Примечание корректора

Изображение на обложке было создано корректором для удобства читателя и является общественным достоянием.

Двадцать пятая тысяча.

THE LEADENHALL PRESS

МАКС О’РЕЛЛЬ.

Женщины Джона Буля

(Les Filles de John Bull)

ОТ АВТОРА КНИГИ «Джон Буль и его остров»

ПОЛКРОНЫ: В ПЕРЕПЛЕТЕ — ТРИ ШИЛЛИНГА ШЕСТЬ ПЕНСОВ.

ЛОНДОН: FIELD & TUER; SIMPKIN, MARSHALL & CO.; HAMILTON, ADAMS & CO.

(Английское издание, защищенное авторским правом. Все права защищены.)

Поставщик Е.К.В. Принцессы Уэльской.

Поставщик Е.В. Королевы.

Поставщик Е.И.В. Императрицы России.

REDFERN, портные и создатели костюмов для дам

КАУС, ОСТРОВ УАЙТ; КОНДУИТ-СТРИТ, 26, ЛОНДОН; ПАРИЖ; и НЬЮ-ЙОРК.

«На Конкур-иппик в этом году мы заметили поразительный факт: почти все были одеты à la Redfern. И в Булонском лесу дама не считается по-настоящему шикарной (pschutt) утром, если она не habillée par ce tailleur célèbre (одета у этого знаменитого портного)». — Continental Times, Париж, 12 апреля 1884 г.

«Недавно я слышал, как одна дама сказала, что никогда не видела платья от Redfern на плохой фигуре, но, полагаю, правда в том, что платья Redfern делают фигуру красивой, как бы мало природа ни позаботилась об этом». — Life, 12 ноября 1884 г.

Специализация: ПРОГУЛОЧНЫЕ И ДОРОЖНЫЕ ПЛАТЬЯ, ЖАКЕТЫ, ОЛЬСТЕРЫ И АМАЗОНКИ. Сдержанный, элегантный стиль, безупречная посадка и отделка.

Полные комплекты новейших выкроек и моделей высылаются бесплатно из Кауса, где искусство идеальной подгонки без личного визита изучается особо; или представлены по адресу: Кондуит-стрит, 26, Бонд-стрит, Лондон.

JOHN REDFERN & SONS уделяют личное внимание и заботу каждому доверенному им заказу.

МАСАССАРСКОЕ МАСЛО РОУЛЕНДА

Питает и украшает волосы; не содержит свинца или минеральных компонентов; доступно в золотистом цвете для светловолосых детей и взрослых. Размеры: 3 шилл. 6 пенсов, 7 шилл., 10 шилл. 6 пенсов (эквивалентно четырем маленьким).

ODONTO РОУЛЕНДА

Лучшее и самое ароматное средство для зубов. Все стоматологи признают, что ни ополаскиватели, ни пасты не являются столь эффективными для полировки зубов и сохранения их здоровыми и белыми, как чистый и неабразивный зубной порошок; именно таким всегда был Odonto Роуленда.

KALYDOR РОУЛЕНДА

Самый охлаждающий, заживляющий и освежающий лосьон для лица, рук и плеч, полностью лишенный каких-либо минеральных или металлических примесей; устраняет веснушки, загар, покраснения, прыщи и придает коже красивый и нежный цвет.

EUKONIA РОУЛЕНДА

Прекрасно чистая, нежная и ароматная пудра для туалета. В каждой коробке под крышкой находится сертификат чистоты от доктора Редвуда, Ph.D., F.C.S. и др. Продается в трех оттенках: белом, розовом и кремовом, по 2 шилл. 6 пенсов за коробку. Спрашивайте продукцию Роуленда у любого аптекаря или парикмахера, Хаттон-Гарден, 20, Лондон.

КАЖДАЯ ДОЧЬ ДЖОНА БУЛЯ ДОЛЖНА ПРОЧИТАТЬ

НОВЫЙ ТОМ НАЧИНАЕТСЯ С НОЯБРЬСКОГО ЕЖЕМЕСЯЧНОГО ВЫПУСКА.

THE GIRLS’ OWN PAPER.

6 пенсов ЕЖЕМЕСЯЧНО ИЛИ ОДИН ПЕННИ ЕЖЕНЕДЕЛЬНО.

ЛОНДОН: Патерностер-роу, 56, И У ВСЕХ ПРОДАВЦОВ ГАЗЕТ.

FIELD & TUER Ye Leadenhalle Presse, E.C. T. 4199.

МИССИС ДЖОН БУЛЬ.

Дорогая мадам,

Только, пожалуйста, не хмурьтесь и уж тем более не восклицайте: «Какой ужас!»

Уверяю вас, вы можете пролистать эту книгу от начала до конца, не опасаясь встретить ни единого намека на нескромность.

Я знаю, что свежий воздух и холодная вода — ваше наслаждение. Вы очень любите вздрагивать от прикосновения мокрой губки, но ваша дверь тщательно закрыта, и я ничего не видел.

Я публикую не вашу фотографию в неглиже, я воспеваю литанию ваших достоинств.

Позволите ли мне здесь свободно высказать то, что я думаю?

Что ж, дорогая мадам, я думаю, что если бы человечество, включая мистера Буля, вашего мужа, испытывало к вам хотя бы половину того восхищения, которое ваши прелести и добродетели внушают мне, вас по праву провозгласили бы богиней супружеского счастья.

Думаю, теперь вы должны улыбнуться мне в ответ.

Откройте этот томик без страха, дорогая мадам, и если вы наткнетесь на какое-либо упоминание — я не скажу о ваших недостатках, ибо их у вас, безусловно, нет, — но, возможно, о некоторых маленьких странностях, не обижайтесь; помните, что наши настоящие друзья — это те, кто говорит нам правду — en ami (по-дружески), конечно, — но все же говорит ее.

СОДЕРЖАНИЕ.

 
PAGE

To Mrs. John Bull
iii

Hors d’œuvre
ix

I.

Flirtation — Sweethearting — Love in the Open Air — Où
il y a de la gêne il n’y a pas de plaisir
1

II.

Declarations of Love — Kisses — Disobliging Britons
8

III.

Love in Marriage — Mrs. John Bull’s Bedroom — As
you make your Bed, so you must lie on it — Young
People, English and French — How it may sometimes
be an economy to take your Wife with you
when you travel on the Continent
12

IV.

The Marriage Ceremony in England — Civil Marriages — Elopements — Marriage
in Scotland — Show your
Credentials — One word more about the dot
22

V.

After the Ball — My Wife makes me a little Confidence
(from the Diary of a Frenchman married to an
Englishwoman)
30

VI.

The Beauty of English Women — Their Dress — Their
Hair — Advice to French Ladies — Hyde Park — Interior
of English Theatres — O Routine! such is
thy Handiwork!
37

VII.

The Word and the Thing — Little Essay on the English
Language — There is nothing like a good Telescope
if you want to see well — Master Dubius — Puritan
Parlance — Salvation Fair — May Meetings and
Spring Cleanings — Are you Pooty Well? — A Suitable
Menu
46

VIII.

The Boas of the Aristocracy — The Prettiest Women in
London — Shop Girls — Barmaids — Actresses and
Supernumeraries — Miss Mary Anderson
58

IX.

The Demi-monde — Sly Dogs — The Disreputable
World — The Society for the Protection of
Women — Humble Apologies for Grave Mistakes
66

X.

Reflections of an Innocent upon Women in general
and Englishwomen in particular — Epistle to John
Bull — Women’s Rights — A Stormy Meeting — Viragos
and other British Guys of the Sisterhood
of St. Catharine
72

XI.

Women at Home — Daughters, Wives, Widows, and
Mothers — Comparisons — The Hospitality of Mrs.
John Bull — Provincial Life
83

XII.

Mrs. John Bull at Home on the .... R.S.V.P. — An
Intelligent Landlord — Meaning of the word
“Concert” — The Conversazione — The Royal
Academy
100

XIII.

Ladies of the Royal Family — Mrs. Christian — Minnie
and Alec — The noble Lord the Poet-Laureate — Wanted
an English Academy
110

XIV.

The Governess and other Servants of Mrs. John Bull’s
Household — Lady-Helps — English and French
Servants — Burglar Chase: the Policeman is successful
for once
120

XV.

In the Smoking Room (Causerie)
136

XVI.

The Brune and the Blonde — Madame la Comtesse
d’A. and Lady B. chat a little about their husbands,
discuss their respective merits, and indulge in
several little confidences
146

XVII.

The Teetotal Mania — Second Epistle to John Bull — The
darling Sin of Mrs. John Bull according to
a Venerable Archdeacon and a few Charitable
Ladies — A free-born Briton, member of the
Yellow Ribbon Army
164

XVIII.

New Salvation Agencies — Priestess Rubbers — Asinus
asinam fricat
176

XIX.

The Vicar’s Wife (Fragments)
 

   I.
180

  II.
187

III.
200

XX.

Apotheosis of the Daughters of John Bull
209

XXI.

John Bull and His Island (Postscript)
228

Appendix
234

HORS D’ŒUVRE (Закуска).

Предлагая тост за дам на одном городском обеде, лорд Дерби однажды выразился так:

«Прежде чем назначить англичанина на какой-либо важный пост, избиратели первым делом задают вопрос:

“А какая у него жена?”»

И действительно, англичане, которые привносят дипломатию во все дела, ставят осмотрительность выше всех прочих качеств, которые английский кандидат представляет членам избирательного совета в виде рекомендательных писем.

Главное, что требуется от человека, который должен возглавить общество, учреждение или колледж, — это умение поддерживать порядок и дисциплину: не суетой и строгостью, а спокойствием и рассудительностью; и англичане совершенно правы, ибо самообладание и рассудительность — два качества, которые лучше всего подходят человеку для управления. «Итак, — говорят избиратели, — если мистер Такой-то, один из наших кандидатов, не может справиться со своей женой, как он справится с тысячей мужчин или мальчиков? Если он не может поддерживать дисциплину в своем доме, как он поддержит ее в нашем обществе? Если им вертит жена, то не его, а ее мы будем выбирать. Следовательно, мистер Такой-то нам не подходит».

Очень здравое рассуждение.

Скольких талантливых людей я мог бы назвать, которые всю свою жизнь будут обязаны женам тем, что остаются безвестными героями!

В чем главная причина величия и процветания Англии? Просто в этом:

Тысячи малых республик, независимых друг от друга, которые называются обществами, больницами, колледжами и т. д., управляются не идолами, у которых есть руки, но которые не действуют, или плохо оплачиваемыми сановниками, у которых есть глаза, но которые не видят, а энергичными и дальновидными людьми, получающими огромное жалованье, но взамен отдающими учреждениям, которыми они правят, все свои ресурсы и всю силу своего ума.

Возьмем, к примеру, школы и колледжи.

Я убежден, что в Париже директор лицея не знает имен более тридцати или сорока учеников, посещающих его заведение. Во всяком случае, вряд ли наберется двадцать таких, которых он мог бы узнать на улице и назвать по имени. Его доход составляет от пяти до шестисот фунтов в год.

В Англии директора великих публичных школ получают три, четыре, пять и даже шесть тысяч фунтов в год. Что ж, я гарантирую, что эти директора знают в лицо каждого из тысячи или около того мальчиков, находящихся под их опекой. Они знают место, которое каждый занимает в классе. Ученики распределяются директором в соответствии с их способностями и склонностями по тем или иным классам, по тем или иным отделениям. Он напишет родителям: «У вашего сына нет склонности к классическим языкам. Я переведу его в наше современное отделение изучать математику и естественные науки. Советую вам сделать из него инженера, офицера» и т. д.

Во Франции работа, как правило, обратно пропорциональна доходу.

В Англии работа пропорциональна жалованью: во всяком случае, ответственная работа.

Возьмем Церковь.

Английские епископы — счастливые смертные, получающие жалованье в размере восьми-десяти тысяч фунтов в год. Но здесь епископство — это не синекура.

Во Франции духовенство епархии получает от своего епископа приказы, которым беспрекословно подчиняется; все они проповедуют один и тот же догмат и не имеют конкуренции; но в Англии каждый рассуждает и спорит: молодой священник, только что из Оксфорда или Кембриджа, имеет свой собственный способ толкования Священного Писания, и епископа постоянно призывают умиротворять, примирять весь его маленький церковный мир, который вечно догматизирует, обсуждает, спорит на кафедре, на собраниях, в газетах и держит его в напряжении круглый год. Если французский священник проявляет признаки независимости мышления, с ним обращаются как с бунтарем, и его дело быстро решается; общественное безразличие к религиозным вопросам обрекает его на быстрое забвение, когда ему удается поднять шум, что случается крайне редко; но в Англии священника, придерживающегося оригинальных взглядов, поддерживают сторонники, которые немедленно встают на его защиту; в любой момент он может возомнить себя мучеником и стать источником постоянного раздражения для своего епископа.

Прежде всего, человек на посту должен избегать скандала, того, что англичане на сленге называют «row» (шум, скандал). Поэтому он должен быть осмотрительным, примирительным и искусным дипломатом: таковы, повторяю, качества любого человека, занимающего высокий и ответственный пост в Англии.

Возьмем делового человека, сити-мена. Везде вы найдете ту же активность, ту же лихорадочную, напряженную жизнь.

При таких обстоятельствах роль, которую должна играть английская женщина, достаточно ясна: заставить мужа забыть в частной жизни напряжение, отпоры, обманы, пренебрежение и удары, которые он вынужден терпеть в общественной жизни; подготовить для него убежище, в спокойной атмосфере которого он мог бы освежиться и обрести новые силы; исполнять обязанности хозяйки дома с той щедростью и гостеприимством, которые встречаются только у англичан; короче говоря, довольствоваться ролью, которая, будучи исполнена с тем самоотречением и преданностью, на которые способны женщины всех стран, не становится менее прекрасной от того, что она второстепенная.

Теперь, дорогой читатель, если вы еще раз окажете мне честь, приняв меня в качестве гида, мы вместе посетим тех прекрасных девушек, чуть более эмансипированных, тех добродетельных жен, чуть более уважаемых, тех хороших матерей, возможно, чуть более заброшенных; тех женщин, гостеприимных превыше всех прочих, чья изобретательная предусмотрительность в отношении малейших нужд жизни превращает скромный коттедж в маленький дворец чистоты, порядка и комфорта.

ЖЕНЩИНЫ ДЖОНА БУЛЯ.

I.

Флирт — Ухаживание — Любовь на открытом воздухе — Où il y a de la gêne il n’y a pas de plaisir (Где есть стеснение, там нет удовольствия).

Видя, что слово «флирт» (flirtation), по-видимому, окончательно вошло во французский словарь, естественно предположить, что в нашем языке не было для него эквивалента или что само это явление никогда не существовало во Франции.

Флирт — это, по сути, чисто английское времяпрепровождение. Во Франции никто не флиртует: мы более серьезны в любовных делах.

Некоторые этимологи полагали, что глагол «to flirt» образован от «fleurette» в выражении «conter fleurette»; но лучшие авторитеты сходятся во мнении, что он произошел от «fleardian», англосаксонского слова, означающего «бездельничать»; и, таким образом, возможно, что он имеет некоторую связь с глаголом «fleureter», который в старофранцузском означал «говорить пустяки», откуда «plaisanter» (шутить), «badiner» (балагурить).

Как бы то ни было, оставим ученым задачу решить этот вопрос, а сами займемся самим явлением. Что же такое флирт?

Флирт — это очень невинное маленькое времяпрепровождение. Я читал в альбомах для признаний молодых леди из хорошего общества: «Ваше любимое занятие? Флирт». Ответ не отличается изысканным вкусом, даже с английской точки зрения, признаю; но никто не подумал бы осуждать его... тем более, должен добавить, что эти признания не предназначены для того, чтобы восприниматься слишком серьезно.

Молодые девушки, которые на балу были особенно любезны с некоторыми из своих партнеров и преуспели в том, чтобы добиться от них нескольких комплиментов, могли бы сказать: «Мы так пофлиртовали».

Флиртовать — значит заставить молодого человека поверить, что «on l’a remarqué, distingué» (его заметили, выделили), как говорит Великая Герцогиня Герольштейнская; это поощрять его милыми улыбками и нежными уловками оставить свою сдержанность и довести свою галантность почти до признания. Подобная вещь была бы очень опасна с молодым французом; она не ведет к плохим последствиям с молодым англичанином, ибо флирт — это «внимание без намерения», как кто-то — забыл кто — очень метко выразился; и англичанин способен оказывать даме знаки внимания, не имея при этом никаких намерений. Я делаю ему комплимент по этому поводу.

Женщина, которая флиртовала бы во Франции, сошла бы за легкомысленную, даже распутную: она хорошо знает своих соотечественников и осознает, когда кокетничает с ними, на что себя обрекает. Молодая девушка даже не подумала бы об этом. Но в Англии мужчины не такие воспламеняющиеся, и, флиртуя, женщина не играет с огнем. Свидетельство тому — следующая маленькая сценка, которая доставила мне четверть часа развлечения на светском вечере, устроенном одним из великих ученых обществ Лондона.

Молодая девушка, прекрасная, как только умеют быть прекрасными англичанки, когда они за это берутся, стояла в углу одной из комнат, разговаривая с молодым человеком лет восемнадцати-двадцати.

Вам следовало видеть, с каким озорным восторгом этот маленький ангел, или, скорее, этот маленький демон, мучил молодого олуха, который, казалось мне, не знал, куда деться или куда посмотреть, чтобы избежать вида прекрасного и свободно открытого корсажа, который вздымался и опускался в нескольких дюймах от его носа. «Бедное дитя! — подумал я про себя. — Как же ты, должно быть, подавлен!» Она, казалось, делала все возможное, чтобы испустить дух от вздохов; и что меня больше всего позабавило, так это то, что, когда бедняга, по-видимому, принял твердое решение не поддаваться искушению, его хорошенькая мучительница прекращала болтовню и принималась за работу, чтобы осторожными и нежными прикосновениями закрепить розу, которая грозила то выскользнуть, то быть поглощенной в тяжелом море.

Это маленькое представление длилось, безусловно, четверть часа, и я искренне жалел этого бедного Тантала — если можно назвать Танталом молодого невинного юношу, который не пытался подойти ближе — когда, к моему великому удовлетворению, увидел, как он отступил. Я почувствовал облегчение. Как и бедняга, я уверен.

Молодой француз быстро положил бы конец такой игре, позволив себе некоторую вольность, которую молодая девушка, в конце концов, только слишком заслуженно получила бы.

Ухаживание (sweethearting) — это совсем другое дело: мы переходим к любви, воспринимаемой au sérieux (всерьез). «Sweethearts» — это двое молодых людей, которые признались друг другу в любви и стали взаимно обрученными, с согласия родителей или без него. Это английское слово имеет старомодный оттенок. Оно очень соответствует нашему «bon ami» и «bonne amie». Говоря о женихе леди из хорошего общества, вы теперь скорее употребите слово «lover» (возлюбленный).

Ухаживание вряд ли могло бы существовать во Франции, где самые твердо обрученные влюбленные почти никогда не имеют возможности возобновить свои клятвы любви, кроме как в присутствии будущей тещи. В Англии ухаживание означает открыто объясняться в любви; брать свою избранницу в гости к друзьям, на концерты, в театр, на вечеринки, на сентиментальные прогулки, более или менее уединенные; иметь право на тысячу очаровательных маленьких вольностей; это означает, одним словом, играть комедию любви. Конечно, случаются и казусы, это неизбежно: увлеченные успехом пьесы, лучшие актеры могут забыться. Но это далеко не правило: это даже очень редкое исключение, особенно в образованных классах.

Любопытное зрелище — в стране, где сдержанность, ханжество и приличия доведены до степени дискомфорта, наблюдать пары влюбленных, гуляющих вечером, держась за руки, за талию, обнимая за шею и, на довольно пустынных улицах, образуя настоящие процессии. Я, конечно, не говорю о высших классах; но все же я говорю о низшем среднем классе — о клерках, продавцах и продавщицах, очень хорошо одетых и по большей части очень респектабельных. Эти пары идут «тихо, тихо», как «бедняк» в детской песенке, и, с глазами, томно устремленными друг на друга, по-видимому, находят очень мало слов для своих губ. Когда вы проходите мимо и смотрите на них, они словно говорят вам: «Ты ведь сам через это прошел, старина, не так ли? Ты все знаешь: нет нужды обращать на тебя внимание».

Скамейки в парках и общественных местах заняты весь вечер такими парами. Эти скамейки рассчитаны на трех человек, но при некотором умении они вместят шестерых. Оккупанты сидят там часами, каждая пара не обращает внимания на других, но заключена в безмолвное объятие, неподвижная и восторженная. Я всегда восхищался этими стоическими молодыми англичанами, которые могут часами подвергаться такому сладострастному обращению без всяких неудобств.

Однажды вечером в марте прошлого года я пересекал Гайд-парк, чтобы добраться до Мраморной арки от Пикадилли. Видя, как эти пары отдыхают в свое удовольствие на траве и не пытаются пошевелиться из-за такой мелочи, как проходящий мимо человек, я подумал про себя: «О свободная Англия! до каких пределов, в конце концов, доведет тебя твоя любовь к свободе!»

Когда я ждал у Арки свой омнибус, мимо прохаживался статный, добродушный на вид полицейский. Я подошел к нему и начал с того, что спросил, скоро ли будет омнибус до Бейсуотера. Видя, что он расположен к беседе, я сказал ему: «Они, кажется, чувствуют себя как дома в парке, эти влюбленные! Они ни перед кем не сдвинутся».

«Нет, сэр; нет, ничуть, — ответил он наивно, — не бойтесь!» Où il y a de la gêne il n’y a pas de plaisir (Где есть стеснение, там нет удовольствия).

Полицейский, очевидно, находился там, у входа в парк, чтобы защищать влюбленных и не давать никому беспокоить их. Я всегда удивлялся, почему полицейские стоят снаружи лондонских парков и никогда не заходят в них после наступления темноты. Наконец-то я понял: не все можно охватить взглядом.

II.

Признания в любви — Поцелуи — Нелюбезные британцы.

Я никогда особо не восхищался нашей манерой делать признания в любви во Франции. Мы опускаемся на колени, в нашем костюме девятнадцатого века, к ногам женщины, которой позволяем с ее высоты созерцать нас во всей нашей раболепности. Своими милыми, опущенными глазами этот маленький демон наблюдения проводит инвентаризацию наших малейших изъянов: наших волос, которые уже не так густы, как были; наших округлых закатившихся глаз, которые кажутся сплошь белками; маленькой бородавки, о которой мы наивно полагали, что никто не замечает; нашего достоинства, от которого мы отреклись, встав на колени, чтобы вымолить милости, за которые нам суждено заплатить достаточно, знает Бог, и которые, в конце концов, означают повышение для той, кто их дарует; ибо я утверждаю, что женщина, которая выходит замуж, повышается в ранге над своими сестрами. Что ж, скажу прямо: наша роль в этой маленькой сцене — высшая степень нелепости. Если вы не того же мнения, господа, задайте себе вопрос: стал бы я когда-нибудь фотографироваться в такой позе? Жду вашего ответа.

В Англии с этим справляются иначе. Любимое место молодых девушек дома — низкий стул, оттоманка или, очень часто, простая скамеечка для ног. Как часто я видел прекрасных дочерей Альбиона, причем в лучшем обществе, сидящими по-турецки на ковре перед камином зимними вечерами, ласкающими друг друга или слушающими чтение интересного романа! Эти маленькие сценки, полные очарования, часто навевали мне милые картины домашнего счастья, в которых каждый играет роль, которая, по моим представлениям, наиболее подобает.

Сидя удобно и непринужденно, вы имеете рядом с собой, но чуть ниже себя, предмет своих мечтаний или, что еще лучше, дорогого спутника вашей повседневной жизни; на ухо которому, не вывихнув позвонков, вы можете прошептать нежные слова любви. Все ваши недостатки, если они у вас есть — а будьте уверены, вы не без них, — находятся вне поля ее зрения. Над вами, ароматными волнами, рассыпаются ее прекрасные локоны, которые вы ласкаете, заплетаете, расплетаете и никогда не устаете перебирать. Глазами влюбленного и в то же время защитника вы любуетесь грациозным контуром ее формы, которая вибрирует от удовольствия при звуке вашего голоса, и ее глазами, которые, кажется, умоляют о вашей защите и благодарят вас за безоблачную жизнь, которую вы для нее планируете. Так сидя, вы могли бы даже, не боясь ее рассердить, курить сигару, пока ведете милую беседу и строите свои воздушные замки. Я говорю: не боясь ее рассердить, ибо ваша жена, безусловно, позволит вам курить, если она не простушка.

«Ваш влюбленный муж чем-то смахивает на пашу», — возможно, воскликнет какая-нибудь эмансипированная дама.

Ничуть. Мы говорим не о господине и его рабе, а просто ставим на свои места обладателя и обладаемую: того, кому предстоит сражаться в битве жизни, и ту, кто подготовит его к ней, кто будет ободрять его своей нежностью и любовью, радоваться вместе с ним его радостям и утешать его во времена невзгод: «состояние не рабства, а возвышенного долга».

Ах! Мадам, как я преисполнен восхищения вами, когда, встречая вашего мужа, слышу, как он говорит мне: «Прости, мой дорогой, что я так быстро ухожу, но я спешу домой; моя жена ждет меня!» Я знаю так много мужей, которые вовсе не спешат домой, и по веской причине.

Поцелуй в губы — почти единственный, практикуемый в Англии.

Не воображайте, однако, что этим приятным маленьким времяпрепровождением можно наслаждаться так свободно, как вам того хотелось бы. Нет, здесь, как и везде, возникает та же трудность: люди, которых вы можете целовать, — это те, кто принадлежит вам; люди, к чьим губам вам запрещено приближаться, — это те, кто принадлежит тому суровому Церберу, которого французы называют Autrui (Другой/Чужой).

Я бы охотно посвятил вас дальше, дорогая любопытная читательница, в те маленькие сцены близости, всегда такие интересные, независимо от того, происходят ли они среди английских туманов или под чистым небом Италии; но, видите ли, во всех домах, куда я имел честь быть приглашенным, я смотрел и наблюдал напрасно; я почти ничего не увидел, что стоило бы записать. Эти провоцирующие британцы всегда ждали, пока я покину дом, чтобы приступить к делу.

III.

Любовь в браке — Спальня миссис Джон Буль — Как постелешь, так и выспишься — Молодые люди, англичане и французы — Как иногда бывает экономично брать жену с собой, когда путешествуешь по Континенту.

Джон Буль обязан своим успехом в этом мире — а возможно, и в следующем — своему безразличию к женщине, безразличию, которым он счастлив быть обязан своей особой организации и равномерной температуре своей крови, и которое не только позволяет ему сохранять холодную голову перед прелестями прекрасного пола, но и поддерживать их в состоянии полного подчинения.

Подчинение женщины мужчине — основа любой прочной социальной системы.

В глазах Джона женщина — почти необходимое зло; жена — партнер фирмы; ухаживание — маленькая corvée (повинность), более или менее неприятная.

Англичанин, несомненно, хорошо приспособлен для создания колоний, но плохо создан для любви: в нем нет abandon (непринужденности), он не может забыться и проводит свою жизнь, стоя на страже у дверей своего достоинства. Нужно больше мастерства, чтобы заниматься любовью, чем чтобы вести армии, говорила Нинон де Ланкло, которая была авторитетом.

Сходите в театр, и вы услышите, как молодой любовник объясняется в любви своей даме сердца примерно в том же тоне, какой мы использовали бы за столом, прося соседа: «Не передадите ли вы мне горчицу?»

Это «Я люблю тебя» может быть искренним, и я не сомневаюсь, что так оно и есть; но оно, безусловно, никогда не сможет обладать силой нашего «Je t’aime». Английский язык, избегая второго лица единственного числа, избегает фамильярности. Здесь мужчина говорит «you» (вы) одинаково своей любовнице и своему сапожнику. Кто из нас до сих пор не чувствует трепета эмоций и удовольствия, думая о моменте, когда впервые набрался смелости сменить «vous» на «toi»? Где та женщина, чей пульс не участился бы от любви при звуке слов «Si tu savais comme je t’aime» (Если бы ты знала, как я тебя люблю), прошептанных тихо на ухо ее избранником. Правда, в нашем высшем обществе мужчина использует «vous», обращаясь к жене, но если он любит ее, «vous» — только для публики: бывают моменты, когда «toi» необходимо.

В конце концов, возможно, «you» больше подходит англичанину с его уважением к жене: уважением, на которое она, должно быть, иногда немного склонна жаловаться.

Просто сходите и посмотрите на дом Джона Буля, и еще раз позвольте мне повторить, что под Джоном Булем я всегда подразумеваю англичанина среднего класса с доходом от двухсот до пятисот фунтов в год. Вы найдете все очень комфортным: гостиная, столовая, библиотека, комната для завтрака. Но спальня!

Ах! Спальня! Вы с первого взгляда понимаете, что находитесь не в храме любви, а в приюте для сна и отдыха.

Из всех комнат в английском доме спальня выглядит наименее привлекательно, на нее потрачено меньше всего заботы и денег: она всегда кажется мне комнатой слуги. Никаких маленьких уютных кресел; никакой красивой мебели; никаких украшений. Мало или совсем нет занавесок. [1] Вы напрасно ищете будуар, эту гримерную маленького бога-эльфа. Нет: шесть стульев с прямыми спинками, выглядящих хрупкими; железная или латунная кровать; туалетный столик перед окном; комод; умывальник и губка для купания.

[1] Многие англичане придерживаются мнения, что занавески делают спальню нездоровой. Здоровье — это первое, что нужно учитывать.

Больше ничего. Что! Моя дорогая миссис Буль, даже ширмы нет! Неужели Джон больше не мужчина в ваших глазах?

Еще лучше. Поверите ли вы, что в очень хороших домах я видел, и очень отчетливо... да, положительно, я видел это на полу под умывальником?... Я часто замечал рядом с английской кроватью предмет мебели, напоминающий по форме музыкальную шкатулку, который, я думаю, не добавляет много поэтического очарования ложу мистера и миссис Джон Буль.

Таков храм, в котором англичанин приносит жертвы Венере.

Вы, вероятно, слышали, дорогой читатель, что чужак никогда не проникает в спальню в Англии. Это правда, и это легко понять. Однако, если вы навестите англичанина и вас убедят немного продлить визит, через некоторое время он обязательно спросит вас, не хотите ли вы подняться наверх и помыть руки. Это формула.

Когда я говорю, что спальня совершенно лишена украшений, я немного преувеличиваю: стены украшены иллюминированными текстами из Библии, подвешенными на лентах. Это тексты, выбранные за их уместность. «Ты, Боже, видишь меня»... и т. д. Лучшим был тот, который я видел так вывешенным в изголовье английской кровати: «Бодрствуйте и молитесь, чтобы не впасть в искушение; дух бодр, плоть же немощна».

Еще одно слово об английской спальне.

При застилании кровати в Англии не каждое покрывало снимается отдельно, как во Франции, чтобы быть тщательно замененным одно за другим, без малейшей складки. Здесь все снимается, или, скорее, откидывается в ногах кровати, перина взбивается, а постельное белье возвращается на место так, как оно было.

«Холодна, как англичанка», — сказал Альфред де Мюссе. И так как прославленный поэт был авторитетом в вопросах женщин, мы до сих пор говорим во Франции: «froide comme une Anglaise». Не верьте ни единому слову; это клевета. Вы судите по жестким воротничкам, которые выглядят так, будто их никогда не мяли. По моему мнению, один из величайших недостатков англичанина — это то, что он не ценит по достоинству таких милых, очаровательных женщин, которые еще более привлекательны из-за своего маленького налета приличия и ханжества.

Лучшая скрипка Страдивари издавала бы лишь жалкие звуки в руках невежды. Как вы можете ожидать, что женщины будут выглядеть очень оживленно, когда им приходится проводить первые пятнадцать лет своей супружеской жизни enceintes (беременными) или en couches (в родах), вскармливая всех маленьких Джонов Булей, которым суждено однажды представить холодную говядину и соленья во всех четырех уголках земного шара?

Когда француженка выходит замуж, ее хорошее время начинается; когда англичанка выходит замуж, ее хорошее время заканчивается. В течение года ее дело решено: comme mars en carême (как март в Великом посте). Благодаря свободе, которая предоставляется молодым парам, иногда может возникнуть небольшая ошибка в арифметике. Поскольку я не хочу казаться клевещущим ради удовольствия клеветать, я должен поспешить добавить, что очень редко можно услышать об англичанине, нарушающем верность там, где его ухаживания были слишком успешными.

Французские мужчины и английские женщины обычно живут очень счастливо в браке, часто совсем как любовники.

Напротив, английские мужчины и французские женщины, кажется, ведут скучную и жалкую жизнь. Конечно, я говорю о тех, кого я знаю; я не хочу обобщать, это было бы абсурдно; и все же мне кажется, можно было бы сказать, что никогда не было двух существ, которые казались бы менее подходящими друг другу; все равно что пытаться поженить день и ночь.

Далеко от меня мысль оспаривать добродетель англичанок. Женщины рождаются добродетельными во всем мире: это одно из твердых убеждений, которое я с удовольствием разделяю. Это простота или невинность с моей стороны? Не думаю.

Только я бы заметил, что добродетель англичанки подвергается меньшему риску в стране, где молодые люди по темпераменту менее предприимчивы, по воспитанию более сдержанны и по природной неловкости более застенчивы с женщинами, чем в странах Континента.

Я говорю это не для того, чтобы критиковать, совсем наоборот; и поскольку, делая эти наблюдения, я намерен не угодить французам или заигрывать с англичанами, а просто добросовестно написать то, что я думаю и что я вижу, я поспешу добавить, что я гораздо больше предпочитаю молодого англичанина двадцати лет, застенчивого, неловкого и ребячливого, каким он может показаться нашим школьным героям, с его крикетом и футболом, чем молодого француза того же возраста, который пренебрежительно отзывается о женщинах и смотрит на них с дерзким и покровительственным видом, крутя свои усы.

Молодая англичанка знает о жизни больше, чем молодая француженка; она может быть такой же чистой, но она менее невинна, менее нетронута и, следовательно, лучше знает, как позаботиться о себе. Молодая замужняя женщина иногда будет иметь младшую сестру, еще не вышедшую из подросткового возраста, чтобы та осталась с ней во время ее родов. Такое никогда не было бы сделано во Франции. Я не говорю, кто прав; я просто обращаю внимание на факты.

Если только замужняя женщина не ищет опасности, она не подвергается риску, окруженная своими детьми. Все эти вещи — своего рода гарантии безопасности для англичанки среднего класса. Я говорю «среднего класса»; ибо, если верить сообщениям о бракоразводных процессах, опубликованным в газетах, очевидно, что английские высшие классы не могут бросить камень в своих континентальных соседей.

Что касается низших слоев, я решил говорить о них как можно меньше в этом томе. Тема столь же отталкивающая, сколь и избитая.

Наш достойный друг Джон Буль, несомненно, хотел бы, чтобы о его добродетели рассуждали пространно. Он гордится ею не на шутку; он любит, когда о ней говорят.

И все же можно было бы почти поверить, что он оставляет весь свой излишний запас этого товара в камерах хранения в Дувре и Фолкстоне, прежде чем сесть на лодки Юго-Восточной железнодорожной компании. Боже мой! Но какой эмансипированный вид у него в Париже! Какая метаморфоза! Как поднимаются уголки его рта! Как он выбрасывает свою островную сдержанность за борт! Да ведь это никак не может быть Джон! Кто-то, должно быть, подменил его на товар низшего качества; он выглядит совсем не таким хорошим. А когда он возвращается домой на свой остров, какие бесконечные истории он должен рассказывать о безнравственности Парижа и Брюсселя! Ужас! Кошмар!

Забавная конституция! Когда он совершил свой маленький двухнедельный тур по Континенту, он, кажется, возобновляет свои тихие, благочестивые привычки на остаток года. Как, должно быть, он улучшал каждый сияющий час!

Добродетель англичанина ограничена на юге проливом Ла-Манш; на западе — Атлантическим океаном; на востоке — Северным морем.

«Почему вы нанимаете так много немцев в свои офисы?» — спросил я однажды у одного крупного сити-мена.

— «Потому что они говорят на нескольких языках», — ответил он.

— «Но не могли бы вы найти англичан, которые жили за границей, которые подошли бы так же хорошо?»

— «Я мог бы найти многих, без сомнения; но у меня не было бы уверенности в их стойкости. Вы не должны упускать из виду англичанина».

— «Вы не серьезно!» — воскликнул я. — «Таково ваше мнение о ваших соотечественниках?»

— «Я не верю в добродетель англичанина на Континенте», — ответил он серьезно.

— «Что! Вы бы не доверились...»

— «Я бы никому не доверился».

— «Даже епископу?»

— «Даже епископу».

«Во Франции ужасно дорого; в Париже тратишь уйму денег», — сказал мне однажды другой британец.

— «Вы так думаете?» — ответил я. — «Когда я в Париже и останавливаюсь в отеле, я трачу всего около двадцати пяти франков в день, и живу как принц».

— «Ужасно дорого! Говорю вам».

— «И вы говорите, что собираетесь снова в следующем месяце?»

— «Да, но со мной будет жена».

— «Что! Вы возьмете жену! Вы потратите вдвое больше тогда...»

— «Вовсе нет, я...»

Мой островитянин осекся; он почувствовал, что зашел немного слишком далеко, и глубокий румянец залил его лицо.

«О! Прошу прощения, — воскликнул я, — конечно, вы совершенно правы... Я не подумал».

Не был ли я простаком?

IV.

Церемония бракосочетания в Англии — Гражданские браки — Побеги — Брак в Шотландии — Покажите свои верительные грамоты — Еще одно слово о приданом (dot).

Жениться на одной из дочерей Джона Буля — не сплошной мед.

Нельзя не задаться вопросом, как так вышло, что англичане, которые веками реформировали свою религию во всех мыслимых смыслах, до сих пор не обратили внимание на то, чтобы сделать язык Церкви таким же изысканным и эвфемистичным, как язык хорошего общества. Только протестантская Церковь, кажется, сохранила исключительную привилегию называть вещи своими именами, или даже чем-то похуже.

На обычных службах это не так важно. Священник находится на некотором расстоянии от прихожан, и когда он читает вам из Библии историю, от которой вы дрожите, боясь того, что он прочтет дальше, вы можете утешиться мыслью, что очаровательная молодая леди рядом с вами, возможно, не слушала. Кроме того, то, что адресовано всем, не адресовано никому; свидетель тому — эффект от всех проповедей, которые читались христианам почти две тысячи лет.

Но когда дело доходит до прохождения церемонии бракосочетания в церкви, это совсем другое дело.

Вы стоите рядом со своей невестой, близко к священнику, который стоит перед вами. Шесть или восемь подружек невесты, иногда молодые девушки двенадцати или пятнадцати лет, сгруппированы позади невесты. Нарушая глубокую тишину, священник обращается к вам не на латыни, а на простом английском: «Возлюбленные братья, мы собрались здесь перед лицом Бога и перед лицом этой паствы, чтобы соединить этого мужчину и эту женщину в святом браке; который есть почетное состояние... не для того, чтобы кто-либо предпринимал его или брался за него необдуманно, легкомысленно или распутно, чтобы удовлетворить плотские похоти и аппетиты людей, подобно бессловесным животным, не имеющим разумения; но благоговейно, осмотрительно, обдуманно, трезво и в страхе Божьем; должным образом учитывая причины, ради которых был установлен брак». И затем он продолжает говорить, что он был установлен для деторождения, как средство против греха и во избежание блуда, чтобы те лица, которые не имеют дара воздержания, могли вступить в брак и сохранить себя неоскверненными членами тела Христова.

Вот как начинается бал. Многообещающе, не так ли? Вы отдали бы все, чтобы провалиться сквозь пол или иметь возможность схватить свою дорогую маленькую жену и заткнуть ей уши ватой. Вы краснеете, думая о милых созданиях в белом, голубом и розовом, которые стоят прямо за вами, кусая губы и гадая, какое отношение к церемонии имеют те бессловесные животные, не имеющие разумения, и вы чувствуете готовность упасть на колени и молить о прощении невинную молодую девушку рядом с вами за то, что привели ее сюда слушать такие вещи. И то, что поражает вас удивлением, нет, изумлением, — это то, что сразу после, когда священник говорит ей: «Хочешь ли ты взять этого человека в свои законные мужья... хочешь ли ты повиноваться ему и служить ему, любить, почитать и хранить его в болезни и здравии?», она не восклицает с негодованием:

«Нет, конечно, ни за что на свете!»

