clapping, and little tongues chattering:"

трехлетние малыши обоих полов, твердо шагающие в своих сандалиях: квадратные маленькие краснощекие мальчики, их черные глаза сияют гордостью в их шуршащей новой шелковой хакаме, чувствуя, что они большие мальчики и их больше не путают с младенцами, которыми они были вчера: здесь также грациозные семилетние девы, их разноцветные одежды и их великолепный новый оби выгодно подчеркивают их сияющие черные волосы и сверкающие глаза. Детей так много, они так счастливы и так впечатлены весельем от того, что они старше, чем были, что взрослые, которые сопровождают их, кажутся тенями; единственная реальная вещь — это дети.

В пределах храмовой территории все продавцы сладостей и игрушек, сумевшие найти место для своих лавок, ведут бойкую торговлю. Развеваются флаги, бьют барабаны, в павильоне исполняется танец кагура, вокруг которого толпится детвора, щебечущая, словно воробьи, а ступени, ведущие к самому храму, заполнены малышами, поднимающимися и спускающимися по ним, подобно ангелам на лестнице Иакова. Внутри святилища с утра до ночи усердно трудятся облаченные в белые одежды священники. В притворе собирается небольшая группа, проходит к священнику в первой комнате, где они совершают поклоны и подношения, а затем ждут, пока освободится место во внутреннем святилище. Изнутри доносится монотонное пение, которое наконец стихает, после чего группа, завершившая поклонение, выходит, а те, кто ждал снаружи, входят внутрь; когда же короткие минуты молитвы заканчиваются и получен амулет, служащий наградой за должное соблюдение дня, можно посмотреть танцы и приобрести о-миягэ, и, наконец, счастливая компания возвращается домой, чувствуя, что еще одна веха на жизненном пути пройдена благополучно.

Стр. 30.

Сиродзакэ (белое саке), используемое по этому случаю, — необычный напиток, густой и белый, приготовленный из толченого риса и сваренный специально для этого праздника. Некоторые антиквары полагают, что это просто самая ранняя форма саке, национального напитка, который сохранился в этом древнем обычае, подобно тому как муха сохраняется в янтаре.

Стр. 31.

Празднование третьего дня третьего месяца — обычай, пришедший из глубокой древности. Поначалу этот день был отведен для очищения народа, и частью церемонии было натирание тела кусочками белой бумаги, грубо вырезанными в форме облаченного в белое священника. Считалось, что эти бумажные куклы забирают грехи прошедшего года. После использования для очищения на них записывали пол и год рождения человека, а затем бросали в реку. В древности третий месяц также был сезоном петушиных боев у мужчин и игр с куклами у женщин. Особое название, которым называют кукол Праздника кукол, — О-хина-сама. В современном японском языке слово «хина» означает цыпленка или другую молодую птицу и никогда не используется в ином значении, кроме как применительно к куклам; таким образом, куклы оказываются связаны с древними петушиными боями — развлечением, которое ныне почти исчезло, за исключением провинции Тоса на острове Сикоку.

Самые старые куклы изображали не императора и императрицу, а просто мужчину и женщину, и были смоделированы по образцу старых бумажных кукол из религиозного обряда. Когда сёгуны Токугава прочно обосновались со своим пышным двором в Эдо, был издан указ, определяющий пять праздничных дней, в которые даймё должны были являться во дворец сёгуна и приносить свои поздравления. Одним из таких назначенных дней был третий день третьего месяца. Считается, что предоставление почетного места на празднике изображениям императора и императрицы было частью политики сёгуната — политики, направленной на поддержание духа верности престолу, в то время как сам носитель престола оставался марионеткой в руках своего наместника.

Для каждой девочки, родившейся в семье, на первый Праздник кукол после ее рождения на полке, покрытой красной тканью, выставляют пару О-хина-сама. Став невестой и переехав в дом мужа, она забирает кукол с собой, и первый праздник после свадьбы отмечает с особыми церемониями. Пока у нее не появится дочь, достаточно взрослая, чтобы проводить этот обряд, она должна соблюдать его сама. Японцы говорят, что праздник в его нынешнем виде служит трем целям: он воспитывает у детей обоих полов верность императорской семье, прививает девочкам интерес к ведению домашнего хозяйства и обучает их правилам церемониального этикета.

Стр. 40.

Из-за сложности китайского языка и времени, необходимого для его освоения, возникло движение за сокращение изучения чистого китайского языка в государственных школах или его полную отмену, а вместе с этим — за упрощение использования иероглифов в японо-китайском языке. Министерство просвещения требует, чтобы в учебниках использовалось ограниченное количество иероглифов; чтобы используемые иероглифы писались только одним способом — самым простым, и чтобы везде, где это возможно, использовалась азбука кана (японская слоговая азбука). В настоящее время обсуждается несколько планов реформ в этой области, один из которых предполагает ограничение использования иероглифов только существительными и глаголами.

Стр. 41.

Никто из тех, кто бывал в Японии, не мог не заметить специфическую резкость японского голоса при пении — качество, которое профессиональные певцы приобретают путем долгого труда и настоящих физических страданий. То, что это не является естественной характеристикой японского голоса, доказывается тем фактом, что в разговорной речи голоса как детей, так и взрослых звучат низко и мягко. Мне кажется, что это вызвано стремлением к неверному музыкальному идеалу, или, по крайней мере, к музыкальному идеалу, совершенно отличному от западного. В Японии редко можно встретить певчих птиц в клетках, зато в любой летний вечер на улицах Токио можно увидеть в продаже сверчков, кузнечиков, цикад и других шумных представителей мира насекомых в изящнейших клетках. Эти насекомые услаждают слух японцев своим стрекотанием, и мне кажется, что голоса певцов по всей империи подражают пронзительному, дребезжащему стрекоту насекомых, а не более полным нотам птичьего пения.

Внедрение европейской музыки в школах и церквях уже начало проявляться в песнях детей на улицах, и если десять лет назад можно было прожить в Токио целый год и не услышать ни одной музыкальной ноты, кроме полумузыкальных выкриков рабочих, когда они тянут или бьют в такт, то теперь редко проходит день, чтобы в окно дома в любом квартале города не донеслись звуки песни проходящего мимо школьника. Прогресс в освоении иностранных представлений о ритме и мелодии весьма удивителен, но пение никогда не будет приемлемым для иностранного уха, пока голос не будет модулироваться в соответствии с иностранными стандартами.

Стр. 45.

Японцы, искушенные в самых утонченных искусствах, говорят, что женщину, в совершенстве овладевшую чайной церемонией, легко узнать по ее превосходной осанке и манерам в любой ситуации.

Стр. 49.

Какое бы растение она ни начала изучать, его освоение проходит через серию упражнений — листья, цветы, корни и стебли изображаются во всех возможных положениях и сочетаниях, — пока не будет не только отточен штрих, но и само растение не будет изучено досконально. В книге, которая лежит передо мной, пока я пишу, — книге, используемой в качестве прописей молодой леди, начинающей практиковаться в этом искусстве, — учитель посвятил шесть больших страниц изучению одного маленького и простого цветка, и ученица исписала сотни листов бумаги, пытаясь скопировать эти рисунки. Сейчас она закончила эту часть курса и может в любой момент воспроизвести с нужными штрихами любой из рисунков или любую часть растения. Следующим шагом будет аналогичная серия упражнений с бамбуком.

Стр. 52.

В государственных школах для девочек сейчас много внимания уделяется физическому воспитанию. Гимнастические упражнения стоят в одном ряду с китайским языком, английским языком и математикой как важные части курса, и девочек поощряют проводить перемены на свежем воздухе, занимаясь всевозможными видами спорта. Гонки, игры с мячом, перетягивание каната, марши и кадрили выполняются с азартом и удовольствием, и девушки в своих темно-красных хакама способны двигаться так же быстро и свободно, как девушки того же возраста в Америке. Если бы не странная косолапая походка, приобретенная за годы ходьбы в узком кимоно и на высоких сабо, японские девушки ни в чем не уступали бы американкам во всех этих видах спорта. Идея о необходимости физической силы настолько овладела нацией, что у девушки хрупкого телосложения меньше шансов выйти замуж, чем у той, что крепка и сильна.

Стр. 55.

Именно в ошибках и неудачах, допущенных при адаптации школьного образования к реальным условиям постоянно меняющейся Японии наших дней, противники любых перемен в женском образовании находят свои самые сильные аргументы. Консерваторы с презрением указывают на ту девушку, чьи новые идеи привели ее к глупости или беде, или на другую, чье здоровье было подорвано неблагоприятными условиями студенческой жизни, и говорят: «Так будет со всеми нашими женщинами, если мы продолжим эту безумную практику обучения их по новым стандартам». Продвижение женского образования, как и все другие направления прогресса в Японии, представляет собой череду резких действий и противодействий. В 1889 году, отчасти из-за неразумного поведения сторонников этого дела, проявился один из самых серьезных откатов в развитии западного образования для женщин. Реакции способствовал доклад, прочитанный перед некоторыми из самых влиятельных людей Японии немецким профессором медицинского факультета Императорского университета в Токио, а впоследствии опубликованный и обсуждавшийся в газетах. Доклад был серьезным предупреждением мужчинам страны о том, что ни одна женщина не может быть хорошей женой, матерью и хозяйкой, получив при этом основательное литературное образование. Аргументы были подкреплены статистикой, показывающей, что американские выпускницы колледжей либо не выходят замуж, либо, если выходят, имеют очень мало детей. Вся Япония испугалась этих тревожных данных, и в течение нескольких лет правительство не поощряло обучение девочек ничему, кроме начальных дисциплин. Самая низкая точка этой реакции была достигнута во время или вскоре после японо-китайской войны, когда рост национального тщеславия привел к временному пренебрежению всеми иностранными идеями. Сейчас маятник снова качнулся: школы для девочек, закрытые годами, открываются вновь, молодые люди, думающие о женитьбе, ищут образованных жен, а среди самих женщин наблюдается сильное стремление к самосовершенствованию. Под этим импульсом новое поколение образованных женщин пополнит ряды тех, кто уже оказывает влияние на жизнь страны, и остается надеяться, что движение вперед будет труднее остановить, когда следующая волна реакции ударит по японскому берегу.