Так англичане в своем жестком пуританстве умудрились испортить церемонию, которая могла бы и должна была бы остаться запечатленной в памяти среди самых сладких сувениров жизни.

А ведь какие прекрасные слова можно было бы сказать молодым парам, причем не выходя за пределы Библии: Библии, этого прекраснейшего памятника английской прозы, такой поэтичной порой, такой величественной, но всегда такой мелодичной! Никогда женщина не была нарисована в красках столь поэтичных; никогда ее обязанности не были очерчены столь мастерской рукой, как знаменитым Царем евреев; и можно было бы извлечь из Притчей и Песни Песней Соломона самое очаровательное наставление, которое можно было бы адресовать молодым парам, предстающим перед алтарем.

Язык английской Библии несравненно превосходит язык Библии на любом другом наречии. Он подобен музыке, подобен трубным гласам. За исключением лучших отрывков Боссюэ, я не знаю ничего, даже в нашей великолепной прозе, что можно было бы сравнить с этим великим национальным эпосом.

Вышеприведенные замечания о Библии, возможно, доставят удовольствие англичанам; не то чтобы я писал их с таким намерением: это просто сущая правда.

Множество людей в Англии обходятся без религиозного обряда. Они отнюдь не вольнодумцы; это просто достойные люди, вполне ортодоксальные, но предпочитающие гражданский брак как более простой.

Они являются в контору регистратора. Нет нужды предъявлять какие-либо бумаги: жених называет свое имя и фамилию, а также имя и фамилию девушки, на которой собирается жениться; пара объявляет свой возраст в присутствии двух свидетелей и заявляет, являются ли они холостыми, или кто-то из них, либо оба, уже состояли в браке. Книга регистратора подписывается, и на этом дело заканчивается. С помощью лицензии, которую можно получить в Докторс-Коммонс за два гинеи, можно избежать хлопот, связанных с оглашением церковных запретов.

Едва ли стоит добавлять, что, когда родители дают согласие на брак своих детей, церемония обычно совершается в церкви; но регистратор — большое подспорье, когда родители настолько жестоки, что встают на пути счастья молодых людей.

Побеги с целью вступления в брак очень распространены в Англии. Однако не воображайте ни на мгновение, что побег означает что-то очень романтическое. Никаких сигналов или веревочных лестниц в полночь; никакой кареты с двумя быстрыми скакунами, ожидающей на углу следующей улицы; никаких ряженых кучеров, к каким привыкли в театре Амбигю. Ничего подобного. Как я уже говорил в «Джоне Буле и его острове»: «Девушка выходит однажды прекрасным утром отправить письмо и по возвращении сообщает родителям, что она замужем». Только, конечно, иногда случается, что она не возвращается.

В приложении можно найти описание дела, которое недавно рассматривалось в Дублине. [2] Подсудимый, сорока двух лет, вступал в брак пять раз.

[2] См. Приложение (а).

Но если говорить о браке, который легко заключить, то это Шотландия. Там гражданский брак, религиозный брак — все это излишне. Вы собираете родителей и друзей, представляете им девушку, с которой обручены, и говорите им: «Это жена, которую я выбрал». Дело решено: вы женаты.

Если верить некоторым шотландским романам, то можно обойтись даже без этого представления. Достаточно, чтобы молодые люди сказали друг другу: «Я беру тебя в жены», «Я принимаю тебя в мужья», чтобы считать себя должным образом женатыми. «Свадьба — это, конечно, хорошо, — скажет вам Сэнди, — но для настоящего веселья и удовольствия дайте мне хорошие похороны».

Я рассказываю об этих шотландских свадьбах вовсе не с намерением посмеяться над ними. Я нахожу эти первобытные обычаи просто восхитительными. Законы, контракты и прочие препятствия всех видов созданы только для мошенников.

Сравните этот очаровательный способ вступления в брак с бесконечными хлопотами и препятствиями, возникающими из-за необходимости предъявлять бумаги, требуемые французской бюрократией, как религиозной, так и гражданской: свидетельства о рождении, свидетельства о крещении, свидетельства о смерти родителей, которых вы могли потерять, письменное согласие родителей, не имеющих возможности присутствовать, исповедальные билеты и еще бог знает что; доходит до того, что удивляешься, как чиновники не требуют ваше собственное свидетельство о существовании. Кажется, будто брачные формальности во Франции были придуманы с единственной целью — заставить молодых людей избегать брака.

Фраки в Англии на свадьбах не носят; они используются только для вечерних выходов и называются вечерними костюмами. Жених, его шафер и другие джентльмены одеты в сюртуки. Платья невесты и подружек невесты похожи на те, что носят во Франции по таким случаям.

Невесту к алтарю ведет отец. Когда священник спрашивает: «Кто отдает эту женщину в жены этому мужчине?», отец выходит вперед и отвечает: «Я». Этот милый человек всегда кажется мне сияющим в такие моменты; с радостным сердцем и лучезарным лицом он отвечает: «Я». Правда, он отдает свою дочь, но поскольку это, как правило, все, что он дает, для него это чистая прибыль: одним ртом меньше кормить.

Жених никогда не думает просить приданое у своей невесты, как я уже говорил в другом месте. Я даже добавил: «Девушки среднего класса в Англии не имеют приданого; или, если имеют, то это исключение, а не правило». Это утверждение вызвало на меня шквал упреков. «Как, сэр, — писали возмущенные британские родители, — мы не даем приданого нашим дочерям! Но, прошу прощения, мы делаем это, когда у нас есть средства».

Все, что я могу сказать, это то, что исключения могут быть немного чаще, чем я думал, хотя я в этом сомневаюсь; и как бы там ни было, я лично знаю множество англичан, весьма состоятельных, даже богатых, которые вели своих дочерей к алтарю, одарив их несколькими сорочками да носовыми платками и... пожелав им удачи.

Молодая пара устраивается как может.

V.

После бала — Моя жена делает мне небольшое признание (из дневника француза, женатого на англичанке).

Я не ревнив; и все же каждый раз, когда я возвращаюсь домой после бала, я испытываю некоторое чувство облегчения и удовлетворения: ничего не могу с собой поделать.

Когда вы видели, как вашу жену кружат по залу в объятиях двух десятков мужчин, которые погружали взоры в ее декольте, вдыхали аромат ее волос, держали ее за талию и руку, чувствовали ее рядом с собой на расстоянии волоска, вы счастливы снова оказаться с ней наедине и почувствовать, что, в конце концов, она — ваша собственная. Кроме того, вас воодушевляет другое чувство. Танец сделал вашу женушку сияющей; он придал новый румянец ее щекам; ее глаза стали ярче; все ее существо, кажется, источает некий пьянящий аромат; в ваших глазах она прекраснее, чем когда-либо; и те тысячи маленьких ревнивых мыслей, что проносились у вас в голове, подлили масла в огонь вашей любви... короче говоря, я не знаю ничего приятнее, восхитительнее, чем вернуться с бала с женой к уютному камину, надеть ей на маленькие ножки атласные туфельки, снять с нее перчатки и попросить чашку чая.

У нас была маленькая комната, устроенная специально для таких бесед с глазу на глаз. Мы называли ее «reposoir». Мы пользовались ею только по возвращении из театра или с бала. Какие долгие разговоры мы в ней вели! Какие восхитительные маленькие беседы слышали ее стены! И, слава богу, они часто слышат их до сих пор: я не вижу причин, почему бы мне не использовать все свои глаголы в настоящем времени.

Это святилище размером с ореховую скорлупу: там как раз место для двоих. Мебель состоит из стола, дивана, двух манящих кресел и пианино Плейеля с нежнейшим звуком. Пол покрыт турецким ковром, а две лампы с синими тюльпанообразными плафонами заливают комнату мягким, изысканным светом. Когда шторы задернуты, мы можем вообразить, что остались одни во всем мире.

Моя жена не раз признавалась мне, что для нее величайшим удовольствием от похода на бал или в театр была мысль о маленьком «reposoir», готовом принять нас по возвращении, и она никогда не забывала отдавать строгие распоряжения на этот счет перед уходом.

Я не раз ловил ее на вечеринках, когда она бросала на меня взгляды, словно говорящие: «Наберись терпения, дорогой; Паркер как раз разжигает нам чудесный камин; через несколько минут мы будем совсем одни, и я быстро разглажу эту складку на твоем лбу».

Однажды вечером мы вернулись домой и, как обычно, отправились в «reposoir», моя жена — сияющая и прекрасная настолько, что могла вскружить голову отшельнику, а я — немного надутый. Я снял с нее пелерину, осторожно положил на диван и мечтательно бросился в одно из кресел. Моя жена заняла другое, одарила меня лукавым взглядом и бесцеремонно расхохоталась мне в лицо.

— Я уверена, что ты ревнуешь. Не говори мне, что это не так, — добавила она, приложив пять горячих надушенных пальцев к моим губам.

— Ну да, ревную; некрасиво с твоей стороны было танцевать вальс с тем напыщенным франтом...

— Ну, не говори об этом; я была достаточно наказана за это. Никогда не видела такого неловкого типа.

— Так тебе и надо.

— Ну, не ругай меня. У меня в голове было — не знаю почему — что это будет полька. Ты прекрасно знаешь, что я не хочу танцевать вальс ни с кем, кроме тебя. Во-первых, потому что ты прекрасно вальсируешь, а во-вторых, с тобой нет никакой опасности.

— Нет никакой опасности? Что ты имеешь в виду?

— Я это сказала?

— Сказала.

— О! Я не знаю, что говорю. Да, как я и заметила, ты прекрасно вальсируешь... только...

— Только...

— Только ты слишком быстро.

— Слишком быстро! Как это может быть? Вальс должен быть быстрым, головокружительным.

— О! Глупыш! Кхм! Я хочу сказать, ты неправ.

— Объяснись, милая.

— Ну, я имею в виду, что мне нравится, когда вальс медленный, мечтательный, грустный, почти замирающий; я хотела бы, чтобы они состояли целиком из тех мелодий, с которых обычно начинают — медленных и торжественных.

— Что! — воскликнул я, — тебе не нравятся пьянящие вальсы?

— Ты ничего в этом не понимаешь, — ответила она лукаво.

— Говорю тебе, я заядлый вальсер.

— Это ровным счетом ничего не доказывает.

— Говорю тебе, вальс должен быть пьянящим вихрем.

— Разве что в самом конце; хотя я и в этом не уверена. Слушай, я покажу тебе, какой темп мне нравится.

И, сев за пианино, моя жена начала играть несколько тактов вальса «Полковник».

— Вот это вальс, — сказала она, садясь мне на колени и кладя голову мне на плечо.

— Действительно! — ответил я, погружаясь в раздумья. — Знаешь, дорогая, если ты не против — не знаю, почему я спрашиваю тебя об этом снова, но теперь больше, чем когда-либо... я бы предпочел, чтобы ты не танцевала вальс ни с кем, кроме меня.

— О! Тебе не нужно меня просить; и если бы тот бедняга не взялся за это так неловко, я бы очень скоро поблагодарила его и извинилась... Как раз успела бы понять, что это вальс: и это решило бы дело, можешь быть уверен.

— Я тебя совсем не понимаю.

— Так чудесно вальсировать с тобой! Ты не боишься держать меня крепко, и к тому же... когда у меня кружится голова, я просто кладу голову тебе на плечо и закрываю глаза, и тогда чувствую себя в полной безопасности.

— Странная вещь. От вальса у меня тоже немного кружится голова, но все же я...

— Ну, ты не такой, как я.

— У тебя кружится голова?

— Какая же ты милая старая гусыня!

— Не такая уж я и гусыня, как кажусь... Еще раз, какой эффект на самом деле производит на тебя вальс?

— Я... не знаю.

— Попробуй выяснить.

И поскольку я предвидел, что жена собирается сделать мне маленькое признание, а признания моей жены всегда глубоко интересовали меня, я прикрутил лампы, заставил ее повернуться спиной к свету и приложил внимательное ухо к ее прелестным губкам.

— Ну же, — сказал я ей, — расскажи мне.

— Я правда не знаю.

— О, нет, знаешь.

— Это просто глупости...

— Тем более причина, чтобы высказать их. Продолжай, моя дорогая: нет ничего опаснее, чем глупости, запертые внутри.

— Маленькие дрожь... совсем крошечная... ты знаешь... Не целуй меня в шею: ты заставишь меня вскрикнуть...

— Маленькие «frissons»! Где?

— Везде...

— Гм! Я начинаю понимать опасность, о которой ты только что говорила... Ну, дорогая, объяснись яснее, знаешь ли; я еще не понял.

— Я обожаю тебя! — сказала она, вставая, и, взяв мою голову в свои руки, нежно поцеловала меня.

Мы вместе выпили восхитительную чашку чая, и было решено, что в будущем моя жена будет танцевать вальс только со мной.

Похоже, что когда я вальсирую, я делаю это не слишком неловко. Во всяком случае, такой вывод я сделал из нашего решения.

VI.

Красота англичанок — Их наряды — Их волосы — Совет французским дамам — Гайд-парк — Интерьер английских театров — О рутина! Таково твое рукоделие.

Француженки грациознее и пикантнее англичанок; но они менее здоровы и выглядят менее свежими. У них ярче глаза, гораздо красивее рот и намного изящнее фигура; но цвет лица не такой чистый и далеко не такой прекрасный.

Регулярные прогулки и ванны — секрет здоровья и красоты англичанки. Она не боится ни сквозняков, ни душа. Она спит с открытым окном, а встав, обливается холодной водой. Зимой даже самая неженка выжимает жесткое полотенце в воде и растирается им с головы до ног, чтобы улучшить кровообращение, пока кожа не взмолится о пощаде. Пробудив таким образом аппетит, она спускается, свежая и бодрая, чтобы плотно позавтракать яйцами и холодным мясом, а затем отправляется на площадку для лаун-тенниса или принимается за свои повседневные дела.

Именно в полях или на лужайках своих садов, всегда на свежем воздухе, большинство англичанок проводят шесть месяцев в году.

В Англии дамы в вечерних платьях очень свободно обнажают шею; впрочем, говорят, меньше, чем раньше. Кажется, что, начиная с головы и ниже, англичанку не заботит, насколько сильно она обнажается: лишь бы не показывать свои ноги, она счастлива. Когда на улицах грязно — а небо знает, какая черная, грязная грязь у нас в Лондоне, — вы никогда не увидите, чтобы женщины приподнимали юбки при ходьбе; они, кажется, инстинктивно предпочитают испачкать их грязью до пояса. Следовательно, джентльмена, который в Париже следует за парой изящных лодыжек, в Лондоне никогда не увидишь.

Кожа англичанки обычно прекрасна, удивительно бела и гладка; атлас и алебастр; шея как у лебедя. Плечи и бедра часто слишком узкие; и, к сожалению, грудь слишком часто является «quantité négligeable» в перечислении прелестей англичанки. Но когда есть что показать, боже мой, как они этим гордятся! Они несут ее как церковные знамена.

Первое, что поражает в Париже по приезде из Англии, — это полнота женщин. Клянусь силами небес! Кажется, им неплохо живется при Республике. Какое развитие! Какая эксuberance! Дамы, это действительно тревожно: немного умеренности, прошу вас, иначе вам скоро придется выбросить свои корсеты за изгородь.

Англичанка ходит, ступая всей стопой, и позволяет рукам свободно висеть; француженка сначала ставит на землю носки, а руки держит сложенными перед собой: это грациознее, но не так удобно. В последний раз, когда я посещал Париж, я с удовольствием увидел, что высокие остроконечные каблуки, которые торчали в центре подошвы, начали уступать место английским каблукам: это большой прогресс.

И, mesdames, раз уж вы начинаете подражать тому, что разумно в английском туалете, позвольте мне дать вам совет, которому ваши мужья будут очень рады видеть, что вы следуете.

Это вы имеете честь задавать моду цивилизованному миру. Вы носите свои наряды так грациозно и так очаровательны, что даже сковорода смотрелась бы красиво на ваших головах. Но я возражаю против ваших шляп и чепцов. Да, эти тирольские шляпы, нагруженные перьями, эгретками, помпонами, птицами, фруктами и бог знает чем еще, очень дорогие и чрезвычайно уродливые. Вы слишком стремитесь привлечь к своим шляпам то внимание, которое должно быть полностью отдано вашим бесподобным глазам.

Жена клерка в Париже с доходом около ста пятидесяти фунтов в год скажет вам, что невозможно купить приличный чепец дешевле, чем за сорок или пятьдесят франков. Какое безумие! Я знаю настоящих леди в Англии, которые за пять или десять шиллингов делают их сами, и это очаровательные чепцы: простые, спокойные и очень стильные. В Англии только торговцы подержанной одеждой подумали бы нарядиться в те гигантские конструкции, покрытые смородиной, вишнями — когда же у нас будет тыква? — которые я заметил в витринах грандиозных шляпных магазинов в Париже.

Ну же, mesdames, начните новую жизнь. Позвольте мне порекомендовать вам, например, маленький чепец «Принцесса», названный так из-за пристрастия, которое питает к нему Принцесса Уэльская. Это простая маленькая форма из соломы, обрамленная бархатом, которая не взгромождается на макушку, а облегает ее, оставляя видимым лишь небольшой шиньон сзади. Как красиво женщины выглядят в нем! Я бы порекомендовал также шляпку Пег Уоффингтон, которая полностью обрамляет лицо. Каждой картине нужна рама, чтобы подчеркнуть ее красоту, как знает даже ребенок в искусстве. Как еще объяснить, почему монашеский головной убор, капюшон, тюрбан и мантилья так идут всем молодым женщинам?

Попробуйте эти прически, дамы, и я уверяю вас, что вы найдете их очаровательными. Настоящая элегантность заключается в простоте, как вы прекрасно знаете, и вы достаточно хороши собой, чтобы обойтись без этих нелепых нагромождений на голове, которые вам совсем не идут и которые должны серьезно мешать душевному спокойствию ваших мужей. Не ждите, пока ваши модистки введут реформу. В их интересах убедить вас, что чем больше на вас оборок, тем красивее вы выглядите. Возьмите дело в свои руки: наденьте маленький чепец «Принцесса» на следующую Пасху, и все нимфы Булонского леса по пути домой с Авеню акаций поедут к своим модисткам и закажут себе такой же.

Англичанки носят волосы очень просто уложенными, даже на балах. Я восхищаюсь этим. На мой вкус, эти локоны, слегка вьющиеся и небрежные на макушке и собранные в узел на затылке, гораздо красивее, чем сложные памятники, которые являются плодом мозга какого-нибудь модного парикмахера и требуют сотни шпилек, чтобы держаться вместе. Эти сооружения, на постройку которых ушли часы, кажется, не пробуждают в уме никаких идей, кроме идеи о том, сколько времени потребовалось бы, чтобы их разобрать, и опасности прикоснуться к ним, чтобы не нарушить симметрию. Напротив, эти свободно скрученные узлы навевают тысячу очаровательных мыслей. Все в женщине должно быть наводящим на размышления. Вам кажется, что вы увидите две красивые круглые руки, поднятые, чтобы закрепить колышущиеся пряди. И это самое красивое движение женщины, намного самое красивое, вы согласитесь. Кроме того, распускание — это дело одного мгновения, и «над мрамором шеи, подернутым розовым» струится мантия золота или эбенового дерева. Да, определенно английский способ укладки волос навевает много красивых мыслей.

Любовь питается намеком: я почти сказал — иллюзией. Самое большое очарование женского наряда заключается не столько в том, что он открывает, сколько в том, на что он лишь намекает. В качестве примера возьмите успех платья, которое было очень популярно в Англии два года назад. Оно было застегнуто у шеи; но ниже оно зияло, как будто прорванное под давлением «abondance de biens», показывая мало, но оставляя многое для догадок. Это было провокационно и чрезвычайно пикантно. К тому же — давайте скажем здесь все, что думаем, — такой лиф позволял немного схитрить и скрыть небольшую ямку здесь и там, что, естественно, сделало его очень популярным в Англии.

Прекрасному полу легко говорить нам, что они любят красиво одеваться из чистого тщеславия. Я не верю ни единому слову. Я не осмелился бы утверждать, что они не получают тайного удовольствия от того, чтобы затмить или раздавить соперницу, но я достаточно увлечен, чтобы верить, что они стараются выглядеть прекрасно главным образом ради того, чтобы понравиться нам. Мне кажется, что мы должны иметь право голоса в этом вопросе, совещательный, если не решающий, и нам должно быть позволено говорить им, какой наряд нравится нам больше всего.

Тем более, прекрасные дамы, что одна из наших привилегий — оплачивать счета модисток.

Насколько ярки и кричащи цвета, в которые облачаются женщины низшего класса, настолько же спокойны и просты те, что носят на улице леди.

Платья, которые вы видите в экипажах в Гайд-парке, примечательны своими сдержанными тонами и продуманной, почти пуританской простотой.

Есть кое-что в пользу англичан, что уместно добавить здесь, а именно то, что, за исключением старых или немощных, очень немногие джентльмены сопровождают дам в экипажах: они верхом. Вы не увидите молодых бездельников из ордена Святого Денди и Святого Данглера, развалившихся среди подушек, совершающих свою одинокую прогулку в Гайд-парке, чтобы скоротать час-другой. Было бы немного преувеличением сказать, что в Англии каждый человек работает, хотя это было бы очень близко к истине; но что совершенно точно, так это то, что у всех них есть какое-то занятие.

Вся демонстрация туалетов приберегается для вечера: для балов, театров и обедов.

Зрительный зал лондонского театра выглядит гораздо более блестяще, чем парижского. Это чрезвычайно красивое зрелище — видеть все ложи, партер и бельэтаж, полные нарядно одетых дам; на самом деле, если исключить Оперу и два-три таких театра, как «Лицеум», «Хеймаркет» и «Сент-Джеймс», это, на мой взгляд, единственное, что интересно посмотреть французу в лондонском театре, даже если он хорошо понимает по-английски. Вечерний костюм не является необязательным, он обязателен; если только вы не направляетесь в верхние ярусы театра, служители, прежде чем проводить вас на ваше место, провожают дам, которые могут вас сопровождать, в гардероб, где оставляют шляпы и чепцы.

Конечно, большинство дам едут в театр в вечерних платьях и им нечего снимать.

Излишне говорить, что в Англии, где рутина не так глубоко укоренилась, как во Франции, дам допускают в партер. А почему бы и нет? Это лучшие места в зале, и почему в большинстве наших парижских театров они до сих пор закрыты для дам — это то, что не укладывается у меня в голове.

Давным-давно, около двухсот лет назад, в партере не было кресел, и, естественно, женщины туда не ходили. Вот почему партер, хотя сейчас он и оснащен отличными местами, до сих пор запрещен для дам. Это кажется слишком идиотским, но, тем не менее, напрасно искать какое-либо другое объяснение.

Почти триста лет назад мужчины перестали носить пояса. И все же, несмотря на это, на спинах наших сюртуков до сих пор можно увидеть две пуговицы, которые служили для их поддержки — и вполне вероятно, что мы увидим их там еще много лет.

О рутина! Таково твое рукоделие.

VII.

Слово и вещь — Маленькое эссе об английском языке — Нет ничего лучше хорошего телескопа, если хочешь хорошо видеть — Мастер Сомневающийся — Пуританский жаргон — Ярмарка спасения — Майские собрания и весенние уборки — Вы «поти» здоровы? — Подходящее меню.

Именно название вещи шокирует англичанку, а не сама вещь.

То, что мы называем парой «indispensables», здесь носит название пары «unmentionables». Если вы заметите в комнате, что брюки мистера такого-то всегда безупречны, вы отправите всех дам прятаться за веера. Если бы вы продолжили эту тему, вы бы вскоре вызвали настоящую панику в комнате. Но сходите на любое спортивное соревнование — на крикетный стадион Лордс или Лилли-Бридж — там вы увидите джентльменов, на которых из одежды только тонкая фланелевая майка и кальсоны того же материала, размером с фиговый листок; пропитанные потом, эти элементарные предметы туалета прилипают к телу, как будто их владельцы только что вышли из ванны. Тем не менее, вокруг арены, глядя, восхищаясь и аплодируя, вы увидите толпу прекрасного пола, которая убедит вас, что глаза англичанки не так легко шокировать, как ее уши.

В зале, где находятся мраморы Элгина в Британском музее, я видел молодых девушек, прикрывающих Аполлонов, чья нагота была прискорбной. Взгляд прохожего не смущал их; твердой рукой они продолжали свою работу, невозмутимые. Я не раз убегал, краснея, от этих верных репродукций.

Некоторые английские девушки делают этюды с обнаженной натуры под руководством профессора-мужчины. Я должен добавить, однако, чтобы быть справедливым, что последний не делает свои замечания непосредственно своим ученицам: молодые леди удаляются в другую комнату, пока мастер пишет на полях их рисунков замечания, которые подсказывает ему их работа. Мне говорят, что сэр Фредерик Лейтон, знаменитый английский художник, запрещает обнаженную модель своим ученикам Королевской академии, президентом которой он является.

Все еще должны помнить возмущение, которое было вызвано в праведных высших кругах откровениями «Дейли Ньюс», когда эта газета набралась смелости рассказать о зверствах, совершаемых в Болгарии. Древние старые девы филантропической Англии никогда не прощали великому органу Либеральной партии за то, что он осмелился вдаваться в те детали, которые сковали весь цивилизованный мир ужасом и страхом. «Подумать только, что я дожила до сегодняшнего дня, — писала одна из них в консервативную газету, — чтобы прочитать такое в газете! Неужели мы потеряли всякое чувство стыда? Должны ли мы, женщины, быть вынуждены видеть эти отвратительные, возмутительные отчеты в печати? То, что такие вещи происходят, достаточно плохо; но то, что они должны быть описаны в деталях, не должно быть позволено».

Благодаря мужеству покойного Мак-Гахана, доблестного корреспондента «Дейли Ньюс», эти зверства были преданы огласке, возможно, слишком поздно, чтобы исправить уже причиненное зло, но не слишком поздно, чтобы помешать полному уничтожению бедного народа, который пытался сбросить позорное ярмо, давившее на него четыре столетия. Будем надеяться, что в будущем достойная старая дева не рискнет открыть никакую другую газету, кроме «Журнала Майры» и «Мира животных».

Я нахожу следующий анекдот в «Пэлл Мэлл Газетт»:—

«Иностранец, хорошо известный в английском обществе, присылает нам следующий забавный рассказ о своих купальных приключениях в Англии:—

«Меня очень позабавило ваше предложение дамам, которые возражают против купальщиков в реке Темзе, использовать их неизменный спутник — зонтик. Позвольте мне рассказать, что случилось со мной в прошлом году, когда я временно жил в тихом приморском местечке, пользующемся большой известностью. Я имел обыкновение купаться с лодки, для чего меня отвозили на пару сотен ярдов от берега, где я сбрасывал свои «многочисленные» одежды и облачался в «немногие», обычно носимые купальщиками. Я практиковал это свое любимое занятие без помех несколько дней; но однажды прекрасным днем я играл в теннис с викарием какого-то прихода в округе, и он серьезно «воспользовался случаем», чтобы сообщить мне, что среди его благочестивой паствы есть две почтенные старые дамы, которые — имея дом, выходящий на море и близко к месту, откуда я отправлялся на свое ежедневное развлечение — были очень обеспокоены моими действиями, и, поскольку они излили ему свои души в поисках утешения, он настоятельно просил меня найти способ избавить старых дам от их ужасного горя. Я сказал ему, что буду отплывать на лодке на сотню ярдов дальше от берега, и добрый священник очень одобрил это решение, которое, по его мнению, предотвратит дальнейшее зло. Однако боги распорядились иначе. На следующий день викарий сообщил мне — не без подозрения на улыбку на лице, — что две «почтенные дамы» все еще могут видеть меня совершенно отчетливо... с помощью «отличного бинокля»».

Мы предпочли бы не пытаться описать отчаяние благородного иностранца.

Нет ничего лучше хорошего телескопа, если хочешь хорошо видеть.

Это очевидно.

Самая яркая черта английского языка — эвфемизм: это его истинный гений. Так, «быть пойманным на прелюбодеянии» в английской юридической фразеологии звучит как «быть застигнутым в преступной связи». Связи! Очаровательно, не правда ли? Уютный разговор, небольшая беседа, вы понимаете.

Если во Франции вы должны семь раз повернуть язык во рту, прежде чем заговорить, то в Англии вы должны повернуть его по крайней мере восемь раз. Со временем привыкаешь.

Во Франции, когда нам что-то предлагают за столом, мы говорим: «С удовольствием» или «Нет, спасибо, больше не надо». Одного «спасибо» достаточно, если вы хотите отказаться. В Англии одно «thank you» означает, что вы готовы позволить предложить себе то или иное блюдо, в чем я пару раз убедился к своему ужасу и огорчению моего бедного желудка.

Однако это не обычные способы согласия или отказа. За семейным столом, когда хозяин дома спрашивает вас, не хотите ли вы еще немного того блюда, которое перед ним, если вы все еще голодны, вы отвечаете: «Думаю, я возьму». Если вы сыты, вы отвечаете: «Не думаю, что буду еще» или «Я бы предпочел больше не брать».

Француз, прощаясь с друзьями, говорит: «Ну, я должен вас покинуть; так что, до свидания», и он пожимает руки и уходит. Англичанин скажет: «Боюсь, мне пора идти». Он боится, что уже поздно; он думает, что должен вас покинуть; он опасается этого: во всяком случае, он не очень уверен; и если бы вы спросили англичанина, правда ли, что его нос находится посередине лица, он ответил бы, что надеется и предполагает, что он находится на том месте, которое вы упоминаете.

“Dubius is such a scrupulous good man,

Yes, you may catch him tripping if you can.

He would not, with a peremptory tone,

Assert the nose upon his face his own;

With hesitation, admirably slow,

He humbly hopes—presumes—it may be so.”

Мне довелось на днях ехать в вагоне первого класса с полдюжиной молодых людей, которые направлялись в Хаммерсмит, чтобы немного покататься на лодках по Темзе. Один из молодых людей курил. Подходит кондуктор к двери вагона. «Вы не в купе для курящих, сэр, — сказал он молодому человеку, — и я вижу, что вы курите».

— Вы ошибаетесь, я не курю, — быстро ответил мой курильщик, который вынул трубку изо рта при приближении кондуктора и держал ее вне поля зрения.

Он был прав: пока он отвечал кондуктору, курилась его трубка, а не он.

В нации, которая хвастается своей правдивостью, которая наказывает за лжесвидетельство ссылкой, но которая не более добродетельна, чем ее соседи, необходимо было найти «avec le ciel des accommodements», и так были изобретены «белая ложь»: ложь более или менее невинная.

Сколько добрых англичан я знаю, которые ни за что на свете не сказали бы «Боже мой», но которые выходят из положения, говоря «mon Dieu» или «mein Gott», как будто Божество понимает только по-английски!

Но именно пуритан вам следует послушать, если вы хотите составить представление о гении английского языка. Их фразеология липнет к их языкам, как патока.

Это совершенно отдельное исследование.

Если вы хотите быть полностью просвещенными, прогуляйтесь по Стрэнду в мае.

На этой улице стоит огромный зал, принадлежащий Христианской ассоциации молодых людей. Это здание, которое следовало бы назвать Залом спасения, просто называется Эксетер-холл. Именно в этом месте с первого по тридцать первое мая различные ангельские, евангелические и архангельские общества поочередно проводят свои ежегодные конференции, называемые Майскими собраниями.

Это Ярмарка спасения.

В Эксетер-холл стекается «la gent trotte-menu» со всех концов Соединенного Королевства, чтобы провести весеннюю уборку своих душ.

Целый месяц воздух Стрэнда пропитан запахом святости... в котором он, по правде говоря, остро нуждается: это чисто английское зрелище — видеть на одной стороне улицы, на северной стороне Стрэнда, назидательные группы, елейные образцы самой суровой добродетели; на другой стороне, в нескольких ярдах, группы несчастных, бесстыдных женщин, грязных, пьяных, дерзких образцов низшего разврата: справа — гимны; слева — непристойные песни: справа — Библия и Евангелие; слева — пиво, джин... и все остальное.

В этом благочестивом обществе нота соответствует оперению.

Посмотрите на пуританина, семенящего по Стрэнду, религиозно направляющегося на собрание своей секты. Он идет легкими, короткими, бойкими шагами, голова немного наклонена набок. Он одет в черное блестящее одеяние, а широкополая фетровая шляпа покрывает его голову: это униформа благочестия в Англии. Он носит все мыслимые символы английской добродетели, включая новенькую ленточку синего цвета в петлице; и он несет в руке свой незаменимый зонтик. Зонтик — это «fidus Achates» каждого истинного британца. Вы никогда не увидите никого из них настолько потерявшим чувство приличия, чтобы нести трость на эти собрания херувимов мужского и женского пола.

Вступает ли он в разговор? Он надеется, что вы чувствуете себя довольно хорошо (произносится «pooty well»). Он никогда не проявит такой самонадеянности, чтобы вообразить, что в этом мире испытаний и страданий вы можете чувствовать себя совсем хорошо. Мы не должны ожидать слишком многого; мы должны довольствоваться малыми милостями, которые посылает Провидение. Назначает ли он вам встречу на завтра? «Он надеется иметь удовольствие видеть вас, если на то будет воля Господня». Если вы собираетесь вместе молиться, обедать, да что там, хотя бы просто выпить чаю, приглашение неизменно содержит оговорку D.V.

Этот благоразумный и мудрый человек входит и выходит из скинии Вест-энда бесшумно. Он прошел бы по яйцам, не разбив их. Он бросает направо и налево маленькие гримасы, которые являются не чем иным, как вынужденными улыбками; затем садится и произносит короткую молитву в своих руках или в своей шляпе. Именно в свои шляпы англичане низкоцерковных и диссидентских сект обычно обращают свои молитвы к Небесам.

Аудитории зачитывается отчет секретаря о состоянии финансов Ассоциации; поются монотонные и бесконечные гимны; и следует назидательная конференция, показывающая процветающее состояние общества и блага, которые оно приносит человечеству в целом и его служителям в частности.

Затем собрание расходится, и у дверей образуются маленькие группы, происходит много рукопожатий, сопровождаемых поздравлениями по поводу успеха благого дела. Вот образец разговора, который я однажды подслушал мимоходом и который привожу слово в слово:—

1-й херувим (мужчина). — «Как поживаете, миссис Джонс? Вы «поти» здоровы?»

2-й херувим (женщина). — ««Поти» здорова, спасибо; а вы «поти» здоровы?»

1-й херувим. — ««Поти» здоров. Как поживает дорогая мисс Эванс? Она «поти» здорова?»

3-й херувим (женщина). — «Не очень здорова; у нее такая сильная простуда!»

4-й херувим (мужчина). — «Правда? Это такой безрадостный мир, не так ли? Дорогая душа, надеюсь, она позаботится о себе».

5-й херувим (женщина). — «Славное собрание, не так ли?»

Хор. — «Действительно славное!»

Я пробираюсь к дверям зала. Вход и вестибюль увешаны рекламой: программами представлений. В этой стипль-чез гонке людей, которые знают, как верить в Бога и делать на этом уютный маленький доход, пальму первенства держит Генерал Армии спасения: он объявляет об активах на сумму более 350 000 фунтов стерлингов и армии из 500 000 солдат, мужчин и женщин, хорошо дисциплинированных и преданных делу. Он затмил господ Муди и Санки, американских евангелистов, которые в 1875 году проповедовали каждый вечер лондонской аудитории в тридцать и сорок тысяч человек, и так месяцами напролет! Все кончено. Мистер Санки аккомпанирует себе на фисгармонии; у генерала есть большие барабаны, тарелки и тромбоны; да здравствует генерал! После заключения мисс Бут в Швейцарии акции Армии спасения неуклонно растут: нет более прибыльной профессии, чем профессия мученика, когда она правильно исполняется... и «Генерал» знает, как «battre la caisse et la remplir».

Поскольку в этом бренном мире люди живут не одним лишь словом жизни, Эксетер-холл содержит ресторан. Я замечаю меню, вывешенное у дверей. Это меню наполняет мою душу печалью и сожалением. Мои иллюзии исчезают; я больше не в раю. Я ожидал чего-то в этом роде:—

Потаж аллилуйя с фасолью, Маленький ягненок под соусом Покаяние, Фасоль «добрый молодец», Чечевица под соусом Исава, Крем «Добродетель», Суфле «Маленькие ангелы», Райский пудинг.

Но мне суждено было разочароваться.

VIII.

Боа аристократии — Самые красивые женщины в Лондоне — Продавщицы — Барменши — Актрисы и статистки — Мисс Мэри Андерсон.

Согласно рассказу леди Джон Мэннерс, именно так живут дамы высшего общества в Англии. Поскольку эта haulte dame должна быть авторитетом в данном вопросе, мы не только примем ее утверждения как совершенно верные, но и воспользуемся ее наблюдениями, чтобы сделать несколько здравых выводов.

«В хорошо обставленных загородных домах, где принято заниматься спортом, — говорит леди Джон Мэннерс, — прежде чем дамы — да и большинство джентльменов — встанут с постели, им приносят изысканные маленькие порции чая с хлебом и маслом. Иногда молодые люди предпочитают бренди с содовой. Подкрепившись этими освежающими напитками, гости, не участвующие в спортивных развлечениях, приходят к завтраку около десяти часов. Четыре горячих блюда, всевозможные холодные закуски, которые могли бы достойно украсить пир, фрукты, пирожные, чай, кофе, какао, кларет — все это составляет вполне удовлетворительный завтрак, который часто затягивается до времени, остающегося за два с половиной часа до обеда. Важный институт обеда начинается в два часа. Стол снова уставлен разнообразными мясными и рыбными блюдами, горячими и холодными доказательствами кулинарного мастерства, простыми пудингами для тех, кто следит за своим здоровьем, и кремовыми творениями для тех, кто еще не посвятил себя этому неисчерпаемому источнику интереса. Кофе часто подают после обеда, который обычно заканчивается вскоре после трех. Если охотничья компания уезжает, на место действия отправляют норвежские печи, доверху набитые горячими аппетитными блюдами. Около пяти часов дамы собираются вокруг чайного стола, обычно с большой признательностью принимая любые маленькие сюрпризы в виде маффинов или чайных кексов, приготовленных заботливой хозяйкой. Когда возвращаются охотники, некоторые из них, вероятно, присоединяются к дамам, возможно, кому-то захочется немного шампанского, но большинство предпочитает чай и беседу. Ужин подается в восемь или половину девятого, после чего за столом проводят еще два часа. После ужина в столовую приносят кофе, пока джентльмены курят. Поговаривают, что некоторые дамы не прочь выкурить сигарету после еды. В течение вечера предлагают ликеры и чай, которые поддерживают угасающую энергию, пока дамы не отправляются спать, после того как немного денег переходит из рук в руки за игрой в покер или лу». Затем джентльменам приносят виски, бренди, кларет, газированную воду и лимоны, чтобы помочь им поддерживать существование до часу или двух часов ночи.

National Review, март 1844 г.

Таков обычный рацион аристократии. Довольно ошеломляющий рацион, не правда ли?

Теперь эта чудовищная прожорливость, по-видимому, объясняет многое.

Но прежде всего невозможно не восхититься мудростью Провидения, вооружившего этих плотоядных существ, я не скажу, клыками для защиты, но теми клыками для нападения, которые выдают их национальность в любой части света.

Теперь мы можем понять, почему у англичанок старше сорока лет десны уменьшаются в объеме; теперь мы можем понять, почему их бедные зубы вполне разумно протестуют против сверхчеловеческой задачи и наклоняются вперед, чтобы получить хоть немного помощи от десен в этой гигантской работе по пережевыванию пищи; мы наконец понимаем, почему глаза большинства завсегдатаев Роттен-Роу, кажется, готовы вылезти из орбит, и вам не нужно улыбаться, ибо ваши глаза вскоре сделали бы то же самое, если бы ваш пищеварительный аппарат постоянно находился в движении глотания. Это лицевая паника.

Дело в том, что на модном променаде в Гайд-парке вы увидите очень мало красивых женщин. За исключением некоторых детей, которые, безусловно, прелестны, большинство лиц, которые вы видите в экипажах, выглядят угрюмыми и глупыми; у них рыбьи глаза, которые бросают на вас безразличный и полумертвый взгляд: это лица переваривающих пищу удавов в состоянии оцепенения, лица женщин, которые, кажется, не имеют в жизни ни одной радости. Ни улыбок, ни изящных жестов приветствия из одного экипажа в другой: это выставка мадам Тюссо на прогулке: торжественная и глупая процессия.

Если вы хотите освежить свои глаза видом красивых лиц, молодых, розовых, пухлых и свежих — если вы хотите увидеть их сотнями, отправляйтесь на прогулку между девятью и десятью часами утра по Риджент-стрит, Оксфорд-стрит, Нью-Бонд-стрит и Пикадилли. Там вы увидите лучшую национальную продукцию, которую может показать вам Джон Буль. Лучшие образцы англичанок — это продавщицы в крупных магазинах тканей, шляпок и мантий. Важные английские торговцы, знающие свое дело, нанимают только молодых, красивых лицом и фигурой, хорошо воспитанных женщин; и вид этих сотен независимых, респектабельных и воспитанных девушек, идущих каждое утро в свои магазины, — одно из самых освежающих и поучительных зрелищ в этом огромном городе.

Я много раз сопровождал дам в шляпные магазины в Вест-Энде, где иногда становился свидетелем очень забавных маленьких сценок. Я видел, как старые девы тридцати девяти лет заставляли хорошенькую продавщицу примерять все шляпки в магазине, а затем подходили к зеркалу и примеряли их одну за другой. Разочарованные взгляды этих бедняжек были весьма забавны. Это любопытно, казалось, говорили они себе, делая при этом гримасу, ни одна из этих шляпок не идет мне так, как этой девушке! И с какой озорной, злой маленькой улыбкой эти хорошенькие модистки двадцати пяти лет — этого безжалостного возраста — говорили: «О! Эта шляпка вам так идет!» Я восхищался ангельским терпением, с которым они примеряли весь ассортимент магазина на эти некрасивые головы. Это занятие не может не быть часто очень забавным, и вечером, возвращаясь домой, какие смешные истории они, должно быть, рассказывают друг другу!

Это было в модном шляпном магазине на Нью-Бонд-стрит. Пугало в юбке только что выбрало, после часового колебания, милую маленькую белую шляпку, которую девушка двадцати лет сочла бы слишком детской для себя. Две хорошенькие помощницы с очень серьезным видом проводили даму и закрыли дверь. «Я думаю, женщины должны умирать в сорок лет, не так ли?» — сказала одна из них своей подруге. И обе злые создания чуть не лопнули от смеха.

Модные магазины — не единственные, где есть хороший запас миловидных английских девушек. Некоторые из лучших образцов можно увидеть в ресторанах и буфетах. У господ Спирса и Понда под началом целые легионы таких. Эти великолепные дочери Альбиона относятся к низшему социальному слою, но они хорошо воспитаны и, по большей части, удивительно красивы. Они не настолько скромны, чтобы не выдержать взгляда сильного пола или не позволить нескольким денди немного пофлиртовать с ними за бокалом вина; но все же женщины, которые соглашаются стоять за прилавком с десяти утра до двенадцати ночи за жалованье около тридцати шиллингов в неделю, очевидно, респектабельны. В случае с молодой и красивой женщиной скромный доход — это сертификат добродетели.

И снова, именно в театре, за неимением талантливых актрис, вы можете полюбоваться красивыми женщинами. Я обязан, однако, сделать здесь исключение в пользу миссис Стерлинг, величайшей комедийной актрисы Англии, которая, несмотря на свой талант педагога, не оставит после себя никого, кто мог бы ее заменить; миссис Бернард Бир, такой обаятельной, такой утонченной; миссис Бэнкрофт с серебряным голосом, такой веселой, такой искрящейся весельем и озорством; мисс Эллен Терри, такой грациозно юной, игривой и ласковой; миссис Кендал, первой среди сентиментальных героинь английской сцены, с ее деликатностью, пафосом и безупречной чистотой дикции.

За исключением упомянутых актрис, вы увидите на лондонской сцене мало что, кроме красивых женщин. И, в конце концов, это не стоит презирать; можно провести вечер очень приятно, глядя на хорошенькие лица и красивые плечи, особенно после обеда по-английски. Когда вы отведали пятую трапезу, о которой говорила леди Джон Мэннерс, ваш интеллект не очень требователен. Поэтому я не буду колебаться, советуя вам, когда вы приедете в Лондон, пойти и посмотреть грандиозные зрелищные пьесы, включая пантомимы в Друри-Лейн, даже если великий импресарио (отдадим ему должное, никто не умеет ставить пьесы так, как он) упомянет в своих следующих рекламных объявлениях, что это я дал вам такой совет.

Невозможно говорить об английских актрисах, не упомянув прекрасную американскую леди, которая в этом году привлекла толпы в Лицеум в отсутствие мистера Ирвинга и мисс Терри, которые в то время радовали янки.

Мисс Мэри Андерсон можно смело провозгласить чемпионкой красоты мира.

Ее игра хороша, но ее красота такова, что заставляет забыть о ее таланте. Ее лицо божественно мило и прекрасно; ее взгляд простодушен, ее грация неописуема, ее скульптурные линии классически чисты; ее пропорции совершенны: это праздник для глаз. Жерар не пожелал бы более целомудренной или чистой модели для своей Психеи, принимающей первый поцелуй Купидона.

IX.

Полусвет — Хитрые псы — Сомнительный мир — Общество защиты женщин — Смиренные извинения за грубые ошибки.

В стране, где, как говорит г-н Тэн в своей «Истории английской литературы», религия и мораль — это монеты, которые должны быть у вас в кармане, либо настоящие, либо фальшивые, мир, где развлекаются, здесь — это мир, где скрываются. Полусветская дама здесь не является заметной фигурой, и англичанин, который проскальзывает в ее дом с наступлением темноты, с поднятым до ушей воротником пальто и шляпой, надвинутой на глаза, никогда не подумал бы взять ее в театр или посадить в свой экипаж в Гайд-парке. За это, я думаю, он заслуживает хорошей оценки. Называйте это лицемерием, если хотите; это уважение к общественному мнению, и я предпочитаю порок, который прячет голову, пороку, который важничает.

Несколько лет назад я собственными ушами слышал в парижской гостиной, как дама из хорошего общества делала комплимент молодому человеку по поводу хорошенькой грешницы, которую она видела с ним в ложе театра. И получатель комплимента выглядел очень довольным. Его взгляд говорил: «Да, это та самая, которая со мной в самых лучших отношениях».

Мужчины не встречаются за обеденным столом английской кокотки, ни в ее гостиной. Они не ходят к ней домой, чтобы поболтать, и уж тем более не ухаживают за ней: ее приемы проходят за закрытыми дверями. Это не Аспазия и не Лаис, это просто красивое животное в образе девушки, к которой друг Джон заглядывает, когда у него нет времени поехать в Булонь. Он возвращается домой, и никто, даже его самый близкий друг, не знает о его маленьких ночных экспедициях. На следующий день с розовыми щеками и опущенными глазами он сопровождает мать и сестер в церковь, неся под мышкой изрядное количество молитвенников.

Лицемерие! — воскликнете вы. Нет, это не так. Если только вы не принимаете определение лицемерия по Ларошфуко: «дань, которую порок платит добродетели»; ибо, благодаря этому лицемерию, добродетельная женщина не должна публично уступать свое законное место другой, которая, осознавая свою деградацию, остается в тени. Добродетельная женщина может править, ее права неоспоримы; и в узком семейном кругу поведение молодых людей редко становится предметом скандала для дам, которые являются честью дома и которые, безусловно, имеют право требовать немного внимания к своим чувствам.

Я знаю одного добропорядочного англичанина, чье жилище находится примерно в девяти милях от Брайтона. Каждую субботу он наносит маленький анонимный визит в этот город.

«Что, черт возьми, заставляет тебя ездить в Брайтон каждую субботу?» — сказала ему однажды одна из его сестер, смеясь.

— «Мое дорогое дитя, я езжу стричься», — ответил хитрый пес, не моргнув глазом.

Второе после всей правды — это правда.

Я знаю другого, который, хоть и британец, начинает чувствовать последствия качки океана, как только покупает железнодорожный билет на Чаринг-Кросс. И все же это не мешает ему проводить пару дней в Булони примерно раз в две недели. Он никогда не объяснял мне удовлетворительно причину этих маленьких поездок. Все, что я знаю, это то, что если вы хотите подразнить его, вам достаточно сказать ему: «Вы были в Булони, кажется?» или «Вы знаете Булонь?»

В Англии нет признанных домов терпимости, фактом чего добродетельный Джон невероятно гордится. Не то чтобы для этого было много причин. Если английский закон отказывается официально признавать порок и регулировать его в четырех стенах, он терпит его под открытым небом, на улицах и, прежде всего, в парках; и я не вижу, что от этого выигрывает общественная мораль, если не считать поощрения отрицать, даже перед лицом очевидных фактов, то, что не признано законом, и удовлетворения от знания того, что Немезида преследует ночных посетителей парков в виде простуды... и всего остального. Я уже говорил в другом месте о процессиях на Риджент-стрит и Стрэнде, о ярмарке, которая проходит в бесстыдной толпе, кишащей вокруг Хеймаркета и в парках, от заката до двух часов ночи. Я не буду возвращаться к этой теме; было бы неуместно долго останавливаться на этом и вдаваться в тошнотворные подробности. Благодаря усилиям лорда Далхаузи, одного из самых популярных и умных членов Палаты лордов, вполне вероятно, что вскоре одно из самых отвратительных зрелищ Лондона — зрелище, безусловно, уникальное в Европе, — больше не будет встречать глаза людей, которым не повезло оказаться на улице после наступления темноты. Лорд Далхаузи, я думаю, преуспеет в принятии Акта Парламента, который закроет карьеру улиц для девушек моложе шестнадцати лет. Это будет большое улучшение.

Кстати, самое время, пока я об этом помню, исправить грубую ошибку, которую я совершил. Я сказал, увы! Я даже написал это черным по белому, что в Англии существует Общество защиты животных, и я был недостаточно вдохновлен, чтобы добавить: «Общества защиты женщин еще не существует». Что ж, оказывается, оно существует. Вы бы никогда не подумали, не так ли? И я тоже. Однако нет ничего более верного: это Общество существует уже много лет, по-видимому. Следовательно, на днях, взяв в руки газету, я не удивился, увидев, что лондонский магистрат не побоялся оштрафовать мужа-зверя на десять шиллингов за то, что тот разбил голову своей жене щипцами. Мои комплименты Обществу, которое внушает такой ужас магистрату великого города. После такого примера немногие мужья будут вскрывать головы своим женам, чтобы посмотреть, что там внутри. Поспешу принести свои самые смиренные извинения Обществу.

См. Приложение (b).

Все авторы книг об Англии упоминают тот факт, что в низших классах мужчина избавляется от законной жены за сумму в несколько шиллингов, и критики никогда не упускают случая закричать: «Преувеличение!» «Карикатура!» Конечно, я не избежал обычных диатриб на эту тему. Я могу понять обвинение в преувеличении, ибо в этом году я заметил в газетах два случая, когда жен продавали за шесть пенсов и пинту пива соответственно, тогда как я говорил, что цена сделки варьировалась от полукроны до десяти шиллингов.

Товар, очевидно, падает в цене.

Эти случаи должны быть гораздо более частыми, чем это кажется из газетных сообщений. Такие сделки, естественно, заключаются по частному договору, и, поскольку англичане очень заботятся о том, чтобы держаться на почтительном расстоянии от этих людей, уникальных в своем роде, нет никакой возможности узнать много об этом деле. Время от времени какой-нибудь идиот, избавившийся от жены таким бесцеремонным образом, достаточно наивен, чтобы вообразить, что может пойти и жениться на другой прямо сейчас. Затем, обвиненный в двоеженстве, он отправляется в Суд присяжных, газеты публикуют дело, и афера таким образом выходит наружу.

На днях человек, который женился снова после продажи своей первой жены, сказал своему судье: «Моя бывшая жена очень счастлива со своим новым владельцем, милорд; освободите меня, позвольте мне вернуться домой к моей новой жене, и я обещаю вашей светлости, что буду кормить ее». (Sic.)

Призыв был трогательным.

Судья приговорил его к шести месяцам тюремного заключения.

Поистине, у его светлости не было сострадания.

X.

Размышления невинного о женщинах вообще и об англичанках в частности — Послание Джону Булю — Права женщин — Бурное собрание — Мегеры и другие британские чучела из сестричества Святой Екатерины.

Женщина — это предмет искусства, с которым нужно обращаться осмотрительно, и когда у кого-то есть несколько маленьких истин, которые нужно сказать этому последнему великому дару Творца человеку, нужно делать это осторожно, признаю.

Тем не менее, видя, что женщина была дана нам в спутницы, более или менее с нашего согласия, почему бы нам не иметь возможности сказать ей вежливо, любезно, но откровенно, обращаясь к ней коллективно в ее лице: «Полноте, дамы, давайте посмотрим, не сможем ли мы прийти к какому-то пониманию. Чего вы хотите? Я постоянно слышу, как вы громко требуете эмансипации вашего пола. Вы можете обойтись без нас; а что касается нашей защиты, то отныне она вам не нужна. Ради вас в прошлые времена мы обнажали мечи; сегодня вы считаете нас едва ли достойными выписывать чеки по вашему велению. Вы хотите быть равными мужчине, как будто вам не следовало бы быть вполне довольными тем, что вы бесспорно его превосходите. У вас есть грация тела и ума, одним словом, вы ангелы, мужчины платят вам дань, которая немногим меньше поклонения. Вы жаждете новых обязанностей, чтобы возложить на мужчину новые обязательства? Он обанкротится, уверяю вас. Ваши первые обязанности — быть нежными, верными и прекрасными на вид. У вас есть все намерения продолжать быть последними, мы не сомневаемся, но вы больше не намерены быть нежными и милыми. Вы намерены бастовать, как ваши сестры во времена Аристофана. Теперь, на каких условиях вы восстановите нас в своих добрых милостях? Поменяетесь ли вы с нами долями? Я не думаю, что мы оказали бы большое сопротивление этому; ибо если у нас, французов, есть шишка амативизма, мы платим за нее достаточно дорого, чтобы не гордиться ею. Не кажется ли вам, что, все обдумав, у вас более завидная доля? Раздатчицы счастья, разве у вас не весь мир у ног?»

Вы хотите быть учеными? Но вы ученые в науке сердца по природе. Вы хотите быть свободными? Но мы — ваши признанные рабы. Вы хотите создавать законы? Но ваше легчайшее слово — уже закон. И кроме того, между нами, разве вы не заставляете своих мужей голосовать так, как вам угодно, в Палате депутатов? Вы хотите иметь больше влияния в высших советах? Но разве вы не удовлетворены знанием того, что именно женщина была причиной падения человеческого рода; что женщина была причиной каждой великой катастрофы от осады Трои до франко-прусской войны; что, одним словом, женщина всегда вдохновляла наши самые благородные поступки и наши самые гнусные преступления?

Вы гордитесь тем, что говорите, что к вашему полу принадлежали Жанна д'Арк, Жанна Ашетт, Шарлотта Корде, мадам де Сталь и Жорж Санд. Совершенно верно; но, как я уже имел честь говорить вам ранее, женщина была предназначена быть спутницей мужчины. Теперь, могли бы вы найти мне много джентльменов, которые были бы счастливы взять в жены любую из дам, которых я только что упомянул?

Права женщины! Какая прекрасная фраза! Какая милая фарс! Какая звучная банальность!

Нет, дорогие дамы, не позволяйте увлечь себя тем синим чулкам в очках, которые стремятся отчуждать нас друг от друга. Чем больше вы пытаетесь походить на нас, тем больше вы теряете свое очарование: электрические жидкости одного и того же имени отталкивают друг друга; электрические жидкости противоположных видов притягивают друг друга.

Имя женщины будет всегда славным до тех пор, пока оно синонимично красоте, нежности, сладости, преданности, всему священному отряду добродетелей; оно будет славным благодаря Лукрециям, Пенелопам, Корнелиям, древним и современным, преданным дочерям, любящим женам, очаровательным матерям, тысячам безвестных героинь, которые напоминают нам, словами поэта Античности, что самыми добродетельными женщинами были те, о которых мир слышал меньше всего.

Остроумная французская дама, которая также обладает талантом быть красивой и очень любезной, напомнила мне на днях, что мадам де Жирарден сказала, что из ста женщин вы найдете только двух глупых. Если бы Англия обладала или когда-либо имела мадам де Жирарден, мы могли бы, возможно, прочитать в какой-нибудь книге, что из ста англичанок вы найдете двух остроумных. Но это не мешает Джону Булю преуспевать в мире. Совсем наоборот: Англия совершила все свои великие завоевания в то время, когда с ее женщинами обращались примерно с таким же вниманием, как с обитательницами восточного гарема, и именно этой мужской независимости, этому безразличию к женщинам можно отчасти приписать успех англичан. Наши матери во Франции бесподобны; но они слишком сильно привязывают нас к своим юбкам: они делают нас более гибкими и более любезными, но они изнеживают нас. Из-под материнского ига мы переходим, после короткой свободы, более или менее способные улучшить нас, под иго наших жен. Я повторю это, прокричу с крыш: от колыбели до могилы мы позволяем вести себя как ягнят женщинам. Цепи очаровательны, рабство самое сладкое! Этого я не хочу отрицать; но рабство оно тем не менее; и если мы собираемся основывать колонии, империи в Африке, Китае и еще не знаю где, нам нужны пионеры, и не те прекрасные молодые люди, которыми так гордятся и о которых так заботятся матери нынешнего дня, поедут пересаживать нашу цивилизацию за пределы нашей дорогой прекрасной страны.

Англичанин оставляет свою мать без больших эмоций или церемоний, чем мы проявили бы, прощаясь с нашим домовладельцем. Если он женат, он объявляет жене, что решил отправиться на следующей неделе в Австралию. Она упаковывает его сундуки, операция менее длительная в Англии, чем во Франции, и они уезжают.

В нашей стране женщина следует за мужем по закону; здесь она следует за ним по инстинкту. Во Франции женщина — это мечта; в Англии она — необходимость, привычка.

Конде и Тюренном руководили женщины; Веллингтон и Нельсон плохо обращались со своими женами.

Героини Корнеля — римские женщины, с золотыми сердцами и железной волей, полные возвышенной преданности. Героини Шекспира, по большей части, рабыни или простушки: Джульетта — избалованный ребенок, Дездемона — своего рода покорная одалиска, Беатрис — хорошенькая болтушка, а Офелия — гусыня.

«Мадам, — сказал вежливый принц из Дома Ваза своей жене, — мы женились на вас, чтобы вы давали нам детей, а не советы». Замечание, достойное Наполеона I. Англичанин говорит то же самое своей жене. Поэтому миссис Джон Буль дает своему мужу много детей, но очень мало советов.

Но все меняется. Благодаря высшему образованию, которое предоставляется молодым англичанкам; благодаря Гиртон-колледжу, Ньюнхэм-колледжу, средним школам и другим учреждениям, которые основываются день ото дня с целью лишить женщину атрибутов, которые делают ее такой привлекательной в наших глазах, все, что было сказано и повторено о сдержанности, скромности, невинности англичанки, добродетелях, которые делали из нее образцовую жену и хозяйку, все это, я говорю, скоро будет совсем неактуально.

Раньше девушек отправляли получать образование в руки некоторых хороших женщин, которые не учили их многому, я готов признать, но которые не преминули подготовить их к тому, чтобы быть хорошими женами, хорошими матерями и хорошими хозяйками. Теперь их учат латыни и греческому, математике и натурфилософии, политической экономии и медицине, да, медицине, и никто не знает, чему еще. Они носят мужские шляпы, известные как «уэйк-эуэйк» (слишком уж «бодрствующие», чтобы понравиться большинству из нас), и мужские пальто, и они смотрят вам прямо в лицо по-мужски. Когда появятся брюки?

Берегись, друг Джон, ты на нисходящем и опасном пути. Я вижу, как ты председательствуешь на собраниях синих чулков, и слышу, как ты добавляешь свой голос к их голосам в их требовании прав женщин. Мне кажется, что это твое будущее счастье ты ставишь на кон. У тебя будет жена, которая будет знать дифференциальное и интегральное исчисление, но будет совершенно неискусна в искусстве приготовления тех вкусных пудингов и пирогов, которые ты так любишь. Больше никаких теплых тапочек, ожидающих тебя у камина; вместо песни чайника на плите, этой сладкой домашней мелодии, ты услышишь литанию о Правах Женщины; больше никаких поцелуев на полуприкрытых веках твоей жены, она будет носить очки. Ты сможешь утешиться, укрывшись в своем клубе и ворча там в свое удовольствие, или отправившись в ресторан и, ценой чаевых, купив право отчитывать официанта. Но помни, что для того, чтобы хорошо поворчать, нет места лучше, чем дом; и если твой обед тебе не по вкусу, что ж, ты можешь отчитать свою жену бесплатно.

Некоторые английские дамы переворачивают небо и землю, чтобы заставить Парламент принять Акт, который позволит им голосовать. Они, возможно, однажды дойдут до того, что потребуют мест в Палате общин.

Что делать с женщинами? Из-за эмиграции мужчин это действительно проблема, которую Англии вскоре придется решать тем или иным способом.

«Эмиграция двух или трех сотен тысяч наших женщин была бы для нас большим благом, — сказал лорд Шефтсбери на днях; — это было бы даже величайшим благословением, которое могло бы случиться с Англией». Пожелание не галантное, но разумное и практичное.

Даже подсчитано, что если бы это пожелание могло быть реализовано, число женщин, которые остались бы, все равно превышало бы на 500 000 число подданных мужского пола Ее Британского Величества.

Теперь, предполагая, что однажды каждый мужчина вступит в священный союз брака, вышеприведенные цифры доказывают, что в этом королевстве около 800 000 дам обречены на состояние одинокого блаженства. Мисс Миллер, мисс Кобб и другие лидеры сестричества Святой Екатерины быстро исправили бы это печальное положение вещей, если бы им разрешили голосовать и однажды превратить Парламент в Бавардемент (болтовню).

Мисс Кобб, ангел-истребитель прав Человека, воскликнула на собрании, состоявшемся в Лондоне 13 июня 1884 года, что «она сожалеет, что не может сражаться и сносить парковые ограждения, чтобы достичь своей цели».

Это многообещающе, не так ли?

На том же собрании мисс Миллер объявила о своем намерении больше не платить налоги. «Я заставлю сборщика налогов, — сказала она, — ворваться в мой дом и продать мои товары с аукциона, когда у меня будет собрание друзей, чтобы протестовать против несправедливости, причиненной женщинам, с полным намерением делать мое сопротивление более решительным, а себя — более неприятной и хлопотной для властей с каждым годом».

К большому развлечению мирных жителей Лондона, эта дама только что осуществила свои угрозы. Вы, однако, будете рады услышать, что ее друзьям удалось вернуть ей конфискованные товары, так что маленькое представление не сильно ударило по кошельку дамы.

Это энергия, достойная лучшего дела.

Излишне добавлять, что такие дамы — по большей части невостребованные благословения и что никто из них не выдает себя за профессиональных красавиц. Когда женщина красива, она обычно довольствуется тем, что играет роль женщины; когда она мать, эта возвышенная роль достается ей. Эти утомительные особы выбирают неблагодарную карьеру защитников прав женщин, потому что никогда не находили ничего лучшего, что можно было бы выбрать. И эти превосходные дамы не должны вбивать себе в голову, что они создали эту роль, ибо она существовала во времена Аристофана: Праксагора была ничуть не менее смешной, чем нынешние поборники прав Женщин.

Было бы противоположностью великодушия для мужчины упрекать женщину в том, что она старая дева. Когда мужчина не женится, это из-за отсутствия склонности; когда женщина не выходит замуж, это из-за отсутствия приглашения.

Как бы то ни было, старая дева — это социальная неудача, а в Англии — почти социальное зло. Во всяком случае, она — социальная помеха, когда она учреждает себя как институт, систему и претендует на право быть поставленной у руля ex-officio.

Совершенно правильно, что старую деву следует уважать, когда она соглашается оставаться безвестной героиней и посвящать добрым делам энергию, которую ей не суждено посвятить священным обязанностям жены и матери; пусть ее терпят, когда она набрасывается на своих ближних в их домах, в омнибусах и в поездах, чтобы попытаться обратить их; пусть ее жалеют, когда она вынуждена тратить свои сокровища любви на свою кошку и попугая. Но когда она говорит о том, чтобы посвятить свою свободную энергию тому, чтобы вселять ужас в грудь мужчины, самое время, чтобы какой-нибудь член Парламента посмотрел, нет ли возможности провести законопроект через Палату (прежде чем она туда попадет), чтобы избавиться от нее, как избавляются от вдов в Малабаре.

XI.

Женщины дома — Дочери, жены, вдовы и матери — Сравнения — Гостеприимство миссис Джон Буль — Провинциальная жизнь.

Юная девушка — героиня английского общества. Свободная и доступная, она более привлекательна как женщина, но, возможно, менее соблазнительна как будущая жена, чем робкая и милая юная француженка.

Она гуляет одна, путешествует одна и пожимает вам руку так, что это может вывихнуть вашу лопатку.

Ее любимые занятия — ходьба, верховая езда и игра в лаун-теннис, которая развивает ее форму и вкус к флирту. Она держит голову прямо, плечи расправлены, и, глядя на то, как она размахивает руками, вы чувствуете, что, если потребуется, она сможет защитить себя и дать мужчине, который отнесся к ней без уважения, звучную пощечину.

Ее откровенная и бесстрашная манера — ее самая надежная защита: это манера уверенности и безопасности.

Молодая замужняя женщина гораздо более очаровательна во Франции, чем в Англии.

Француженка обретает свою свободу, когда выходит замуж, англичанка теряет свою. Последняя становится несовершеннолетней на всю оставшуюся жизнь с того момента, как произнесла роковое «согласна». Первая, напротив, эмансипируется этими волшебными словами.

Если француженка поступает по-своему в хозяйстве, она очень часто это с лихвой заслужила. К сожалению, нередко можно увидеть, как родители предлагают своему ребенку в качестве спутника ее радостей и печалей сорокалетнего мужчину, лысого и неповоротливого, который, растратив здоровье, состояние и всю романтику, которая у него когда-либо была, готов отдать остальное ей в обмен на ее приданое, ее молодость, ее красоту и ее добродетели. Это факт, хотя и печальный, что муж, которого французская мать больше всего жаждет для своей дочери, — это степенный, серьезный человек, человек с опытом, нотариус, например. Нотариус очень высоко ценится на французском брачном рынке.

Это человек со здравыми, зрелыми качествами, мадам, который нужен вашей дочери. Зрелыми! Сонными, вы имеете в виду, без сомнения. И ваша очаровательная дочь, которая, возможно, сплела свой маленький роман, построила свои яркие воздушные замки, танцуя с каким-нибудь красивым молодым кавалером двадцати пяти лет, принимает ваш выбор безропотно. Он еще бодр, он хорошо сохранился, говорите вы себе: тихий, уравновешенный человек, у которого на сердце будет только счастье моей дочери. Но, мадам, разве вам никогда не приходило в голову, что мысль о прекрасной юной головке девушки восемнадцати лет, покоящейся рядом с этой лысой или седой, — это не что иное, как отвратительно? Когда вы перестанете проповедовать своим дочерям теорию о том, что муж — это глупое животное, созданное и посланное в мир, чтобы покупать платья и бриллианты, и что редко он находится в положении, чтобы должным образом оправдать себя в этом отношении в возрасте двадцати пяти лет? Муж сорока лет, который вставляет бриллианты в уши своей жены, — это может быть очень мило; но муж двадцати пяти лет, который оставляет нежные поцелуи на шее своей жены, — это гораздо милее. Дайте своим дочерям свободу сделать свой собственный выбор, как это делается в Англии, и вы скоро увидите, какой тип товара они предпочитают. Отдайте своих очаровательных девушек прекрасным молодым людям, которые любят их; и, рука об руку, они будут храбро сражаться в битве жизни, растить многочисленные семьи крепких детей, чтобы скрасить ваши закатные годы, и будут стареть вместе, всегда молодые и красивые в глазах друг друга, как в день их помолвки.

В Англии женщина выходит замуж за того, кого любит. Эта система не лишена своих недостатков. Так, сестра известной титулованной леди стала женой простого пекаря; и недавно я читал в газетах, что дочь баронета, вышедшая замуж за одного из конюхов своего отца, пыталась отделиться от мужа, потому что он не совсем обращался с ней с той добротой, которую всегда проявлял к лошадям своего хозяина.

У каждого правила есть свое исключение, у каждой медали — обратная сторона; но это не доказывает, что правило плохое, или что медаль сделана из низкопробного сплава. Свобода и доверие, предоставляемые в Англии молодежи и даже детям, гораздо лучше приспособлены для того, чтобы привить им чувства независимости, самоуважения и ответственности, чем система бдительности и недоверия, в которой воспитываются французские дети, дома или в школе. Когда я говорил о молодежи и детстве, я мог бы добавить, что даже у самых маленьких детей есть своя свобода; ибо в Англии их не пеленают и не превращают в маленькие мумиеподобные свертки; их головы остаются непокрытыми, их конечности не стеснены, они могут растягиваться и брыкаться в свое удовольствие. До четырех или пяти лет они не носят длинных чулок, но их маленьким икрам позволяют загорать и закаляться на летнем солнце и зимнем ветру; однако я не знаю, чтобы англичане были менее прямыми в ногах или более лысыми в голове, чем французы, которым я хотел бы напомнить, что Жан-Жак Руссо писал: «Страны, в которых детей пеленают, — это те, которые кишат горбунами и калеками всех видов».

Воздуха, воздуха, больше воздуха! — постоянный крик наших детей.

Английские девушки редко выходят замуж до двадцати двух или трех лет; многие делают очень хорошие партии, когда им уже под тридцать.

В этой стране браки не заключаются за несколько дней или даже месяцев. Молодой человек лет двадцати обручится с девушкой восемнадцати лет, и влюбленные остаются помолвленными два, три и четыре года.

Для юной девушки это восхитительное время. Во время помолвки она наслаждается почти всеми удовольствиями супружества, не зная ни одной из его забот; более того, она свободна. Неудивительно, что она часто делает все возможное, чтобы удовольствие длилось как можно дольше. Она предпочла бы шептать милые пустяки со своим возлюбленным, чем запереться с ним в полуотдельном доме и роптать на цену угля и масла.

В день, когда она выходит замуж, говорят, что она «устроилась», то есть установлена, погашена.

Я не хочу сказать, что в английском доме жену не ждет счастье; ничто не дальше от моего смысла. Напротив, я бы сказал, что она могла бы вступить в свою новую жизнь с большей уверенностью, чем ее французская сестра, потому что ответственность, которую она берет на себя, меньше, и потому что ее неизменно учили, как вести хозяйство.

Во Франции жена — это доверенное лицо и, говорю это к ее чести, хозяйка своего мужа. В Англии она — только хозяйка дома, домоправительница.

Во Франции именно жена торговца обычно ведет его книги и кассу, и никогда ни то, ни другое не доверялось лучшей опеке, чем опеке богини порядка и экономии, которую люди называют la Française. Если ей случается потерять мужа, она способна вести бизнес без него, и я мог бы назвать большое количество важных торговых домов, которыми управляют вдовы — знаменитый Bon Marché среди других. Эмансипация женщины во Франции провозглашается частотой надписей «Mdlle. такая-то» и «Mdme. Vve. такая-то» над дверями магазинов. Это независимость.

В Англии жена ничего не знает о делах своего мужа — не больше, чем клерк знает о делах своего работодателя, и ей часто было бы трудно сказать, на пути ли он к богатству или к разорению. После смерти мужа англичанка, у которой нет средств к существованию, становится гувернанткой, компаньонкой, домоправительницей или сиделкой. Это рабство.

Англичанин дает своей жене определенную сумму в месяц на расходы по дому и определенную сумму на ее одежду: ее жалованье. Она без особого удивления узнает однажды прекрасным утром, что муж собирается перевезти ее в роскошный новый дом, или что обстоятельства, над которыми она не властна, делают целесообразным, чтобы вывоз их вещей через заднюю дверь произошел на следующий вечер: она следует за мебелью.

Богемный темперамент англичанина странно контрастирует с его привычками к трудолюбию и сдержанности: это любопытное сочетание муравья и стрекозы.

У француза есть только одна цель, когда он работает: отложить немного денег, которые принесли бы ему небольшой доход и позволили бы уйти от труда.

Англичанин тратит по мере поступления. Рабочий и крестьянин, даже если бы они зарабатывали два фунта в день, были бы довольны обеспечением, предоставленным им приходом, если бы они пережили свои рабочие дни. Английский дом показывает, что его обитатели мало думают о завтрашнем дне: мало шкафов, нет винных погребов. Я говорю о лондонских домах с арендной платой до 100 фунтов в год. Англичанин заказывает дюжину вина за раз и хранит ее в своем буфете. Во Франции обычный провинциальный дом — это настоящий муравьиный склад. Даже у скромного сапожника есть темный сухой угол, где он может найти пыльную бутылку старого Бордо в тот день, когда у него кто-то из семьи болен или старый друг пришел в гости. Погреб для француза — то же, что бельевой шкаф для француженки, святилище.

Я постоянно слышу со всех сторон жалобы на застой в бизнесе. Фермеры громко сетуют: земля отказывается давать им свой урожай, и они больше не могут зарабатывать на жизнь на британской почве.

Вот великая социальная проблема, которую я не хотел бы брать на себя решать. Однако, из немногих наблюдений, которые я сделал, мне кажется, что многим английским фермерам не нужно искать очень далеко, чтобы найти причину своего отсутствия успеха.

Жена фермера прежних дней была достойной непритязательной женщиной, которая следила за всем, что связано с фермой, вставала в пять утра, присматривала за слугами, сама занималась молочным делом и даже не гнушалась кормить свиней. Жена фермера нынешнего дня — это часто леди, которая под предлогом невозможности часто навещать своих друзей держит открытый дом и принимает гостей с грацией и щедростью, достойными княжеского гостеприимства английской загородной усадьбы. Она встает в девять или ей приносят завтрак в постель; у нее есть лошади и экипажи, пони для детей, вагончики для увеселительных прогулок, все принадлежности дома английского дворянина. Ее время проходит в пикниках, поездках, визитах и приемах. Она стремится не отставать от жены сквайра, но сталкивается с той трудностью, что, в то время как сквайр получает свою ренту, независимо от того, приносит ли фермерство прибыль или нет, фермер должен платить ее, будь год хорошим или плохим.

Жены торговцев затмевают женщин высших классов в роскоши своего туалета. Они — карикатуры, увешанные цепями, ожерельями, медальонами, длинными серьгами и перьями, столько, сколько они могут унести. Эти дамы, должно быть, с нетерпением ждут дня, когда свобода или мода позволят им носить две шляпы сразу и кольца в носу. Эти ходячие метелки из перьев образуют любопытный контраст с хорошенькими маленькими шляпками «Принцесса» и простым нарядом английских дам из хорошего общества.

Моя совесть почти упрекает меня за то, что я критиковал образ жизни многих жен фермеров, ибо я думаю, что могу смело утверждать, что их гостеприимству я обязан самыми восхитительными часами jucunda oblivia vitæ, которые я когда-либо проводил в своей жизни. О совесть!

Владения Джона Буля, эсквайра, столь же обширны и разнообразны, сколь ограничена сфера влияния его жены.

Отдав мужу свое сердце и его немногочисленные привязанности, она остается лишь с теми неоспоримыми качествами, которыми ее, как щедрая мать, одарила природа. Правда, после принятия Закона о собственности замужних женщин она получила право владеть имуществом, но если ей хоть сколько-нибудь дороги душевный покой и семейный уют, она поспешно уступает мужу права, которые он в силу своего положения и так считает своими. Видите ли, он берет жену «и в горе, и в радости», и если он не дурак, то постарается, чтобы это было «в радости». Все очень просто.

Англичанин — проницательный дипломат; он знает, как лишить врага «нервов войны», а следовательно, и всякой свободы действий. Он также знает, как дать жене понять, что его завещание будет составлено в ее пользу лишь в том случае, если она будет хорошо за ним ухаживать.

Одна известная американка недавно сказала, что из всех способов заработать на жизнь брак — самый тяжелый, неблагодарный и наименее прибыльный для женщины. Впрочем, справедливости ради должен добавить, что по той или иной причине эта дама никогда его не пробовала.

Я знаю одного англичанина, который около пятидесяти лет назад сумел добиться руки богатой девушки, вытеснив возлюбленного, которому она ранее дала слово. Прожив жизнь, упрекая жену в неверности... человеку, которого она бросила ради него, этот домашний тиран соизволил скончаться в прошлом году, и его жене, казалось, предстояло несколько лет вдовства и покоя. Но увы! Когда завещание этого «любящего» мужа было вскрыто, оказалось, что хотя со вдовством все в порядке, с покоем дело обстоит не так ясно. Он оставил все своему сыну, то есть свое собственное состояние и состояние жены, которое он прибрал к рукам и даже не удосужился вернуть ей. В то же время он обязал сына выплачивать этой даме 100 фунтов стерлингов в год, пока она остается вдовой: щедрое вознаграждение, не правда ли? ...для верной старой служанки. Что же касается предположения, что этой доброй женщине могло прийти в голову выйти замуж снова, то это была шутка весьма сомнительного вкуса со стороны достойного покойника. Сейчас ей семьдесят третий год. Ее сын стремительно разоряется на фондовой бирже и скачках, так что ее подачка в 100 фунтов в год не так уж надежна. Но что бы ни случилось, нет опасности, что бедная дама, поддавшись отчаянию, пойдет и утопится; она слишком боится воссоединиться с мужем.

Если хотите изучить Джона Буля как составителя завещаний, откройте «Illustrated London News», где каждую пятницу публикуются новости о наследствах. «Горячо любимая жена» — такова формула — часто будет вызывать у вас живое сострадание.

Если верить эпитафиям, то есть вдовы, которые, однако, похоже, вовсе не имеют причин жаловаться на своих бедных покойников.

Я прочитал на красивом памятнике на кладбище Кенсал-Грин:

«Здесь лежит Джон Дэвис, Друг обездоленных, Самый нежный из мужей».

А ниже, на том же камне:

«Здесь лежит Томас Миллард, Друг обездоленных и Нежный муж вдовы вышеупомянутого Джона Дэвиса».

Я каждый год благоговейно посещаю кладбище Кенсал-Грин. Я еще молод и живу надеждой увидеть полный список нежных мужей этой образцовой вдовы.

Французская вдова остается главой семьи: ее авторитет непререкаем.

После смерти мужа английская вдова становится вдовствующей дамой: она отрекается от той малой власти, которой когда-либо обладала, в пользу своего старшего сына. Ее редко посвящали в дела мужа, поэтому ей кажется вполне естественным, что ее сын, мужчина, должен взять бразды правления в свои руки.

Директор французского лицея скажет вам, что сыновья вдов — обычно самые послушные и прилежные ученики; директор английской публичной школы скажет вам, что сыновья вдов обычно ленивы и своенравны. Английский банкир также скажет вам, что есть две категории клиентов, с которыми он не любит иметь дело: вдовы и священники. «Они ничего не смыслят в бизнесе», — сказал мне однажды управляющий одного из крупных лондонских банков.

— Полагаю, вы клевещете на священников, — сказал я.

Я знаю одну французскую вдову, которая за год до того, как отправить сына в школу, сама принялась за изучение латыни и греческого, чтобы помогать ему в учебе.

Опередив таким образом сына на год, она сопровождала его в учебе, пока он не дошел до самого старшего класса. Каждый французский читатель узнает эту французскую Корнелию, когда я скажу, что, когда ее сын получил первый приз на Большом конкурсе в Сорбонне, она не позволила ему принять лавровый венок из рук принца Императорского, председательствовавшего на церемонии вручения наград.