Стр. 60.

Считается, что длина оби выражает надежду на то, что брак будет долгим. Среди более вестернизированных японцев теперь часто дарят кольцо вместо оби или, в более состоятельных семьях, в дополнение к нему.

Стр. 61, строка 6.

Однако интересно отметить, как знак времени, что для свадьбы наследного принца в мае 1900 года верховный жрец синто, являющийся церемониймейстером Императорского двора, учредил торжественную религиозную церемонию в святилище дворца. Следуя примеру, поданному на столь высоком уровне, ряд пар в течение зимы 1900–1901 годов обращались в синтоистские храмы в различных частях империи, чтобы заручиться санкцией древней национальной веры на свой союз. Но все же для подавляющего большинства японцев свадебная церемония остается такой, какой была всегда.

Стр. 61, строка 15.

Хотя новые способы передвижения вошли в обиход в большинстве японских городов и для перевозки всякого рода багажа используются колесные тележки, влекомые людьми или лошадьми, свадебное приданое, завернутое в большие ткани, на которых отчетливо виден герб семьи невесты, несут на плечах к дому жениха; длина багажного поезда, а также количество и размер тюков свидетельствуют о богатстве и значимости семьи невесты. Невеста, которая отправляется в дом мужа, будучи хорошо обеспеченной своей семьей, везет не только полный гардероб и уже упомянутые предметы домашнего обихода, но и, насколько это возможно предусмотреть, все мелочи, которые могут ей понадобиться на месяцы вперед. Бумага, ручки, чернила, почтовые марки, иглы, нитки и швейные принадлежности всех видов, запас тканей для одежды и другие вещи, которые можно подарить всем, кто окажет ей любезность, а также карманные деньги, с помощью которых она может восполнить любые недостатки или справиться с непредвиденными обстоятельствами. Уходя из дома отца, она должна быть настолько основательно снаряжена, чтобы ей не пришлось просить у мужа даже самой малости в течение нескольких месяцев. Родители невесты, отдавая свою дочь, как они это делают при замужестве, показывают, насколько высоко они ее ценили, красотой и полнотой приданого, которым они ее обеспечивают. Расходы на это свадебное приданое часто бывают очень велики: люди даже самого скромного достатка тратят до тысячи иен на необходимые покупки, а среди состоятельных людей четыре-пять тысяч иен не считаются чрезмерной суммой. По мере роста материального благосостояния в Японии наблюдается заметная тенденция к увеличению стиля и стоимости приданого, и свадьба дочери во многих случаях стала серьезным бременем для семейных финансов. Но это приданое по своей сути является долей наследства, ибо оно принадлежит только ей; и в случае развода она забирает с собой в дом отца одежду и домашнюю утварь, которые привезла, будучи невестой.

Стр. 64.

Для этого визита невеста впервые надевает платье, сшитое для нее семьей мужа и несущее его герб, как знак того, что теперь она является членом этой семьи, а в доме своего отца — лишь гостья.

Стр. 76.

С момента принятия нового кодекса условия брака и развода изменились к лучшему. В настоящее время развод возможен только через суд или по взаимному согласию; простая смена регистрации одной из сторон не является законным разводом. Даже развод по взаимному согласию не может быть оформлен без согласия родителей или главы семьи супруга, не достигшего двадцатипятилетнего возраста. Основания, по которым может быть предоставлен судебный развод, кажутся очень тривиальными по европейским меркам, но, с другой стороны, это явный прогресс по сравнению с прежней практикой. Жена больше не зависит в своем положении исключительно от прихоти мужа, но, если он не может получить ее согласие на развод, он должен сформулировать обвинения в аморальном поведении, совершении преступления, жестоком обращении или тяжком оскорблении со стороны жены или ее родственников, либо в оставлении семьи или исчезновении на срок три года и более. Только когда такое обвинение было предъявлено и доказано в суде, муж может выгнать свою жену. В случае развода по взаимному согласию, хотя закон по-прежнему отдает детей отцу, если не было достигнуто предварительного соглашения, женщина, если она видит возможность их содержать, может оговорить право опеки над одним или несколькими из них как условие своего согласия на развод. При судебном разводе судья может в интересах детей забрать их у отца и передать на попечение другому лицу.

В этих изменениях мы видим явный шаг к укреплению семейных уз; и мы также видим, что жена обрела новую силу, чтобы противостоять несправедливости и злу. Мы можем быть почти уверены, что когда люди привыкнут к этим изменениям, будут приняты другие, более обязывающие законы, ибо вектор просвещенного общественного мнения, по-видимому, направлен на обеспечение более благополучных и прочных семей, насколько это позволяют «жестокосердие» людей.

Стр. 84.

Нам в Америке, живущим по обычаям и законам, где индивид является социальной единицей, а семья — союзом индивидов, трудно понять систему общества, в которой индивид значит мало или вовсе ничего, а социальной единицей, признаваемой как законом, так и обычаем, является семья. В Японии человек — просто член какой-то семьи, и его повседневные дела, его вступление в брак и выдача замуж находятся в большей или меньшей степени под контролем главы семьи или семейного совета. Только если он сам является главой семьи, он может жениться, не получая ничьего согласия, и тогда его обязанности, связанные с главенством, сами по себе могут его стеснять. Если так обстоят дела с более независимым мужчиной, можно представить, насколько женщина погружена в семейное влияние. Она может при исключительных обстоятельствах стать главой семьи, но обычно это лишь временная мера, и даже тогда она должна подчинять себя семье и ее интересам еще полнее, чем когда занимает более скромное положение.

Главенство незамужней женщины длится лишь до тех пор, пока для нее не будет выбран муж, а главенство вдовы — во время ее опекунства над законным наследником этой должности. По японскому закону вдова всегда является опекуном своих несовершеннолетних детей.

Единственный способ для мужчины или женщины в Японии обрести индивидуальность перед законом — это разорвать связь, привязывающую к семье, и начать жизнь заново в качестве главы новой семьи. Эта новая семья всегда должна быть хэймин, или простолюдинской, независимо от того, насколько высокого ранга была семья, из которой вышел основатель, но число молодых людей, предпочитающих свободу, которую дает главенство в маленькой и новой семье, пусть даже низкого ранга, состоянию опеки или обременительной ответственности, сопровождающей принадлежность к более крупной и старой социальной группе, постоянно растет. Похоже, что таким образом будет осуществлена эволюция от семейной системы к индивидуальной, по мере того как нация будет все больше модернизироваться в своем взгляде на вещи.

Для японской женщины, как я уже говорила, брак в большинстве случаев — это вступление в новую семью. Она отрезана от прежних привычек и интересов, в которых до сих пор принимала участие, и начинает жизнь заново как последнее пополнение, а значит, самый низший и самый неопытный член другой социальной группы. Ее долг — просто изучать порядки и подчиняться воле тех, кто стоит выше нее, а долг тех, кто стоит выше, и особенно матери ее мужа, — подготовить ее путем обучения и дисциплины к новому окружению. Физическая сила молодой жены, ее кротость, манеры, мораль, взгляд на жизнь — все это подвергается проверке этой зоркой хранительницей семейных интересов, и горе молодой женщине, если она не соответствует установленным стандартам. Она может быть хорошей женщиной и верной женой, но если в процессе обучения она не приспособится легко к традициям и обычаям семьи, в которую вошла, более чем вероятно, что даже по новым законам ее могут отправить обратно в дом отца как persona non grata, и даже любовь мужа не сможет ее спасти. Именно из-за этого преобладания семьи над индивидом молодая жена, входя в дом мужа, не становится, как в нашей стране, хозяйкой дома с абсолютным контролем над всем своим маленьким доменом.

Стр. 115.

Во время празднования своей серебряной свадьбы в 1895 году Император вошел в Зал приемов, держа Императрицу под руку, — пример, которому последовали Императорские принцы.

С помолвкой и свадьбой наследного принца в мае 1900 года был установлен совершенно новый прецедент в отношениях Императорской четы. Западная идея брака между равными никогда не существовала в японском сознании применительно к союзу между их Императором и Императрицей. Императрица, хотя и происходила из знатной семьи, была выбрана из числа подданных Императора, и брак носил характер назначения Императором на должность Императорской супруги, точно так же, как могло быть сделано любое другое назначение подданного на важную государственную должность. В браке наследного принца был выбран совершенно иной путь. Хотя не было сделано отступления от старых прецедентов в выборе принцессы из одной из пяти семей, ведущих свое происхождение от Дзимму, весь способ получения невесты отличался от всего, что Япония знала ранее. Принц попросил отца молодой леди отдать ее ему, как это сделал бы обычный человек, и все предварительные приготовления проводились с мыслью о том, что через этот брак она будет возвышена до его ранга и положения. Уже упоминалась религиозная церемония, разработанная для этого случая, — акт, который сам по себе изменил значение брака для всей нации.