Я знаю одну английскую вдову, которая на мое замечание о том, что матери в Англии, кажется, почти не имеют власти над своими сыновьями, ответила, что это вполне естественно; у каждого пола в этом мире своя роль; мужчины созданы, чтобы повелевать, а женщины — чтобы подчиняться. Взгляните сюда, на этот портрет, и на этот.

Излишне говорить, что, когда мы нежно ласкаем своих матерей, мы кажемся англичанам крайне смешными. Но пока мы любим своих матерей так нежно, как любим; пока мы делаем их своими наставницами, доверенными лицами и утешительницами, нам не нужно завидовать англичанам.

Влияние матери, столь великое во Франции и столь ничтожное в Англии, объясняет разницу между мужчинами двух стран. Во французе вы найдете, наряду с мужскими качествами, качества и недостатки, которые по сути женственны: быстроту восприятия, любезность, любовь к изящному, а не к прекрасному, вкус к беседе или даже иногда к легким сплетням; в англичанине качества и недостатки не смягчены искусством или желанием нравиться; они проявляются свободно; отсюда наводнения, лавины добродетели или порока.

Это времяпрепровождение не может быть английским, поскольку в английском языке нет для него слова.

Англичанин — поклонник практического здравого смысла, и если бы мне пришлось дать ему титул, я бы назвал его «Его Солидность господин Джон Буль».

Англичанин берет пример с отца; француз берет пример скорее с матери.

Если бы мне пришлось назвать самое выдающееся английское качество, я бы без колебаний назвал гостеприимство.

А поскольку, наблюдая за чужой страной, трудно не пускаться в сравнения, я добавлю, рискуя быть обвиненным в отсутствии патриотизма теми добрыми французскими ура-патриотами, которые считают англичан полуварварами, живущими в своего рода вечной тьме, — я добавлю, что английское гостеприимство гораздо более вдумчивое и щедрое, чем французское. Француженка — это муравей в человеческом облике; она не дает в долг: она лишь приоткрывает свою дверь. Англичанка похожа на кузнечика: она распахивает двери своего гостеприимства настежь.

Зайдите с визитом в дом французской провинциалки... если вы упадете в обморок, хозяйка предложит вам стакан подслащенной воды; если она пригласит вас на танцы, она предложит вам пирожное и чашку шоколада. Чтобы получить право сидеть за ее столом, вы должны быть «своим»: ее гостеприимство не выходит за рамки семейного круга. Она регулярно наносит визиты своим друзьям, которые добросовестно возвращают их; но это сухие, официальные визиты; а вернувшись домой, каждая запирается и закрывает дверь на два оборота.

Никто, кто долго жил во французской провинции, не может удивляться тому, что домашняя жизнь — это «закрытая книга» для иностранцев. Нелепости, которые рассказывают о нас в книгах, претендующих на описание наших нравов, доказывают это с избытком.

Английская провинциальная жизнь гораздо более интеллектуальна и весела; люди более общительны, а отношения свободнее. Молодежь из состоятельных семей состоит в теннисных и других спортивных клубах и постоянно встречается для отдыха в окрестностях города. Эти ежедневные встречи становятся поводом для частых увеселительных прогулок и пикников. Люди обедают, пьют чай или ужинают друг у друга в гостях. Жители маленького английского городка всегда казались мне одной большой семьей. А импровизированные танцы, музыкальные вечера, приятные встречи всех видов! Не проходит и недели без какого-нибудь повода для дружеских посиделок. Я знаю много маленьких городков, в которых всю зиму жители собираются в церковной школе каждую субботу. Одни поют, другие музицируют, хорошие чтецы читают отрывки из какой-нибудь забавной книги. Цена входного билета — один пенни: собранная таким образом сумма идет на освещение и отопление помещения; если остается излишек, его отдают бедным. Эти «пенсовые чтения» всегда пользуются успехом.

«Это критическое исследование, которое очень смахивает на панегирик», — возможно, воскликнут некоторые из моих соотечественников, читая эти строки, у которых есть только одна амбиция — быть правдивыми.

Но я бы заметил этим соотечественникам, которых, должен сказать, немного, что существует два вида патриотизма: слепой патриотизм и разумный патриотизм: тот, который ничему не хочет учиться у других и ничего не хочет хвалить, и тот, который ищет назидания и просвещения и умеет признавать достоинства, которых не лишена ни одна нация.

Именно к последнему патриотизму обращены мои замечания.

XII.

Миссис Джон Буль дома, по поводу... Просьба ответить. — Разумный домовладелец. — Значение слова «концерт». — Светский вечер. — Королевская академия.

Когда вы слышите громкий стук почтальона в вашу дверь, не спешите с радостью к своему почтовому ящику, ибо вместо ответа, которого вы нетерпеливо ждали, вы можете обнаружить маленькую ловушку, составленную в следующих выражениях:

Миссис Джон Буль приглашает мистера Икса.

Музыка в 9 часов.

Просьба ответить.

Просьба ответить! Намек хорош, воспользуйтесь им: «Сопротивляйтесь, если сможете».

Конечно, проявите немного дипломатии: «Мистер Икс свидетельствует свое почтение миссис Джон Буль и крайне сожалеет, что договоренность, уже достигнутая миссис Икс, не позволит ему воспользоваться ее любезным приглашением на...» Вот так. Не забудьте упомянуть миссис Икс и возложить на нее ответственность за ваше глубокое разочарование; тем самым вы позволите миссис Джон Буль предположить, что если бы вы сами договаривались, то сделали бы все возможное, чтобы выпутаться, дабы иметь возможность прийти на ее музыкальный вечер.

В этих делах вы должны подражать англичанам, которым нет равных в дипломатии: когда им нужно сказать вам что-то неприятное, они неизменно сделают это через своих жен. Например, попросите своего домовладельца сделать ремонт; скажите ему, что в доме течет; что вы страдаете ревматизмом и что его картонная казарма станет вашей гробницей, если он немедленно не пришлет вам каменщика и плотника. Возможно, вы думаете, что он сжалится над вами и придет на помощь. Как бы не так: не такой уж он глупый. Вместо этого он посылает жену. Эта дама появляется, выглядя совсем не дружелюбно и не слишком вежливо. Она говорит вам, что жильцы вечно полны жалоб и им не угодишь, что она хотела бы, чтобы дом провалился в тартарары, что сквозняки — это необходимость существования, и если бы их не было, вы бы вскоре отравились испарениями от кирпичей, и что очевидно, вы не знаете, когда вам хорошо. Она желает вам более довольного ума в будущем и удаляется. В ярости вы пишете домовладельцу, жалуясь на неудовлетворительный результат беседы, и получаете ответ примерно такого содержания: «Сэр, если бы это зависело только от меня, вам не пришлось бы долго жаловаться, но дело обстоит так: арендная плата за дом, который вы занимаете, — это деньги моей жены на булавки (вот вам и добрый малый!), и эти вопросы касаются только ее. Я сделал все, что мог, чтобы убедить ее сделать ремонт, но, к сожалению, должен сообщить вам, что безуспешно». Итак, поскольку закон в Англии на стороне домовладельца, и если бы ваш дом рухнул, пока у вас на руках действующий договор аренды, домовладелец не был бы обязан его восстанавливать, — чтобы не замерзнуть или не утонуть в четырех стенах, вы делаете ремонт за свой счет, и на этом все заканчивается.

Но вернемся к нашему музыкальному вечеру, или, вернее, давайте отправимся туда, раз уж, не подозревая, что нас ждет, мы приняли приглашение.

В девять часов вы являетесь. Хозяйка выходит вперед, пожимает вам руку и приветствует.

— Как мило с вашей стороны прийти, мистер Икс.

— Очень любезно с вашей стороны так говорить.

— Вы поете?

— Нет, боюсь, что нет.

— Тогда поздравляю вас, — не раз шептала мне в ответ миссис Буль.

— Простите, но это я поздравляю вас. Мне было бы жаль испортить ваш очаровательный вечер...

— Я должна вас оставить, музыка сейчас начнется.

Исполнители сменяют друг друга с ошеломляющей быстротой. Я иногда был свидетелем поразительных подвигов на этих частных концертах. Я слышал до двадцати пяти песен менее чем за два часа, и когда я думал о количестве маленьких черных точек на всех тех страницах, которые были перевернуты, и о кажущейся неспособности исполнителей попасть хоть в одну из них, я говорил себе: «Это действительно слишком неудачно; никогда не было ничего более извращенного. Удивительно, если принять во внимание теорию вероятностей».

«Концерт», — говорит Литтре, — «это действие совместного участия». Не так в Англии на музыкальных вечеринках: скорее, это «акт беготни друг за другом без возможности догнать друг друга». Эти добрые люди в своих дуэтах всегда кажутся мне энергично поющими друг другу: «Тебе меня не догнать, тебе меня не догнать!»

Пианино обычно хорошее, я имею в виду инструмент; хотя французское пианино обладает большей звучностью и, безусловно, большей прозрачностью.

— Наши пианино немного глуховаты, — сказала мне однажды любезная хозяйка по-французски.

«Им повезло», — подумал я.

Лучшее, что можно сделать, когда вы оказались на музыкальном вечере такого рода, — это сделать хорошую мину при плохой игре и вести себя тихо. В конце концов, это всего лишь дело «царапанья по ушам». Это можно пережить.

Однажды вечером мне хватило неосторожности выйти из своего угла. Я мучился около двух часов. «Давай, старина, — сказал я себе, — так дело не пойдет: ты должен взбодриться и немного подвигаться, ты пьянеешь, слушая этот шум».

Молодой человек с медным, металлическим голосом только что закончил расправу над той прекрасной песней Тито Маттеи «Non è ver». Когда исполнение закончилось, я встал, посчитав момент благоприятным, и, подойдя к тому месту, где стоял певец, сказал ему:

— Какая это, право, чудесная песня! И как изысканно вы ее поете.

— Это моя любимая, — сказал он мне с торжествующим взглядом.

— Вы поете ее с таким вкусом. Вы знаете ее на итальянском?

— Сэр! Но я только что спел ее на итальянском.

— Неужели? Прошу прощения, я был настолько под влиянием мелодии, что не слушал слов.

«Мне сегодня решительно не везет», — сказал я себе, возвращаясь на свое место и чувствуя себя довольно глупо. «Но, в конце концов, я сам напросился».

Четверть часа спустя мой британец сел за пианино и сыграл ноктюрн, радующий названием «Вечерний бриз» или чем-то столь же оригинальным. Мне по секрету сказали, что это произведение его собственного сочинения. Он сыграл его достаточно правильно, чтобы удовлетворить математика, не вложив в него больше выражения, чем это сделала бы музыкальная шкатулка. Впрочем, если вы хотите понравиться здешней салонной публике, вы должны петь или играть как машина; ни один непокорный мускул не должен ставить под угрозу британское достоинство.

Англичанин, который показывает свои чувства, теряет самообладание и становится объектом презрительной жалости своих соотечественников. Это дурной тон.

Сочувственный голос здесь неизвестен: люди поют более или менее громко, более или менее фальшиво. Когда хозяйка подходит и говорит вам: «Этот джентльмен собирается петь; у него великолепный голос», это означает, что у него голос Стентора.

Если бы мне пришлось описать эффект, производимый на человека музыкальными вечерами миссис Джон Буль, я бы сказал: это интенсивная боль, которую я могу сравнить только с зубной болью в кишечнике. Представьте, что вам удаляют коренной зуб из глубины желудка.

Музыкальные вечера — еще куда ни шло: люди производят много шума, и у вас есть удовлетворение от ощущения, что вы живы. К тому же, когда шум стихает, вы ужинаете; а, как я уже говорил, ужины у миссис Джон Буль очень хороши.

Но есть нечто хуже музыкальной вечеринки; это светский вечер, так называемый потому, что на этом развлечении вы много ходите и очень мало беседуете.

По прибытии вы идете пожимать руку хозяину и хозяйке, а затем уходите: ваша пригласительная карточка — это ваш путевой лист. Вы идете с похоронной скоростью, медленными и торжественными шагами, пока ваши колени не подгибаются или голова не начинает кружиться. Затем вы направляетесь к буфету, и если умеете работать локтями, то получаете чашку чая или кофе, мороженое или несколько печений. Буфет, будучи обычно главным аттракционом вечера, выдерживает грозную осаду, и вы не доберетесь до него без борьбы или даже нескольких синяков. Но после первого этапа вы чувствуете, что должны остановиться и подкрепиться, даже если это будет стоить вам двух-трех ударов: это вопрос необходимости.

Как только внутренний человек подкреплен, вы должны сделать шаг вперед и снова отправиться в путь. Англия ожидает, что каждый выполнит свой долг. Что касается того, чтобы провести вечер у буфета, об этом не может быть и речи. Вы бросаете печальный взгляд на ванильное мороженое и другие вкусные вещи, от которых с сожалением отворачиваетесь, и начинаете второй круг, надеясь по пути быть представленным какой-нибудь даме и иметь повод вернуться к буфету вместе с ней. На светских вечерах нет столов для виста, мало стульев, несколько альбомов, которые можно полистать. Эти встречи, называемые светскими вечерами, но которые можно было бы так же уместно назвать «прогулочными вечеринками» (или «амбулациями»?), являются очень любимыми формами развлечения. Если бы они не были такими многолюдными, вы, возможно, почувствовали бы желание хорошенько размять икры и двинуться вперед, чтобы за час проделать те три или четыре мили, которые от вас ожидаются. Когда вы чувствуете, что ваши ноги становятся жертвой тысяч иголок и булавок, вы ищете хозяина дома и говорите ему: «Большое спасибо за очень очаровательный вечер». Он неизменно отвечает: «Я так рад, что вы получили удовольствие». Хороший тон — делать эти замечания, не разражаясь смехом в лицо друг другу.

Джон Буль, непревзойденный мастер искусства скучать, никогда не изобретал ничего более скучного, чем светский вечер; это предел искусства.

Королевская академия живописи, лондонский Салон, открывается 1 мая. Если вы навестите миссис Джон Буль в мае или июне, первое, о чем она вас спросит: «Вы были в Академии? Какие картины вам понравились больше всего?» Теперь, англичане — очень хорошие судьи в живописи, и мне стыдно признаться, что я, со своей стороны, не отличаю Ван Дейка от мазни. Поскольку я мог бы рискнуть ответить: «Я заметил такую-то картину», и произвести плохое впечатление, я нашел выход из положения с помощью следующего очень простого способа. Я прошу какого-нибудь знакомого художника указать мне два десятка лучших картин в коллекции; я внимательно их рассматриваю, тщательно запоминаю их названия и отправляюсь наносить визиты.

— Вы были в...? — говорит миссис Буль.

— О! Да... Кстати, вы заметили такую-то картину...?

Таким образом, я избавляю себя от множества хлопот и многих ошибок: во-первых, двух целых дней осмотра картин, затекшей шеи... и, что не менее важно, досады прослыть невеждой, что всегда неприятно... особенно когда это так и есть.

Я подозреваю, что многие достойные англичанки ходят в Академию, чтобы посмотреть на новую летнюю моду. Что касается сыновей Старой Веселой Англии, я часто видел, как они занимают позицию у буфета и посвящают себя виски и бренди до возвращения дам, которых они привели с собой. Таким образом, они могут увидеть в Академии вдвое больше картин, чем допустил развесочный комитет.

XIII.

Дамы королевской семьи — Миссис Кристиан — Минни и Алек — Благородный лорд поэт-лауреат — Требуется английская Академия.

Скажите английскому консерватору, что Гладстон — старый негодяй, а Чемберлен — опасный демагог, и он воскликнет: «Вы правы».

Скажите либералу, что Солсбери — обманщик, Стаффорд Норткот — старая баба, а Рэндольф Черчилль — политический гамен, и он ответит: «Вы их раскусили».

Но рискните пошутить над Королевой, и ваш англичанин, будь он либерал или консерватор, набросится на вас, как бульдог.

Причина довольно проста.

Согласно консерваторам, либеральное правительство никогда не делало и никогда не сделает ничего правильного.

Согласно либералам, консервативное правительство никогда не совершало и никогда не совершит ничего, кроме ошибок или злодеяний.

Но оскорбляя Королеву, которая не может сделать ничего плохого и, таким образом, находится в безопасности, вдали от всех партийных ревностей, вы оскорбляете Англию, и в этом вопросе с англичанином шутки плохи; и, поверьте, в этом и заключается секрет его силы.

Счастлива страна, у которой есть сыновья, готовые, когда приходит час опасности, забыть свои собственные распри и сплотиться как один человек вокруг ее знамени!

Сходите в театр, на концерт, на спортивные состязания школьников, и когда оркестр заиграет «Боже, храни Королеву», чтобы объявить, что развлечение окончено, вы увидите, как каждый мужчина и мальчик обнажает голову, каждое лицо становится серьезным, и посреди этого внушительного молчания, этой торжественной позы вы будете поражены восхищением и уважением к этой нации, в которой звук монотонного гимна может пробудить глубочайшие чувства любви к родине.

И все же это безграничное уважение — меньше акт поклонения монархии, чем двору, который не запятнан дыханием скандала, и добродетельной Королеве, которая так хорошо понимает обязанности конституционного монарха, что самые информированные государственные деятели, будь то либералы или консерваторы, заявляют, что не знают, к какой стороне склоняется ее сердце.

Не то чтобы консерватизм Королевы не был известен как самый сильный; но у нее всегда хватало такта и уважения к убеждениям своих подданных, чтобы скрывать свои личные чувства настолько, что государственный деятель всегда может притвориться, что не знает их, не рискуя оскорбить здравый смысл своей аудитории.

Читая речи и указы Королевы, усеянные фразой «на то наша королевская воля»; слыша ее королевское согласие, данное законопроектам, принятым обеими палатами парламента по формуле «Королева желает», вы поверили бы, что находитесь в Средневековье или, по крайней мере, в XVII веке, при деспотической, абсолютной монархии. Все эти пережитки старых королевских прерогатив тщательно сохраняются в Англии, но это лишь пустые формы: воля Королевы не страшнее Тауэра, из которого вы теперь можете выйти так же легко, как войти, и даже легче, ибо вы должны заплатить шесть пенсов, чтобы войти, а выйти можете совершенно бесплатно. Если бы фотография могла подписывать документы, фотография Королевы заменила бы ее вполне успешно.

“Gouvernement facile et beau,

A qui suffit, pour toute garde,

Un Suisse, avec sa hallebarde,

Peint sur la porte du château.”

Королевские речи и указы ратифицируются и подписываются Королевой, и, без сомнения, она предварительно читает их или ей их читают, но ни одна фраза не принадлежит ей, и если вы хотите составить точное представление о ней как о женщине, не ее речи и указы помогут вам в этом.

Во втором томе «Жизни в горах» Королевы, опубликованном в этом году, вы тщетно будете искать малейший намек на политику; это дневник жены сельского джентльмена, которая мало интересуется чем-либо за пределами семейного круга. Это дневник королевы, который дает ее народу только один повод для жалоб, а именно то, что они видят ее недостаточно часто.

Счастливая королева! Счастливая нация!

За исключением вдов полковников, обедающих за общим столом, и польских графов, которые в Англии, как и в любой другой стране, попираемой человеком, знают все секреты всех королевских семей мира и скажут вам с таинственным видом: «О! Принцесса такая-то? Я знаю из отличного источника, что ее пришлось выдавать замуж в большой спешке». Или: «Вы знаете того маленького ребенка, который родился у графини... на днях? Дорогое дитя! Оно никогда не узнает, чем обязано Его Королевскому Высочеству»; за исключением, как я говорю, этих достойных особ, вы никогда не услышите в Англии, чтобы кто-то рассказывал сомнительные истории об одной из дам этого двора, столь чистого и строгого в вопросах поведения, что говорят, будто Королева не позволит представить себе женщину, живущую отдельно от мужа, даже если бы она была маркизой или герцогиней.

Подавая пример чистой жизни; позволяя своему народу управлять собой так, как он считает нужным; сочувствуя радостям и горестям своих самых скромных подданных; создавая узы привязанности между хижиной и троном, эта Королева, эта образцовая мать, внушила своим подданным любовь, сродни поклонению.

Дочери Королевы — художницы. Одна выставлялась в Королевской академии; другая опубликовала некоторые свои эскизы в ежемесячном журнале. Вы постоянно видите их посещающими картинные галереи и мастерские художников.

Их воспитание было таким, какое заботливая мать из среднего класса дала бы своим дочерям, и всем известно, что в «Швейцарском домике» в Осборне юные принцессы учились шить и вести хозяйство.

В 1866 году принцесса Алиса, жена принца Людвига Гессенского, который в 1877 году взошел на великогерцогский престол Гессен-Дармштадта, писала своей матери, правительнице величайшей империи в мире: «Я сшила все летние прогулочные платья, семь штук, с пальто для девочек, не вышитые, а полностью сделанные от начала до конца; также новые необходимые фланелевые шали для ожидаемого ребенка. Я сама веду все детские счета и все остальное, что дает мне много работы, так как все увеличивается, и из-за дома мы должны жить очень экономно в эти ближайшие годы».

Письма принцессы Алисы, в которых в каждой строке видна мать семейства, были опубликованы на немецком языке несколько лет назад. Принцесса Кристиан Шлезвиг-Гольштейнская только что представила их миру на английском языке. Письма раскрывают во всей красе характер этой принцессы, которая расточала заботу и нежность сердца, полного сыновней любви, своему отцу во время его последней болезни и ровно семнадцать лет спустя пала жертвой преданности, с которой она ухаживала за мужем и детьми во время ужасной болезни, свирепствовавшей в то время по всему Великому герцогству Гессен-Дармштадт.

Я был однажды в Сохо-базаре с двумя или тремя английскими дамами. В нескольких шагах от нас принцесса Кристиан Шлезвиг-Гольштейнская в сопровождении мужа делала покупки. Выбрав то, что ей было нужно: «Вы пришлете мне эти вещи», — сказала она молодой особе, которая ее обслуживала.

— По какому адресу?

— В Букингемский дворец.

— На какое имя, мадам?

— О!... Миссис Кристиан! — весело воскликнула принцесса, одновременно взглянув на мужа с выражением, которое выдавало ее удовольствие от забавности ситуации.

Мария-Антуанетта, самая высокомерная из королев, любила играть в пастушку.

В сентябре 1883 года поэт Теннисон немного увидел двор короля Дании. Сидя однажды вечером рядом с молодой императрицей России и ее сестрой, принцессой Уэльской, он чувствовал себя неловко, не зная, каким титулом он должен правильно обращаться к этим королевским особам: «Я не знаю, — сказал он им, — как я должен вас называть?»

— О! — воскликнула очаровательная принцесса Уэльская, — нет никаких трудностей: Минни и Алек, конечно!

Имя принцессы — Александра, а императрицы России — Мария Федоровна.

Конечно, это был очень милый ответ, такой, какого можно ожидать от принцессы на отдыхе.

Бедный Теннисон! Мистер Гладстон возвел его в пэрство. Поэт-лауреат Англии согласился сменить свое славное имя на имя лорда Теннисона. Долгое время новость воспринималась республикой литераторов как мистификация или плохая шутка; но, увы! сообщение было слишком правдивым. Изящный саксонский бард, который так сладко воспевал короля Артура и его рыцарей Круглого стола, занимает свое место в Палате лордов, совсем как мистер Гиннесс, производитель двойного стаута. Ах, какая честь, господин сенатор!

Это очень подлая шутка, которую сыграл с ним мистер Гладстон.

Слово «эсквайр» казалось достаточно нелепым после двух имен: Альфред Теннисон; но лорд Теннисон! Нет, это почти слишком для ушей.

Где тот француз, который говорит «месье Виктор Гюго», говоря о нашем бессмертном поэте? И все же представьте, если можете, что-то еще более неприличное, вообразите, что его пришлось бы называть «барон Виктор Гюго», и вы сможете составить представление об общественных настроениях здесь, когда стало известно, что Теннисон собирается по своей собственной воле приклеить титул лорда перед своим именем.

Никто никогда не думал упрекать лорда Байрона за то, что он был титулованным: это была случайность; ему было всего одиннадцать лет, когда он унаследовал титул и имущество своего двоюродного деда. Говорят, что он плакал от радости, узнав о чести, которую оказала ему случайность рождения. Какие горькие слезы, должно быть, пролил Теннисон, видя себя в конце своей блестящей карьеры благородным лордом, поэтом-лауреатом! Это полное самоубийство.

В генеалогии Альфреда Теннисона было также чем удовлетворить самую пылкую жажду отличий: среди его предков можно найти принцев, королей и даже святых.

Происхождение лауреата от Джона Сэвиджа, графа Риверса, подразумевает происхождение от первых трех Эдуардов, Генриха III, Иоанна, первых двух Генрихов, Вильгельма Завоевателя, Эдмунда Железнобокого, Этельреда, Эдгара, Эдмунда I, Эдуарда Старшего, Альфреда, Этельвульфа и Эгберта: затем Эдуард III, будучи сыном Изабеллы, дочери Филиппа Красивого, можно насчитать Святого Людовика, Филиппа-Августа и Гуго Капета среди предков лауреата. И это еще не все. «St. James’s Gazette», которая недавно привела всю генеалогию, показала, что к вышеуказанным именам можно добавить имена Фердинанда III, короля Кастилии и Леона, канонизированного Папой Климентом X, императора Фридриха Барбароссы и нескольких шотландских королей.

Это грандиозный набор благородных имен, или я ничего не смыслю. Что могло деморализовать потомка таких людей?

Была ли это поездка в Данию?

Мог ли это быть визит ко двору в Копенгагене в то время, когда там были Царь всея Руси, Царица и принцесса Уэльская? Конечно, даже этого было недостаточно, чтобы вскружить голову самому прославленному сыну Альбиона.

Что лорд Теннисон собирается делать в Палате лордов? Будет ли он голосовать, он, который никогда не вмешивался в политику, за исключением, может быть, когда ему было около двадцати (давно это было), и тон его произведений был решительно радикальным? Его присутствие в этом августейшем и почтенном собрании докажет еще раз, что нет смысла рассматривать Палату лордов как серьезный законодательный орган.

Но, увы! В Англии нет Национальной академии. Почти единственные награды, которые она может предложить человеку гениальному, — это пенсия, место в Палате лордов или уголок у мадам Тюссо.

XIV.

Гувернантка и другие слуги в доме миссис Джон Буль — Компаньонки-служанки — Английские и французские слуги — Погоня за грабителем: полицейский на этот раз удачлив.

В английском доме гувернантка — это чуть больше, чем слуга, и гораздо меньше, чем гость. Ее жалованье ниже, чем у кухарки, которая не упускает случая напомнить ей об этом. Дворецкий покровительствует ей, и если видит, что она выглядит бледной, галантно предлагает ей бокал портвейна по собственной инициативе. Слово «сэр» почти срывается с губ бедной изгнанницы, когда она обращается к этой важной персоне. Ее положение унизительно и жалко. У каждого в доме, кажется, есть определенное место, кроме бедной гувернантки. В гостиной ей нет места; на кухне ей нет места. Семья находит ее присутствие стеснительным; слуги считают ее гордой и сердечно ненавидят. Ни с кем она не чувствует себя свободно. Она жалеет, что не нанялась простой няней; тогда она могла бы изредка поболтать с горничной, и ее существование могло бы быть сносным.

Я прочитал в своей газете следующее объявление: «Молодая леди, дочь и сестра священников, желает поступить в хорошую семью гувернанткой к детям от восьми до двенадцати лет, преподавать английский, рисование, музыку, арифметику, французский и немецкий (приобретены за границей). Жалованье принимается охотно».

В этом объявлении для меня нет ничего удивительного. Я знаю гувернанток, которые превратили себя в ходячие энциклопедии в обмен на стирку и право питаться скудной пищей за семейным столом; и многие из тех, кто, разочаровавшись в своем неблагодарном призвании, становятся продавщицами, зарабатывают от 50 до 70 фунтов в год и хорошо принимаются своими работодателями.

Многие молодые девушки из обеспеченных семей работают утренними гувернантками ради того, чтобы немного добавить к своим карманным деньгам. У них есть свой дом, и они независимы; они не подвергаются постоянным унижениям, которые приходится терпеть бедной гувернантке, живущей в доме.

Несколько дипломированных дам, умеющих внушить уважение и добиться хорошего жалованья, умудряются сделать свое положение довольно сносным.

Предложите англичанину давать уроки по два шиллинга в час, и он посмотрит на вас как на бедного, нуждающегося беднягу и скажет: «Это слишком дорого». Наденьте высокомерный вид и попросите у него гинею, и его глаза и рот округлятся от уважения; он, вероятно, сделает вам почтительный поклон и, с несколькими льстивыми словами, заплатит то, что вы просите: верьте опытному.

Я извлекаю следующее из отчета о деле, которое недавно слушалось в Суде королевской скамьи.

Молодая гувернантка требует сумму в 7 фунтов 10 шиллингов за шесть месяцев уроков. Ее хозяйка отказывается платить ей, потому что она ушла до истечения срока; на что истица заявляет, что она была ударена своей хозяйкой в присутствии детей и ушла вследствие этого. Дело рассматривается:

Судья. — Вы подписывали контракт на двенадцать месяцев?

Гувернантка. — Нет, милорд, я бы никогда не подумала подписывать такую вещь.

Судья. — Почему?

Гувернантка. — Потому что в конце шести месяцев мне всегда нужен отдых.

Судья. — Я могу это понять. Я не сомневаюсь, что вскоре вы найдете контракты на три месяца, которых будет вполне достаточно, чтобы удовлетворить вас. (Смех).

Гувернантка. — Я тоже, милорд. (Возобновление смеха).

Позже судья обращается к ответчице.

Судья. — Вы признаете, что ударили истицу?

Ответчица. — Да, милорд, я дала ей пощечину.

Судья. — В присутствии ваших детей?

Ответчица. — Да, милорд; истица оскорбила моего маленького сына.

Судья. — Каким образом?

Ответчица. — Она назвала его «грубым маленьким парнем» и «маленьким идиотом». Ваша светлость вполне поймет, что я не могла мириться с таким поведением гувернантки.

И, когда она произнесла слова «гувернантки», выражение отвращения на лице этой превосходной дамы должно было быть зрелищем. Было бы милосердием предложить ей стакан воды, чтобы прополоскать рот.

Кто захочет быть гувернанткой с высоким образованием?

Но, к сожалению, факт в том, что в Англии гувернантка редко бывает очень высокообразованной. Она становится гувернанткой так же, как многие мужчины становятся школьными учителями: чтобы отомстить на спинах подрастающего поколения за унижения, перенесенные в битве жизни.

Частное преподавание — это последнее прибежище; это карьера, не прибыльная, правда, но которую можно выбрать... когда вы перепробовали все виды занятий, не преуспев ни в одном, и дела идут плохо.

Когда Англия будет обладать преподавательским корпусом, признанным профессиональным; когда никому не будет позволено преподавать, не получив предварительно сертификат о квалификации, вещь, требуемая от помощника аптекаря; когда закон запретит распространение фальсифицированного образования, гувернантка сможет поднять голову: у нее в кармане будет сертификат о превосходстве над матерью детей, вверенных ее попечению; ей больше не придется краснеть за свое призвание, но, напротив, она сможет гордиться им.

Правильно говоря, в Англии мало слуг; есть молодые леди (произносится «лэди»), которые за определенное вознаграждение, которое они редко заслуживают, соглашаются чистить ваши ботинки, мыть ножи, мыть посуду и ценой вашего спокойствия избавляют вас от необходимости делать довольно неприятные вещи, которые вы могли бы легко сделать сами, если бы в юности вас учили лучшим принципам равенства и воспитывали в привычках, более соответствующих прогрессу демократии.

В Америке, среди кузенов Джона Буля, вы не найдете больше слуг: есть компаньонки-служанки, с которыми хозяйка дома обращается на равных. Только негр все еще соглашается за вознаграждение придать ботинкам янки немного блестящего эбенового цвета своей собственной уродливой морды. Компаньонки-служанки требуют рекомендации. Прежде чем наняться, они наводят справки у компаньонок-служанок, которые предшествовали им, о характере хозяйки дома, которой, будем надеяться, скоро придется вести свою книгу характеристик. Следствием этого является то, что многие американские дамы бросили вести хозяйство и перешли на жизнь в отелях.

Один мой знакомый посетил Америку в 1876 году, в год проведения выставки в Филадельфии. Получив рекомендательные письма к нескольким важным персонам в Вашингтоне, он предвкушал приятное времяпрепровождение в американском обществе. Вскоре он получил приглашение от одного сенатора погостить несколько дней в его загородном доме недалеко от Вашингтона. Мой друг с готовностью принял его и в следующую субботу отправился в резиденцию сенатора: по-видимому, это был прекрасный загородный дом. После очень приятного вечера, проведенного в кругу семьи, он удалился в свою комнату и лег спать, очарованный двумя хорошенькими дочерьми хозяина, между которыми имел удовольствие сидеть за столом. На следующее утро он встал и, приведя себя в безупречный вид, осторожно открыл дверь, чтобы забрать свои сапоги. Каково же было его удивление, когда он увидел их в том же состоянии, в каком они были накануне вечером, когда он выставил их за дверь. К ним никто не притронулся. Было ли это недосмотром или чьей-то шуткой? Что было делать? Мой добрый друг терялся в догадках, когда подошел сенатор и, увидев печальное лицо своего гостя, слегка похлопал его по плечу и сказал: «Мой дорогой друг, какой же я рассеянный! Я совсем забыл сказать вам вчера вечером, где найти щетки и ваксу».

Но вернемся к дочерям Джона Буля.

Во Франции служанку можно узнать по маленькому чистому и кокетливому муслиновому чепчику; здесь же ее скорее выдают перья. Француженка из низших классов любит белье, ее мечта — иметь полные шкафы его; не то англичанка, она его игнорирует: пока она стирает свою сорочку, ей нечего надеть на тело. Французская служанка, по крайней мере в провинции, откладывает заработок, чтобы однажды вернуться в родную деревню и жить на свой небольшой доход. Английская служанка тратит свое скромное жалованье на перья, меха и всевозможные украшения. Это у них в крови.

У одной знакомой мне французской дамы была молодая горничная, к которой она проявляла участие. Видя, что девушка тратит весь свой заработок на бесполезные наряды и что замечания, которые она ей делала по этому поводу, не приносят результата, она написала матери, умоляя ее дать дочери несколько добрых советов: «Ваша дочь, возможно, когда-нибудь выйдет замуж за работящего человека: вам следует научить ее быть экономной и бережливой», — писала она. Мать пришла в ярость. «Не лезьте не в свое дело, — крикнула она моей подруге, — моя дочь не хуже вас, я полагаю. Разве она не вольна тратить свои деньги так, как ей нравится? Еще чего! Она выполняет вашу работу и не вмешивается в ваши дела! Жаль, что вы не сидите в своей гостиной и не оставляете кухню в покое». И эта достойная мать, возмущенная, немедленно забрала свою дочь.

В Англии слуг нужно держать на расстоянии, если вы хоть немного заботитесь о своем комфорте; вы отдаете им приказы, вы с ними не разговариваете.

Во Франции у нас все еще есть старые добрые слуги, с которыми можно обращаться по-свойски, не опасаясь, что они позволят себе лишнее. В нашей доброй, простой провинциальной жизни, которой за границей недостаточно восхищаются и которую не ценят, потому что о ней не знают, нередко можно увидеть старую кухарку, живущую на свои пятьсот-шестьсот франков в год, которой дети ее бывших хозяев присылают изысканное блюдо или бутылку старого вина, когда в семье праздник. Нет, нашу семейную жизнь не понимают. Потому что мы жизнерадостны и видим светлую сторону вещей, нас называют легкомысленными: нас, самую экономную и трудолюбивую нацию в мире. Если мы не колонизаторы, как англичане, то лишь потому, что слишком любим свой дом, потому что не можем вынести мысли о том, чтобы покинуть нашу любимую страну. Нет, наша семейная жизнь — это закрытая книга для иностранцев; я повторяю это. И все же именно своим домом мы можем по праву гордиться, ибо именно там бьются одни из самых теплых сердец на земле. В самых скромных французских семьях мы находим любовь, свободу и счастье благодаря жизнерадостности и очаровательному добродушию отца, благодаря поцелуям обожаемой матери; и ничто не может сравниться с очарованием близости и непринужденности, царящим у французского очага, — ни холод и торжественность британского семейного круга, который сын покидает без слез или малейшего волнения, чтобы отправиться обосноваться в Новой Зеландии или какой-нибудь другой колонии на другом конце света. Великая проблема, которую нужно решить в жизни, — это не только то, как создавать колонии, но и то, как быть счастливыми и делать счастливыми тех, кто живет с нами в священном семейном кругу.

Эту проблему мы решили.

Но я снова отвлекся, боюсь, и забыл, что собирался поговорить с вами, любезный читатель, об английских слугах. Простите меня, но у меня голова забита всем тем, что я слышу о нас от англичан, которые изучают французскую жизнь на бульваре Итальен между одиннадцатью часами и полуночью или по романам, героями и героинями которых являются биржевые кутилы и женщины сомнительной репутации.

Старшие слуги просят от 30 до 50 фунтов стерлингов в год. В обычном доме среднего класса, где приходится довольствоваться одной служанкой, то есть горничной на все руки, которая ничего не делает как следует и которой платят от 15 до 20 фунтов в год, хозяйкам дома приходится самим застилать постели и готовить обед. Ее знакомство с кулинарным искусством, по-видимому, ограничивается варкой картофеля, и она, кажется, проводит большую часть своего времени, драя кухонный пол и чистя ступени перед домом. Последняя операция выполняется на коленях с помощью специального камня и влажных тряпок, которые окунают в ведро с водой и выжимают руками. Почему эта тяжелая работа не делается метлой, что сэкономило бы половину труда и избавило от болей в пояснице и болезней коленей, которые являются ее следствием, я не могу себе представить.

Между хозяйкой и служанкой нет никакой привязанности, даже малейшей симпатии, и редко можно увидеть слугу, который проработал бы в одном доме дольше двенадцати месяцев. По мнению слуги, одно место не лучше другого; по мнению хозяйки, между служанками нет большой разницы. По малейшему поводу происходит перемена: «Это мне не подходит. До свидания, прощайте».

Когда слуга болен, его немедленно отправляют в больницу; когда больна хозяйка, приглашают сестру, подругу или сиделку, так что между гостиной и кухней не существует тех чувств благодарности, которые могли бы помешать росту той великой английской добродетели — независимости сердца.

Из всех девушек низших классов служанки наиболее востребованы в качестве жен: и причину нетрудно найти. Как правило, опрятные и хорошо одетые, с маленьким чепчиком из кружев и лент, который значительно добавляет им привлекательности, кокетливо приколотым к макушке, и с бюстом, обычно хорошо развитым благодаря упражнениям для рук, эти девушки гораздо привлекательнее, чем неряхи из английских низших слоев; но, привыкнув на службе тратить свой заработок на неподобающие наряды и расточать уголь, за который им не нужно платить, они вряд ли могут стать хорошими женами для ремесленников.

Поскольку я только что сказал, что английскую служанку узнают по перьям, я должен пояснить, что маленький кружевной головной убор, о котором я только что говорил, носят только в доме. Если служанке нужно выйти, пусть даже перейти дорогу, она снимает чепчик и надевает шляпку с перьями.

У каждой английской служанки, фактически у каждой английской девушки, которая не горбатая, есть возлюбленный, и дамы считают вполне естественным, что она просит разрешения погулять с ним и поухаживать один или два вечера в неделю. Разрешение неизменно дается, если только «молодой человек» не оказывается гренадером или каким-нибудь другим красномундирником на службе Ее Величества, к которым английская дама относится с такой же подозрительностью, как парижанка к кузену или земляку французской служанки. Видите ли, эти молодцы шести футов ростом неотразимы со своими волосами, разделенными на пробор и густо намазанными помадой, со своими узкими брюками и ароматными сигарами за пенни! К тому же в армии не принято терять время: любовные дела ведутся почти так же, как с врагами Ее Британского Величества: барабанным боем.