После свадьбы до внешнего мира за дворцовыми воротами доходили слухи о доброте и внимании, с которыми молодой муж относится к своей жене. К скандалу некоторых более старомодных приближенных принца, наследник престола настаивает на соблюдении по отношению к своей жене, как в частной жизни, так и на публике, всех тонкостей западного этикета. Она входит в экипаж раньше него, когда они ездят вместе, они обычно едят вместе, и он находит в ней жизнерадостную спутницу и друга, а не просто преданную и покорную служанку. Таким образом, на самом высоком примере, который только может быть им подан, японский народ усваивает новый урок.

Все это имеет глубокое значение, показывая, что священность брачных уз постепенно признается.

Стр. 137.

Конечно, можно сказать и кое-что в защиту этой системы, которую я, кажется, изобразила идеальной. Если в Америке мы находим, что бремя взрослых сыновей и дочерей иногда слишком тяжело для родителей, чьи силы идут на убыль, мы должны помнить, что в Японии молодой человек часто оказывается в серьезно невыгодном положении в начале своей активной жизни из-за раннего ухода отца от самостоятельного труда, а молодая жена, входя в дом родителей мужа, часто обнаруживает, что счастливая семейная жизнь невозможна из-за того, что она должна угождать пожилой паре, полностью закостенелой в своих привычках, — правителям домашнего очага, которым нечем заняться, кроме как править. При этом обычае, как и при всех человеческих обычаях, в конечном счете все зависит от того, как он используется, и без глубокой привязанности между родителями и детьми, по-видимому, существует такая же опасность серьезного ущемления подрастающего поколения эгоистичными и невнимательными родителями в Японии, как в Америке существует опасность истощения жизни и сил пожилых людей на службе неблагодарным и ленивым детям.

Стр. 152.

Постель, на которой спит Императрица, состоит из тяжелых футонов, или стеганых одеял, из белого хабутаэ, набитых шелковой ватой. Постельные принадлежности состоят из такого количества подобных футонов, какое может потребоваться в зависимости от погоды. Каждый месяц для Ее Величества готовят новые футоны, а выброшенные отдают одной из ее фрейлин. Счастливая получательница оказывается обеспеченной ватой для всех своих зимних платьев на всю оставшуюся жизнь, а также хорошим запасом ткани для одежды.

Стр. 157.

Только те, кто видел внутреннюю жизнь двора, могут осознать трудности, сопровождавшие каждый шаг Императрицы Хару, ибо двор был ареной великой борьбы между консервативными и радикальными элементами. Мелкая и ничтожная ревность двигала теми, кто окружал трон. Любое малейшее слово или знак Императрицы использовались как оружие в личных целях. Перемещаться среди этих разнообразных и разрозненных фракций и действовать ради прогресса, не вызывая чрезмерного трения, было задачей более сложной, чем завоевание армий, и для успешного выполнения этого требовались почти бесконечное терпение, сочувствие и любовь.

Стр. 168.

И теперь, после тридцати трех лет просвещенного правления нынешнего Императора и благотворной жизни и примера Императрицы Хару, есть ли какая-либо уверенность в том, что прогресс, достигнутый за время их пребывания на троне, будет продолжен в жизни будущих правителей Японии?

Принц Хару, или Ёсихито, сейчас человек двадцати двух лет, с характером, достаточно развитым, чтобы использовать его как основу для предположения о том, какими могут оказаться его качества как государя. «Как далеко восток от запада» — так далеки его жизнь и образование от жизни и образования его прославленного отца. Вместо скрытой за занавесками уединенности, тишины и спокойствия старого дворца в старой столице, нынешний наследный принц с младенчества знал виды и звуки шумного города Токио. Он ездил в открытом экипаже или ходил по его улицам; он учился в школе вместе с мальчиками своего возраста, выполняя школьную работу, участвуя в строевой подготовке и играх вместе с другими мальчиками, учась познавать людей, вещи и самого себя так, как никто из его предков, со времен, когда они были просто дикими вождями, не имел возможности познать. По мере взросления его хрупкое здоровье потребовало, чтобы он оставил школу и продолжал обучение под руководством учителей, насколько позволяли силы; но он сохранил любовь ко всем атлетическим упражнениям, к собакам, лошадям, ружьям и велосипедам, и он так же искусен в спорте на открытом воздухе, как любой юноша с западным воспитанием. Его ум быстр и пытлив, он особенно интересуется иностранными обычаями и мыслями, стремясь прежде всего понять, как другие люди думают, чувствуют и живут. Хотя он был в удивительной степени освобожден от государственных церемоний, окружавших его предков, он, тем не менее, нетерпелив к тому, что осталось, и с радостью отказался бы от многих форм, которые его консервативные опекуны считают необходимыми; и эти же опекуны порой находят своего молодого орленка трудным в управлении. У него есть свои взгляды и идеи, и он иногда действует по собственной инициативе так, что это откровенно шокирует его советников. Он хочет посещать своих будущих подданных на почти равных условиях. Роль Сына Неба кажется ему порой менее интересной, чем какая-то более скромная и человеческая роль. Когда он гуляет, он хочет сам вести свою собаку, а не чтобы ее вел кто-то другой; остановиться на улице и понаблюдать за тем, как работают простые люди; заглянуть к друзьям по-соседски и посмотреть, как они живут, когда не ожидают визита королевской особы. При условии, что он не будет двигаться слишком быстро или слишком далеко, когда придет его очередь взойти на трон, он не может не стать лучшим императором благодаря тому глубокому личному знанию жизни и чувств своего народа, которое он ищет и обретает.

Наследная принцесса Сада, которая уже год находится в очереди на престолонаследие вслед за нынешней любимой Императрицей, демонстрирует в своем воспитании и характере влияние нового импульса, который движет Японию вперед. Обстоятельства, приведшие к ее выбору в качестве невесты принца, сами по себе достаточно любопытны, чтобы их записать. Семья Кудзё — одна из пяти семей, из которых только и может быть выбрана жена наследного принца, и нынешний принц Кудзё благословлен многими дочерьми. Из них старшая примерно одного возраста с принцем Хару, и одно время была надежда, что она может быть выбрана его супругой, но в конце концов от этой надежды отказались, и она вышла замуж за другого принца. Вторая дочь была такой же яркой и очаровательной, как первая, но она была ровно настолько моложе принца, что ее брак с ним был бы таким опасным делом согласно всем правилам, управляющим удачей и неудачей в Японии, что на нее не возлагали никаких надежд, и она вышла замуж, когда пришло ее время, без оглядки на самую блестящую партию, которую может сделать любая японская принцесса. Третья дочь была на шесть лет моложе принца, настолько моложе, что считалось, что он женится задолго до того, как она вырастет, поэтому ей не уделялось особого внимания. В младенчестве, как и большинство японских детей высокого ранга, она была отправлена в деревню на воспитание. Ее приемные родители были простыми фермерами, которые любили ее и заботились о ней как о родном ребенке. Она играла с непокрытой головой и босиком на солнце и ветру, кувыркалась, веселая и счастливая, с деревенскими детьми, жила и росла, как котенок или щенок, а не как будущая императрица, пока не достигла возраста детского сада. Затем она вернулась в Токио, в дом своего отца, и оттуда посещала Школу для благородных девиц, каждый день ходя туда и обратно со своим свертком книг и разделяя работу и игры с другими детьми. В школьные годы она выделялась своей большой физической активностью и сердечным удовольствием от занятий спортом на открытом воздухе, которые в настоящее время составляют столь важную часть обучения в японских школах для девочек; а также силой воли и характера среди класса учениц, которым с раннего детства внушалось самоподавление, граничащее с самоотречением.

Когда этой маленькой принцессе исполнилось пятнадцать лет, свадьба наследного принца, которая была несколько отложена из-за его слабого здоровья, была ускорена, и к крайнему удивлению ее собственной семьи, а также многих других, принцесса Сада была выбрана, во многом из-за ее большой физической бодрости. Тогда в ее жизни начались большие перемены. Из одной из самых низших и наименее значимых в своей семье она внезапно была возвышена высоко над всеми остальными, даже ее отец обращался к ней как к высшему лицу. Веселая, резвая школьница за несколько дней превратилась в великую даму, слишком важную, чтобы общаться на равных с кем-либо, кроме императорской семьи. Мало было причин для удивления, если она страшилась перемен и умоляла, чтобы эта честь была оказана кому-то другому. Старая свободная жизнь ушла навсегда, и она страшилась тяжелой ответственности, которая должна была лечь на ее хрупкие плечи.

Выбор был сделан в августе 1899 года, и с того момента, как была заключена помолвка, принцесса Сада стала почетной гостьей в доме своего отца. Она больше не могла играть со своими братьями и сестрами или обедать с кем-либо из членов своей семьи. Для нее были построены новые и красивые комнаты, ее старый гардероб был отброшен и предоставлен совершенно новый, вся ее столовая посуда была новой и отличной от той, что была у остальной семьи, и все обращались к ней так, как будто она уже была Императрицей. Ее занятия не были прекращены, но для нее были выбраны учителя, которые приходили к ней и обучали ее, с должным почтением к ее высокому положению, предметам, которые она изучала в школе. Так прошли девять месяцев ее помолвки, и 8 мая 1900 года она стала одной из главных участниц государственной свадьбы, какой Япония еще никогда не видела. Через все показушные церемонии она прошла достойно и храбро, и с момента ее свадьбы из дворцовых ворот не выходило ни одного слова, кроме одобрения молодой жены. Ее маленькие золовки, четыре маленькие дочери Императора, больше всего любят приходить и проводить с ней день, ибо она так забавна, а ее жизнь была такой насыщенной и счастливой, что она приходит как глоток свежего воздуха в уединение Двора. Ее молодой муж тоже находит в ней приятное общество, и его слабое здоровье, кажется, ежедневно укрепляется от той яркости, которая пришла в его дом.

Великой была радость в империи, когда 29 апреля 1901 года этот счастливый союз был сделан еще более счастливым рождением крепкого маленького принца, чтобы продолжить древнюю линию. По счастливому совпадению, его рождение пришлось как раз на время ежегодного праздника мальчиков, или Праздника флагов, а день его наречения был назначен на 5 мая, великий день праздника, когда вся Япония украшена гигантскими карпами, раскачивающимися на высоких шестах снаружи каждого дома и энергично плавающими на концах своих привязей на сильном весеннем ветру. Карп для японского сознания — символ мужества и упорства, ибо он плывет против самого сильного течения, перепрыгивая через водопады, которые препятствуют его продвижению. Младенец был назван своим дедом и будет носить личное имя Хирохито и титул принца Мити. С этим новым маленьким принцем не нужно поддерживать никаких вежливых фикций или устанавливать условные отношения. Он сын законной жены своего отца, а также своего отца. Не будет никакого разрыва естественных связей, и его собственная мать будет кормить и заботиться о нем — удача, которая никогда не выпадает на долю императорского сына мэкакэ. Если он выживет, он станет веским аргументом в пользу моногамии даже в знатных семьях, и его рождение сулит хорошее будущее семейной жизни по всей стране.

Стр. 182.

Прекрасное, но весьма шокирующее зрелище, если смотреть на него глазами некоторых из этих старомодных служителей, представляет собой полугодовой ундо-кай, или день упражнений, в Школе для благородных девиц. Большая игровая площадка по этому случаю окружена местами, разделенными для размещения приглашенных гостей различных рангов, которые проводят день, наблюдая за развлечениями. На самом почетном месте, в окружении своих фрейлин, сидит сама Императрица, ибо образование дочерей знати является предметом ее живейшего интереса; а родители, друзья и учителя девушек занимают все свободные места после того, как разместились представители самой школы.

Программа обычно бывает длинной, занимая большую часть утра и дня, с перерывом на обед. Большинство обычных английских игр на свежем воздухе — теннис, баскетбол и т. д. — проводятся с мастерством и энергией, а в дополнение к ним устраиваются состязания различных видов, призванные показать не просто быстроту ног, но также ловкость рук и смекалку. Эти состязания меняются из года в год, по мере того как изобретательность руководителей спортивных мероприятий позволяет придумывать новые формы упражнений. Одно чрезвычайно красивое состязание выглядит следующим образом: на игровой площадке между стартовой точкой и финишем на равном расстоянии друг от друга устанавливаются четыре вертикальных шеста для каждого бегуна. Четыре ветки цветущей сакуры и четыре яркие ленты для каждого участника лежат на земле у стартовой точки. По сигналу каждая девушка берет ветку сакуры и ленту, бежит к одному из вертикальных шестов, крепко привязывая к нему цветы; затем она бежит обратно за второй веткой и так далее, пока все четыре не будут закреплены на своих местах. Гонку выигрывает та, кто первой достигает финиша, оставив позади себя четыре цветущих дерева там, где раньше были голые шесты. Это кажется эстетическим японским эквивалентом нашей прозаической гонки с картофелем. Другое состязание проходит следующим образом: вдоль дистанции каждого бегуна через определенные интервалы разложены яркие мячи — разного цвета для каждого участника. Цель гонки состоит в том, чтобы за определенное время собрать все мячи и забросить их в почти закрытое отверстие большой сетки в дальнем конце площадки. Состязание не считается завершенным, пока мячи не будут подсчитаны, после чего девушка, которой удалось забросить в сетку наибольшее количество мячей своего цвета, объявляется победительницей. Еще одна чрезвычайно красивая гонка, требующая большой твердости руки и тела, — это бег из одного конца площадки в другой с мячом, балансирующим на ракетке. Японская ракетка сделана из легкого, но твердого дерева и имеет длинную и узкую форму. Если бы кто-то не видел этого своими глазами, было бы почти невозможно поверить, что какой-либо ребенок может нести на ней мяч более чем несколько медленных шагов: но эти дети бегут бодрой рысью, удерживая мяч неподвижно на ее маленькой и гладкой поверхности.

Помимо игр и гонок, проводятся гимнастические выступления, в которых проявляются большая точность движений и гибкость тела. Одно из самых грациозных и привлекательных — это упражнение с веерами, демонстрируемое по этому случаю, когда около двадцати или тридцати девушек в своих ярких платьях, с длинными развевающимися рукавами и красными хакама принимают позы в идеальном ритме, с открытыми или закрытыми веерами, взмахивая ими над головой, держа их перед лицом, меняя положение в соответствии с переменами поз исполнительниц, причем каждая новая фигура кажется еще более грациозной, чем предыдущая.

Этим и многими другими способами знать новой Японии готовится к той новой роли, которую ей предстоит играть в мире. Неудивительно, что образование, даваемое сейчас, пробуждающее ум, закаляющее тело, вызывающее амбиции и индивидуальность, рассматривается многими ультраконсерваторами как опасное нововведение, способное низвести знать до уровня простого народа. Лучше или хуже это новое образование, чем старое, мы пока вряд ли можем сказать, но нет никаких признаков немедленного упадка старого духа знати, а лучшее здоровье и более сильные характеры молодых женщин, получивших современную подготовку, много обещают для следующего поколения.

Стр. 192.

Хотя в 1890 году это было совершенно верно, интересно наблюдать, что после десяти лет коммерческого и промышленного прогресса появились признаки того, что кимоно с вышивкой возвращается в моду. С ростом крупных состояний и роскоши, которые ознаменовали прошедшее десятилетие, пришел обычай заказывать свадебные наряды, столь же великолепно вышитые, как были одежды жен даймё, и даже монцуки, или церемониальное платье, которое в 1890 году было строго простым, теперь имеет небольшую изящную вышивку по подолу. Не будет удивительно, если однажды, когда нынешнее растущее коммерческое и промышленное предпринимательство пожнет более обильный урожай, Япония снова расцветет в тех прекрасных одеждах, которые вышли из моды, когда великий политический переворот лишил доходов старую знать.

Стр. 209.

При каждом наступлении врага те из населения, кто не мог сразу найти убежище внутри внутренних укреплений, были вынуждены выбирать между сдачей и самоубийством. Непоколебимый дух самураев вспыхнул в выборе сотен женщин и детей, а также мужчин, и целые семьи были стерты с лица земли в одно мгновение, причем малыши, которые были слишком молоды, чтобы понять правильный метод харакири, спокойно опускались на колени с поникшими головами, ожидая смертельного удара от отца или брата, который должен был избавить их от позора поражения.

Стр. 223.

В том, что дух женщин-самураев все еще является живой силой в Японии, никто не может сомневаться, кто слушает рассказы о том, что женщины делали и вынесли в японо-китайской войне 1895 года. Старое самопожертвование и преданность проявились по всей стране в делах настоящего, пусть иногда и ошибочного, героизма. Мужья, сыновья и братья отправлялись навстречу опасности и смерти с улыбками и веселыми словами женщинами, которые зависели от них во всем, что вряд ли может быть понято американцами. Даже слезы скорби по близким, принесенным в жертву делу страны, подавлялись как нелояльность, и женщины узнавали с невозмутимыми лицами о смерти тех, кого они любили больше всего, и находили мужество выразить, в первом шоке от утраты, свое чувство чести, оказанной семье смертью одного из ее членов во имя своей страны.

Несколько случаев, процитированных из статьи мисс Умэ Цуда, которая появилась в нью-йоркском «Индепендент» в 1895 году, дадут моим читателям представление о формах, которые принимала эта преданность:

«Мне приходит на ум один пример старой леди, которая весело и с улыбающимся лицом отправила своего молодого и единственного сына, единственную опору ее старости. Оставшись вдовой в молодости, она прожила жизнь, полную печалей и невзгод, и почти сверхчеловеческими усилиями сумела дать сыну образование, которое помогло бы ему начать жизнь. Лишь несколько лет назад сын начал помогать в содержании семьи и смог отплатить матери за ее нежную заботу о нем. Ее гордость сыном и его молодой женой было приятно видеть, и маленький дом, который у них был вместе, казался безопасной гаванью для грядущих лет старости. Теперь в одно мгновение все изменилось — сын должен был отправиться на войну. И все же ни на мгновение на лице матери не было видно тени, когда она, улыбаясь и весело, помогала в приготовлениях к его отъезду. Ни на публике, ни втайне ни один вздох или сожаление не вырвались у нее; даже сыну ни слова тревоги не сорвалось с ее губ. Ее лицо, сияющее радостью, с гордостью смотрело на мужественную силу молодого солдата, когда он отправился сражаться за свою страну и завоевать честь для себя — честь, которая, несомненно, пришла бы к нему, жил он или умер».