Из всех возлюбленных домашней прислуги полицейский, кажется мне, наслаждается своим счастьем наиболее тихо и уверенно. У этого мирного чиновника есть замечательные возможности сделать хороший выбор. Прохаживаясь не спеша по улице во время дежурства, он вскоре обнаруживает самую красивую пару глаз на своем участке; и одна из самых надежных защит от грабителей в Лондоне — иметь хорошенькую служанку. Уверяю вас, полицейский примет безопасность вашего дома близко к сердцу. Он даже, в своем рвении, зайдет так далеко, что придет проверить между десятью и одиннадцатью часами вечера, хорошо ли заперта ваша дверь. Если вы засидитесь допоздна и он заметит проблеск света сквозь жалюзи, этот страж честного и мирного гражданина не замедлит деликатно постучать в вашу дверь. Когда вы появитесь, он извинится: «Он боялся, что кто-нибудь мог пробраться внутрь». Вы горячо благодарите его, поздравляя себя с тем, что уплата подоходного налога, который частично идет на вознаграждение полицейского за его хлопоты, обеспечивает вам полное и спокойное пользование вашим имуществом и избавляет от необходимости спать вполглаза. Наблюдая, как он удаляется с улыбкой на устах, вы без колебаний приписываете его сияющий вид удовлетворению, рожденному чувством выполненного долга; и, поскольку правительственный чиновник всегда рад возможности показать рвение, с которым он выполняет свой долг, вы не сомневаетесь, что этот достойный малый был рад, что вы сами открыли ему дверь, ибо эту возможность он бы упустил, если бы дверь открыла ваша хорошенькая служанка, и, уж конечно, не в надежде увидеть ее он нанес вам этот маленький ночной визит.

Это было в марте прошлого года.

Однажды вечером я сидел в своем кабинете и читал, как вдруг дверь распахнулась и вбежала моя служанка, запыхавшись.

— О, сэр, — воскликнула она, — в доме грабитель; внизу полицейский, если бы вы могли спуститься и поговорить с ним!

Я не стал ждать, чтобы меня просили дважды, а побежал вниз так быстро, как мог. Полицейский был у двери в цокольный этаж, с фонарем в руке.

— Я только что видел человека на крыше вашего дома, сэр, — сказал он мне. — Если вы подниметесь наверх и будете следить, чтобы он не пробрался через окна верхнего этажа, пока я обыщу сад и обойду дом, он от нас не уйдет.

Мне показалось, что доблестный полицейский отвел мне более опасный пост, чем тот, который он оставил себе; но, в конце концов, поскольку я был больше него заинтересован в том, чтобы не пустить грабителя в свой дом, я поднялся наверх и залег в засаду, предварительно вооружившись самой крепкой палкой, какую смог найти в прихожей.

Я оставался на своем наблюдательном посту добрую четверть часа.

Устав ждать своего грабителя, который не подавал признаков жизни, как труп, я наконец вернулся на кухню, чтобы узнать, какого успеха добился полицейский. Он никого не поймал.

— Я ничего не вижу, сэр; негодяй, должно быть, сбежал.

— Но как? — воскликнул я. — Грабители не обладают способностью становиться невидимыми, как Махди.

— Я ничего не могу понять, — ответил достойный страж общественного порядка, явно смущенный. И, взяв свой фонарь, который он поставил на кухонный стол, он пожелал мне «спокойной ночи» и удалился.

— Ты видела кого-нибудь или слышала какой-нибудь шум? — спросил я служанку.

— Нет, сэр.

— Ты все равно испугалась; ты выглядишь очень взволнованной.

— О да, сэр, я немного испугалась, — сказала она.

Я вернулся в свой кабинет, немного призадумавшись. Полицейские, как и жандармы, все на одно лицо. И все же мне показалось, что лицо того, с кем я только что говорил, мне не совсем незнакомо, и что именно его я однажды заметил из-за занавески, когда он измерял талию моей служанки, пока они стояли вместе у ворот.

Конец этой правдивой истории о разбойниках таков: девушка покинула мою службу в следующем месяце, в мае, чтобы выйти замуж, а в конце того же года на свет появился крепкий маленький полицейский, кричащий во весь голос: «Держи вора!»

Я всегда считаю, что этому полицейскому не хватило элементарной вежливости и благодарности, раз он не попросил меня стать крестным отцом малыша.

Это было меньшее, что он мог сделать.

XV.

В курительной комнате — Светская беседа.

(Джон Буль, эсквайр, и месье, его сосед, беседуют о брачных делах.)

Дж. Б. — «Итак, мой дорогой друг, вы собираетесь жениться, это уже решено».

Месье. — «Да, совершенно верно».

Дж. Б. — «И кто эта дама, если позволите полюбопытствовать?»

Месье. — «Очаровательная англичанка».

Дж. Б. — «Ах! Очаровательная, конечно... Но что еще?»

Месье. — «Что еще? Но это уже немало, как мне кажется. Чего бы вы хотели, мой дорогой сэр? Пара небесно-голубых глаз...»

Дж. Б. — «Поздравляю вас».

Месье. — «Прекрасная фигура...»

Дж. Б. — «Прекрасная фигура! Мой дорогой друг, мои соотечественницы получают все это из Парижа. В „Бон Марше“ можно найти сколько угодно прекрасных фигур по шесть или семь франков за штуку... Для француза вы, кажется, слишком рано решили вступить в брак».

Месье. — «Это правда; но холостяцкая жизнь в Англии такая скучная и дорогая! Я устал от нее. К тому же, не знаю, но мне кажется, что в английской жизни есть что-то такое, что побуждает жениться. Существование в Англии жалко, если у вас нет собственного дома. Нет кафе... ваши клубы и рестораны унылы... а ваши женщины восхитительны... как можно долго колебаться? В одном из пригородов Лондона я обнаружил милый домик, спрятанный под липами и увитый виргинским плющом, жасмином и жимолостью. Он мне приглянулся, и, глядя на два больших засова на входной двери, я подумал про себя, что после уплаты аренды и налогов должно быть приятно задвинуть засовы и почувствовать себя хозяином чего-то... Это чувство растет и заставляет задуматься о том, что пора обзавестись собственностью... Да, определенно, лучшее, что можно сделать в Англии, — это жениться».

Дж. Б. — «У молодой леди есть деньги, я полагаю?»

Месье. — «Я понятия не имею, мой друг. Вы же не думаете, что я пошел к своему будущему тестю и спросил его, что он собирается дать своей дочери в день свадьбы, как это принято во Франции».

Дж. Б. — «Нет, конечно, нет. Ах! Вы, французы, плохие дипломаты. Нет нужды задавать такие вопросы в лоб... можно навести справки... убедиться самому».

Месье. — «Я в полном неведении по этому вопросу».

Дж. Б. — «А если ваша жена окажется бесприданницей?»

Месье. — «Ну, в таком случае нам придется жить экономно, вот и все».

Дж. Б. — «Мой дорогой друг, я очень боюсь, что вы собираетесь совершить глупость».

Месье. — «Почему же, сколько раз я слышал, как вы говорите о браке как о долге, священном институте!»

Дж. Б. — «Да; но я не вижу причин, почему он не должен быть в то же время полезным... Что касается меня, у меня слабость к трехпроцентным облигациям, я не прочь признаться в этом».

Месье. — «А у меня слабость к хорошеньким женщинам».

Дж. Б. — «Это пройдет. И если ваша жена сейчас хорошенькая, она не всегда будет такой. Англичанки не так талантливы, как их французские сестры, в искусстве приготовления остатков, знаете ли».

Месье. — «У меня будет умная жена».

Дж. Б. — «Ее ум перестанет вас поражать, когда вы поживете с ней некоторое время».

Месье. — «Отличная пианистка».

Дж. Б. — «Через полгода вы будете знать все ее пьесы наизусть... В этом нет ничего серьезного. Брак улучшает положение женщины с социальной точки зрения; мужчина неправ, если не заботится о том, чтобы он улучшил его положение с финансовой точки зрения».

Месье. — «Я не спекулянт».

Дж. Б. — «И я тоже, и именно поэтому я люблю трехпроцентные облигации. Красота увядает, мимолетные чары исчезают, а солидные качества остаются. Девушки, у которых есть деньги, тоже хотят выйти замуж, как и те, у кого их нет; было бы несправедливо, мой дорогой мальчик, обходить их стороной только потому, что у них есть деньги. Ваш Бальзак говорит, что мужчина, который ступает в гардеробную своей жены, — либо философ, либо дурак. Я иду дальше Бальзака и утверждаю, что мужчина, который женится, должен быть философом или дураком, если только он не воспользуется этим, чтобы улучшить свое положение. Вы говорите о любви, мой дорогой друг, но супружество — это само осквернение любви. Только в восточных странах любовь и женщина понимаются правильно. Именно привычка убивает любовь; на Востоке женщины — это рабыни, которые не живут с мужчинами с утра до ночи: они появляются перед своими мужьями лишь время от времени, источая самые изысканные ароматы. Но в Европе, честное слово, они считают себя равными своим мужьям... В Англии они едят сыр и пьют стаут перед сном. Вы видите их с головами, покрытыми локонами, и думаете, как мило они выглядят, не так ли? Но, мой дорогой наивный друг, разве вы не знаете, что для получения этих прекрасных локонов милые создания должны ложиться спать с головами, нагруженными бигуди и папильотками? Да... именно так ваша жена, вероятно, будет украшать себя на ночь, чтобы быть красивой... не для вас в данный момент, а для других людей, возможно, включая вас, на следующее утро. На следующее утро, заметьте, мой мальчик! Когда вы подвергнетесь такому обращению в течение нескольких месяцев — я даю вам двенадцать, если вы хороший дипломат, — вы будете проникать в покои своей жены с таким же волнением, с каким садились бы в омнибус до Банка. Нет, супружество — это обед без десерта; никаких маленьких деликатесов, никакой роскоши: постоянное, вечное, бесконечное рагу... Уважение, почтение, если хотите...»

Месье. — «Чья это вина, мой дорогой мистер Буль? Женщина такова, какой ее делает муж; это тоже сказал Бальзак. В любви, как и в кулинарии, у вас только один соус... Можно уважать женщину и в то же время быть влюбленным в нее: уважение и почтение — это хлеб насущный супружества; но немного меда на нем время от времени не повредит».

Дж. Б. — «Чепуха — ребячество — вздор — мой дорогой сэр!»

Месье. — «Называйте это вздором и ребячеством, сколько хотите; но счастье состоит из всякого рода пустяков, непринужденности — слова, кстати, для которого у вас нет эквивалента в английском языке, — сердечного смеха, добрых поцелуев и тому подобного; такие пустяки звучат для моего уха гораздо приятнее, чем священные узы брака, серьезность семейной жизни...»

Дж. Б. — «Мой дорогой друг, легко заметить, что вы из легкомысленной страны, где женщины водят мужчин за нос...»

Месье. — «И мужчинам это нравится».

Дж. Б. — «Социальная система, которая не построена на подчинении женщины, шаткая».

Месье. — «А как насчет счастья... и радости? Где вы их ищете? В своем банковском счете?»

Дж. Б. — «Можно подумать, что вы питаете высшее презрение к банковским счетам, честное слово».

Месье. — «Вовсе нет. Душевный покой может прийти от хорошего банковского счета, признаю, но радость исходит от сердца... Супружество кажется мне самым прекрасным институтом, уверяю вас; и я считаю большой ошибкой романистов заканчивать свои истории свадебной церемонией... Если бы я когда-нибудь стал романистом — упаси Небо меня и публику от такой беды! — моя история начиналась бы с флердоранжа и старых туфель, и я бы не погнушался хорошенькой пухленькой мамочкой лет тридцати в качестве героини для средних глав моей книги».

Дж. Б. — «Я только что поздравлял вас с новостью о вашей свадьбе... но именно молодую леди я хотел бы поздравить от всего сердца. Мой дорогой друг, если вы начнете распространять эти ваши идеи в этой стране, мы, прагматичные британцы, скоро будем тщетно искать женщин, которые захотят выйти за нас замуж... И пока вы на главе откровений, вы могли бы посвятить меня в свой секрет и рассказать, как вы избавляетесь от... маленьких недостатков супружества».

Месье. — «Я не избавляюсь от них, но я предвижу их и готов встретить их во всеоружии».

Дж. Б. — «Очень хорошо; но как?»

Месье. — «Я не могу сказать, что у меня есть четко разработанные планы кампании... но про себя я говорю: в супружеской жизни необходима небольшая дипломатия, чтобы она не стала однообразной, и я твердо намерен, чтобы моя супружеская жизнь не была однообразной. Обязательства и привычка — два смертельных врага любви. Здравствуй, контракт! Прощай, любовь! Ну, раз уж законный брак был придуман каким-то идиотом или негодяем, разумному человеку остается извлечь из него максимум пользы и как можно быстрее забыть всю ту нелепую чушь, которую ему вдалбливали в уши о том, что брак — это суровая реальность и довольно неприятное предприятие. Я собираюсь попробовать; но я начинаю с твердым намерением быть и оставаться любовником своей жены. Я сделаю все возможное, чтобы забыть, что я женат. Иллюзия сцены исчезает для того, кто проникает за кулисы. У каждого из нас будут свои покои. Мадам иногда позволит месье проводить ее в свою комнату; иногда это будет месье, который проскользнет в комнату мадам, когда все вокруг погрузится в сон. У каждого из нас будет комната, закрытая для другого: будуар для мадам, кабинет для месье. Эти два убежища я считаю оплотами любви в супружеской жизни».

Дж. Б. — «Отлично».

Месье. — «Позвольте объяснить. Мужчина, который хочет продолжать внушать уважение и любовь разумной жене, не должен постоянно находиться в ее обществе. Чтобы поддерживать определенный престиж в ее глазах, он должен вести активную жизнь, и если у него когда-нибудь нет дел, он должен уметь выглядеть так, будто они у него есть. Поэтому, когда у меня нет ничего конкретного на руках, я буду запираться в своем кабинете. Там я буду читать газету и курить сигару; но, прежде чем запереться, я позабочусь о том, чтобы попросить жену любезно проследить, чтобы меня не беспокоили, так как я буду занят все утро или весь день, в зависимости от обстоятельств. С другой стороны, когда у мадам хандра или она не чувствует себя очень общительной, она удалится в свой будуар и передаст мне, что она нездорова. В этом будуаре, который я кокетливо обставлю, она будет принимать подругу, читать роман, отдыхать и развеивать свое дурное настроение. Благодаря этому устройству мы будем вместе только тогда, когда чувствуем влечение друг к другу, и я не буду обречен проводить целые вечера, зевая в обществе своей жены. Почему мужчина должен делать перед своей женой то, что считалось бы верхом грубости, если бы она была любой другой женщиной?»

Дж. Б. — «Ах! Мой дорогой друг, это прекрасно — быть молодым! Ваши иллюзии удивительны. Мне нравится эта ваша идея с кабинетом: никогда не показывайте жене, что она вправе ожидать от вас любезности во все времена, не прилагая никаких усилий, чтобы получить ее. Людей обслуживают не хуже, если они немного требовательны во всех обстоятельствах этой жизни. Полагаю, вы не сообщили даме, о которой идет речь, об этих ваших планах?»

Месье. — «На самом деле сообщил, мой дорогой мистер Буль, и, более того, она полностью их одобряет...»

Дж. Б. — «Ну, мой дорогой друг, раз уж вы решили вступить в брак, я рад видеть, что вы готовитесь избавить его от недостатков. Когда человек заключил договор, из которого он не может выйти, он дурак, если не делает все возможное, чтобы обратить его в свою пользу... Но я полагаю, дамы, должно быть, ждут нас в гостиной».

Месье. — «Пойдемте присоединимся к ним».

XVI.

Брюнетка и блондинка — Графиня д’А. и леди Б. немного болтают о своих мужьях, обсуждают их достоинства и позволяют себе несколько маленьких откровений.

(Сцена происходит в небольшой гостиной. Две подруги сидят, занимаясь рукоделием.)

Леди Б. — «Как прекрасно вы вышиваете, дорогая! Вы владеете иглой в совершенстве. Эта маленькая розовая птичка изысканно заштрихована. Я бы никогда не смогла так смешивать цвета, как вы. И как летают ваши пальцы!»

Графиня. — «Ах, вы, должно быть, думаете, что мы, француженки, умеем только читать романы».

Леди Б. — «Вовсе нет; напротив, я прекрасно знаю, что вы удивительно искусны в рукоделии. Но то, что вы делаете, слишком деликатно для туфель, не находите? Эти цвета так быстро испачкаются, особенно если у графа есть привычка моего мужа скрещивать ноги, когда он сидит или отдыхает в своем кресле».

Графиня. — «Они только для спальни. Я не люблю мужчин в туфлях, они делают их ниже ростом и позволяют им позволять себе маленькие вольности в компании — скрещивать ноги и так далее; я приделаю к ним каблуки, я не позволю своему мужу потерять ни капли своего роста в моих глазах. А вы, дорогая, что это вы делаете?»

Леди Б. — «Что-то вроде шапочки. По-английски мы называем это курительной шапочкой».

Графиня. — «Вы серьезно?»

Леди Б. — «Почему нет?»

Графиня. — «Сколько лет лорду Б.?»

Леди Б. — «Тридцать два».

Графиня. — «И вы собираетесь позволить ему носить такую шапку? (Смеется от души.) Но, дорогая, лоб — самая красивая часть мужчины. Если вы потерпите тюбетейку, мы скоро увидим, как вы вяжете ему ночные колпаки. Вы на наклонном и опасном пути. Впереди развод...»

Леди Б. — «О! Мне нравится видеть мужчин непринужденными дома».

Графиня. — «Непринужденными! И даже если так, это не повод делать из них пугал. Они и так достаточно уродливы. К тому же вы сделаете этого бедного лорда Б. ужасно восприимчивым к простуде. Знаете ли вы что-нибудь более нелепое, чем мужчина, у которого нос превратился в шумную трубу? Я бы никогда не смогла удержаться от смеха ему в лицо; бесполезно было бы пытаться».

Леди Б. — «Стыдитесь!»

Графиня. — «Достаточно такой мелочи, чтобы испортить мужчину. Возьмите случай маркиза де П.; он великолепно выглядящий мужчина, джентльмен до мозга костей; осанка короля. Поверите ли, маркиза, которая, как говорят, влюблена в него так же, как когда они только поженились, позволяет ему носить очки? В них он похож на немецкого доктора».

Леди Б. — «Но что, если он близорук?»

Графиня. — «Хорошая причина! Очки — это лекарство от любви. Как будто он не мог носить пенсне или монокль. Мне скорее нравится монокль, а вам?»

Леди Б. — «Нет, правда, я считаю их ужасными».

Графиня. — «Правда? А я думаю, что они придают мужчине легкий вид дерзости, который не неприятен. Признаю, на молодых людях они отвратительны; но на мужчине старше тридцати, уверяю вас, они мне скорее нравятся... Да, дорогая, почти каждый джентльмен в Англии носит монокль!»

Леди Б. — «Это правда, но они не используют их, чтобы грубо пялиться на каждую встречную женщину. Я считаю французов ужасными нарушителями в этом отношении».

Графиня. — «Англичане равнодушны к женщинам».

Леди Б. — «Это большая ошибка, дорогая; их кажущееся равнодушие — это на самом деле уважение, и благодаря этому уважению мы можем ходить, где хотим, в мире и безопасности. Не возражаю сказать вам, что у меня есть сомнения относительно истинных мотивов вежливости французов».

Графиня. — «Как вы можете так говорить? Вы, приехавшая из страны, где мужчина не считает зазорным толкать леди и заставлять ее остановиться на улице или входить в вагон поезда раньше нее! Где бы он ни был, француз всегда отойдет в сторону, чтобы пропустить женщину...»

Леди Б. — «Да, чтобы лучше ее рассмотреть. Вот, например, в театре, по отношению ко мне они особенно раздражают, ваши французы. В антрактах они приходят и стоят в коридорах и возле лож, и там, в ярде или двух от вас, они будут рассматривать вас в деталях через свои театральные бинокли. Можете считать себя счастливчиком, если они не начнут тут же отпускать всякие замечания о вас. Такого рода вещи раздражают и оскорбляют женщину. Можете называть это галантностью, если хотите; я называю это грубостью».

Графиня. — «Скорее дерзко, признаю».

Леди Б. — «Дерзко, действительно! Это мягко сказано. Знаете, однажды вечером — это было в Опере — я была в ложе... немного декольтирована... ромбом, знаете... это было очень модно в 1880 году».

Графиня. — «Это снова войдет в моду, можете быть уверены, это было чертовски кокетливо».

Леди Б. — «Что вы сказали, это было?»

Графиня. — «Я сказала, что это было чертовски кокетливо. Это вас шокирует?»

Леди Б. — «Да, немного: это напоминает мне выражение моего мужа».

Графиня. — «Какое выражение?»

Леди Б. — «Я не хочу вам говорить».

Графиня. — «Что за глупости, дорогая; это только между нами: никто другой не может слышать».

Леди Б. — «Ну что ж, однажды вечером, возвращаясь с банкета, он сказал мне, что я чертовски хорошенькая».

Графиня. — «Правда? (целуя ее.) Ну, так и есть».

Леди Б. — «Как бы вы сказали это по-французски? Вы бы сказали „хорошенькая до... чертиков“?»

Графиня. — «„Чертовски хорошенькая“ было бы лучше».

Леди Б. — «Я простила его в ту ночь; он обедал, как только наши мужья в Англии умеют обедать... Когда мой муж приходит домой поздно, я всегда жду его. А вы своего?»

Графиня. — «Конечно, всегда. К тому же, когда граф обедает вне дома, он такой интересный».

Леди Б. — «Я не могу сказать того же о лорде Б.: он немного скучноват, когда выпьет».

Графиня. — «Ну, дорогая, вы говорили, что были в Опере однажды вечером в платье с низким вырезом, и что...»

Леди Б. — «Да, верно. Я забыла; одолжите мне иголку с розовым шелком... О! это быстро рассказывается: это не было ни событием, ни приключением. Как я вам говорила, я сидела в своей ложе... Ну, во время одного из антрактов двое джентльменов подошли и заняли позицию передо мной и все время не сводили глаз с моего корсажа. Я была возмущена».

Графиня. — «Вы были неправы. Когда мы предаемся нашему кокетству, чтобы удовлетворить наше тщеславие, мы должны быть готовы мириться с последствиями».

Леди Б. — «Чтобы удовлетворить наше тщеславие! Что вы имеете в виду?»

Графиня (улыбаясь). — «Ну же, я взываю к вам: разве просто чтобы быть немного прохладнее, мы носим платья с низким вырезом?...»

Леди Б. — «Нет, конечно, нет; нам нравится быть декольтированными, потому что это модно; потому что, если бы мы этого не делали, мы казались бы смешно чопорными и старомодными. Увы! мы рабы моды!»

Графиня. — «Дорогая, если бы ваша фигура напоминала фигуру бедной маленькой баронессы де С., вы верите, что какая-нибудь мода в мире заставила бы вас носить платье с низким вырезом?... Вы бы быстро примирились с мыслью о том, чтобы казаться чопорной, смешной и старомодной».

Леди Б. — «Значит, вы оправдываете этих двух дерзких созданий?»

Графиня. — «Я почти склонна это сделать. Я не вижу причин, почему мужчина не должен получать удовольствие, глядя на то, что нам, кажется, доставляет удовольствие показывать».

Леди Б. — «Ну, я могу только сказать вам, что такое никогда не случилось бы со мной в Англии».

Графиня. — «Я вполне могу в это поверить. Я видела, как ваши соотечественники смотрят на Везувий так же невозмутимо, как если бы они смотрели на дымоходы Сент-Этьена или Бирмингема... К тому же, дорогая, разве у вас не было с собой веера, чтобы защититься?»

Леди Б. — «Я приняла к сведению то, что вы сказали только что, знаете ли; что если женщины кокетливы, то это для удовлетворения своего тщеславия. Возможно, вам удастся объяснить мне, почему есть женщины, которые доводят свое кокетство до галантности?»

Графиня (серьезно). — «Кокетка удовлетворяет свое собственное тщеславие; женщина, которая ведет себя неподобающе, удовлетворяет тщеславие мужчины. Она дура».

Леди Б. — «Ах! это лучше (несколько мгновений молчания). Кстати, вы видели леди Г. в последнее время? Бедная маленькая женщина! разве она не безутешная вдова?...»

Графиня. — «Я видела ее в прошлый вторник. Я нашла ее лучше... она начинала быть немного более разумной».

Леди Б. — «Я видела ее на следующий день после смерти лорда Г. Она была в плачевном состоянии».

Графиня. — «И я тоже; но это было ничто... именно в тот день вы должны были видеть ее... Она была вне себя... она полностью потеряла рассудок... Вы должны были слышать, как она читала литанию достоинств своего мужа. Какие качества, какие добродетели люди открывают в своих умерших родственниках, право слово: вам это никогда не приходило в голову?... Говорят, лорд Г. оставил ей все свое состояние, по крайней мере все, что мог оставить... Нелегкое дело быть вдовой в Англии: ... ваши мужья очень хитры, знаете ли! Английские жены очень заинтересованы в том, чтобы всячески заботиться о своих мужьях».

Леди Б. — «Однако это не случай леди Г. Ее муж оставляет ей свое состояние при условии, что она останется вдовой. Если она выйдет замуж снова, она теряет все свои права».

Графиня. — «Ну, ну, это тирания, или я никогда не понимала этого слова. Не довольствуясь тем, что был деспотом всю свою жизнь, он должен продолжать после своей смерти заставлять свою жену чувствовать власть, которую он может осуществлять только через доверенное лицо. Вот! действительно, только в Англии вы найдете мужей такого сорта».

Леди Б. — «Я не согласна с вами. Я думаю, муж проявляет мудрость, защищая свою жену от охотников за приданым, которые могли бы прельститься ее деньгами».

Графиня. — «Но женщина — это не ребенок, который не знает одного от другого... и если бы ваши мужья не обращались с вами как с несовершеннолетними...»

Леди Б. — «К тому же, в конце концов, вы должны признать, что если мужчина любит свою жену, ему неприятно думать, что есть, возможно, человек, который только и ждет его смерти, чтобы жениться на его вдове и с комфортом наслаждаться состоянием, которое, возможно, стоило ему больших трудов накопить».

Графиня. — «Я не признаю никаких таких предписаний. Женщина способна на преданность и верность. Но что касается навязывания ей жертвы, за которую ей должны заплатить, я называю это оскорбительным. Я никогда не чувствовала бы ничего, кроме презрения к памяти мужа, который поступил со мной таким образом... Я бы вышла замуж снова и покончила с ним и его деньгами».

Леди Б. — «Я могу простить ревность тем, кто любит глубоко; по крайней мере, я оправдываю ее».

Графиня. — «И я тоже, но то, о чем вы говорили минуту назад, — это не ревность, это тщеславие, тщеславие тирана... Кстати, о тщеславии и завещаниях, вы слышали о завещании М. де Р.... Нет? Ну что ж, вот это тщеславие, которое я допускаю: М. де Р. поддерживал свою репутацию юмориста и хорошего мужа до последнего момента. Что он сделал накануне своей смерти, как не послал за своим нотариусом и, перед своими друзьями и родственниками, которые присутствовали, продиктовал ему следующее завещание: „Я нежно любил свою жену, и я знаю, что моя жена нежно любила меня и будет сожалеть обо мне. Я оставляю ей все, что у меня есть, чтобы она распоряжалась этим, как ей угодно, не советуясь ни с кем. Я разрешаю ей выйти замуж снова; я даже советую ей сделать это; я не боюсь конкуренции“. Теперь, я могу заверить вас, что хотя мадам де Р. всего тридцать пять лет и она очень хорошенькая, она никогда не выйдет замуж снова. Вот это французский муж, дорогая».

Леди Б. — «Я очень охотно верю всему, что вы мне рассказываете о французских мужьях и любви в супружеской жизни, но почему ваши романы не показывают нам ничего из этого семейного счастья?»

Графиня. — «Ах! Я остановлю вас. Вы собираетесь говорить мне о романах, которые повествуют о невозможном обществе, о пресыщенных мужчинах и легкомысленных женщинах: но у нас есть и другие, дорогая леди Б. Если у нас есть „Нана“, у нас есть также „Роман одного честного человека“, „Аббат Константин“, „Железоделатель“; ... я могла бы назвать их сотнями. Кстати, вы когда-нибудь читали „Месье, мадам и бебе“?»

Леди Б.: — «Читала ли я ее! По меньшей мере десять раз, и прочту еще много раз».

Графиня: — «Поздравляю вас».

Леди Б.: — «Это лорд Б. заставил меня ее прочесть».

Графиня: — «Лорд Б. — благоразумный человек. Эта восхитительная книга должна быть в каждом доме... как Библия: это настоящий трактат о счастье в семейной жизни. Сколько раз мы с графом проводили чудесные часы вместе, читая главу или две из этих очаровательных описаний! Мой муж очень хорошо читает. А сколько глав мы воплотили в жизнь! Сколько этих прелестных маленьких сценок мы разыграли!»

Леди Б.: — «Как же, должно быть, ваш муж вас любит!»

Графиня: — «Мы женаты уже двенадцать лет: двенадцать лет безоблачного счастья... Граф с каждым годом становится все красивее. Знаете, у него довольно суровый вид, но мне это в мужчинах нравится. Когда он хмурится, он великолепен... а потом, так легко прогнать его хмурость: он такой добрый, такой щедрый... такой внимательный. Вы поверите? Он делает мне настоящее признание каждый раз, когда видит меня в новом платье».

Леди Б. (смеясь): — «Неужели! Должно быть, к концу года у него набирается немалый счет от модистки! Ха-ха-ха! Ну вот, право, я сломала иголку. Одолжите мне другую, дорогая, хорошо?»

Графиня (давая ей иголку): — «Вот, возьмите».

Леди Б.: — «Спасибо! О, какая прелестная у вас маркиза. Эти бриллианты великолепны; я никогда раньше не видела, чтобы вы ее носили».

Графиня: — «Нет, это одна из последних причуд графа. Должна вам сказать, что вчера мне нужно было немного пройтись по магазинам в Лувре. Граф предложил меня сопровождать. Я с радостью согласилась, и мы отправились. Но как только мы подошли к дверям магазинов, он оробел, заколебался. “В конце концов, дорогая, — сказал он мне, — я не пойду внутрь, я приду и заберу тебя. Думаешь, ты долго будешь выбирать то, что тебе нужно?” “Не знаю, может быть, часа два; а что ты будешь делать все это время?” “Не беспокойся обо мне, я буду здесь ровно в пять часов... не заставляй меня ждать”. Свидание с мужем — это нечто священное; я еще ни разу не заставляла его ждать. Мужчины всегда ненавидят ждать, особенно военные, это делает их ужасно раздражительными. Итак, в пять часов я вышла и нашла своего галантного мужа у дверей. “Где ты был?” — спросила я его. “О, я прогуливался, дорогая”. Он выглядел немного загадочно; я сразу догадалась, что он затеял какую-то шалость. Между нами говоря, мужчины не очень-то умеют скрывать свои секреты. Граф выдает свои, как ребенок. Его глаза сразу же их выдают: по ним можно читать, как по открытой книге. Он недолго пытался оправдываться. Месье прогуливался по галереям Пале-Рояля и купил мне кольцо, которое вы видите: бриллианты стоят по меньшей мере сто фунтов. Теперь я спрашиваю вас, дорогая леди Б., если после этого можно хоть на мгновение спускать мужа с глаз?.. Впрочем, это не помешало ему получить добрый поцелуй, когда он вернулся домой, уверяю вас. Одному Богу известно, как близко я была к тому, чтобы поцеловать его прямо на площади Пале-Рояль».

Леди Б.: — «Как приятно вас слушать; это идет на пользу (глядя на свое рукоделие). Этот чепец ужасен... только посмотрите на этот синий и зеленый: разве они не спорят друг с другом?»

Графиня: — «Послушайтесь моего совета и отложите его. Вышейте портсигар для лорда Б. Я сделала прекрасный для графа: его инициалы и корона темно-синим по жемчужно-серому фону...»

Леди Б.: — «Это хорошая идея. (Придвигаясь ближе к графине.) — Граф когда-нибудь водил вас в отдельный кабинет?»

Графиня: — «Много раз».

Леди Б.: — «Лорд Б. говорит, что мужчина не может водить жену в отдельный кабинет».

Графиня: — «Дорогая моя, вы же не обязаны предъявлять официанту свидетельство о браке. Граф считает, что дама может ходить куда угодно со своим мужем, и, что касается меня, я не вижу причин, почему все приятные места должны быть зарезервированы для определенных особ, а честные женщины должны довольствоваться бульонами Дюваля. Таковы мои взгляды, знаете ли».

Леди Б.: — «Они и мои, до некоторой степени, но я боюсь, что...»

Графиня: — «Боюсь, ma belle, что ваш муж уважает вас немного чересчур. Мне не претит, когда граф заставляет меня... краснеть... иногда».

Леди Б.: — «О! Лорд Б. никогда бы этого не сделал... Это я заставляла его краснеть несколько раз».

Графиня: — «Да? Вы очаровательны. Расскажите мне все!»

Леди Б.: — «Это было бы очень трудно».

Графиня: — «Пришлите мне фотографию вашего мужа. Я бы так хотела иметь в своем альбоме портрет английского лорда, который краснеет, когда жена его шокирует».

Леди Б.: — «Кстати, вы так и не сказали мне, что такое отдельный кабинет».

Графиня: — «О! В них нет ничего особенного: маленькие комнатки, кокетливо обставленные... все удовольствие в новизне, в необычности происходящего; забавно притвориться... любовницей собственного мужа».

Леди Б.: — «О! Расскажите мне об этом побольше».

Графиня: — «Значит, вы хотите, чтобы я вас шокировала?»

Леди Б.: — «Всем женщинам нравится быть шокированными... немного, знаете ли... не слишком сильно».

Графиня: — «Ну что ж, дорогая — это было почти десять лет назад — я была на балу с мужем. Около часа ночи, я только что танцевала с ним вальс, мы увидели, что ужина не будет... и мы проголодались как волки».

— «Послушай, дорогая, — сказал мне граф, — я ужасно голоден; не думаешь ли ты, что пора ехать домой?»

— «Но, дорогой, дома мы ничего не найдем поесть».

— «Нет? Ничего страшного, мы довольно скоро найдем выход из этого затруднения; у нас карнавал; мы поедем ужинать в Maison Dorée».

Сказано — сделано; мы покинули бальный зал, вскочили в экипаж, и через несколько минут мы были... в отдельном кабинете. У графа было такое сардоническое, торжествующее выражение лица, которое заставило меня почувствовать себя немного неловко, но что было делать? Я старалась выглядеть как можно более достойно, когда вошел официант, чтобы принять заказ. С женой мужчина не совершает больших экстравагантностей: граф заказал устриц, салат из омара, холодную курицу, мороженое и бутылку ледяного шампанского. Я никогда не видела своего мужа таким веселым, таким оживленным, таким остроумным... О! Как прекрасно быть обожаемой своим мужем!... На десерт граф стал несколько предприимчивым... я хочу сказать, очень предприимчивым! К счастью, вошел официант...»

Леди Б.: — «Без стука?»

Графиня: — «Без стука; они к этому привыкли... Они ведь такое видят, знаете ли».

Леди Б.: — «Должно быть, для них это большое развлечение».

Графиня: — «Вовсе нет... привычка, понимаете... они бы предпочли быть в постели, уверяю вас. Ну так вот, как я вам говорила, официант вошел за распоряжениями моего мужа. “Официант, — сказал он, — теперь можешь идти. Принеси кофе... когда я позвоню”. Официант поклонился и удалился. Вы бы видели, с какой легкостью граф отдал ему этот приказ... О! Знаете, было легко заметить, что у него был... небольшой опыт... это был не первый раз, когда он ужинал в отдельном кабинете».

Леди Б. (серьезно): — «Как вы можете предполагать такие вещи?»

Графиня: — «Как я могу? (целуя ее.) Дорогое дитя, какая же вы освежающая! Однако, что совершенно точно, так это то, что, хотя я была немного легкомысленна от двух бокалов шампанского, которые граф мне налил, я совершенно ясно видела, что он запирает дверь».

Леди Б.: — «О! Я бы закричала».

Графиня: — «У меня было большое желание; но какой в этом был толк? Никакой закон не защищает женщину от ее мужа; вы это знаете. У нас во Франции еще нет Общества защиты женщин; у вас, видите ли, есть... Я, правда, встала, но граф схватил меня в свои объятия... Кстати, не находите ли вы, что есть что-то странно завораживающее в идее женщины в сильных объятиях мужчины, которого она любит и который ее обожает... когда они стоят, она беспомощна, почти perdue... perdue в объятиях вашего мужа, это не опасно... on se retrouve, знаете ли... он, поддерживая ее и глядя ей в лицо глазами, которые, кажется, пожирают ее...»

Леди Б.: — «Не говорите об этом».

Графиня: — «Затем...»

Леди Б.: — «Позовите официанта, и давайте выпьем кофе, моя дорогая графиня: уже самое время».

Графиня: — «Я сделаю кое-что получше: я дам вам чашку чая... à l’anglaise». (Она звонит.)

XVII.

Мания трезвости — Второе послание Джону Булю — Любимый грех миссис Джон Буль, по мнению достопочтенного архидиакона и нескольких благотворительных дам — Свободнорожденный британец, член Армии желтой ленты.

Армия голубой ленты в настоящее время насчитывает, говорят, более 600 000 солдат. Немного терпения, и пьющие воду скоро станут такими же многочисленными, как пьяницы. Какие зрелища эксцентричных контрастов! Представьте себе детей, сорванцов трех-четырех лет, украшенных голубой лентой; мужчин и женщин, которых убедили письменно дать обещание, что они никогда не притронутся к вину, пиву или любому другому алкогольному напитку. Какое безумие! И в то же время какое признание слабости! Разве это не означает, по сути, просить их подписаться под тем, что, поскольку они не знают, как остановиться, утолив жажду, они поклянутся не прикасаться ни к какому питью вообще? А вы, Джон, мой друг, вы довольны этим прогрессом; вы потираете руки от удовольствия и восхищения; вы собираетесь закрыть свои таверны и запретить своим бакалейщикам продавать вина, пиво и спиртные напитки: неужели вы настолько наивны, чтобы вообразить, будто народ можно сделать добродетельным Актом парламента? Ваши пасторы и старые девы, которые знают, что около ста миллионов фунтов стерлингов ежегодно тратится на алкоголь, переворачивают небо и землю, чтобы направить этот золотой поток в казну Церкви, вырвать его из когтей дьявола и отдать Богу; и вы принимаете все, что они говорят, за чистую монету, не замечая, что просто работаете на нескольких хитрых спекулянтов, которые рады возможности нажиться на ваших претензиях на добродетель, чтобы покрыть себя и прибылью, и почетом.

Помните ли вы, например, что некоторое время назад Евангелическое общество трезвости Эдинбурга было в трудном положении, потому что должно было выплатить сто фунтов стерлингов джентльмену, который в течение целого месяца охрип, пытаясь доказать жителям Олд-Рики, что, если они хотят обеспечить свое благополучие в этом мире... и в следующем, они должны пить только воду, и что упомянутое Общество также должно было оплатить счет этого доброго апостола в отеле, счет, который составил 52 фунта 13 шиллингов? Клянусь Юпитером! Более пятидесяти двух фунтов за месяц проживания и питания! Вода в Эдинбурге дорогая!

Не думаете ли вы, что ваш рабочий класс выглядел бы гораздо здоровее, если бы вместо слабого чая и хлеба, более или менее намазанного маслом, вы заставили их завтракать хорошим супом или даже выпивать стакан добротного домашнего эля? Проповедовать нужно не полное воздержание, а умеренность: умеренность, слово, которое, кажется, быстро исчезает из вашего словаря. Не вино, а порок делает пьяницу, гласит китайская пословица; значит, не вино или пиво, а порок — вот что вы должны стремиться подавить.

[7] Трезвость (Temperance) означает умеренность (temperare), а не полное воздержание.

In medio veritas et virtus; но девизом вашего острова, к несчастью, кажется In extremis dementia. Ваше оружие бьет слишком далеко, и вы ничего не убиваете.