«Другая женщина, которая уже в годах и чей старший сын является морским офицером, представляет интересный пример материнской любви. Хотя она никогда не показывала своей тревоги за него или горя из-за его опасности, она взяла на себя, несмотря на свой преклонный возраст и отнюдь не крепкое здоровье, каждое утро пешком ходить в один из храмов и молиться там до рассвета, чтобы умилостивить богов, дабы они защитили ее сына. Она встает в четыре часа утра в самые холодные дни, умывается и очищается ледяной водой, а затем отправляется до рассвета в свой трехмильный путь к храму. Так сквозь ветер, бурю и холод вера и любовь этой старой женщины поддерживали ее, и радостно добавить, что до сих пор ее молитвы были услышаны и никакого вреда не причинено тому, кого она призывала своих богов защитить».

«Трогательная история рассказывается о престарелой матери Сакамото, командира военного корабля «Акаги», который был убит в самой гуще боя во время великого морского сражения в Желтом море. Командир Сакамото оставил престарелую мать, жену и троих детей. Как только его смерть была официально подтверждена, из военно-морского ведомства был отправлен гонец, чтобы сообщить печальное известие его семье. Сообщение было должным образом сделано его жене, и прежде чем гонец покинул дом, оно достигло ушей старой матери, которая, ковыляя в комнату, где находился офицер, отдала честь и должным образом поприветствовала его, а затем сухими глазами и ясным голосом сказала: «Значит, судя по вашим вестям, мой сын оказался полезен на этот раз».

«Ежедневно в газетах читаешь патетические истории, связанные с войной. Не так давно был приведен печальный рассказ о молодой женщине, едва перешагнувшей двадцатилетний рубеж и недавно вышедшей замуж за армейского офицера. По рождению она принадлежала к военной семье и, как подобает жене и дочери солдата, решила, услышав о смерти мужа, что не переживет его, а последует за ним в великое неизвестное. Отослав слугу под каким-то предлогом, она осталась одна в своем доме, который привела в идеальный порядок. Затем она разложила все свои бумаги, написала несколько писем и сделала последние приготовления к смерти. Она оделась в полное церемониальное платье, в котором была одета на своей свадьбе, и села перед большим портретом мужа. Затем коротким кинжалом, который есть у каждой женщины-самурая, она заколола себя. В своих последних письмах она называет причиной своей смерти то, что, не имея связей в мире, она не хотела пережить мужа, а желала остаться верной ему в смерти, как была верна в жизни».

«Можно было бы привести много таких историй, но сказанного достаточно, чтобы показать дух, существующий в Японии. С такими женщинами и такими учениями в их домах, можно ли удивляться, что Япония — храбрая нация и что ее солдаты выигрывают битвы? Безусловно, часть чести и признания должна быть отдана этим женам и матерям, разбросанным по всей Японии, которые, несомненно, в некоторых случаях являются вдохновителями той храбрости и духа, которые сейчас удивляют мир».

Стр. 239.

Иностранцы, посещающие Японию, выражают большое удивление отсутствием вкуса, проявляемым японцами при подражании иностранным стилям. И все же для этих же иностранцев, которые так снисходительно осуждают отсутствие у японцев вкуса к иностранным вещам, японцы производят керамику, веера, свитки, ширмы и т. д., которые крайне мучительны для их чувства прекрасного, и экспортируют их на рынки, где они находят готовый сбыт, причем их производители удивляются, почему иностранцы хотят такие уродливые вещи. Дело в том, что ни одна из цивилизаций еще не пришла к пониманию эстетической стороны другой, и чувство прекрасного одной является запечатанной книгой для другой. Японская нация в своих усилиях перенять иностранные обычаи до настоящего времени слепо подражала, почти или совсем не понимая глубинных принципов. В результате существует абсолютная грубость в иностранных вещах, как они пытаются делать это в Японии, что действует на нервы путешественникам, только что приехавшим из лучших мест, которые можно найти в Европе или Америке.

Однако есть признаки того, что стадия подражания прошла и началась адаптация. Кое-где в Токио можно увидеть здания, в которых солидность иностранной архитектуры была привита к японскому типу. Десять лет назад японцы, которые перенимали иностранную одежду, ходили в плохо сидящих костюмах, грязном белье, неопрятной обуви и шляпах, которые были отброшены цивилизацией, для которой они были сделаны, за много сезонов до того, как они достигли Японии. Они носили турецкие полотенца на шеях и красные одеяла на плечах по желанию недобросовестных импортеров, которые убеждали их, что полотенца для шейных платков, а одеяла для пальто — это последние стили Лондона и Парижа. Сегодня в чисто японском городе Токио не увидишь таких эксцентричностей костюма. Мужчины, которые носят иностранную одежду, носят ее, сделанную правильно во всех деталях японскими портными, сапожниками и шляпниками. Стандарт был достигнут, по крайней мере для мужчин, и в иностранной одежде, как и в японской, естественный хороший вкус народа начал проявлять себя. Так будет со временем и с другими новыми принятыми вещами. Как ни один элемент китайской цивилизации не закрепился в Японии, кроме тех, которые могли быть адаптированы не только к национальной жизни, но и к национальному вкусу, так будет и с европейскими вещами. Все принятые вещи будут адаптированы, и все, что адаптировано, вероятно, со временем будет улучшено и сделано более красивым благодаря национальному инстинкту красоты. Во время перехода упущения опускаются, а чудовищности конструируются, но когда стандарт наконец достигнут, мы можем ожидать, что гений расы восторжествует над трудностями, с которыми он сейчас сталкивается. Отдельные японцы, которые долго жили в Европе или Америке, проявляют ту же тонкую проницательность в отношении иностранных вещей, что и в своем японском окружении, и редко ошибаются в своем вкусе. То, что верно для индивидуума сейчас, будет верно для нации, когда европейские стандарты станут общим достоянием.

Стр. 242.

В отдаленных горных районах, где величие и непредсказуемость великих природных сил постоянно впечатляют умы крестьянства, можно найти простое поклонение природе и желание умилостивить все невидимые силы, что не так очевидно в повседневной жизни жителей более густонаселенных и прогрессивных частей страны. Когда горы смыкаются вокруг дороги, идущей вверх с равнин, большой камень, на котором глубоко вырезано «Богу гор», привлекает внимание путешественника к тому факту, что сверхъестественное является признанной силой среди горцев. В таких регионах можно найти установленные подношения у святилищ, которые стоят у дороги и постоянно обновляются. Почти каждый дом защищен какой-то полоской бумаги, наклеенной над дверью, амулетом, полученным в результате утомительного паломничества к какому-нибудь известному храму. Позади или рядом с деревенским храмом можно увидеть грубые шалаши из соломы, каждый из которых укрывает гохэй — свидетели обетов преданных, которые надеются рано или поздно воздвигнуть небольшие деревянные святилища и тем самым снискать расположение неизвестных правителей человеческих судеб. В местах, где вьючные лошади составляют большую часть богатства людей, воздвигаются камни духам лошадей, и недоуздки всех умерших лошадей оставляются на этих камнях. Молитвы также возносятся духам-хранителям живых лошадей перед камнями, на которых вырезаны иногда изображение лошади, несущей гохэй на спине, иногда грубая фигура Каннон с лошадиной головой. К таким камням или святилищам приносят лошадей, страдающих от болезней любого рода, и рука растирается сначала о камень, а затем о ту часть животного, которая предположительно поражена. В одном районе, когда вспыхнула эпидемия лошадей, ее быстрое распространение было приписано властями этому обычаю, и все лица были предупреждены об опасности, с каким эффектом в искоренении древней привычки газетные отчеты не сообщали. Именно в таких регионах они и тэнгу все еще живут в повседневных мыслях людей; именно здесь также старый обычай подношения цветов и фруктов духам умерших на праздник середины лета соблюдается наиболее добросовестно. Все возможные духи включены в эти подношения, так что даже у дороги можно найти пучки цветов, установленные в расщелинах скал, духам путешественников, которые умерли в пути.

В одном маленьком горном курорте, далеко от железной дороги, но в контакте с внешним миром благодаря сотням посетителей, которые ищут его горячие ванны летом, мне недавно посчастливилось провести несколько недель. Наши прогулки были довольно ограничены в разнообразии, так как деревня лежала в почти недоступной горной долине, через которую тщательно спроектированная дорога проходила вдоль края речного ущелья. Примерно в полумиле от деревни, близко к дороге и нависая над водами реки в месте, где скалы были настолько изношены и вырезаны стремительным потоком, что получили подходящее название «Скалы-ширмы», находился маленький магазинчик и чайный домик. Это было приятное место для отдыха после теплой и пыльной прогулки, и почти ежедневно мы останавливались там на чашку чая и кусочек ёкана, или бобового мармелада, перед возвращением в наши комнаты в отеле. Управляющими этого места были старик и его жена, которые делили свой труд между магазином и чайным домиком. Старик был художником по корням. Его жизнь была посвящена поиску гротескно сформированных корней на покрытых лесом холмах и вырезанию, обтачиванию и обрезке их в подобие животных или человеческих форм. Тэнгу и гоблины, длинноногие птицы и коротконогие звери, всевозможные странные продукты его воображения и ручной работы населяли интерьер маленького магазинчика, и он всегда был готов приветствовать нас и показать свою последнюю работу с гордостью художника за свой шедевр.

Его жена, веселая старушка, присматривала за чайным домиком, и как только мы садились, суетилась, чтобы принести нам прохладной воды из источника, который бил из скал через дорогу, и поставить перед нами крошечные чашки соломенно-желтого чая и вкусные кусочки ёкана, который, как мы вскоре узнали, был фирменным блюдом этого места. Она была рада немного поболтать, пока мы потягивали чай и лакомились, рассказывая нам много интересных кусочков фольклора о непосредственной местности. Именно от нее мы узнали, что скалистая вершина, доминирующая над деревней, была построена тэнгу давным-давно, хотя теперь они все исчезли из лесов, ибо она часто искала их ночью, когда выходила закрывать дом, но никогда не видела ни одного — и даже обезьяны становились редкими. Именно она также отправила нас искать таинственный поток холодного воздуха, который пересекал дорогу возле основания большой скалы, более холодный в жаркие дни, чем в прохладные, и во все времена удивительный — «Ветряная нора Тэнгу». Мы узнали через нее о змеях, которые можно найти в лесах, и о чудесных тонизирующих свойствах мамуси (единственной ядовитой змеи Японии), если ее поймать и поместить в бутылку с достаточным количеством саке. Саке можно обновлять снова и снова, и чем дольше змея находится в бутылке, тем более лечебным оно становится, так что один мамуси может, если использовать настойчиво, вылечить несколько бочонков саке. У нас была возможность позже проверить ее утверждения, ибо мы нашли в небольшом продуктовом магазине, где мы остановились, чтобы добавить несколько деликатесов к нашему довольно скудному меню, двух змей, аккуратно свернутых в квартовые бутылки и замаринованных в саке, одну из которых можно было получить за сумму в семьдесят пять сен, хотя другая, которая в своей ярости от того, что ее поместили в бутылку, вонзила свои клыки в собственное тело, стоила дороже из-за своей храбрости. Мы не чувствовали потребности в тонике в тот день, поэтому оставили мамуси на полках продуктового магазина, но вполне вероятно, что их распадающиеся останки сегодня усердно выпиваются каким-нибудь пожилым японцем, чья слабеющая сила требует безотказного средства.

Когда наша маленькая подруга узнала о нашем интересе к змеям, она была в поиске змеиных историй всех видов. Однажды она остановила нас, когда мы проходили мимо чуть позже обычного, спеша домой перед угрожающим ливнем, чтобы сказать нам, что мы должны были прийти немного раньше, ибо большая черная змея, которая была посланником бога, жившего на горе, только что проходила мимо, и нам, возможно, было бы интересно увидеть его. Она видела его раньше сама, так что он не был новинкой для нее, но она была уверена, что это дело заинтересует нас. Бедная маленькая старушка с ее добрым лицом и приятными манерами, и ее дружелюбным хриплым голосом. Ее твердая вера во все сверхъестественные вещи, из которых более мудрые люди выросли, привела нас лицом к лицу с детством нашей расы и вовлекла нас в сочувствие с фазой культуры, в которой вся природа окутана непостижимой тайной.

Стр. 264.

С каждым годом все больше магазинов принимают привычку фиксированных цен, которые не могут быть изменены торгом.

Стр. 282.

В другом случае к услугам гадалки прибегли по поводу брака, и могущественный устроитель человеческих судеб обнаружил, что, хотя все остальное было благоприятным, невеста, предназначенная для брака, должна была прийти из стороны, совершенно противоположной удаче жениха. Это было не смешное дело, так как невеста была из знатной семьи, и расторжение помолвки сопровождалось бы множеством разговоров и неприятностей с обеих сторон; но, с другой стороны, семья жениха не осмеливалась столкнуться с опасностью, столь таинственно предсказанной гадалкой. В этом затруднительном положении ничего не оставалось, как пустить пыль в глаза богам, как они могли. Для этой цели невеста со всеми своими вещами была отправлена за день до свадьбы из дома отца к дяде, живущему в другой части города, и утром в день свадьбы она пришла к своему мужу из стороны, совершенно благоприятной для его удачи. Кажется вполне вероятным, что боги были обмануты этой несколько прозрачной уловкой, ибо никакого серьезного зла не постигло молодую пару за три года супружеской жизни.

Стр. 317.

Для американского ума этот метод прекращения отношений всегда раздражает и часто смущает, но в Японии любой дискомфорт следует терпеть, чем малейшее подозрение в плохих манерах. Если иностранная гостья пытается научиться быть хорошей японкой, она должна терпеливо подчиняться, когда слуга, торжественно нанятая, не появляется в назначенное время, посылая вместо этого письмо, чтобы сказать, что она больна; или когда женщина, от которой она зависит, чтобы поехать с ней на следующий день в деревню, получает телеграмму, вызывающую ее к постели мифического сына, и уезжает, со всеми вещами, в одно мгновение, оставляя свою бывшую хозяйку справляться самой, как она может.

Стр. 318.

Среди многих изменений, которые произошли в Японии при переходе от феодализма к условиям современной жизни, нет ничего, что японские дамы рассматривали бы с большим сожалением, чем изменение в вопросе о слугах. С годами, когда для женщин открываются новые виды занятости, становится все труднее нанимать и удерживать слуг старого, верного, умного типа. Несмотря на повышенную плату и все еще существующие условия внимательного обращения, комфортабельных домов и легкой работы, трудно заполнить вакантные места даже в знатных семьях: и сегодня в Японии почти столько же качания головами и унылых разговоров о вопросе слуг, сколько в Америке.

Стр. 322.

Интересно отметить, что именно быстроте и мужеству рикши, который встал между ним и его потенциальным убийцей, нынешний Царь России обязан своим спасением от смерти в Оцу, недалеко от Киото, в 1891 году.

Сноски:

[45] Гохэй, кусок белой бумаги, вырезанный и сложенный особым образом, один из священных символов веры синто.

[46] Тэнгу, крылатый, длинноносый или клювастый монстр, предположительно обитающий в горных районах Японии. Именно у тэнгу Ёсицунэ, один из величайших японских героев, научился фехтовать и стал фехтовальщиком почти чудесного мастерства. Они, демон или гоблин.

ЭПИЛОГ.

Моя задача окончена. Одна половина Японии, с ее добродетелями и слабостями, ее привилегиями и ее несправедливостями, была доведена, насколько мое перо может это сделать, до сведения американской публики. Если благодаря этой работе один человек, отправляющийся в Страну восходящего солнца, будет лучше подготовлен к пониманию мыслей, потребностей и добродетелей благородных, нежных, самоотверженных женщин, которые составляют половину населения Островной империи, мой труд не будет напрасным.

УКАЗАТЕЛЬ.

Adoption, 103, 112, 187.

Agility of Japanese, 13.

Ai, love, 415.

Amado, sliding wooden shutters used to inclose a Japanese house at night, 23.

Amulets, 329.

Andon, a standing lamp inclosed in a paper case, 89.

Анэ-сан, или Нэ-сан, старшая сестра (сан — почетный суффикс), титул, используемый младшими детьми в семье при обращении к своей старшей сестре, 20.

Aoyama, 131.

Apprentices, 309, 310.

Art in common things, 237-239, 462, 463.

Artisans, 235-239, 270.

Babies, 1-17;

 bathing, 10;

 conditions of life, 6, 7;

 dress, 6, 15;

 food, 10, 11;

 imperial babies, 8, 9;

 learning to talk, 16;

 learning to walk, 13, 14;

 of lower classes, 7;

 of middle classes, 8;

 of nobility, 8;

 skin troubles, 11;

 teething, 12;

 tied to the back, 7, 8, 12.

Baby carriages, 424.

Baths, public, 10.

Beauty, Japanese standard of, 58;
 early loss of, 122.

Bé bé, a child's word for dress, 16.

Bed, the Empress's, 446.

Betrothal, 60.

Бэтто, конюх или лакей, который ухаживает за лошадью в конюшне и бежит перед ней по дороге, 62, 71, 311, 316, 319.

Библия, распространение в Японии, 412-414.

Birth, 1.

Мальчики, развлечения, 362-370.

Breakfast, 89.

Бордели. См. Дзёроя.

Buddha's birthday, 365.

Buddhism, 168, 240;
затронутые христианством, 417-421;

введение, 143-145.

Buddhist funerals, 131, 132, 347.

Buddhist nuns, 155.

Буддийский священник, история, 418-421.

Строительство, 333-335.

Butsudan, the household shrine used by Buddhists, 323.

Castles, 151, 157, 169, 171, 173, 174, 185, 186, 192.

Тядай, буквально «чайные деньги», плата, даваемая в гостинице, 251-253.

Cherry blossoms, 28, 146, 166, 176, 177, 191, 295, 296.

Детство. См. Девичество.

Children, intellectual characteristics of Japanese, 41;
 Japanese compared with American, 19.

Chinese characters, 40.

Chinese civilization introduced, 142.

Chinese code of morals, 103, 111.

Христианские идеи, прогресс, 402-421.

Christianity, 77, 81, 168, 206, 207.

Christians, Japanese, 404.

Chrysanthemum, 166, 296-298.

Civilization, new, 77.

Clubs, women's, 391.

Concubinage, 85, 111.

Confectionery, 146.

Confucius, 103, 168.

Constitution, promulgation of the, 114, 276.

Корея, завоевание, 139-143.

Country and city, 278, 279.

Court, after conquest of Corea, 143-146;

 amusements of, 145;

 costumes, 146;

 in early times, 138, 139;

 ladies, 145, 148, 152-154;

жизнь, 138-168;

 of daimiō, 171;

 of Shōgun, 170, 171;

 removal to Tōkyō, 156.

Courtship, 58.