Все эти безумные доктрины создают несколько фанатиков и лицемеров, но сравнительно мало серьезных прозелитов, и, более того, они имеют тенденцию вызывать самые бурные реакции. Кроме того, не забывайте, что ваш чай, который вы глотаете в таких количествах, ваш лимонад и вся плеяда искусственных и безалкогольных напитков сделали вас желчным, старина; да, желчным, страдающим диспепсией, ипохондриком, угрюмым и сварливым; и вы должны знать, что никакой Божественный закон не запрещает нам наслаждаться благами, которые Провидение рассыпало вокруг нас для нашего пользования, хотя закон Природы учит нас пользоваться ими с рассудительностью.

Вы смеетесь над нами, потому что, когда мы сидим за столом с семьей, мы не стесняемся покрывать грудь салфеткой; вы очень забавляетесь нашими коммивояжерами, которые за table d’hôte храбро повязывают ее вокруг шеи и принимаются за дело так, будто намерены совершить серьезную казнь, и вы восклицаете: «Какие обжоры! Как они едят!»

Но вы немного завидуете, дорогой мой, вот и все. Да, за столом мы откладываем заботы, мы счастливы, мы разговариваем и смеемся с нашими женами и детьми и стараемся продлить удовольствие как можно дольше. И если мы нашли секрет счастья и жизнерадостности, мы вызываем больше зависти, чем жалости, поверьте мне; и если бы вы не испортили свое пищеварение чаем и другими нездоровыми помоями, если бы вы хоть немного забыли о своем островном достоинстве за столом и сделали небольшой прогресс в своей кулинарии, вы бы, вероятно, обнаружили, что, в конце концов, жизнерадостность — это отличная вещь, даже если она происходит от хорошего пищеварения.

Я очень хорошо знаю, что вы ответите, будто ваша единственная цель в этом мире — обеспечить свое спасение в следующем. Я знаю, что это отнимает у вас много времени; но так как это не мешает вам проявлять большой интерес к своему банковскому счету и тысяче других мелких мирских дел, я делаю вывод, что если вы, как и мы, надеетесь однажды попасть в рай, то, как и мы, вы не спешите отправляться в путь. Право, оставьте нас в покое с вашим чаем, какао и другими зельями для спасения. Пейте воду, если это соответствует вашему вкусу; ведь Англия — свободная страна. Но ради всего святого, позвольте другим людям пить то, что им нравится.

В любом случае, будьте осторожны: не перегните палку. Пьянство больше не существует в глубоко укоренившейся, отвратительной форме, кроме как среди низших классов ваших больших городов, и это гораздо лучшее положение дел, чем то, что существовало, когда членов парламента призывали к порядку за то, что они клали ноги на стол перед спикером. И следует добавить, что благодаря образованию даже ваши низшие классы становятся более трезвыми. Что касается требования Акта парламента, чтобы помешать мирным гражданам пойти купить бутылку коньяка у своего бакалейщика, то это полное безумие.

Наконец, Джон, помни, что один из ваших епископов не так давно отказался подписать подобную петицию в Палату общин, сказав, что он предпочел бы принадлежать к нации пьяниц, чем к нации рабов.

Это было в кокетливом городке Торки, в марте 1884 года.

Я присутствовал на огромном собрании «чай-и-хлеб-с-маслом», проходившем под эгидой Общества трезвости и под председательством достопочтенного архидиакона. Когда я оглядывал длинные, постные лица, молчаливые и проклятые, если использовать энергичное выражение поэта Шелли, потягивающие чай маленькими глотками и жующие свой хлеб с маслом с глазами, воздетыми к небу, я подумал про себя: «Да, я сказал и буду утверждать: нет ничего прекраснее, нет ничего назидательнее, чем созерцать Джона, когда он вкушает этот ангельский напиток».

Я должным образом отведал ломтик хлеба с маслом и проглотил свои две чашки чая, так же стоически, как и любой из членов этой назидательной конгрегации, когда старая дева, сидевшая рядом со мной, которая с начала собрания не открывала рта, кроме как для того, чтобы зевать через равные промежутки времени, как машина, решилась нарушить торжественную тишину:

— «О! Сэр, — сказала она, обращаясь ко мне, — какое это грандиозное собрание! Наше дело — славное!»

— «Я не сомневаюсь в этом, мадам, — ответил я. — Когда эта интересная чайная вечеринка закончится, будет выступление, я полагаю?»

— «Да; архидиакон... скажет несколько слов».

— «Какова цель этого собрания? Закрытие пабов по воскресеньям, я полагаю?»

— «О, нет, что вы! Мы хотим сделать кое-что получше. Паб — это не самое большое зло, с которым нам приходится бороться. Мы хотим направить петицию в парламент, чтобы добиться отмены закона, который позволяет бакалейщикам и кондитерам продавать вино, пиво и спиртные напитки».

— «Неужели!» — воскликнул я.

— «Да, пабы посещаются только низшими классами; их сфера деятельности, следовательно, ограничена; но пьянство среди женщин среднего класса значительно растет. Под предлогом покупки пирожного у кондитера они входят в магазин с намерением выпить вина; под предлогом отправки своих слуг за продуктами они посылают за бренди и напиваются дома. Поэтому мы сказали себе: кондитер и бакалейщик — вот враги, с которыми мы должны бороться».

— «Боюсь, вы клевещете на своих соотечественниц», — предположил я.

— «Это печальная правда; вы услышите архидиакона чуть позже: у него есть ужасные истории. Да, сэр, бакалейщики приносят нашему делу больше вреда, чем владельцы пабов. Это мистер Гладстон предоставил бакалейщикам их лицензии, потому что хорошо известно, что большинство бакалейщиков — либералы».

— «Понимаю, — сказал я своей соседке. — А так как владельцы пабов — консерваторы, вы хотели бы, чтобы они пользовались монополией на продажу алкогольных ядов. Это небольшой предвыборный маневр. Простите, если я не совсем ценю ваши филантропические чувства. Но я вижу, что общество встает, чтобы идти на собрание; я доставлю себе удовольствие пойти послушать, что скажет архидиакон».

Собрание началось с молитвы и пения гимна «Спасите погибающих».

Когда гимн был закончен, достопочтенный архидиакон, который председательствовал, встал и начал свою речь, из которой я привожу вам следующие отрывки:—

«Снова и снова мы получали доказательства того, что тайное пьянство дома можно проследить не к привычкам, приобретенным в пабе, а скорее к средствам опьянения, поставляемым через бакалейную лавку. В этом нет ни малейшего сомнения, и когда мы вспоминаем, что один из наших знаменитых судей не так давно связал большинство ужасных убийств жен не с пьянством мужей, а с пьянством жен, которые сделали свои дома настолько несчастными, что их мужья были доведены до совершения преступления; когда мы вспоминаем далее, что со всех сторон поступают свидетельства о том, что, как бы успешны ни были наши другие усилия в деле трезвости, пьянство растет среди определенного класса населения, и что это более или менее связано с лицензиями бакалейщиков, мы придем к выводу, что мы обязаны попытаться сделать что-то, чтобы устранить эту особую причину искушения из домов наших братьев и сестер. Не так давно я принимал участие в миссии в городе на некотором расстоянии от Торки, и в очень бедном районе я встретил жену ремесленника, выходящую из одной из бакалейных лавок. У нее была корзина на руке, и в ней были обычные продукты. Женщина позволила мне заглянуть в корзину, и там, под всем остальным, была безошибочно узнаваемая бутылка спиртного. Я зашел в магазин под предлогом размена соверена, и за то короткое время, что я там был, шесть или восемь женщин вошли и купили спиртное».

«Между нами говоря, — прошептал я своей соседке, — было бы великодушнее со стороны преподобного джентльмена, если бы он сделал небольшую покупку у бакалейщика, против которого собирал доказательства, вместо того чтобы просить его об одолжении».

Я продолжал внимательно слушать.

«В буфете на железнодорожной станции, до половины десятого утра, перед моими глазами разыгралась следующая сцена: три очень прилично одетые, симпатичные продавщицы, очевидно, отправляющиеся на отдых, подошли прямо к стойке и самым бесстыдным образом заказали стакан горького пива. Вскоре после этого к ним присоединилась четвертая девушка, и она так же бесстыдно попросила спиртного на три пенни, которое выпила на месте... Не так давно, в этом самом городе, я был в известном буфете, и пока я там был, дама, приличная на вид, с ребенком рядом и экипажем, ожидающим снаружи, чтобы отвезти ее домой, выпила не менее трех бокалов хереса один за другим. Это было совершенно излишне в середине дня, и это, вероятно, было неизвестно мужу этой дамы... Вы поможете нам, я убежден, положить конец такому положению вещей; вы подпишете петицию, которую мы собираемся направить в парламент, и в которой мы просим наших представителей устранить очень большую причину искушения из домов многих наших братьев, отозвав лицензии бакалейщиков».

За архидиаконом на трибуне выступили несколько дам, которые поделились с аудиторией своим собственным опытом относительно пьяных привычек англичанок; после чего был исполнен гимн «За работу»; ибо если во Франции все заканчивается песнями, то в Англии все заканчивается гимнами.

«Почему, — сказал я своей подруге-старой деве, — во всем этом нет здравого смысла. Что! Никаких других аргументов, кроме этого! Потому что несколько женщин сходили купить немного бренди у своего бакалейщика, возможно, с самыми невинными намерениями, вы собираетесь просить парламент запретить свободным и честным гражданам, которые возражают против посещения паба, получать бутылку вина со своими продуктами. Это абсурдно».

— «Вовсе нет, — ответила она; — я не пью ничего, кроме воды, уже сорок лет и более, и в тот день, когда мы все станем пьющими воду, мы будем святой нацией».

— «Нацией сумасшедших», — подумал я; и, выбравшись из этой атмосферы как можно быстрее, я вскочил в кэб и поехал на станцию. Когда я выходил, я заметил, что у моего кэбмена в петлице кусочек желтой ленты.

«Эй! — сказал я ему, — что это за украшение?»

— «А! Вы были с пьющими воду, на собрании Голубой ленты, сэр; я принадлежу к Армии желтой ленты, я».

— «Действительно, — воскликнул я; — и что они делают в Армии желтой ленты?»

— «Ну, — ответил он; — ты ешь, что хочешь, и пьешь, что хочешь, и тебе плевать на всех».

Клянусь Юпитером! Было настоящим удовольствием снова увидеть мужчину после того, как провел вечер с такой кучей старух.

«Вот, старина, — сказал я этому свободнорожденному британцу, у которого было одно из тех добрых открытых лиц, которые так часто видишь в Девоншире, — возьми это и иди выпей за мое здоровье»; и я повернулся к билетной кассе, примирившись с человечеством. [8]

[8] Я знаю священника, который только что был вынужден отказаться от отличного прихода за то, что отказался выполнить просьбу сквайра из окрестностей, чтобы он украсил себя этим сертификатом глупости, этим украшением реформированных пьяниц — Голубой лентой.

Священник — простак. Чтобы получить или сохранить хороший приход, я бы не раздумывая положил кусочек голубой ленты в петлицу: так легко положить ее в карман, пока пьешь стакан грога или добротного бордо.

XVIII.

Новые агентства спасения — Жрицы-массажистки — Asinus asinam fricat.

Альманах Уитакера за 1884 год объявляет о шестнадцати новых религиозных сектах или ассоциациях, сертифицированных Генеральным регистратором.

К моему большому сожалению, я замечаю исчезновение Рациональных христиан. Это оставляет чистый прирост в пятнадцать ассоциаций: очень солидная цифра, надо признать. Вот названия шестнадцати новых сект или ассоциаций, о которых идет речь:—

Ассоциация специального служения детям; Христианские солдаты; Церковная армия; Церковь Англии (неприкрепленные); Свободная армия спасения; Миссия Евангельской армии; Евангельский оркестр; Израиль, Новый и Последний дом евреев; Армия Короля; Святые последних дней; Члены Церкви Англии; Методистская армия; Армия миссии; Оркестр паломников; Позитивисты; Христианская ассоциация молодых женщин.

Не удивляйтесь, если вскоре вы увидите в списке новых религиозных сект материалистов и атеистов или брэдлоуитов. Я говорю «религиозные секты», ибо в этой стране даже атеист возводит свое неверие в достоинство религии и строит, или, скорее, заказывает строительство — что более разумно — свой собственный маленький молитвенный дом.

Во Франции религия — это монополия; в Англии — это гонка, стипль-чез.

Во Франции новая идея, теория, которая видит свет и встречает успех, является основанием новой школы; в Англии — основанием новой церкви.

Вы скоро услышите также о секте, которая будет невероятно популярна, я не сомневаюсь: это секта массажистов, или, чтобы дать им более техническое название, Фрикционные христиане. Что она американского импорта, едва ли нужно добавлять. Вот что говорят об этом английские газеты от 5 февраля 1884 года: — «Писатель в Boston Advertiser (США) от 18 января дает отчет о том, что он считает новым развитием очень распространенной формы истерии. Это новое развитие — последняя доктрина секты, основанной несколько лет назад на Парк-стрит в Бостоне под названием Христианские ученые; собрания посещаются набожными, если не строго философскими или научными дамами. Новая доктрина такова: материя сама по себе, говорят они, инертна, бесчувственна, безжизненна и не обладает потенциалом; сила, которая оживляет материю, божественна. Болезнь — это недостаток жизненной силы, следовательно, недостаток божественности. Целитель разума — это человек, который полон сверх меры своим собственным осознанием Всемогущего и который готов позволить своему, или, чаще, ее избытку или изобилию перелиться в человека какого-нибудь пациента, в котором, как объявлено, присутствие болезни доказывает отсутствие Господа. Процесс прост. Целительница садится спиной в контакт с соответствующей частью тела пациента и за умеренную цену в доллар в час позволяет предполагаемому божественному влиянию просачиваться от позвонка к позвонку».

Теперь это то, что я называю легко и удобно, и я мог бы даже добавить, очень приятно; вы трете и трете, пока ваше спасение не станет свершившимся фактом. Если ваша жрица — приятная, гладкоспинная, пухлая молодая женщина, операция не может не быть приятной, а также новой.

Как видите, это растирание спасения, и ничего больше. Успех гарантирован после нескольких применений.

Если массажисты ищут девиз или торговую марку, я бы предложил: Asinus asinam fricat.

XIX. Жена викария. Фрагменты.

I.

Преподобный Варфоломей Гудман, викарий Э..., был единственным представителем ортодоксии в этом хорошеньком маленьком городке Девоншира. Хотя этот получающий жалованье верующий в апостольскую преемственность страдал ревматизмом, он, строго говоря, не был ни святым, ни мучеником. У него были жена и дети, и, год от года, его приход приносил ему около пятисот фунтов.

Он мало догматизировал, он побоялся бы проявить неуважение к своей Alma Mater, Англиканской церкви, пытаясь защитить ее или доказать, что только она обладает монополией на спасение душ. Будучи не великим богословом, а наделенным простой душой и решительно средними способностями, он довольствовался тем, что проповедовал своей пастве старую историю, как ему было угодно называть учение Христа.

Его проповеди были весьма посредственными плодами ума, несмотря на время, которое он тратил на их изготовление; и когда жена жалела его за весь труд, который они ему стоили, он отвечал со вздохом: «Дорогая, правда, мои проповеди отнимают у меня много времени, но жалеть нужно тех, кто обязан их слушать, а не меня».

У этого превосходного человека было свое хобби, как, впрочем, у каждого англичанина, особенно если он немного богослов; он твердо верил, что английская нация — это не кто иные, как десять колен Израилевых, исчезнувших после разрушения Иерусалима. Этот вопрос составлял для него бесконечную тему для обсуждения, и когда ему случалось встретить добрую душу, готовую его выслушать, он оживлялся и почти красноречиво говорил на свою тему. Эта идея всегда присутствовала с ним, и если он ложился спать ночью рядом со своей добродетельной супругой, не обнаружив какого-то нового доказательства идентичности Дома Израилева с британской нацией, он восклицал вместе с Титом: «Я потерял день».

Из всех домашних животных, дышавших в окрестностях викария, не было ни одного более послушного и полезного, в глазах миссис Варфоломей Гудман, чем преподобный джентльмен, ее муж.

Достойная леди взяла управление приходом в свои руки. По ее оценке, ее муж был добрым, благонамеренным викарием, неспособным ни на что, кроме написания своих проповедей. Поскольку эти проповеди были достаточно скучными, чтобы усыпить человека стоя, а слушать их было принято сидя, их шанс принести пользу был невелик. К тому же, добавляла миссис Гудман про себя, проповеди еще никого не обратили. Самый черный грешник не узнает своего собственного портрета в описаниях заблудших, которые слетают с уст проповедника. Нет, когда проповедь заканчивается, каждый слушатель уходит очень довольный собой, просто размышляя по пути домой: «Бедный Смит! Или бедный Браун! Как прямо викарий проповедовал ему сегодня утром!» Сатиры сцены или диатрибы кафедры всегда относятся к ближнему, и именно поэтому никто не думает сердиться в церкви или в театре.

Чтобы произвести какое-то впечатление на грешника, нужно использовать аргументы ad hominem; нужно встретить зверя в его логове. Эту роль защитника воинствующей Церкви миссис Гудман отвела себе. Сатана никогда не сталкивался с более грозным врагом.

Миссис Гудман, следует объяснить, казалось, была создана для битвы: шесть футов ростом, проворная и худая, как борзая, с маленькими пронзительными глазками, полной и грозной на вид клеткой зубов, орлиным носом, смело изгибающимся вниз к длинному плоскому подбородку, который, казалось, угрожал однажды соединиться с ним; все в этом солдате веры указывало на решимость, равную самому трудному предприятию, решимость, которую не могли поколебать ни отпоры, ни насмешки, ни опасность.

При голосе своей жены добрый викарий имел обыкновение дрожать от уважения и опасения.

В Англии, где жены так послушны, так уважительны и покорны своим мужьям, жена священника кажется исключением из правил. Легко понять почему. Всегда более или менее именно ряса делает монаха. Для нас священник означает черную сутану и белую стихарь, то есть аскетизм и невинность. Будь то предрассудок или нет, кажется трудным примирить идею жизни священника с жизнью мужа, даже самого святого мужа на земле. Вы можете называть свою жену своей целомудренной супругой сколько угодно, это всегда будет означать, что она целомудренна по отношению к другим, что она верна вам; но, в конце концов, как мне объясниться? Ну... я никогда не слышал, чтобы дети духовенства падали с луны в объятия своей матери: это все, что я могу сказать.

Я никогда не мог понять это любопытное существо — женатого священника. Я имею в виду настоящего священника по призванию, пастыря душ, евангелиста. Мы здесь не рассматриваем тех священнослужителей, которые являются учеными, профессорами, писателями, настоящими джентльменами, в самом деле, глубокими людьми мира, принимая это выражение в лучшем смысле; еще меньше мы рассматриваем тех священнослужителей, которые принимают духовный сан, потому что это дает хорошее положение в жизни и увеличивает их шанс на выгодный брак, и которые не становятся магометанами, потому что магометанская вера не в моде в Англии и не открыла бы человеку никакой прибыльной карьеры.

Евангелический пастор, который был бы в ужасе от мысли выпить стакан виски, не прочитав предварительно над ним молитву, и который, по нашему мнению, едва ли может не придавать блаженству супружества меньшую ожидаемую благодарность, чем ту, которую он воздает своему стакану грога; [9] этот человек должен казаться действительно странным, непостижимым для женщины, которая является свидетельницей всех его маленьких недостатков — принимая как должное, что у него нет дефектов и, конечно, нет пороков — для женщины, этого маленького наблюдателя с глазами Аргуса, которая, я говорю, является свидетельницей тысячи действий, доказывающих ей, что этот священник — всего лишь человек... как и другие люди. Для нас, напротив, священник не похож на других людей; едва ли он человек в наших глазах. Нет, я не могу осознать эту идею; это выше моего понимания. Разрезанная стихарь, которую я не смею назвать, ибо по форме это самый нелепо выглядящий предмет мужского гардероба... Нет, нет! В спальне этот оракул и его жена, должно быть, определенно не могут сохранять серьезность.

[9] См. Приложение (c).

Это еще не все.

Жена протестантского священника имеет тысячу и одну обязанность, которые делают ее важной, и эти обязанности более мужские, чем обязанности ее мужа: она воплощает его теории в жизнь. Он делает проповеди и сборы; она раздает милостыню, посещает больных, организует ассоциации, праздники, базары, концерты, лекции, чаепития по шиллингу с человека; она — раздатчица всех милостей викария.

Теперь, поставьте женщину на равную ногу с мужчиной, и ее природный инстинкт вскоре поставит ее на пьедестал, с которого она будет осуществлять власть властно. Я говорю «властно», ибо женщина, рожденная быть защищенной, когда она берет верх, делает это как выскочка; то есть суетливо, нескромно.

Этим природным инстинктом миссис Гудман обладала в высшей степени; ее муж мог бы дать показания по этому пункту.

У жены викария были и другие причины считать себя выше своего мужа. Она была аристократического происхождения и претендовала на то, чтобы быть потомком ирландских королей. Кстати, мы можем воспользоваться случаем, чтобы заметить, что мы еще не встречали ирландцев, которые не были бы потомками, по прямой линии, древних королей Ирландии. Если бы мы верили достойным гибернийцам, наш Людовик XII никогда не заслужил бы титул Отца народа так, как эти старые монархи Эрина. Подвиги Геркулеса — просто детская игра по сравнению с tours de force этих крепких кельтов.

Гордясь своими предками, миссис Гудман часто напоминала бедному пастору о его безвестном рождении. «Я должна была быть женой епископа», — иногда говорила она ему, когда он не казался достаточно погруженным в восхищение перед ней. «Увы, если бы ты была, дорогая!» — думал достойный человек. И так как он был добродушным и не имел причин желать зла главе своей епархии, желание умирало на его губах и было почти неслышным.

Мы полагаем, что сказали достаточно, чтобы доказать, что преподобный Варфоломей Гудман нашел свое чистилище в этом мире, что должно было быть для его христианской души большим утешением и даже источником радости, поскольку протестантская религия не допускает существования этого места очищения в следующем.

II.

Однажды утром весной 188... года мистер Гудман, викарий прихода Всех Ангелов, сидел в своем кабинете, сочиняя две проповеди на следующее воскресенье.

Как мы говорили в другом месте, проповеди в Англии читаются с кафедры; по крайней мере, такова практика англиканских священнослужителей, и мы объяснили причину этого.

Теперь, поскольку на протяжении веков сотни религиозных журналов, альманахов и газет публикуют проповеди, когда у священника довольно ограниченный запас воображения, эти периодические издания снабжают его материалами для назидания верующих по воскресеньям; ему остается только копировать старые проповеди. Для доказательства этого вам нужно только заглянуть в большой читальный зал Британского музея в любую субботу года. Каждое место монополизировано служителями сотни с лишним религиозных сект, которые поставили перед собой задачу стереть из регистров следующего мира тысячу и одно маленькое пятнышко, которое Джон Буль приобрел в этом. Это зрелище, достойное того, чтобы на него посмотреть, видеть их, корпящих над старыми пыльными томами, из которых должен быть извлечен бальзам, который должен дать новую жизнь паствам, вверенным их попечению. Слушая скрип этих сотен перьев, когда они летали по бумаге, я иногда говорил себе: «Некоторые люди легко зарабатывают свои зарплаты». И все же общественное благо должно быть первым соображением, и, в конце концов, я не знаю, есть ли какой-то вред в копировании проповеди. Напротив, почему бы не последовать совету, который Вольтер дает в Философском словаре, в главе о Красноречии? Вот что он говорит после того, как рассказал о Массийоне: «Такие шедевры очень редки; к тому же все стало обыденным. Те проповедники, которые не могут подражать этим великим моделям, сделали бы хорошо, если бы выучили их наизусть и (предполагая, что у них есть этот редкий дар, талант к декламации) читали их своей конгрегации, по частям, вместо того чтобы разглагольствовать утомительным образом на темы, столь же несвежие, сколь и неинструктивные».

Постоянные субботние посетители Британского музея вполне того же мнения, только, поскольку заучивание наизусть двух проповедей в неделю, а иногда и больше, отняло бы слишком много драгоценного времени, которое они должны духовной семье, которую нужно кормить Словом Жизни, они копируют их и читают вместо того, чтобы декламировать: это экономия труда.

«Всякий раз, когда я хочу тронуть своих слушателей, — сказал однажды достойный приходской священник, — я повторяю им немного Массийона».

Но факт в том, что церковное красноречие не очень поощряется в Англии. Действительно красноречивый проповедник слишком приблизился бы к актеру, чтобы понравиться народу, столь восприимчивому в религиозных вопросах. Он не внушил бы доверия. Англичанин любит догму превыше всего; потоки красноречия à la Bossuet заставили бы его косо смотреть на проповедника; фразы, отполированные и изученные, как у Флешье, выражения элегантные и изящные, как у Массийона, пробудили бы подозрения в его уме; что он предпочитает, так это аргумент в чистом виде, и оставляет низшим слоям удовольствие быть напуганными проповедниками-ревайвелистами.

Мы говорили об английском церковном красноречии однажды с важным членом политического мира. «Английское церковное красноречие! — сказал он мне. — У нас его нет».

— «Тем не менее, я слышал, как канон X. проповедовал в Аббатстве на днях, — сказал я, — и уверяю вас, я никогда не слышал ничего более изящного; он очаровал меня. Он красноречивый проповедник, во всяком случае».

— «Да, — ответил он, — канон X. очень хороший оратор, это правда... но, мой дорогой сэр, если бы он мог только держать язык за зубами, он был бы епископом».

Канон, о котором идет речь, в конце концов стал епископом; но только колониальным епископом на антиподах. Если наши английские читатели узнают его, я предлагаю им primeur этого анекдота.

Наш добрый викарий только что закончил переписывать свою утреннюю проповедь; но поскольку вечером он собирался громить с кафедры папизм, ритуализм, методизм, социнианство, секуляризм, материализм и все те пороки на «изм», которые вдобавок к его ревматизму делали его существование почти невыносимым, то в момент, упомянутый в начале главы, он был в самом разгаре сочинительства. Он хотел взять свою паству штурмом и, подобно Калханту, готовил свои громы.

Но главным образом его гнев вызывала Армия спасения; именно для этих нарушителей субботнего покоя, которые приходили, кричали и жестикулировали прямо под его окнами, выкрикивая богохульные песни под аккомпанемент тромбонов, корнетов, концертин, барабанов и тамбуринов, — именно для них он приберегал свои самые мощные батареи и лавины анафем.

В качестве текста для этого случая он выбрал пятый стих шестой главы Евангелия от Матфея: «И, когда молишься, не будь, как лицемеры, которые любят в синагогах и на углах улиц, останавливаясь, молиться, чтобы показаться перед людьми».

Доброму священнику хотелось бы взять в качестве текста только вторую часть этого стиха, ибо в глубине его честного сердца ему казалось, что этот стих в своей полноте должен быть истолкован так: «Когда молишься, не делай, как лицемеры, не молись ни в храмах, ни на улицах», то есть: «Не молись публично, чтобы показаться перед людьми». И он прекрасно знал, что это толкование подтверждается следующим стихом, который гласит: «Ты же, когда молишься, войди в комнату твою и, затворив дверь твою, помолись Отцу твоему, Который втайне».

Священное Писание на английском языке, по-видимому, написано так, чтобы каждая секта могла взять то, что соответствует ее теориям, и отвергнуть все, что не соответствует. Именно так сто восемьдесят четыре религиозных верования Англии основаны на Писании, и именно из одного и того же Писания каждое из них осуждает сто восемьдесят три своих соперника.

И все же, несмотря на это, все эти самопровозглашенные искатели истины живут в мире и полном согласии. Нация настолько привыкла к свободе, что религиозная эксцентричность кажется ей вещью простой и естественной. Но служители всех конфессий сходятся в том, чтобы расходиться с Евангелием в вопросе о совместных публичных молитвах. Их единодушие в этом пункте легко понять. В самом деле, что стало бы со священниками и юристами, если бы каждый человек был волен сам защищать свое дело перед Богом и людьми? К тому же, пока человек остается человеком, он всегда будет рад случаю продемонстрировать свою добродетель, и тот, кто помолился бы коротко в своей комнате с закрытой дверью, возносит очень длинную молитву в храме перед своими ближними, которых он назидает своим благочестием.

Викарий, обхватив голову руками, был погружен в глубокие размышления, когда дверь библиотеки внезапно открылась и в комнату поспешно вошла миссис Гудман с книгой в руке.

Этой книгой был экземпляр Нового Завета, пересмотренный и исправленный Комиссией по пересмотру Священного Писания.

— Ну, это просто безобразие! — воскликнула дама, задыхаясь, и опустилась в кресло.

— В чем дело, дорогая? — спросил викарий.

— В чем дело! В самом деле, в чем дело! Хороший вопрос! Дело в том, что мы разорены; что очень скоро, благодаря епископам и прочим, в чьи обязанности входит забота об интересах нашей Святой Церкви, страна будет полна материалистов и неверующих.

— Полно, полно; о чем это вы, дорогая? — спокойно произнес преподобный джентльмен.

— О чем это я! Ах! дорогой мой, легко видеть, что вы на жалованье у государства, судя по тому, как вы ко всему относитесь. Вот, прочтите это и скажите, что вы об этом думаете. Это поистине прекрасное положение дел! К чему все идет? Кому можно доверять? Мы преданы, обмануты, погибли...

— Но, дорогая, еще раз, против кого вы так ополчились? Я не вижу, что могло привести вас в такое состояние духа.

— Ах! неужели! Вы не видите, что вместо того, чтобы сохранить ту драгоценную фразу, которая подытоживает христианство: «Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?», в Новой версии сказано: «Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а жизни своей повредит?»

— Я вижу это очень хорошо; но прочтите сноску: «или душе его». Вы не посмотрели в низ страницы.

— Это колебание только ухудшает дело. Переводчикам следовало бы откровенно сказать, что они имеют в виду.

— Греческое слово «псюхе» означает «душа», а также «дыхание», «жизнь».

— Много мне дела до вашего греческого, — воскликнула возмущенная миссис Гудман. — Разве ваша паства знает что-нибудь о греческом? Что они о нас подумают? Что на протяжении веков Церковь обманывала их и заставляла платить десятину ни за что. Неужели вы не видите, что это изменение равносильно утверждению, что ада нет? С таким же успехом можно сказать, что наш Спаситель никогда не говорил о загробном мире, что все, что Он сказал, относится к здешней жизни и что Его заповеди были даны лишь для того, чтобы научить людей быть счастливыми в этом мире. Страшно об этом думать! После этого нас уже ничем не удивишь. Следующее, что я ожидаю увидеть, — это как епископы объединяются с унитариями и отрицают божественность Христа. Что чистилища не существует, я вполне готова признать; но если нет ада, то пока я буду на Небесах, где будут грешники, мой бедный Барти? где будут грешники?

Это ласковое прозвище, которым достойная дама называла мужа только в исключительных случаях, убедило доброго викария в том, что жена пришла к нему за утешением. Соответственно, он принялся пытаться излить бальзам на ее раны.

— Успокойтесь, дорогая жена, — сказал он ей, — успокойтесь. По правде говоря, я придаю лишь второстепенное значение Новому Завету, и вы это знаете; это между нами. Мы, несомненно, христиане; но наше славное происхождение, прослеживаемое от Ветхого Завета, — это титул гораздо более священный для нас. Раз мы потомки Авраама, Исаака и Иакова, раз мы избранный народ Господень, что нам до всего остального?

И в этом вопросе преподобный джентльмен был прав. Религия англичан скорее иудейская, чем католическая, и можно с уверенностью утверждать, что англичанин старой закалки скорее позволит шутить над кем-либо из святых, чем над одним из персонажей Ветхого Завета, даже если это будет миссис Потифар или одна из дам семейства Лота.

— Нет, дорогая, — продолжал викарий, — будьте уверены, что никакое зло не может нас постичь. Мы — праведная и святая нация, наследие Господне.

— Это все очень хорошо... для будущего мира, — ответила миссис Гудман, — но что касается настоящего, я не вижу, как вы собираетесь объяснить пастве изменение, которое, как мне кажется, полностью разрушает структуру нашей Церкви. Если мы не будем поддерживать наши заповеди, мы пропали. Церковь должна быть последовательной. Посмотрите на Папу: с его догматом о непогрешимости он все еще на своем престоле.

— В конце концов, дорогая, если бы кто-то упразднил ад, большого вреда бы не было, и величайшие сановники Англиканской церкви придерживаются этого мнения, вы знаете.

— Упразднить ад! — воскликнула миссис Гудман. — Если вы придерживаетесь такой линии, мы можем с таким же успехом закрыть Церковь.

— Вы волнуетесь из-за пустяков, дорогая, и вы неправы, выражаясь таким образом.

— Протестуйте тогда.

— Против кого, против чего вы хотите, чтобы я протестовал? Церковные власти решили внести изменения; нам, субалтернам, остается только склониться перед их решением. К тому же я скажу своей пастве, что в Новой версии «жизнь» означает будущую жизнь.

— Очень хорошо, Барти; отличная идея, ибо, будьте уверены, вы не обойдетесь без ада: именно страх перед дьяволом держит массы в повиновении.

— Моя дорогая жена, уверяю вас еще раз, что если ад и существует, то нам до него нет дела: Дом Израилев — то есть британская нация — будет спасен до последней души.

— А остальные?

— Какие остальные?

— Ну, французы, немцы, итальянцы, китайцы и остальные. Что с ними будет? Неужели никого из них не будет в Раю?

— Может быть, несколько человек, но на очень второстепенных местах, можете быть уверены.

— Умрем — увидим, — сказала миссис Гудман.

— Именно так; успокойтесь, придите в себя и не бойтесь будущего. А теперь позвольте мне закончить мою проповедь на завтра.

— Не говорите мне о своих проповедях; у вас их в шкафах достаточно, чтобы проповедовать до конца своих дней.

— Дорогая, я готовлю проповедь собственного сочинения.

— Это будет угощение для паствы! Полно, отложите все это и отвезите меня на станцию; экипаж готов.

— Это невозможно, любовь моя; мне нужно написать несколько писем.

— Вы можете написать их завтра.

— Вы же не хотите, чтобы я писал письма в воскресенье! — воскликнул викарий.

— Неужели вы не можете поставить на них вчерашнее число? Право, Барти, я не думала, что вы такой простак.

— К тому же, — добавил достойный мистер Гудман, — мне нужно зайти в несколько мест, оплатить кучу счетов: торговцы меня донимают...

— Пошлите им несколько брошюр, чтобы напомнить, что смирение и терпение — христианские добродетели.

— В наши дни это не оплачивается.

— Чья это вина? Как вы можете ожидать, что эти люди будут верить вам, когда вы сами в себя не верите?

— Дорогая, дорогая, я прошу вас не возобновлять эту тему. У меня от вас болит голова. Пойдемте, вы правы, что заставляете меня выйти; я отвезу вас на станцию.

Из всех поручений, которые миссис Гудман давала мужу, больше всего преподобный джентльмен боялся поездок со своей образцовой женой. Однако мысль о том, что он сможет вернуться один и спокойно закончить проповедь, заставила его сделать бодрое лицо.

Станция находилась в четырех милях от дома викария, и часть пути состояла из длинного крутого подъема.

Миссис Гудман, в качестве члена и агента Королевского общества по защите животных, никогда не упускала случая заставить мужа выйти у подножия холма. «Вы же не собираетесь заставлять бедного Боба тащить вас вверх?» — говорила она: «выходите и идите пешком: вы с каждым днем становитесь все толще; прогулка пойдет вам на пользу». Бедный викарий, тяжелый и астматичный, выходил и, пыхтя, кашляя и задыхаясь, плелся как мог до вершины холма, сожалея по пути, что мужья не включены в число животных, охраняемых Обществом.

Прибыв на станцию, он взял билет, удобно устроил жену в углу вагона и уже собирался покинуть станцию, когда та крикнула ему: «Барти, смотри не забудь пройтись пешком, когда доедешь до холма».

— Конечно, дорогая, — сказал добрый пастор, которого вид жены, отправляющейся в направлении, противоположном дому викария, сделал шутливым; — если хочешь, я запрягу Боба в экипаж, а сам буду толкать сзади... и Общество по защите животных наградит тебя по меньшей мере золотой медалью.

Паровоз дал свисток. Викарий помахал жене рукой и вернулся к своему экипажу, пообещав себе проделать обратный путь в хорошем темпе.

У подножия холма Боб, по своему обыкновению, повернул голову, чтобы посмотреть, собирается ли его седок подчиниться предписаниям его благодетельницы; он даже остановился, чтобы позволить викарию выйти с большим комфортом; но тот сделал вид, что не понимает действий умного животного; он даже нанес Бобу два или три резких удара хлыстом, что заставило того призадуматься. Протеже миссис Гудман счел за благо прибавить шагу, и менее чем за полчаса он преодолел свои четыре мили.

Викарий поставил лошадь в конюшню, экипаж в каретник, заказал чай в библиотеку и к своему великому удовлетворению смог закончить проповедь, которая так долго бродила у него в голове.

III.

В приходе Всех Ангелов дети бедняков каждое воскресенье ходили на занятия по Библии, проводившиеся в церковной школе.

Первый класс находился под руководством жены викария. Занятия начинались в три часа с молитвы; затем пели гимн, и начинались уроки.

На этих воскресных занятиях учитель читает детям отрывки из Библии и объясняет их.

В то воскресенье миссис Гудман выбрала темой своего урока двадцать восьмую главу Исаии. Как только гимн закончился, она начала читать:

«Горе венцу гордости пьяных Ефремлян, увядшему цветку красивого убранства...»

«Вот, крепкий и сильный у Господа, как ливень с градом и губительный вихрь, как разлившееся бурное наводнение, он повергает его на землю рукою».

«Венец гордости пьяных Ефремлян будет попираем ногами».

— Вы слышали чудесные слова великого пророка, — воскликнула достойная дама. — Что ж, дорогие дети, Исаия хотел сказать, что Бог накажет человеческое нечестие, тщеславие и чувственность, и все эти пророчества исполнились. Этот город золота означает Париж, новый Вавилон; венец гордости означает Францию. Крепкий и сильный — это Император Германии, на которого с того самого дня, как он выдал своего сына за дочь нашей любимой королевы, Господь изливает Свои благословения.

— Это толкование отрывка, который я вам только что прочитала, было представлено дорогой памяти доктором Маклеодом нашей милостивой государыне, и Ее Величеству было угодно счесть, что слова Исаии совершенно удивительны тем, как они, по-видимому, описывают Францию. Какая еще нам нужна более верная власть?

— И, в самом деле, разве не легко узнать с первого взгляда ту гордую и извращенную нацию, которая даже не чтит субботу? Знаете ли вы, дорогие дети, что эти нарушители субботы устраивают скачки и ходят в театры по воскресеньям? Да, вы едва ли можете в это поверить — наши праведные, честные умы отказываются верить в такое чудовищное беззаконие — да, газеты печатаются, покупаются и читаются по воскресеньям. Я даже видела однажды, хотя едва могла поверить своим глазам — я собственными глазами видела в общественных садах, в этот священный день, маленьких мальчиков и девочек из высших классов, играющих со своими обручами и танцующих перед своими родителями, которые, казалось, не видели в этом никакого вреда. Это мерзость запустения, и я не колеблясь скажу: евреи и мусульмане лучше таких людей; ибо, в конце концов, если они не поклоняются Спасителю, по крайней мере они поклоняются Богу. Я предпочитаю дикарей, которые поклоняются солнцу, этим неверующим, которые не поклоняются ничему и просто падают на колени перед несколькими свечами, чтобы соблюсти приличия.

— Пожалуйста, мэм, — робко сказала одна маленькая девочка, — папа говорит, что французы — христиане.

— Нет, дитя мое, они паписты, а это совсем другое дело. Большинство из них вообще ни во что не верят. Те, кто верит в Папу, дают ему деньги и получают от него в определенный заранее назначенный день полные индульгенции, которые позволяют им до этого времени оскорблять Бога столько и так часто, как им заблагорассудится. Я уверена, что ваш папа не стал бы применять имя христианина к таким язычникам. Но успокойся, дорогая; я как-нибудь на днях поговорю с твоим папой.