Crown Prince's wedding, the, 434, 442-445, 449-453.

Crucifixion, 199, 234.

Daikoku, the money god, 332.

Дайдзёбу, «Безопасно», «Все в порядке», 320.

Daimiō, a member of the landed nobility under the feudal system, 169-195;
 his castles, 169;

 his courts, 17;

 his daughters, 175, 177, 180, 182-184, 191, 192-195;

его путешествия в Эдо, 171-173;

 his retainers, 169, 171, 173, 175, 177-179, 181, 183, 185, 186;

 his wife, 175, 177, 182, 192-195;

уединение, 172-174.

Dancing, 38, 287, 288.

Танцовщицы. См. Гейша.

Dango Zaka, 296.

Даси, платформа, используемая в праздничных процессиях, 275-278, 366-369.

Days, lucky and unlucky, 331.

Приличия, японский стандарт, 255-260.

Deformity, caused by position in sitting, 9.

Diet, changes in, 424.

Divorce, among lower classes, 66, 69, 73;
 among higher classes, 66, 68;

 effect of recent legislation on, 374, 439;

 new laws, 438, 439;

 right to children in case of, 67, 105, 439.

Dolls, Feast of, 28-31, 428-430;
 origin of, 428;

 present meaning of, 430.

Dress, baby, 6, 15;
 court, 145, 146;

 in daimiōs' houses, 187, 192;

 military, of samurai women, 188;

низших классов, 126-128;

 of pilgrims, 243;

 present tendencies, 457;

 showing age of wearer, 119.

Education, higher, a doubtful help, 79;
 effect on home life, 77;

 producing repugnance to marriage, 80.

Образование дочери даймё, 177-180.

Education of girls, 37-56;
 action and reaction in, 433, 434;

трудности в новой системе, 52-56;

 fault in Japanese system, 39;

 in old times, 37.

Embroidered robes, 95, 146, 188, 192, 456.

Emperor, 111, 114, 134, 151-153, 155-157, 161, 164-166, 292.

Emperors, after introduction of Chinese civilization, 143-145;
 children of, 164;

 daughters of, 155;

 early retirement of, 134;

 in early times, 138;

 seclusion of, 143-145, 155, 156, 161, 169.

Empress, 88, 115, 140, 150-168.

Empress, Dowager, 152.

Engawa, the piazza that runs around a Japanese house, 23.

Etiquette, court, 153;
в домах даймё, 177-179;

 in the home, 19, 20;

 instruction in, 46, 47;

 of leaving service, 316, 317;

 towards servants, 304, 305.

Factory workers, women, 399 note.

Fairy tales, 32.

Family, organization of, 139, 439-442.

Fancy work, 95.

Father's relation to children, 100.

Feast of Flags, 363, 364;
Фонарей, 358-362;

Мертвых, 358-362;

Кукол, 28-31, 428-430.

Festivals, of flowers, 27, 99, 295-297;
 of the New Year, 25, 349-358;

храмовый, 270-278, 364-370.

Feudal system, 169.

Feudal times, pictures of, 190-192;
истории, 184-187.

Firemen, 335, 338, 339.

Flirtation, unknown to Japanese girls, 34.

Flower arrangement, 42.

Flower painting, 47, 432.

Выставки цветов, 270-272.

Fortune-telling, 281-285, 331-333, 470.

Fuji, 58, 242.

Fukuzawa, his book on the woman question, 387-391;

his will, 345.

Funeral customs, 131, 132, 339-349.

Furushiki, a square of cloth used for wrapping up a bundle, 354.

Games, battledore and shuttlecock, 31, 32;
 at court, 145;

 go, 136;

 hyaku nin isshu, 26, 27;

 shogi, 136.

Гейша, профессиональная танцовщица и певица, 286-289.

Géisha ya, an establishment where géishas may be hired, 286.

Géta, a wooden clog, 13, 14.

Ginza, 265.

Девичество, 17-34.

Gohei, a piece of white paper folded and cut in a peculiar manner, one of the sacred symbols of the Shintō faith, 464.

Хакама, плиссированные брюки, которые составляли часть одежды каждого японского джентльмена, также юбка, которую носили школьницы поверх кимоно, 433, 456.

Haori, a coat of cotton, silk, or crêpe, worn over the kimono, 8.

Hara-kiri, suicide by stabbing in the abdomen, 201, 202.

Haru, Prince, 113, 152, 442-444, 446-452.

Хару, Императрица, 155-168.

Héimin, the class of farmers, artisans, and merchants, 203, 228, 229;
классовые характеристики, 229-240, 464-468.

Hibachi, a brazier for burning charcoal, 30, 72, 136, 307.

Хидэёси. См. Тоётоми.

Hinin, a class of paupers, 228.

Hiyéi Zan, 243.

Holidays, 269.

Hotel-keepers, 280, 281.

Гостиницы, 247-250.

Household duties, training for, 21.

Household worship, 328.

Hyaku nin isshu, "Poems of a Hundred Poets," the name of a game, 26.

Inkyo, a place of retirement, the home of a person who has retired from
active life, 136.

Instruction, in etiquette, 46;
 in flower arranging, 42;

 in music, 41, 431;

 in painting, 47, 432;

 in reading and writing, 38;

 in tea ceremony, 44.

Inu, a dog, 250.

Isé, 231.

Ивафудзи, 210-213.

Iwakura, Prince, 157.

Iya, a child's word, denoting dislike or negation, 16.

Iyémitsŭ, 171, 172.

Iyéyasŭ, 169.

Японо-китайская война, 458-462.

Japanese language, 16, 40, 179.

Японская литература, 147-150.

Jimmu Tenno, 138.

Jin, benevolence, 415.

Jingo Kōgō, 139-143, 147.

Рикша, легкая повозка, которую тянет один или несколько человек, и которая вмещает одного или двух человек, 26, 70, 92, 268, 272, 320, 321.

Jinrikisha man, 26, 62, 69, 92, 108, 270, 279, 299, 316, 319-324, 473.

Jishi, mercy, 415.

Дзёро, проститутка, 289-292, 406-411.

Дзёроя, дом проституции, 290-292, 406-411.

Kaibara's "Great Learning of Women," 387, 389, 391.

Kakémono, a hanging scroll, 44, 147, 238.

Kaméido, 296.

Kami-dana, "god-shelf," the household shrine used by Shintō worshippers, 328.

Kana, Japanese phonetic characters, 40 note, 430.

Katsuobushi, a kind of dried fish, 5.

Kimono, a long gown with wide sleeves and open in front, worn by Japanese of all classes, 7, 94, 188, 192, 287.

Kisses, 36.

Knees, flexibility of, 9.

Котацу, древесный уголь в жаровне или небольшом камине в полу, над которым устанавливается деревянная рама, и все это покрывается одеялом, 33.

Koto, a musical instrument, 42.

Kugé, the court nobility, 155, 170.

Kura, a fire-proof storehouse, 147, 171, 173.

Курума, колесное транспортное средство любого вида, используемое как синоним рикши.

Курумая, тот, кто тянет куруму. См. Рикша.

Kurushima, 203.

Kyōtō, 156, 171, 240, 241.

Ladies, court, 145, 148, 152-154;
семей даймё, 175-180, 182-184.

Loyalty, 33, 75, 197, 206-208, 217, 302-304.

Mam ma, a baby's word for rice or food, 16.

Mamushi, a poisonous snake, 467, 468.

Manners of children, 18.

Manzai, exorcists who drive devils out of the houses at New Year's time, 357.

Marriage, 57-83;
 ceremony, 61, 63, 435, 436;

 feast, 63;

 festivities after, 63, 64, 437;

 guests, 63;

 presents, 62, 435;

 registration, 65;

 to yōshi, 104;

 trousseau, 61, 436.

Marumagé, a style of arranging the hair of married ladies, 119.

Мацури, фестиваль, обычно в честь какого-либо бога, 274-278, 366-370.

Matsuri, Shobu, feast of flags, 363, 364.

Méiji (Enlightened Rule), the name of the era that began with the
accession of the present Emperor in 1868, 149.

Мэкакэ, наложница, 111-114.

Men, old, dependence of, 133;
 amusements of, 136.

Merchants, 262-269, 469.

Military service of women, 188-190, 208, 223.

Missionary schools, 56.

Мия-маири, представление ребенка в храме, когда ему исполняется месяц. Термин также используется для описания посещений храма в возрасте трех, пяти и семи лет, 3-6, 425-427.

Mochi, a kind of rice dumpling, 4, 24, 25, 65, 352, 353.

Momotaro, 33.

Mon, a family crest, 366.

Montsuki, a kimono bearing the crest of the wearer, 457.

Morality, standards of, 76.

Мать, ее отношение к детям, 99-102.

Mother-in-law, 84, 87;
 O Kiku's, 74.

Переезд, 335-337.

Mukōjima, 191, 295.

Music, 41, 42, 430-432.

Names, 3, 423.

Nara, 247.

Нэ-сан. См. Анэ-сан.

New Year, preparation for, 349-356;
фестиваль, 25-27, 356-358.

Nikkō, 231, 245.

No, a pantomimic dance, 292, 293.

Norimono, a palanquin, 30.

Noshi, a bit of dried fish, usually folded in colored paper, given with
a present for good luck, 2.

Nurses, trained, 398.

Nursing the sick, 101.

O, an honorific used before many nouns, and before most names of women, 20.

O Bā San, grandmother, 124.

O Bă San, aunt, 124.