— Затем, — продолжала миссис Гудман, — посмотрите, каков результат: наступает день возмездия и наказания. Горстка английских солдат уничтожает миллионы французов: орды Бонапарта сокрушены немногими солдатами герцога Веллингтона.

— И почему?

— Ах, почему! Потому что наши благородные солдаты верили в Бога и молились Ему.

— О! мэм, — воскликнула тогда другая маленькая девочка, — разве у этих злых французов нет молитв?

— Я едва ли могу сказать тебе, дитя мое, но очень сомневаюсь. И даже если бы они были, — сказала достойная дама, ничуть не смутившись, — вы можете быть уверены, что у Господа есть дела поважнее, чем слушать такую чепуху. Чтобы молитва имела какой-то эффект, просящий должен иметь благодать, то есть он должен получить разрешение возложить свое прошение к ногам своего Создателя. И эту благодать имеем только мы — мы, богобоязненная нация, потомки Авраама, Исаака и Иакова, мы, избранные дети Господни, имеем в изобилии. Мы — союзники Бога Израилева, который сказал: «И пусть хранят сыны Израилевы субботу, празднуя субботу в роды свои, как завет вечный». И еще: «Дал им также субботы Мои, чтобы они были знамением между Мною и ими, чтобы знали, что Я — Господь, освящающий их».

— А теперь я спрашиваю вас, кто соблюдает субботу? Во-первых, это евреи. Затем англичане и американцы. Как я уже объясняла вам, и как викарий много раз доказывал вам с кафедры, американцы — это никто иные, как колено Манассии, а евреи — это все, что осталось от извращенных колен Иуды и Левия. Англичане, следовательно, — дети дома Израилева. Да, дети мои, это славный факт, и вы можете по праву гордиться им. Так что храните свой завет с Господом, который всегда узнает вас по этому знаку. Я знаю злых детей, которые смеются и играют по воскресеньям. Избегайте их дурного примера, и вы однажды отправитесь в царство блаженных, где царит вечная суббота.

Последняя фраза не вызвала у учеников миссис Гудман того энтузиазма, на который она рассчитывала. Многие из них призадумались над ней, так как видения выговоров, наказаний, торжественной тишины, суровых взглядов и чтения брошюр предстали перед их памятью и представляли собой что угодно, только не привлекательный предмет для созерцания.

Одна маленькая девочка даже разразилась потоком слез, вернувшись домой.

— В чем дело, дорогая? — спросила ее мать.

— О! мама, — воскликнула бедная девочка, заливаясь слезами, — миссис Гудман говорит, что на небесах воскресенье всю неделю.

— Ну, и что с того?

— О! — всхлипнула несчастная невинная душа, — если я буду очень хорошей девочкой всю неделю, разве мне не разрешат спуститься в ад, чтобы поиграть с маленькими чертятами по субботам?

Пора сказать, что миссис Гудман — вовсе не вымышленный персонаж. Я имел удовольствие наслаждаться обществом этой превосходной дамы много раз. В этих случаях мне объясняли, как историю Наполеона можно ясно прочитать в Апокалипсисе святого Иоанна, как обо всех великих исторических событиях, от битвы при Гастингсе до битвы при Тель-эль-Кебире, говорится как о неизбежных у Исаии, Иезекииля и других пророков.

С помощью Библии можно объяснить все: как указывает само ее название, это книга из книг. Я слышал, как образованные люди, по-видимому, находящиеся в здравом уме, говорили мне, что победы генерала Вулзли в Египте были предсказаны в третьей главе Иеремии, в восемнадцатом стихе. Должен сказать вам, что это было до успехов Махди.

Однако среди всех пророков пальма первенства принадлежит Исаии. Викарий Всех Ангелов провел целый вечер, показывая мне Французскую революцию в совершенно новом аспекте с помощью шестидесяти шести глав Исаии.

Миссис Гудман также преподавала историю в своем воскресном классе таким же образом, с Библией в руках.

Мне кажется ошибкой пытаться подвергать испытанию религиозные убеждения детей. Те замки из абстракций, которые они строят из послушания, должны рухнуть при первом же потрясении. Тысяча маленьких небылиц, которые рассказывают детям, несомненно, из благих побуждений, не могут не посеять иногда в их душах глубокие впечатления и сомнения, которые нелегко искоренить. Я говорю по опыту собственного детства.

Это было в воскресенье, в июне 1856 года, во время грандиозных празднеств в Шербуре. Я должен был совершить свое первое причастие в следующее воскресенье! Небо знает, как я готовился к нему со всем пылом моей юной души; как я постоянно молился о вере; как я возвращался к трибуналу покаяния дважды и трижды в день, боясь, как бы не оставить какой-нибудь маленький грешок неисповеданным. В то воскресенье мы, около тридцати детей, собрались в церкви для катехизации. Кюре, который присутствовал, попросил священника позволить ему сказать нам несколько слов: «Дорогие дети, — начал он, — у меня есть великая новость, чтобы объявить вам. Его Величество Император в настоящее время находится в Шербуре. В следующее воскресенье, в день вашего первого причастия, он будет проезжать через этот город и приглашает вас всех обедать с ним». Мы молча посмотрели друг на друга, и если бы мы не были в таком священном месте, мы бы, конечно, подпрыгнули от радости. Как только я пришел домой, я сообщил великую новость матери. Моя добрая мать, которая видела, что я уже почти облизываюсь заранее при мысли о кремовых пирожных, которые Император едва ли не предложит нам, и которая всегда была того мнения, что никогда не следует разочаровывать детей, если хочешь завоевать их доверие, просто ответила: «Правда? это необычайная вещь! В конце концов, это отличная идея Императора! Но, к сожалению, императоры — люди, чье время очень занято, и может случиться так, что ему придется вернуться в Париж, прежде чем он сможет выполнить свое обязательство. Но успокойся, мы пригласим твою тетю, крестную и наших друзей, и мы достойно отпразднуем этот день, так что ты его не забудешь, я обещаю тебе это». Моя дорогая мать знала, что нас обманули. Я проглотил пилюлю с доверием.

В следующий четверг мы снова встретились для катехизации. Увидев кюре среди нас, мы ожидали, что он пришел с каким-то новым объявлением, и внимательно прислушивались к тому, что могло последовать. И действительно, как только мы все заняли свои места, он встал и, обращаясь к нам, сказал: «Дорогие дети, у меня есть великая и славная новость, чтобы сказать вам сегодня. Я сказал вам в прошлое воскресенье, что Император приглашает вас всех обедать с ним в день вашего первого причастия. Что ж, это нечто лучшее, чем это: это не Император, это Бог в воскресенье примет вас за Своим столом».

Была ли это вина священника или одиннадцатилетних детей, что при этом объявлении все наши маленькие круглые лица заметно вытянулись? Нас обманули. Это была мысль, в которой мы не осмеливались признаться даже самим себе, хотя она, несомненно, присутствовала в наших умах.

Я помню, как слышал, как моя мать говорила годы спустя, что она никогда не прощала тому священнику посеянных семян сомнения в моем уме в возрасте, когда доверие безгранично, а обманы ощущаются так остро.

XX. АПОФЕОЗ ДОЧЕРЕЙ ДЖОНА БУЛЯ.

(Сцены разочарования в Раю в 19.. году)

Дженни. — «Моя дорогая Сьюзи! Наконец-то! Как я рада тебя видеть!»

Сьюзи. — «Наконец-то! дорогая: почему наконец-то? Я пришла прямо сюда... без всяких задержек, как ты можешь себе представить».

Дженни. — «О! конечно... я только думала... то есть, ты так стремилась в Рай... что я начала удивляться, почему ты так долго решалась покинуть юдоль слез и страданий: ... поверишь ли, были моменты, когда я почти боялась, что ты наложишь на себя руки?»

Сьюзи. — «Ну, да: я, конечно, стремилась уйти. Но так трудно быть уверенной, что ты готова. Нет, я молилась, чтобы мне позволили долго служить Ему на земле, где у Него так мало слуг; и я говорила себе: чем дольше я проживу, тем больше добра смогу сделать».

Дженни. — «Да, я прекрасно понимаю тебя, дорогая... к тому же, между нами говоря, очень легко ругать эту бедную Землю, но у нее есть свои искупающие моменты, ты знаешь... Кстати, должна тебе сказать, у меня такая тревога на душе. Знаешь, я годами искала своего мужа... я заглянула в каждый уголок этого места, и нет ни одной души, которую я бы не спросила, не видели ли беднягу... Он еще не прибыл, это очевидно; ... и я не могу не сказать тебе, что начинаю ужасно бояться...»

Сьюзи. — «Твой муж, любовь моя? У него дела идут отлично: он сама бодрость, и кажется, с каждым днем молодеет».

Дженни. — «Ты не шутишь! Неужели это возможно! Мне говорили, что он безутешен и чахнет. Бедняжка! Мне кажется, я вижу его сейчас, как он стоял у моей постели. «Если ты уйдешь, я недолго задержусь на этом свете», — сказал он мне».

Сьюзи. — «Ах! ну, дорогая, успокойся, он в порядке, он оправился».

Дженни. — «Хвала небесам! И все же — я знаю, это эгоизм — но я хотела бы, чтобы он был здесь со мной».

Сьюзи. — «Но разве никто не сказал тебе, что он женат?...»

Дженни. — «Женат! Я ни единому слову не верю».

Сьюзи. — «И все же это правда. Я пила чай с его женой не более двух недель назад».

Дженни. — «Подумать только, негодяй! Что за народ эти мужчины, право!... И какая женщина была достаточно безумна, чтобы связать себя с ним? старый ворчун, старый тиран, старый скряга... этот...»

Сьюзи. — «Тише, любовь моя; помни, где ты находишься... К тому же, между нами говоря, я не думаю, что он слишком счастлив».

Дженни. — «Так ему и надо... подумать только... в его-то возрасте... Может быть, он думал, что на нем женятся из-за его красоты, идиот!»

Сьюзи. — «В его возрасте! Он называет себя пятидесятипятилетним...»

Дженни. — «Он лжет; ему шестьдесят и больше... О! если я когда-нибудь встречу его здесь!... Я...»

Сьюзи. — «Он женился на очень религиозной женщине... она заставляет его ходить на все службы... он пример для всех своих горожан».

Дженни. — «Так ему и надо! но кто эта женщина?»

Сьюзи. — «Сара Робинсон».

Дженни. — «Что! вдова Робинсона, аптекаря с Хай-стрит?»

Сьюзи. — «Именно так».

Дженни. — «И ты говоришь, что она религиозная! Ну что ж, она должна была измениться с моего времени, это точно. Конечно, ты знаешь истории, которые рассказывали о ней... Она была не лучше, чем следовало бы, дорогая, это точно... и...»

Сьюзи. — «Ну, теперь она образец благочестия».

Дженни. — «О! довольно об этом. Давай поговорим о чем-нибудь другом... Послушай, когда ты сюда прибыла?»

Сьюзи. — «Вчера утром, в двадцать минут девятого. Все кажется мне таким странным... этот покой... но что я не могу понять, так это видеть негров, китайцев, дикарей; как же их здесь много!... те, кого наши миссионеры обратили, я полагаю. Какое благословенное дело, наши зарубежные миссии! Только мне кажется, что все эти обращенные должны иметь место... как бы мне объяснить... отведенное для них. По правде говоря, я ожидала, что к нашей славной нации будут относиться с гораздо большим вниманием, чем кажется».

Дженни. — «Да, разве это не странно? Я совсем не могу этого понять».

Сьюзи. — «Поверишь ли, мне пришлось ждать два смертных часа у ворот вчера утром, и, когда наконец подошла моя очередь, святой Петр даже не встал, чтобы поприветствовать меня... и сказать мне пару комплиментов?... Это было бы просто вежливо, я уверена; ибо, в конце концов, где был бы Рай без нас? Кто провозглашает славу Божью на четырех концах вселенной, я хотела бы знать?»

Дженни. — «Да, действительно; кто, если не мы? Уверяю тебя, я очень разочарована. Где реализация всех обещаний, которые наш дорогой священник давал нам?... Царство небесное — это наследство Англии; мы избранные Господом... и я не знаю, что еще... Похоже, что сюда может попасть кто угодно... Это очень смешанная публика, мягко говоря. С нами обращаются так же, как с кем угодно... буквально, если бы я не сидела между кардиналом и зулусом на концерте Серафимов вчера вечером!»

Сьюзи. — «Неужели это возможно?»

Дженни. — «Это факт... меня даже уверяли... но я никогда не поверю, пока не увижу... что там были... Но посмотри, как все толпятся к главным входным воротам... кто мог прибыть?»

Действительно, шум труб, тамбуринов, корнетов, концертин, ужасный гам только что ворвался в уши избранных, которые бросились к воротам, чтобы узнать значение этих звуков, столь странных в этих краях покоя и гармонии. Посреди толпы новоприбывших была видна женщина, размахивающая зонтиком, жестикулирующая, кричащая и, по-видимому, находящаяся в состоянии великого негодования. Святой Петр только что проложил себе путь сквозь взволнованную толпу.

Святой Петр. — «Дети мои, успокойтесь, я прошу. А вы, мадам, входите спокойно, пожалуйста; мы не допускаем здесь такого шума. Что вам нужно?»

Миссис Буль. — «Ну, никогда такого не видела! вы, кажется, берете очень высокий тон со мной, мне кажется; кто вы такой, чтобы говорить со мной так?»

Святой Петр. — «Я святой Петр; а вы?»

Миссис Б. — «Действительно! и что с того, что вы святой Петр? Вы думаете, что здесь все будет по-вашему? Вы знаете, что я фельдмаршал Армии спасения?»

Святой Петр. — «Мадам; не так громко, прошу».

Миссис Б. — «Шесть тысяч солдат под моим командованием. Посмотрим, будут ли со мной обращаться как попало. Подумать только! Прекрасный прием для такой женщины, как я!»

Святой Петр. — «Вы выслушаете меня хоть минуту?»

Миссис Б. — «Автор «Военного клича», официальной газеты избранных... миллион экземпляров печатается каждую неделю... триста тысяч фунтов выручки... первоначальный изобретатель помады и зубной пасты «кровь и огонь»... адмирал Флота спасения».

Святой Петр. — «Можете ли вы уделить минуту, чтобы я мог вставить...»

Миссис Б. — «Казармы по всей Англии... союзники по всему миру».

Святой Петр. — «Позволите ли вы мне...»

Миссис Б. — «Легко видеть, что здесь никто не читает газет, иначе вы все знали бы, кто я. Кто я, в самом деле! (поворачиваясь к своей свите). Вы когда-нибудь слышали такое? Кто я?»

Святой Петр. — «Но, еще раз, мадам...»

Миссис Б. — «Подождите минуту, я просто представлю вас моему штабу... вы увидите, кто я... кто мы... Салли, поговори с джентльменом».

Святой Петр. — «Но у меня нет времени слушать...»

Счастливая Салли. — «Я американская тамбуринистка... Я спасаю души под бой тамбурина».

Мэри Энн. — «Я капитан 4-го отряда... позвольте мне сыграть вам гимн собственного сочинения» (берет свой корнет).

Бетси. — «Я солистка казарм Клэптон; позвольте мне спеть вам что-нибудь».

Святой Петр. — «Мои добрые люди, вы принимаете эти священные края за ярмарку на Троицу? Боже мой! кто посылает мне всех этих людей сюда? Вы закончите в этот момент; это ужасно!»

Миссис Б. — «А теперь освободите место для моих последователей, и пусть нас проводят в Зал Серафимов...»

Святой Петр. — «Мои достойные друзья, я готов простить вас. Вы сели не на тот поезд: ваши билеты в Бедлам... Имейте любезность удалиться».

Миссис Б. — «Удалиться! Ах! если бы Генерал был здесь, с нами бы так не обращались. Мы требуем, чтобы вы показали нам места, которые зарезервированы для нас».

Святой Петр. — «Я вас не знаю».

Сьюзи. — «Я играю на тромбоне Аллилуйя».

Святой Петр. — «Опять они за свое! Ступайте в Иерихон со своим тромбоном Аллилуйя, своими тамбуринами, своим фельдмаршалом, своими капитанами и солдатами крови и огня... Эти англичане сведут меня с ума... Еще раз, вы будете двигаться дальше? Вы же видите, что создаете препятствие, позади вас есть избранные, которые не могут пройти... Честное слово, эти англичане смотрят на Рай как на британское владение. (Вдруг слышится самая сладкая музыка; звук арф становится все более слышимым.) Друзья мои, имейте любезность постоять несколько минут в почтительной позе, пока проходят эти блаженные». (Двенадцать серафимов, сияющих светом, продвигаются вперед, предваряемые лютнями и арфами; они улыбаются, проходя перед святым Петром; они продолжают свой путь.)

Миссис Б. — «Кто эти блаженные, такие ослепительные светом?»

Святой Петр. — «Это шестикрылые серафимы первой иерархии, которые находятся здесь почти пятьсот лет; и я могу воспользоваться случаем, чтобы сказать вам, что они никогда не доставляли мне ни малейших хлопот. Кроткие, мирные...»

Миссис Б. — «Но кем они были на земле? К какой секте они принадлежали?»

Святой Петр. — «Это инки, из древней империи Перу».

Миссис Б. — «Что! дикари! люди, которые носят кольца в носу! Ну, я никогда не думала, что меня так оскорбят».

Святой Петр. — «Более добродетельного народа никогда не существовало на земле, мадам; именно добродетель, воплощенную в жизнь, мы вознаграждаем здесь, а не красиво звучащие теории. В наших глазах тот, кто дал каплю воды и кусок хлеба бедному ближнему, более достоин, чем тот, кто открыл новое толкование Священного Писания. Тот, кто совершил доброе дело без хвастовства, стоит здесь выше, чем тот, кто трубил в трубы и ходил провозглашать свою добродетель на улицах и в храмах. Но я только зря потратил бы время, если бы попытался объяснить эти вещи, которые, кажется, не в вашем духе. Считайте себя очень счастливыми, что вас не выставили за дверь с вашими трубами, барабанами и всеми вашими шумными и воинственными атрибутами... и я попрошу вас пройти в сады, чтобы отдохнуть после вашего путешествия и поразмыслить о снисходительности...»

Миссис Б. — «Ну, это кульминация! Проповедь мне...! (своим спутникам): Пойдемте, друзья мои; и мы должны набраться терпения, я полагаю. Генерал не может не быть здесь очень скоро. Мы тогда сформируем комитет и созовем огромное собрание всех англичан, которые здесь есть... мы посмотрим, нельзя ли передать ключи от Рая в лучшие руки. (Святому Петру): До свидания, святой Петр, мы еще встретимся».

Пока эта маленькая сцена происходила у входа в Рай, двое наших старых знакомых только что встретились в углу одной из самых красивых рощ в царстве избранных.

Миссис Гудман. — «Мой дорогой Барти! Это ты, наконец-то!»

Преподобный Б. Гудман. — «Ах! любовь моя, ты здесь! Как хорошо видеть лицо, которое узнаешь! Иди и посиди со мной немного на этой скамье. (Они садятся.) Сколько же всего ты должна мне рассказать!... Ну?»

Миссис Г. — «Ну?»

Преподобный Б. Г. — «Какое разочарование, а!»

Миссис Г. — «Если бы мы только знали!»

Преподобный Б. Г. — «Если бы мы могли послать вестника вниз, чтобы сказать всем этим достойным людям!»

Миссис Г. — «Ну! а как насчет твоей теории о десяти найденных коленах? Слушая тебя, мой бедный Барти, здесь не должно было остаться места ни для кого, кроме нас самих...»

Преподобный Б. Г. — «Я совсем не могу этого понять; это сбивает меня с толку. Только представь, дорогая, я прибыл сюда на прошлой неделе в компании епископа. У ворот святой Петр спросил нас о наших именах и квалификации. Я, конечно, недолго перечислял свои; затем выступает епископ, в своих лучших тонах, и говорит: «Джон Томас, лорд-епископ...» «Епископ!» — отвечает святой Петр, — «ну... неважно, вы можете войти все равно». Ну, что ты думаешь об этом «все равно»?»

Миссис Г. — «Наглость в высшей степени. Ах! дорогой мой, это еще ничего... С тех пор как я здесь, я постоянно испытываю унижения; мои нервы раздражаются каждый момент от того, что я вижу и слышу — остается надеяться, что я привыкну к этому — но это очень тяжело... Повернись в эту сторону».

Преподобный Б. Г. — «Зачем?»

Миссис Г. — «Не смотри, я тебе говорю; там проходят Уотсоны; я не хочу с ними разговаривать... Подумать только, что они здесь! Я уверена, я всегда думала, что они будут гореть!... купаются в богатстве, и все же кладут трехпенсовики в ящик для пожертвований!... и отказываются подписываться на фонд восстановления старого шпиля. Они попали сюда дешево, это точно!... Легко говорить, но лучший способ доказать свой интерес к доброму делу — это залезть в свой карман... Ах! здесь видишь странные вещи... Надеюсь, ты собираешься выступить на собрании, дорогой Барти?»

Преподобный Б. Г. — Какое собрание, любовь моя?

Миссис Г. — Какое собрание? Ах! мой бедный дорогой, ты что, ничего об этом не знаешь? Право, можно подумать, что ты только что свалился с луны... Как это на тебя похоже!... Увы! всё та же апатия; ты ни капельки не изменился. Но, слава богу, здесь есть энергичные люди, которые принимают близко к сердцу обиды своих соотечественников... мы будем протестовать против равнодушия, с которым сталкиваемся здесь повсюду. Мы привлечем внимание ко всему, что сделали на земле, будем отстаивать свои права и составим петицию.

Преподобный Б. Г. — Полагаю, ты входишь в организационный комитет?

Миссис Г. — Я предоставила всю свою энергию в распоряжение комитета. С тех пор как я здесь, я жаждала посвятить свои слабые силы восстановлению наших прав на нераздельное наследие высшей обители в царстве блаженных... Святой Петр, который, должна сказать, очень любезен, любезно согласился председательствовать... У меня было столько дел.

Преподобный Б. Г. — В качестве секретаря?

Миссис Г. — Именно так: роль секретаря-организатора — это то, к чему у меня всегда была большая склонность, как ты знаешь... в моем возрасте не меняются. Видишь всех тех людей, направляющихся к апельсиновым садам? Именно там должно состояться собрание... Вон Уотсоны возвращаются этой дорогой; ...они явно идут на собрание. Что ж, могу сказать лишь одно: у них должно хватить наглости, чтобы пойти и протестовать... впрочем!... Смотри! они нас заметили... Давай встанем... теперь их уже не избежать.

Миссис Уотсон. — Ах! это наш дорогой викарий! дорогая миссис Гудман, какое счастье! наконец-то, благодаря инициативе ревностных соотечественников, мы представим наши жалобы суду справедливости... Через час собрание начинается... Прогуляемся вместе?

Миссис Г. — С удовольствием.

Миссис У. — По дороге мы сможем поговорить о старых временах и о друзьях, которых мы оставили в нашем милом городке... Ах! миссис Гудман, они и не подозревают, что мы делаем от их имени.

Миссис Г. — (В сторону мужу) — Какая наглость! «мы», надо же!

(Группа, за которой теперь следует огромная толпа, направляется к апельсиновым садам.)

ВЕЛИКАЯ ДЕМОНСТРАЦИЯ. СОБРАНИЕ ВОЗМУЩЕННЫХ.

Святой Петр занял председательское место ровно в восемь часов. В нескольких изящных и прочувствованных словах он объяснил цель собрания, а затем попросил секретаря зачитать аудитории протокол последнего заседания организационного комитета.

Миссис Г. — (Эта дама при появлении была встречена тремя раундами аплодисментов.) — Блаженный Святой, дамы и господа. На своем последнем заседании временный организационный комитет пришел к следующему решению: «Поскольку с незапамятных времен те из избранных, кто имеет британское происхождение, приносили бесплодные жалобы по поводу обращения, с которым они сталкиваются в Раю, комитет постановляет провести собрание вышеупомянутых избранных, чтобы рассмотреть наилучшие способы положить конец столь прискорбному положению дел, положению, которое грозит нарушить гармонию этих блаженных сфер».

Председатель. — Я приглашаю мисс Эввинс выступить перед собранием.

Мисс Эввинс. — Против того факта, что здесь, по-видимому, правят все нации, мы ничего не имеем. То, что божественное милосердие должно охватывать даже самые нерелигиозные народы, мы можем понять и склоняемся перед таким решением; но когда мы видим людей, которые были обращены нашими собственными платными миссионерами, например, занимающими здесь места выше наших и к которым относятся с уважением, не оказываемым нам самим, мы считаем своим долгом протестовать против такого положения вещей. Если каждый должен быть вознагражден по своим делам, мы, безусловно, не получаем причитающегося нам. Мы могли бы с таким же успехом быть просто зулусами.

Зулус. — Мои предки, это правда, практиковали добродетель; но я могу заверить достопочтенного оратора, что с тех пор, как мы познакомились с англичанами, мы стали не намного лучше их.

Несколько голосов. — Выгнать его! (Зулуса хватают и выставляют вон.)

Мисс Эввинс. — Именно убеждением, а не насильственными средствами мы хотим добиться удовлетворения наших жалоб...

Миссис Б. — Я прошу позволить мне сказать несколько слов.

Мисс Э. — Мы составили петицию по этому поводу, которую попросим вас подписать и которая сформулирована следующим образом: «Принимая во внимание, что британская нация является самой добродетельной на земле и что она одна подает пример миру своим благочестием, своими религиозными изысканиями, своими религиозными ассоциациями, своим уважением к малым народам, своим рыцарством по отношению к угнетенным народам, своим презрением к грязной наживе, своей трезвостью и другими не менее добродетельными качествами; нижеподписавшиеся члены великой и славной британской семьи смиренно просят, чтобы такая добродетель получила заслуженную награду».

Преподобный Б. Гудман. — Я хотел бы предложить поправку, или, скорее, предложить изменение в формулировке петиции, которую мы только что услышали.

Председатель. — Преподобный мистер Гудман предложит поправку.

Миссис Б. — Я просила слова до преподобного джентльмена.

Председатель. — Мы выслушаем вас после.

Миссис Б. — Я хочу говорить сейчас же...

Председатель. — Я говорю вам, что...

Миссис Б. — Я протестую. Это позор!

Председатель. — Но я говорю вам, вы будете...

Миссис Б. — Я все равно буду говорить. Вы совершаете большую ошибку, если думаете, что мне можно закрыть рот таким образом. Я могу сказать вам всем, что убеждением мы ничего не добьемся. Здесь, так же как и в мире, который мы покинули, своих целей добиваются решительными мерами и угрозами.

Председатель. — Вы уже проявили неуважение к моей власти. Если вы будете использовать угрозы, я откажу вам в праве выступать дальше...

Миссис Б. — Это мошенничество!

Председатель (вставая). — Возьмите назад слово «мошенничество». Вы воображаете, что находитесь в Севен-Дайлс?

Миссис Б. — Я ничего не возьму назад. Если через неделю меня не посадят на трон, сияющий светом, я стану невыносимой: я сломаю парковые ограды, вырву цветы, растопчу клумбы и переверну все вверх дном... Я заставлю вас потрудиться, обещаю. Я только что пришла... Я устрою свое собственное собрание, чуть погодя...

Председатель. — Я приказываю удалить нарушительницу. (После ожесточенной борьбы, в которой дама, похожая на ангела-истребителя, наносит удары направо и налево, ее не без труда выставляют вон.)

Председатель. — Теперь, когда порядок восстановлен, я приглашаю преподобного мистера Гудмана выступить перед собранием.

Преподобный Б. Г. — Вместо слов «Принимая во внимание, что британская нация является самой добродетельной на земле», я предлагаю заменить их следующими: «Принимая во внимание, что британская нация есть не что иное, как потерянные десять колен дома Израилева, святой народ, избранный Господом». Дамы и господа, я глубоко убежден, что...

Голос (прерывая). — Но, поскольку Господь правит в этих сферах, не было бы гораздо проще спросить Его, действительно ли мы являемся, как заявляет преподобный джентльмен, Его избранным народом? Мне кажется, что, приняв такой подход, можно было бы сэкономить много времени и сил.

Несколько голосов. — Поставить поправку на голосование.

Поправка принимается почти единогласно.

Председатель объявляет, что тридцать миллионов четыреста девяносто пять тысяч девятьсот шестьдесят четыре человека выразили желание выступить на собрании с целью перечисления различных добродетелей британского народа в целом и заслуг каждого в частности. Но, видя, что час поздний и что, кроме того, петиция согласована, он предлагает объявить собрание закрытым.

После единогласного голосования с выражением благодарности Председателю за любезность, с которой он согласился с пожеланиями Комитета, и за доброту, с которой он пообещал рассмотреть петицию, собрание закончилось без четверти двенадцать.

XXI. Джон Буль и его остров: Постскриптум.

Пауперизм уже некоторое время является вопросом дня в Англии, жгучим вопросом, как говорят здесь. Джон строит теории.

Теории! бывало, восклицал он, британская нация может позволить себе смеяться над теориями. Это замечание консерватор, обладавший большими претензиями, чем дальновидностью, сделал однажды в присутствии Томаса Карлейля.

«Мой дорогой сэр, — ответил апостол силы в Англии, — французская знать сто лет назад говорила, что может позволить себе смеяться над теориями. Затем пришел человек и написал книгу под названием «Общественный договор». Человека звали Жан-Жак Руссо, и его книга была теорией, и ничем, кроме теории. Дворяне могли смеяться над его теорией; но их кожа пошла на переплет второго издания его книги».

Да, Джон, мой друг, ты совершенно прав, строя теории: давно пора. Но не забывай претворять их в жизнь: открывай свои музеи и картинные галереи по воскресеньям и закрой несколько пивных; не довольствуйся тем, что посылаешь миссионеров к своим беднякам, чтобы сказать им, что они, как и ты, могут однажды поселиться в обителях блаженных; дай им вкусить немного сладостей этой жизни, развлеки их, помоги им стряхнуть одурманивающее влияние спиртного; учи их мало-помалу тому, что ты не собираешься содержать их в праздности и пьянстве, и что работные дома и другие приюты для старости созданы не для того, чтобы поощрять их быть беспечными и не думать о завтрашнем дне. Постарайся сделать из них мыслящих людей; сейчас они лишь рабы. К несчастью для тебя, все эти люди умеют читать. Остерегайся того дня, когда они протрезвеют. Береги свою шкуру: не исключено, что предстоит еще немало переплетов.

[10] См. Приложение (d).

«На четырех углах Трафальгарской площади, лондонской площади Согласия, можно увидеть четыре пьедестала. Три увенчаны статуями, четвертый ждет» [11].

[11] John Bull et son Ile, стр. 85.

Он ждет до сих пор.

Если Англии не хватает героев, пусть установит генерала Бута на четвертый пьедестал; но ради добра и симметрии, пусть поставит на него хоть кого-нибудь.

Статуя королевы Анны, стоящая перед собором Святого Павла, в самом сердце Сити, уже пять или шесть лет нуждается в носе. За шиллинг можно было бы снабдить ее красавцем. Но нет; толстые олдермены Бифстекополиса, которые обедают по три-четыре гинеи с носа и недавно потратили двенадцать тысяч фунтов на нелепый и отвратительный памятник, стоящий у входа в часть Лондона, находящуюся под их юрисдикцией, отказывают в носе монархине, в чье правление жил великий Мальборо, герой Бленхейма и Мальплаке. И все же никто не может сомневаться, что нос был бы очень полезен бедняжке, заброшенной Джоном Булем и водруженной там, в одном из самых продуваемых всеми ветрами мест Лондона.

«Один из крупнейших чайных домов не стесняется публиковать следующее объявление на всех общественных дорогах и железнодорожных станциях Англии: — «Мы продаем по три шиллинга за фунт тот же чай, который поставляем герцогам, маркизам, графам, баронам и джентри страны». Бедные виконты остались в стороне: это прискорбное упущение» [12].

[12] John Bull et son Ile, стр. 61.

Упущение было исправлено; я поздравляю как виконтов, так и фирму. Кто говорит, что книги бесполезны? Ведь добавили принцев и епископов. Если бы только Ее Величество была так любезна, что попробовала бы чай Купер Купера!

«В тот день, когда Палата лордов отвергнет какую-либо важную меру, принятую либералами, она нанесет себе смертельный удар» [13].

[13] Там же, стр. 242.

Операция проводится, Палата только что отвергла Билль о франшизе мистера Гладстона. Если она и не нанесла себе смертельный удар, то была на волосок от этого!

Как плохо вдохновлены лорды, ища ссоры с Джоном Булем, который не желает им никакого зла! Если бы я был пэром этого королевства, думаю, я мог бы стать самым любезным и покорным существом в мире. Я бы снова сказал Джону: «Послушай, мой дорогой, ты ведь знаешь, что Палата лордов удобна в одном отношении, потому что избавляет тебя от хлопот с проведением двух выборов. Я всегда буду стараться быть приятным. У меня сорок или пятьдесят тысяч в год, и если ты думаешь, что я собираюсь злиться на что-то, что может сделать Палата общин, ну, ты глубоко ошибаешься. Я знаю, что я пятое колесо в государственной карете, но ты слишком джентльмен, чтобы напоминать мне об этом, если я не дам тебе почувствовать, что пятое колесо иногда может сыграть роль палки в колесах. Я последую доброму примеру, поданному Королевой: когда тебе нужны либералы, они у тебя будут; когда тебе нужны консерваторы, они у тебя будут. Ты, со своей стороны, должен продолжать уважать меня и называть меня «благородным лордом» так же усердно, как и всегда; я буду, как и прежде, иметь преимущество перед интеллектом и богатством; я буду покровительствовать литературе и искусству, раздавая среди своих соотечественников — за вознаграждение — ценные библиотеки и художественные сокровища, оставленные мне чрезмерно консервативными предками, и защищать драму, содержа больше актрис, чем когда-либо. Конечно, старый друг, мы должны суметь поладить друг с другом».

Если Палата лордов падет, у нее будет утешение знать, что ее гибель была вызвана ее самыми ярыми друзьями, а не врагами. Впрочем, правительство или конституция обычно погибают от рук своих друзей до крайности.

Я также сказал: «Две великие политические партии примерно равны по силе... Ирландская партия, однако, с каждым днем становится все более национальной, и правительству, возможно, вскоре придется серьезно с ней считаться» [14].

[14] John Bull et son Ile, стр. 243.

Провал египетской кампании значительно уменьшил популярность Либеральной партии, и более чем вероятно, что если она одержит победу на следующих выборах, ее большинство в Парламенте сократится примерно до двадцати. Сторонников ирландской автономии сорок: поэтому кажется довольно ясным, что мистер Парнелл, глава ирландской партии гомруля, вскоре станет вице-королем Англии. Другу Джону придется выбирать между двумя довольно горькими пилюлями: предоставить Ирландии независимость или завоевать Сестринский остров силой оружия. Перспектива не блестящая.

КОНЕЦ

ПРИЛОЖЕНИЕ.

(А.) — В Дублинском комиссионном суде, перед судьей Лоусоном, в субботу, 7 июня 1884 года, Брайан Деннис Моллой, жалкого вида мужчина 45 лет, сын мирового судьи графства Мейо, который после смерти отца получит право на 1000 фунтов стерлингов в год, был обвинен в двоеженстве. Заключенный был женат пять раз, причем последним человеком, с которым он прошел церемонию, была его собственная двоюродная сестра, леди около 40 лет, мисс Робертина Грин, имеющая доход в 400 фунтов стерлингов в год. Против заключенного было выдвинуто только одно формальное обвинение. Несколько его жен присутствовали в суде, и по отношению к ним он принял самое забавное выражение лица, притворяясь, что испытывает к ним привязанность, громко вздыхая, когда узнавал их. Он сказал: «Милорд, можно мне сесть? Я чувствую себя очень слабым; я не могу стоять; я был в тюрьме последние два месяца». Это разрешение было дано. Стивен Кертис, барристер, выступил в защиту обвиняемого. — Мистер Маккэффри, помощник клерка Короны, затем зачитал обвинительное заключение против заключенного за то, что 16 августа 1871 года в Браунлоу-Хилл, Ливерпуль, он женился на Элизабет Мэри Клэнси, в то время как его законная жена Джейн Моллой (урожденная Мюррей) была еще жива. Последняя была в суде — седовласая женщина, которая, казалось, очень остро чувствовала свое положение. Заключенный не признал себя виновным. Мистер Кертис сказал, что сможет сократить дело, так как по существу их защита заключалась в том, что заключенный был невменяем. Он всегда был человеком слабого интеллекта и часто находился в состоянии опасного безумия, четыре раза побывав в сумасшедших домах, как в этой стране, так и на Континенте. Заключенный принадлежал к самой респектабельной семье, среди которых были случаи безумия [15]. — Доктор Бэнкс был допрошен и показал, что был врачом семьи заключенного в течение ряда лет. Он отказался отвечать относительно других членов семьи; но относительно обвиняемого он сказал, что одно время тот страдал симптомами безумия и был помещен в частный сумасшедший дом. Он также понимал, что тот был заключен в двух сумасшедших домах в Брюгге и что недавно сбежал из одного из них. — Судья Лоусон: Что вы думаете о его уме сейчас? Свидетель: Я думаю, он слабоумный. Он очень слабого ума. — Мистер Кертис: Считаете ли вы, что он способен отличить добро от зла? — Свидетель: Конечно, нет, что касается его супружеских союзов (смех). — Сержант О’Брайан: — О, мы верим, что человек невменяем; но я никогда не слышал о более пленительном характере (смех). Не менее четырех дам поддались его победному влиянию. Здесь мисс Грин, которая во время разбирательства внимательно читала газету, подняла глаза и улыбнулась, в то время как другая дама, мисс Кэссиди, рассмеялась вслух. — Судья Лоусон: На вкус и цвет товарищей нет (смех). — Сержант О’Брайан: Вы знаете, милорд, когда мужчины страдают, женщины — ангелы-хранители (смех). — Судья Лоусон приказал присяжным признать, что заключенный невменяем. — Заключенный был признан виновным по предъявленному обвинению, и после вынесения вердикта присяжные установили, что заключенный был невменяем в то время, когда он проходил церемонию бракосочетания. Затем было приказано содержать его в сумасшедшем доме во время удовольствия Его Превосходительства Лорда-лейтенанта. — Покидая скамью подсудимых, Моллой, который сам выглядел воплощением несчастья, улыбнулся каждой из женщин. — Чрезвычайная перепалка произошла между двумя «женами» Моллоя в перерыве, когда суд был на обеде. Когда заключенного отправили в камеры, мисс Робертина Грин, последняя из дам, сменивших фамилию на Моллой, попросила разрешения поговорить со своим «мужем», но в просьбе было отказано. Мисс Клэнси, другая дама, была с аналогичной миссией, и с таким же неуспехом. Она стояла снаружи камеры, рядом с мисс Грин, когда последняя повернулась и обрушила на нее поток брани. Она сказала, что большая часть одежды мисс Клэнси принадлежит ей (мисс Грин). Мисс Клэнси, добродушного вида девушка, лишь улыбнулась этому заявлению, несколько ее друзей присоединились к смеху.

[15] Без сомнения, человек, который женится пять раз, сумасшедший; но из-за комической легкости, с которой в Англии можно заключить брак, такие скандальные сцены никогда бы не произошли.

(Назад к тексту)

(В.) — Палата общин (1884). Нападения на женщин.

Мистер Макфарлейн спросил Государственного секретаря внутренних дел, было ли обращено его внимание на дело, рассматривавшееся в полицейском суде Темзы, в котором человек по имени Джозеф Деннис был признан виновным в нападении на Нору Дрисколл путем удара ее в правый глаз и сбивания с ног. Находясь на земле, он поднял ее голову за волосы и ударил ее о тротуар, а затем пнул ее в левый бок. Она потеряла сознание и была обнаружена в таком состоянии полицейским. В больнице Поплар было установлено, что два ее ребра были сломаны. Мистер Сондерс оштрафовал заключенного на десять шиллингов и десять шиллингов компенсации; и спросил, не предлагает ли он внести поправки в закон, касающийся жестоких нападений.