Obi, a girdle or sash, 60, 435.

О Бон, праздник мертвых, 358-362.

Occupations, of the blind, 42;
двора, 143-150;

жен даймё, 175-180;

Императрицы, 156-160;

 of old people, 120-122, 124-128, 136;

 of samurai women, 223, 224;

 of servants, 299, 304, 306, 308-315, 318;

 of women, 85-103, 108-110, 242-256, 279-292, 306, 307, 310-318, 397-402;

молодых девушек, 21-34, 38-47.

О Хару, 211-213.

Oishi, 198, 214.

Oji, 296.

O Jō Sama, young lady, 20.

О каэри, «Почетное возвращение», приветствие, выкрикиваемое слугой по возвращении хозяина или хозяйки в дом, 100, 315.

О Кайо, 324-326.

O Kiku's marriage and divorce, 73, 74.

Okuma, Count, 203;
 his speech on education, 382.

Old age, privileges of, 120, 122, 123;
 provision for, 134.

Old men, 133, 136.

O miyagé, a present given on returning from a journey or pleasure excursion, 274.

Oni, a devil or goblin, 33, 466.

Onoyé, 210, 213.

Дворец, новый, 151-153.

Parents, duties to, 134;
 respect for, 133;

 disadvantages in Japanese system, 445.

Parents-in-law, 84, 87.

Peasant women, 108, 240-261.

Крестьянство, 228-240.

Филантропические усилия, 415-417, 418-421.

Physical culture in schools, 433, 453-456.

Physicians' fees, 204.

Pilgrims, 241, 242.

Pillow, 89.

Pleasure excursions, 99.

«Стихи ста поэтов», 26.

Poetry, 26, 148-150.

Presents, 96;
 after a wedding, 65;

 at betrothal, 60, 435;

 at miya mairi, 4;

на Новый год, 353-355;

 at O Bon, 358;

 at weddings, 62;

 how wrapped, 2;

 in honor of a birth, 1;

 of eggs, 2, 5;

 of money, 204, 205;

 on returning from a journey, 274;

 to servants, 311, 315.

Prisoners' Home in Tōkyō, 413.

Проститутки. См. Дзёро.

дома проституции. См. Дзёроя.

Чистота японских женщин, 216-219.

Чтение женщин, 385-387.

Red Cross Society, 398, 416.

Религия крестьянства, 464-466.

Retirement from business, 133.

Retirement of Emperors, 134.

Revenge, 198, 210-214.

Revolution of 1868, 76, 221.

Rice, red bean, 3, 5, 65.

Rin, one tenth of a sen, or about one half mill, 240.

Rōnin, a samurai who had lost his master and owed no allegiance to any
daimiō, 198, 213.

Сада, принцесса, 449-453.

Sakaki, the Cleyera Japonica, 98.

Saké, wine made from rice, 22, 63, 136, 296;
 white, 29.

Атака Армии спасения на дзёроя, 408-411.

Сама, или Сан, почетный суффикс, помещаемый после имен, эквивалентный г-ну, г-же или мисс, 20, 73, 124, 136, 232, 283, 284, 304.

Samisen, a musical instrument, 42, 127, 277, 286.

Samurai, the military class, 42, 75, 76, 105, 169, 174, 175, 180, 196-227,
232, 263, 302, 303, 307, 319;
характер, 197-207.

Samurai girls in school, 226.

Samurai women, character of, 207-223, 458-460;
настоящая работа, 223-327.

Satsuma rebellion, 222.

School system, 50, 378-381;
 object of, 379;

 statistics of, 380.

School, Girls', for Higher English, 383-385;
Женский университет г-на Нарусэ, 381-383.

Schools, missionary, 56.

Self-possession of Japanese girls, 47.

Самопожертвование, 214-219.

Sen, one hundredth part of a yen, value about five mills, 240, 273, 298.

Servants, characteristics of, 209-302;
обязанности, 302-315;

на службе у иностранцев, 299-302;

 number employed, 310, 311;

положение, 302-310;

 wages, 311.

Sewing, 23, 94.

Shirōzaké, a sweet white saké used at the feast of dolls, 427.

Shogi, Japanese chess, 136.

Shōgun, or Tycoon, the Viceroy or so-called temporal ruler of Japan
under the feudal system, 155, 169, 171, 173, 176, 185, 186, 191,
194, 197, 208, 224, 231-234, 292;

daughter of, 176, 194.

Shōgunate, 155, 190, 192, 221, 222.

Shoji, sliding windows covered with white paper, 23, 71.

Покупки, 264-268.

Sho-séi, a student, 308.

Silk mosaic, 95, 192.

Silkworms, 95, 246.

Soba, a kind of macaroni made of buckwheat, 336.

Соробан, счеты, 266-268.

Sumida River, 173, 295.

Tabi, a mitten-like sock, 13.

Ta ta, a baby's word for sock or tabi, 16.

Тайко-сама. См. Тоётоми.

Tea, 91, 92;
 ceremonial, 44, 136, 176, 432.

Tea-gardens, 247.

Чайные домики, 250-255.

Teachers, pay of, 204;
 women as, 398.

Преподавание. См. Обучение.

Teeth, blackened after marriage, 63.

Temple, 4, 120, 129, 240.

Tengu, a monster in Japanese folklore, 466, 468.

Theatre, 33, 99, 292-294.

Titles used in families, 20.

Toes, prehensile, 15.

Toilet apparatus, 30.

Tōkaidō, 241.

Tokonoma, the raised alcove in a Japanese room, 44.

Tokugawa, 29, 151, 155, 231.

Tōkyō, 49, 69-71, 108, 115.

Tōkyō Mail, 231.

Tombs, 98.

Toyotomi Hidéyoshi, 232.

Training-schools for nurses, 158, 398.

Trousseau, 61, 436.

Tsuda, Miss Umé, viii, 458.

Utsunomiya, 70, 71.

Uyéno Park, 296.

Добродетель, японские и западные идеи, 215-219.

Visits, after marriage, 63;
 in honor of a birth, 1, 2;

 New Year's, 25;

 to a house of mourning, 340;

 to parents, 98;

 to tombs, 98, 359.

Голос в пении, 430-432.

Wakamatsu, 208, 222, 457.

Свадьба. См. Брак.

Widows, childless, 123.

Wife, childless, 102;
обязанности, 85-99;

 in great houses, 92;

 relation to husband, 84;

 relation to parents-in-law, 84;

 social relations, 91.

Женский вопрос, новое чувство, 371-373.

Women, general reading of, 386;
в городе, 279-298;

новые возможности для, 397-402;

 occupations of, 85-103, 108-110, 242-256, 279-292, 306, 307, 310-318,
397-402;

положение, 17-22, 35, 36, 57, 65-68, 76-88, 90, 91, 93, 99-118, 120-124, 132, 133, 139, 143, 145, 146, 148, 168, 189, 190, 208, 216-219, 223-227, 242-247, 260, 261, 279, 292, 298, 306, 318, 371-378, 438-440;

имущественные права, 374-378;

публикации для, 385-391;

чистота, 216-219;

новая женщина в старом окружении, 392-397.

Women, old, appearance of, 119;
 examples of, 124, 126-129, 467-469;

 in Japanese pictures, 132.

Written language, proposed reforms in, 430.

Yamato Daké, 215.

Yasaku, 324;
брак и развод, 69-73.

Yasé, 243, 244.

Yashiki, a daimiō's mansion and grounds, 169, 171,
173, 311, 313.

Эдо. См. Токио.

Yōshi, an adopted son, 104.

Yoshiwara, a district in Tōkyō given over to disreputable houses, 409.

Zodiac, Chinese signs of the, 331.

Zori, a straw sandal, 13.

Примечание транскрибатора:

За исключением случаев, когда записи в указателе и основной текст не совпадали, нерегулярности в дефисах (например, kwankoba и kwan-ko-ba), курсиве и написании (например, vendors и venders) не были изменены. За исключением случаев, отмеченных ниже, непоследовательные акценты (например, jōroya против jōrōya) были сохранены.

Были внесены следующие исправления и изменения:

стр. 120: marumage на marumagé (Marumagé, стиль прически замужних дам)

стр. 175: daimios' на daimiōs' (и дома daimiōs')

стр. 351: kakemonos на kakémonos (kakémonos и диковинки)

стр. 383: Meiji на Méiji (тридцать четвертый год Méiji)

стр. 427: miyage на miyagé (o miyagé, который нужно купить)

стр. 428: shirozaké на shirōzaké (Shirōzaké (белое саке))

стр. 429: добавлены акценты к Shōguns, Shōgun's и Shōgunate

стр. 437: oufit на outfit (Но этот outfit)

стр. 440: heimin на héimin (héimin, или плебей)

стр. 473: Bé-bé на Bé bé (Запись в указателе)

стр. 475: добавлена запись в указателе «Girlhood, 17-34.» (Запись в указателе «Childhood. См. Girlhood.» изначально указывала на несуществующую запись)

стр. 475: Iyemitsŭ на Iyémitsŭ (Запись в указателе)

стр. 475: Iyeyasŭ на Iyéyasŭ (Запись в указателе)

стр. 476: fireproof на fire-proof (Указатель: Kura, огнеупорный склад)

стр. 476: Jo на Jō (Указатель: O Jō Sama, молодая леди)

стр. 477: Onouyé на Onoyé (Запись в указателе)

стр. 478: folk-lore на folklore (Указатель: Tengu, монстр в японском фольклоре)