Сэр У. Харкорт. — Я не знаю, есть ли какой-либо изъян в законе. Судьи и магистраты имеют право выносить суровые приговоры в случаях жестоких нападений, но, конечно, они не обязаны делать это, если обстоятельства не требуют; и у меня нет полномочий отменять их усмотрение, говоря, что магистраты или судьи должны выносить более высокие приговоры, чем они считают нужным.

Мистер Макфарлейн уведомил, что когда Билль достопочтенного члена от Глазго (мистера Андерсона) о предотвращении жестокого обращения с животными поступит в Комитет, он предложит включить женщин в график (смех).

(Назад к тексту)

(С.) — На случай, если покажется невероятным, что англичанин может произнести молитву перед тем, как выпить стакан грога, я привожу следующий анекдот, в правдивости которого я ручаюсь.

Мой друг-священник, викарий прихода ——, и бывший профессор математики в одном из великих английских военных колледжей, однажды вечером пил стакан виски с водой с пресвитерианским священником. Прежде чем поднести стакан к губам, последний предложил своему спутнику, чтобы один из них прочитал молитву.

«Не над виски с водой, мой друг, это был бы фарс», — ответил викарий.

—— «Мой приход устыдился бы меня, если бы я выпил стакан виски, не прочитав сначала молитву», — сказал пресвитерианин.

—— «А теперь посмотри, как различаются приходы», — сказал другой; «мой устыдился бы меня, если бы я прочитал молитву над стаканом тодди».

Еще один анекдот, пока я на тему произнесения молитв. Этот — старый английский ветеран.

Евангелический пастор и квакер сидели за столом вместе в столовой отеля. Евангелист, увидев шанс проявить свое благочестие, сказал квакеру: «Не лучше ли нам прочитать молитву?»

—— «Друг», — ответил квакер, — «если хочешь, мы можем помолчать несколько мгновений».

Помолчать несколько мгновений! это не совсем в духе евангелиста; он не любит прятать свет своего благочестия под спудом.

(Назад к тексту)

(D.) — Полицейский суд Саутуарка. (8 августа 1884 г.)

Респектабельного вида рабочий обратился к Его Чести при следующих обстоятельствах. Он сказал, что работал с рядом других людей на пристани в районе Тули-стрит, и по окончании работы им заплатили, и им дали два билета на пиво, которое можно получить в пивной в окрестностях. Он потребовал свою полную заработную плату, так как не хотел идти в пивную; но мастер отказался дать ему деньги. Он хотел узнать, является ли это законной сделкой. — Мистер Бридж спросил его, платили ли им в пивной. — Заявитель ответил отрицательно. Им платили в офисе. — Мистер Бридж спросил, отказывается ли трактирщик давать им деньги за их билеты. — Заявитель ответил, что клерк сказал им, что билеты на пиво. Они были выписаны на определенную пивную. — Мистер Бридж посоветовал им пойти к владельцу работ и потребовать деньги. — Заявитель сказал, что они так и сделали, и мастер отказался платить; он сказал им, что они должны оставить билеты. Он считал это большим бременем для трезвых рабочих, что они вынуждены принимать пивные билеты в качестве заработной платы. — Мистер Бридж тоже так подумал и сказал ему, что он может получить повестки против мастера и трактирщика, но не может обещать ему успеха, так как у него есть сомнения относительно толкования Акта Парламента [16].

[16] Во время сбора урожая фермерам по-прежнему законно заставлять своих рабочих выпивать часть своей заработной платы.

(Назад к тексту)

МНЕНИЯ ПРЕССЫ О «Джон Буль и его остров». (ПЯТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ ТЫСЯЧА.)

PALL MALL GAZETTE.

«Умная, бойкая французская книга; * * * * * * * должна иметь еще лучший успех в Англии, чем по ту сторону Ла-Манша».

JOURNAL DES DEBATS.

«Столь личная и столь замечательная книга не может не иметь огромного успеха».

SATURDAY REVIEW.

«Тон этой решительно умной и забавной книги приятен».

FRANKFURTER ZEITUNG.

«Самая забавная книга».

LE TELEGRAPHE.

«Ничего столь яркого и решительного не было написано со времен «Заметок об Англии» М. Тэна».

AMERICAN BOOKSELLER.

«* * * * * * произвела весь тот фурор, который ей предсказывали. * * * * показывает удивительное знание английской жизни и нравов».

DAILY NEWS.

«* * * схвачено с натуры».

LE VOLTAIRE.

«* * * * * * — книга сезона, событие дня».

REVUE POLITIQUE ET LITTERAIRE.

«Легкая, веселая, милая, искрящаяся и занимательная».

LE GENEVOIS.

«Истинное видение Джона Буля».

LE CLAIRON.

«Этот том самый веселый и живописный».

LITERARY WORLD.

«Том, однажды взятый в руки, нелегко отложить».

PUNCH.

«Отличная книга».

ВЫДЕРЖКИ ИЗ Книжного списка Field & Tuer. THE LEADENHALL PRESS, E.C.

«Гораздо более пикантная и забавная, чем «Джон Буль и его остров», к которой она является книгой-компаньоном».

Джон Буль и его женщины. Автор Макс О’Релль, автор «Джона Буля и его острова». Первое издание, двадцать пять тысяч. ЛОНДОН: Field & Tuer, The Leadenhall Press, E.C.

[Желтые обложки, два шиллинга шесть пенсов; в переплете, три шиллинга шесть пенсов.

«Самая забавная: Джон Буль схвачен с натуры».

Джон Буль и его остров. Переведено с французского автором, Максом О’Реллем. Пятидесятая тысяча. КНИГА. ВСЕ книготорговцы. ЛОНДОН: Field & Tuer, The Leadenhall Press, E.C.

[Желтые обложки, два шиллинга шесть пенсов; в переплете, три шиллинга шесть пенсов.

«Восхитит каждого добровольца».

Любитель Аткинс: Опыт добровольца, рассказанный в письмах рядового Сэмюэля Бэгшоу своей матери. Иллюстрировано множеством умных силуэтов. ЛОНДОН: Field & Tuer, The Leadenhall Press, E.C.

[Один шиллинг.

«Первая из ценной серии исторических спортивных книг».

Футбол: Его история за пять столетий. (Историческая спортивная серия, № 1.) Монтегю Ширман и Джеймс Э. Винсент. ЛОНДОН: Field & Tuer, The Leadenhall Press, E.C.

[Один шиллинг.

Дешевое и переработанное издание.

Пирамиды и храмы Гизы. У. М. Флиндерс Петри. Содержит отчет о раскопках и исследованиях, проведенных в Гизе в 1880-1-2 гг.; с применением результатов к различным современным теориям о пирамидах. (Иллюстрировано.) ЛОНДОН: Field & Tuer, The Leadenhall Press, E.C.

[Шесть шиллингов.

Дешевое и переработанное издание в одном томе.

Бартолоцци и его работы. (Посвящено с разрешения Ее Величеству Королеве), Биографические, анекдотические и описательные. Эндрю У. Тьюер. ЛОНДОН: Field & Tuer, The Leadenhall Press, E.C.

Древесные сплетни. Фрэнсис Джордж Хит. ЛОНДОН: Field & Tuer, The Leadenhall Press. E.C.

[Три шиллинга шесть пенсов.

«Сборник предложений, каждое из которых само по себе является ценной проповедью».

Проповеди в предложениях: Избранные отрывки из проповедей Ральфа Браунрига, епископа Эксетерского. Преподобный А. А. Томс, магистр искусств. ЛОНДОН: Field & Tuer, The Leadenhall Press, E.C.

[Полкроны.

«Должно быть прочитано литературными претендентами». — Graphie.

Руководство Джона Олдкасла для литературных начинающих. ЛОНДОН: Field & Tuer, The Leadenhall Press, E.C.

[Один шиллинг.

Пристойно и по порядку: Несколько советов по исполнению порядков утренних и вечерних молитв, с кратким замечанием об ошибках, которые сейчас часто встречаются. Священником. ЛОНДОН: Field & Tuer, The Leadenhall Press, E.C.

[Один шиллинг.

«Мучительно смешно». — The World.

Английский, как он есть: или шутка в трезвой серьезности: Девятое издание. ЛОНДОН: Field & Tuer, The Leadenhall Press, E.C.

[Один шиллинг.

«Восхитительно юмористично». — Detroit Free Press.

Английский, как он есть: или шутка в трезвой серьезности. «Вторая часть». (новый материал.) ЛОНДОН: Field & Tuer, The Leadenhall Press, E.C.

[Один шиллинг.

Среди шанов. Арчибальд Росс Колкухун, A.M.I.C.E., F.R.G.S., автор «Через Хризе». С более чем пятьюдесятью полностраничными иллюстрациями. ЛОНДОН: Field & Tuer, The Leadenhall Press, E.C.

[В подготовке, двадцать один шиллинг.

«Обладает счастливым очарованием». — Daily Chronicle.

Разумные опасения и обнадеживающие намеки: Статьи, призванные привлечь внимание к природе современного неверия и ответить на некоторые из его фундаментальных предположений. Преподобный Генри Футман, магистр искусств. ЛОНДОН: Field & Tuer, The Leadenhall Press, E.C.

[Один шиллинг.

«Угощение». — Sportsman.

Рождественские развлечения, иллюстрированные множеством забавных гравюр — перепечатка очень забавного и редкого издания 1740 года, оригинальный экземпляр которого сейчас стоил бы более чем вдвое больше своего веса в золоте. ЛОНДОН: Field & Tuer, The Leadenhall Press, E.C.

[Шесть пенсов.

«Полна важной информации». — Pictorial World.

Правда о Тонкине: Специальная корреспонденция The Times. Арчибальд Р. Колкухун, F.R.G.S., и др., автор «Через Хризе» и др. ЛОНДОН: Field & Tuer, The Leadenhall Press, E.C.

[Один шиллинг.

Открытие Китая. Шесть писем, перепечатанных из The Times о текущем состоянии и будущих перспективах Китая. А. Р. Колкухун, ассоциированный член Института гражданских инженеров, F.R.G.S., автор «Через Хризе» и др., специальный корреспондент The Times в Китае. С введением С. Х. Лоуттита. ЛОНДОН: Field & Tuer, The Leadenhall Press, E.C.

[Один шиллинг.

«Странная и захватывающая история, которая имеет достоинство быть правдивой».

Правдивая история Мазепы: Сын Петра Великого: Смена правления. Виконт Э. Мельхиор де Вогюэ. Переведено с французского Джеймсом Миллингтоном. ЛОНДОН: Field & Tuer, The Leadenhall Press, E.C.

[Шесть шиллингов.

«Самый вдумчиво рассмотренный и ценный трактат».

Социализм сегодня. Эмиль де Лавеле. Переведено с французского Годдардом Х. Орпеном. Включая «Социализм в Англии» переводчика. ЛОНДОН: Field & Tuer, The Leadenhall Press, E.C.

[Шесть шиллингов.

«Работа чистосердечного и прямолинейного опытного консерватора самого ярко выраженного типа».

Автобиография Трейси Тернерелли, «Старый консерватор». Запись работы, художественной, литературной и политической, с 1835 по 1884 год. ЛОНДОН: Field & Tuer, The Leadenhall Press, E.C.

[Шесть шиллингов.

«Причудливый образец литературы наших прапрадедушек».

Азбука старой тетушки Эльспы. Придумано и украшено Джозефом Крохоллом. ЛОНДОН: Field & Tuer, The Leadenhall Press, E.C.

[Один шиллинг, или раскрашено полностью два шиллинга шесть пенсов.

«Так же забавно обработано, как и Азбука того же автора».

Правописание старой тетушки Эльспы. Придумано и украшено Джозефом Крохоллом. ЛОНДОН: Field & Tuer, The Leadenhall Press, E.C.

[Один шиллинг, или раскрашено полностью два шиллинга шесть пенсов.

«Пояснительное и любопытно наводящее на размышления руководство».

Чтение мыслей, или современные тайны объяснены: Главы о чтении мыслей, оккультизме, месмеризме и т. д., формирующие ключ к психологическим загадкам дня. Дуглас Блэкберн. ЛОНДОН: Field & Tuer, The Leadenhall Press, E.C.

[Один шиллинг.

“As the brightest of poets have passed away,

Now it’s left between Tennyson and James Gay.”

Поэт Канады: «Всегда ваш, Джеймс Гэй» (из Королевского города Гвелф, Онтарио), поэт-лауреат Канады и мастер всех поэтов. ЛОНДОН: Field & Tuer, The Leadenhall Press, E.C. «Так же забавно, как «Английский, как он есть».

[Один шиллинг.

«Бросьте физику собакам».

«Похудение» на естественных принципах без Бантинга. Джеймс Миллингтон. «О, если бы эта слишком, слишком плотная плоть растаяла». ЛОНДОН: Field & Tuer, The Leadenhall Press, E.C.

[Шесть пенсов.

«Ценное и причудливо красивое дополнение к литературе о старомодных костюмах».

Платья наших бабушек. Миссис Альфред У. Хант. С двадцатью четырьмя раскрашенными вручную иллюстрациями, нарисованными Джорджем Р. Халкеттом. ЛОНДОН: Field & Tuer, The Leadenhall Press, E.C.

ЛОРД БИКОНСФИЛД О КОНСТИТУЦИИ.

«Кто он?» и «Оправдание английской конституции». «Дизраэли Младший». [Граф Биконсфилд, K.G.] Отредактировано с анекдотическим предисловием Фрэнсиса Хитчмана, автора «Общественной жизни графа Биконсфилда» и др. ЛОНДОН: Field & Tuer, The Leadenhall Press, E.C.

[Два шиллинга шесть пенсов.

«Том, которым можно наслаждаться». — Pall Mall Gazette.

Старые друзья с новыми лицами: Украшено подходящими скульптурами Джозефом Крохоллом. Поскольку многие сотни гравюр раскрашены вручную, тираж обязательно ограничен. Таблица содержания: I. — Любовная баллада лорда Бейтмана. II. — Правдивое повествование о явлении миссис Веал. III. — Длинный тюк: Нортумбрийская сказка. IV. — Танцоры с мечами. V. — Джон Каннингем, пасторальный поэт. VI. — Утки и зеленый горошек, или Ньюкаслский наездник: сказка в стихах. VII. — Утки и зеленый горошек: фарс. VIII. — Эндрю Робинсон Стони Боуз, эсквайр. IX. — Сумерки Бухте. ЛОНДОН: Field & Tuer, The Leadenhall Press, E.C.

[В одном толстом томе 4to, двадцать пять шиллингов.

«Старые и молодые одинаково получат удовольствие и радость, перелистывая его восхитительные страницы». — Globe.

Чапбук-гирлянды: Украшено подходящими скульптурами Джозефом Крохоллом. Поскольку многие сотни гравюр раскрашены вручную, тираж обязательно ограничен. Содержание тома: I. — Гирлянда леди из Беркшира. II. — Дети в лесу. III. — Я знаю, что я знаю. IV. — Джемми и Нэнси из Ярмута. V. — Укрощение строптивой. VI. — Синяя шапка для меня. VII. — Джон и Джоан. VIII. — Джордж Барнуэлл. ЛОНДОН: Field & Tuer, The Leadenhall Press, E.C.

[В одном толстом томе 4to, двадцать пять шиллингов.

«Иллюстрации приятные: сонеты нам очень нравятся: переплет новый». — Spectator.

Когда твой день рождения? или год добрых пожеланий. Набор из двенадцати дизайнов Эдвина Дж. Эллиса, с сонетами художника. ЛОНДОН: Field & Tuer, The Leadenhall Press, E.C.

[Двадцать один шиллинг.

«Причудливый маленький томик». — Pall Mall Gazette.

Старейший дневник английского путешествия: Является до сих пор не опубликованным повествованием о паломничестве сэра Ричарда Торкингтона в Иерусалим в 1517 году. Отредактировано У. Дж. Лофти, бакалавром искусств, F.S.A., автором «Истории Лондона» и др. ЛОНДОН: Field & Tuer, The Leadenhall Press, E.C.

[Один шиллинг.

«Интерес тома неисчерпаем». — The Times.

Лондонские крики: С шестью очаровательными детьми, напечатанными прямо со штрихованных пластин в стиле Бартолоцци, и дублированными в красном и коричневом цветах, и около сорока другими иллюстрациями, включая десять юмористических сюжетов Роулендсона в факсимиле, и тонированными; примеры Джорджа Крукшанка, Джозефа Крохолла и др. Текст Эндрю У. Тьюера, автора «Бартолоцци и его работы» и др. ЛОНДОН: Field & Tuer, The Leadenhall Press, E.C.

Одна гинея: оттиски на бумаге большого формата с подписью (всего 250 экземпляров). Две гинеи: оттиски на атласе большого формата с подписью (всего 50 экземпляров). Четыре гинеи.

Двенадцать причудливых, старомодных и прекрасных полностраничных иллюстраций отлично подходят для оформления в отдельные рамки.

«Весьма привлекательный том». — The Times.

«Ушедшие красавицы»: «Избранная серия из десяти портретов дам знатного происхождения и светских модниц», по картинам Джона Хоппнера, члена Королевской академии художеств, гравированные Чарльзом Уилкином; с аннотациями Эндрю У. Тьюера. ЛОНДОН: Field & Tuer, The Leadenhall Press, E.C.

[Большой фолиант, двадцать один шиллинг.

Причудливо прекрасные портреты красивых женщин, отлично подходящие для оформления в отдельные рамки. Отдельные экземпляры оригинальных гравюр на аукционах стоят несколько фунтов.

«Развлечение и польза в одном флаконе».

«Теннисные зарисовки и остроты», в прозе и стихах, с правилами и хитростями. Под редакцией Джулиана Маршалла, автора «Анналов тенниса», почетного секретаря Всеанглийского клуба лаун-тенниса, Уимблдон. ЛОНДОН: Field & Tuer, The Leadenhall Press, E.C.

[Два шиллинга шесть пенсов.

«Можно искренне рекомендовать». — Liverpool Daily Post.

«Читать или не читать, или какой шрифт лучше для глаз?» Автор: Джеймс Миллингтон. С предисловием Р. Бруденелла Картера, члена Королевской коллегии хирургов. (Иллюстрировано.) ЛОНДОН: Field & Tuer, The Leadenhall Press, E.C.

[Один шиллинг.

«Привлекательно во всех отношениях». — Harper’s Magazine.

«Принц Пертинакс»: сказка. Автор: миссис Джордж Хупер, автор книг «Дом Раби», «Арбелл» и др. Иллюстрировано двадцатью шестью рисунками сепией Маргарет Л. Хупер и Маргарет Мэй. Очаровательный подарок. ЛОНДОН: Field & Tuer, The Leadenhall Press, E.C.

[Двадцать один шиллинг.

Миниатюрный фолиант. Полкроны.

См. титульный лист, в натуральную величину, прилагается.

Перейти к транскрипции

«Забавный библиографический курьез. Придется по вкусу печатникам и их заказчикам: для последних не забыт необходимый глоссарий терминов».

(1) «Квадраты»: для авторов, редакторов и подмастерьев. Под редакцией Эндрю У. Тьюера. Миниатюрный фолиант (королевский 304-й формат), 160 стр. Размер один на полтора дюйма. Напечатано шрифтом «перл» на банкнотной бумаге. В переплете из веллена. ЛОНДОН: Field & Tuer, The Leadenhall Press, E.C.

(Дэми 16-й формат. Один шиллинг.)

«Придется по вкусу печатникам и их заказчикам: для последних не забыт необходимый глоссарий терминов».

(2) «Квадраты» [расширенное издание с дополнительными материалами] для авторов, редакторов и подмастерьев. Под редакцией Эндрю У. Тьюера. ЛОНДОН: Field & Tuer, The Leadenhall Press, E.C.

«Забавный и желанный курьез».

(Дэми 16-й формат. Семь шиллингов шесть пенсов.)

(3) «Квадраты в квадратах»: для авторов, редакторов и подмастерьев. Под редакцией Эндрю У. Тьюера. «Книга и коробка, или, вернее, две книги и коробка, и все же, в конечном счете, вовсе не коробка, а книга, и только одна книга. «Квадраты в квадратах» — это более крупное издание «Квадратов», дополненное в конце скрепленными вместе листами бумаги, выдолбленными в центре, и в образовавшемся таким образом маленьком гнезде покоится экземпляр миниатюрных «Квадратов»». Переплет из особо прочного веллена с шелковыми завязками. ЛОНДОН: Field & Tuer, The Leadenhall Press, E.C.

«На плохой бумаге невозможно показать себя с лучшей стороны».

«Авторский блокнот» (выпущен владельцами The Leadenhall Press). Содержит в виде блока пятьдесят листов бумаги, волокнистой и труднорвущейся, как кусок льна, по которой — благодаря необычной, но не раздражающей гладкости — перо скользит с идеальной легкостью. Листы легко отрываются, их размер составляет около 7½ × 8¾ дюймов, а цена равна той, что обычно взимается за обычную писчую бумагу. «Авторским блокнотом» можно удобно пользоваться, сидя за столом, держа его в руке или положив на колени. Для удобства автора и наборщика бумага разлинована по узкой стороне и, разумеется, только с одной стороны. — Шесть пенсов за штуку, 5 шиллингов за дюжину, разлинованная или чистая. — FIELD & TUER. Издатели и печатники, The Leadenhall Press, Лондон, E.C.

STICKPHAST так же необходим редактору для вырезания заметок, как неизбежные ножницы. КЛЕЙ STICKPHAST для офисного и домашнего использования. Большая бутылка с прочной полезной кисточкой для переплетчика. Один шиллинг. Если у вашего продавца канцтоваров его нет, пробная бутылка будет отправлена напрямую с фабрики посылкой, надежно упакованной, за пятнадцать марок. Намного дешевле и чище, чем гуммиарабик. Больше никаких грязных пальцев или испачканных краев бумаги. Всегда остается свежим и «крепко клеит». Широко используется в правительственных учреждениях Ее Величества. Остерегайтесь дурно пахнущих и бесполезных подделок. В галлоновых банках 6/6. Фабрика Stickphast (в том же здании, что и The Leadenhall Press), 50, Leadenhall Street, Лондон, E.C. Основана почти четверть века назад. — [Реклама.]

«Журнал Майры» полно и исчерпывающе освещает все последние новинки в моде. — Daily Chronicle.

Выходит первого числа каждого месяца, цена 6 пенсов, по почте 8 пенсов.

MYRA’S JOURNAL — самый изысканный и экономичный журнал мод в мире; его растущий тираж в Соединенном Королевстве, колониях, Индийской империи и Соединенных Штатах свидетельствует о его успехе и популярности.

Каждый номер содержит от 32 до 48 страниц текста, музыкальный формат, обильно иллюстрирован новейшими парижскими моделями шляпок, мантилий, костюмов и туалетов для дам, барышень и детей.

ПРЕКРАСНО ИЛЛЮСТРИРОВАННАЯ МОДНАЯ ТАБЛИЦА, демонстрирующая новые фасоны одежды, а также модные цвета и материалы.

Дважды в год, в мае и ноябре, прилагается ТРОЙНАЯ МОДНАЯ ТАБЛИЦА.

БОЛЬШОЙ ЛИСТ С ВЫКРОЙКАМИ для раскроя моделей всех видов одежды для дам и детей в натуральную величину. Вырезано лучшими портнихами Парижа.

БУМАЖНАЯ ВЫКРОЙКА В НАТУРАЛЬНУЮ ВЕЛИЧИНУ модной модели каждого предмета одежды.

ОРИГИНАЛЬНАЯ СТАТЬЯ ИЗ ПАРИЖА. От графини де Б——.

ГОРОДСКИЕ НОВОСТИ. От «Шелкопряда».

СОВЕТЫ И ПРЕДЛОЖЕНИЯ ПО ПЕРЕДЕЛКЕ ПЛАТЬЕВ модным и экономичным способом.

МОДЕЛИ ПРЯМО ИЗ LES GRANDS MAGASINS DU LOUVRE, первого дома в Париже, их последние новинки и обзоры того, что наиболее в моде в столице моды.

Этикет, здоровье и уход за собой, рукоделие, книги и авторы, кухня.

Домашняя мебель и обстановка, разное и т. д.

БЕСПЛАТНЫЙ ОБМЕН открыт для всех, у кого есть вещи для продажи или обмена.

MYRA’S JOURNAL является признанным авторитетом в вопросах моды и может быть приобретен через любого книготорговца или газетного киоскера в мире, или напрямую у издателей,

Goubaud & Son, 39 & 40, Bedford Street, London, W.C.

Всем.

Каждый знает по собственному опыту, что у него есть что-то, что ему больше не нужно, и что ему нужно то, чего у него нет. Самый простой выход из положения — совершить обмен или продать одно и купить другое на вырученные деньги. Все, что нужно, — это общая площадка, на которой другие люди в аналогичном положении могут встретиться и договориться о своих взаимовыгодных сделках, и эта площадка находится в The Bazaar, Exchange and Mart, который практически превращает все Соединенное Королевство в один рынок, и поэтому, даже если человек находится в самом отдаленном районе, он не испытывает ни малейших трудностей в том, чтобы быстро и с минимальными затратами избавиться от любой личной собственности или приобрести ее. Как очень верно заметила о нем The Globe: «Как и все великие концепции, процесс примечателен своей простотой».

Одной из очень примечательных особенностей системы является то, что она позволяет частным дамам и джентльменам совершать обмены или продажи без малейших неудобств или огласки, и, по правде говоря, этим средством свободно пользуются лица самого высокого социального положения.

В рамках рекламного объявления невозможно передать более чем самое слабое представление об почти универсальной полезности и интересе The Bazaar или описать различные методы, принятые его руководителями для защиты и помощи тем, кто им пользуется, поэтому мы можем лишь настоятельно рекомендовать читателям этого объявления приобрести экземпляр в любом газетном киоске на вокзале и судить самим, так как мы уверены, что они найдут в нем много ценного и забавного; и они признают, что этот уникальный журнал (ибо нет другого подобного ему ни дома, ни за рубежом) вполне стоит своей цены, 2 пенса. The Bazaar существует уже 15 лет, и его нынешний успех был достигнут благодаря тому, насколько тщательно была реализована его схема и насколько велика его практическая ценность для публики.

ОФИС: 170, СТРЭНД, ЛОНДОН.

RAPHAEL TUCK & SONS’

ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ ОТКРЫТКИ к Рождеству, Новому году, Дню святого Валентина, по случаю рождения, дней рождения, свадеб, с библейскими текстами, к Пасхе и соболезнованиям. АТЛАСНЫЕ ТАБЛИЧКИ ДЛЯ РУЧНОЙ РОСПИСИ.

ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ УКРАШЕНИЯ, рельефы, плакетки, ручные ширмы, настенные карманы, терракотовые изделия, хромолитографии, олеографии, рафаэллео.

Цветочные этюды, пейзажи, фигурные и анималистические этюды.

«Триптих», лакированные эмалированные металлические каминные экраны для зимнего использования. ПОЛГИНЕИ. У всех продавцов канцтоваров и магазинов художественных товаров по всему миру.

Художественные экраны для печей. Зеркальные, мольбертные, трехстворчатые, четырехстворчатые, в форме подковы и щита. Совершенно новые дизайны от ведущих художников.

Патентная МУЗЫКАЛЬНАЯ ПОДСТАВКА «Мольберт». Из ореха, красного дерева, дуба или эбенового дерева. Элегантная новинка для утонченного музыкального дома. ОДНА ГИНЕЯ.

Каждая открытка и каждое изделие, выпущенное нами, несет наш товарный знак на основании или на обороте.

R. TUCK & SONS, Fine Art Publishers, 72 & 73, Coleman Street,

CITY, LONDON.

HANCOCKS’ WORCESTER

ВЛАЖНЫЕ АКВАРЕЛЬНЫЕ КРАСКИ будут рисовать на фарфоре, бумаге, шелке, картоне, холсте и т. д. без какого-либо другого средства, кроме воды. Они не имеют запаха и не могут вздуваться при обжиге.

Целые и половинные кюветы и тюбики, цены такие же, как на обычные влажные акварельные краски. За списком обращайтесь к

HANCOCK & SON, Ceramic Art Color Works, Вустер.

ЗНАМЕНИТЫЙ MONA BOUQUET ОТ GREENSILL

ЕДИНСТВЕННЫЕ ПОДЛИННЫЕ, САМЫЕ СЛАДКИЕ И САМЫЕ СТОЙКИЕ ДУХИ ИЗ СУЩЕСТВУЮЩИХ.

ОСТЕРЕГАЙТЕСЬ ПОДДЕЛОК

АГЕНТЫ: HOVENDEN, OSBORNE, GARRETT & CO., G. TAYLOR, PARTON & SON.

КЛЕЙ STICKPHAST, как более дешевый и чистый клей, по слухам, БЫСТРО ВЫТЕСНЯЕТ ГУММИАРАБИК в правительственных учреждениях». — The Weekly Echo. С прочной, полезной кисточкой. Один шиллинг. Все продавцы канцтоваров.

Только что опубликовано, новое издание, переработанное и дополненное, цена 2 шиллинга, в роскошном переплете.

СОСЕД ДЖОНА БУЛЯ В ИСТИННОМ СВЕТЕ.

Будучи ответом на некоторые недавние французские критические замечания. Автор: БРУТАЛЬНЫЙ САКСОНЕЦ.

“We regard the work as meriting attention.”—Queen. “There is a large element of truth
in the charges the author prefers against the French national character.”—Scotsman. “The
philippic is cleverly handled.”—Le Clarion. “Its ability is undeniable.”—Publishers’
Circular. “Selling like wild-fire.”—Telegraphist.
ЛОНДОН: WYMAN & SONS, 74-76, Gt. Queen Street, W.C., и все книготорговцы.

КОПИРОВАЛЬНЫЙ АППАРАТ «CYCLOSTYLE»,

Непревзойденный для получения в кратчайшие сроки значительного количества дубликатов рукописей, планов, нот и т. д. несмываемыми черными чернилами. Не требуется пресс, не требуется смывание, не требуется плавление. Те, кто до сих пор пользовался ЭЛЕКТРИЧЕСКИМ ПЕРОМ, ТРИПОГРАФОМ, ГЕКТОГРАФОМ и т. д., приглашаются ознакомиться с процессом в

General Copying Apparatus Depot, 16, Queen Victoria-st., Bank, Лондон, E.C.

Образцы, прайс-листы и копии отзывов высылаются бесплатно по запросу.

Цены в комплекте от одной гинеи. Легко управляется дамой или офисным мальчиком.

НИКОГДА НЕ ПОКУПАЙТЕ ПОДДЕЛЬНЫЕ ЮВЕЛИРНЫЕ ИЗДЕЛИЯ.

Мы продаем настоящие изделия по такой же низкой цене. — См. отзывы в прессе.

THE GOLDSMITHS’ HALL-MARKED JEWELLERY COMPANY, 95, СТРЭНД, и в BEAUFORT BUILDINGS, ЛОНДОН, W.C.

Гарантированно настоящее золото, с клеймом.

ГАРАНТИРОВАННО НАСТОЯЩИЕ БРИЛЛИАНТЫ.

№ 5. — Дамское цельное кольцо-полуобруч, настоящее золото, с клеймом, украшенное пятью настоящими бриллиантами прекрасного цвета и большой чистоты.

Цена 21 шиллинг, заказным письмом, бесплатно.

№ 6a. — Дамское кольцо с пряжкой, настоящее золото, с клеймом, украшенное двумя настоящими бриллиантами исключительной чистоты и большого блеска.

Цена 17 шиллингов 6 пенсов, заказным письмом, бесплатно.

Гарантированно настоящее золото, с клеймом.

ГАРАНТИРОВАННО НАСТОЯЩИЕ БРИЛЛИАНТЫ.

Деньги возвращаются, если товар не соответствует описанию. В наличии имеются все виды дорогих ювелирных изделий.

Чеки и почтовые переводы должны быть выписаны на имя управляющего, г-на К. Локета, и для безопасности перечеркнуты «и Ко». Иллюстрированные каталоги и отзывы прессы бесплатно.

С комбинированным отжимом и вальцами.

Стирает в три-десять раз больше одежды за заданное время, чем любая другая машина на рынке.

Тридцать рубашек или смешанное количество весом двенадцать или четырнадцать фунтов можно ТЩАТЕЛЬНО и ЛЕГКО постирать за три или четыре минуты в THOROUGH WASHER любым ребенком десяти лет.

Каталоги и т. д. бесплатно по почте.

THE THOROUGH WASHING MACHINE COMPANY, БЕРНЛИ, ЛАНКАШИР.

ПАТЕНТОВАНО.

Выдающийся практикующий врач пишет: —

«Гигиеническая салфетка Southall — одно из самых ценных изобретений для женского комфорта, которые я видел за четверть века своей практики».

Одобрено для использования при родах и в общих целях. Необходимость высочайшей важности для здоровья. Повышенная чистота. Меньшая вероятность простуды. Уменьшение риска заболеваний. Никакой стирки. Удобство в путешествии. Салфетки продаются по 1 и 2 шиллинга за дюжину и могут быть приобретены у продавцов женского белья по всему миру, или пробные упаковки по одной дюжине будут отправлены посылкой за 1/3 или 2/3, а по шесть дюжин — за 6/6 и 12/6 от патентообладателей:

SOUTHALL BROS., Bull Street, БИРМИНГЕМ. Оптовые агенты: SHARP, PERRIN & Co., ЛОНДОН.

Для защиты от бесполезных и вредных подделок этикетка на каждой упаковке содержит подпись патентообладателей.

ХИНИНОВО-ЖЕЛЕЗНЫЙ ТОНИК PEPPER’S.

ЗДОРОВЬЕ. СИЛА. ЭНЕРГИЯ.

Великая телесная сила.

Великая нервная сила.

Великая умственная сила.

Великая ПИЩЕВАРИТЕЛЬНАЯ СИЛА следует за использованием ХИНИНОВО-ЖЕЛЕЗНОГО ТОНИКА PEPPER’S.

Bottles, 32 doses. Sold by Chemists everywhere.
Refuse Imitations. Insist on having
Pepper’s.

ТАРАКСАКУМ И ПОДОФИЛЛИН PEPPER’S.

Жидкое лекарство для печени, изготовленное из КОРНЕЙ ОДУВАНЧИКА И МАНДРАГОРЫ.

Хорошо при расстройстве печени и несварении желудка.

Лучшее антибилиозное средство.

Без частицы ртути.

Самое безопасное и верное лекарство для желудка и печени.

Очищает голову и лечит головную боль.

Регулирует работу кишечника.

Бутылки, 12 доз. Продается большинством аптекарей. Отказывайтесь от подделок; многие аптекари утверждают, что их собственные средства равны знаменитому препарату для печени Pepper’s.

ЛОСЬОН SULPHOLINE. ЛЕКАРСТВО ОТ КОЖНЫХ ЗАБОЛЕВАНИЙ! ЗА НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ сыпь, прыщи, пятна полностью исчезают.

ПРЕКРАСНО ПАХНЕТ. СОВЕРШЕННО БЕЗВРЕДЕН. ЛЕЧИТ ЗАСТАРЕЛЫЕ КОЖНЫЕ ЗАБОЛЕВАНИЯ. ОН УДАЛЯЕТ ЛЮБОГО РОДА СЫПЬ, ПЯТНА ИЛИ ДЕФЕКТЫ И ДЕЛАЕТ КОЖУ ЧИСТОЙ, ГЛАДКОЙ, ЭЛАСТИЧНОЙ И ЗДОРОВОЙ.

Лосьон Sulpholine продается аптекарями.

Бутылки, 2 шиллинга 9 пенсов.

ВОССТАНОВИТЕЛЬ ВОЛОС LOCKYER’S SULPHUR.

Лучший. Самый безопасный. Самый дешевый.

Возвращает цвет седым волосам.

Мгновенно останавливает выцветание волос.

При периодическом использовании седина невозможна.

Там, где применяется серный восстановитель, перхоть не может существовать, и преобладает ощущение чистоты, прохлады и т. д., которое не может возникнуть от ежедневного намазывания волос жиром. Продается везде, в больших бутылках, вмещающих почти пинту, по 1 шиллингу 6 пенсов каждая. Убедитесь, что у вас Lockyer’s.

«ОЧИСТИТЕЛЬ КРОВИ».

Старого доктора Джейкоба Таунсенда

САРСАПАРИЛЬ

Давно используется медицинской профессией при всех кожных и кровяных заболеваниях. Прыщи, подагра, цинга, язвы на шее и ногах, водянка, ухудшение здоровья и для очищения организма от всех примесей, которые, если им позволить остаться, наверняка разрушают жизнь.

Г. К. Кернотт, доктор медицины, Лондон, говорит: — «Я настоятельно рекомендую его при кожных заболеваниях и всех примесях крови».

Прочтите следующее письмо выдающегося церковника: — «Достопочтенный декан Лисмора просит Dean, Steel & Co. прислать ему две бутылки их сарсапарили старого доктора Джейкоба Таунсенда. Декан не возражает против того, чтобы они опубликовали, что он нашел их сарсапариль очень полезной в своей семье».

Продается в бутылках по 2 шиллинга 6 пенсов, 4 шиллинга 6 пенсов, 7 шиллингов 6 пенсов и 11 шиллингов всеми аптекарями и т. д.

ТАБЛЕТКИ САРСАПАРИЛИ СТАРОГО ДОКТОРА ДЖЕЙКОБА ТАУНСЕНДА

Настоятельно рекомендуются при желчных заболеваниях, несварении желудка, жалобах на печень и желудок.

1 шиллинг 1½ пенса, 2 шиллинга 9 пенсов и 4 шиллинга 6 пенсов, у всех аптекарей.

Главный склад: — DEAN, STEEL & Co., 131, FLEET STREET, ЛОНДОН.

ТАМАРИНДОВАЯ ЭМУЛЬСИЯ ОТ КАШЛЯ ТЕРНЕРА.

«Это приятный и элегантный препарат».

Выдержки из писем.

«Я не знаю ничего равного ему при мучительном кашле».

«Я считаю, что это лучшее лекарство для горла и легких».

«Тамаринд стал для меня настоящим благом».

«Бесценно для ораторов и певцов».

Тридцать капель на кусочек сахара.

1 шиллинг 1½ пенса и 2 шиллинга 9 пенсов за бутылку.

Экономия 7½ пенсов при покупке большего размера.

Все отзывы гарантированно правдивы. Бутылка за 2/9 отправляется посылкой, доставка бесплатная.

АГЕНТЫ — Barclays, 95, Farringdon Street; Hooper, London Bridge; Sangers, 489, Oxford Street; Duncan, Flockhart & Co., Эдинбург; Apothecaries Co., Глазго. Все оптовые дома и любой фармацевт или аптекарь в королевстве.

Дж. А. ТЕРНЕР, фармацевт, ЛИВЕРПУЛЬ.

ОСТЕРЕГАЙТЕСЬ ПОДДЕЛОК!

ПАТЕНТНЫЙ КОРСЕТ «DERMATHISTIC» ОТ BROWN

КОСТОЧКИ, БЮСКИ И БОКОВЫЕ СТАЛЬНЫЕ ВСТАВКИ ЗАЩИЩЕНЫ КОЖЕЙ.

ПРОДАЕТСЯ ВЕЗДЕ. Избегайте бесполезных подделок.

QUEEN от 17 ноября пишет: «Нет ничего лучше кожи», и новая идея покрытия кожей тех частей, которые изнашиваются первыми, кажется самой практичной идеей. Dermathistics хорошо сидят, аккуратно сшиты, и кожа почти не добавляет им веса.

MYRA от 1 декабря пишет: «Остроумный метод обеспечения долговечности. Кожа никак не увеличивает объем, в то же время она дает решительную дополнительную поддержку фигуре, помимо предотвращения износа. Они очень удобны».

YOUNG LADIES’ JOURNAL от 1 мая пишет: «Корсет Dermathistic элегантен по форме, легок по весу и удивительно прочен, и особенно подходит дамам, которые ездят верхом, играют в лаун-теннис или любят кататься на лодке».

WAREHOUSEMAN AND DRAPER от 1 марта пишет: «Dermathistic неуклонно растет в популярности с момента своего появления; его достоинства, однако, еще не так хорошо известны, как они того заслуживают, и во многих случаях продавцы тканей, мы думаем, могли бы с выгодой внедрять его более свободно, ибо очень прочный вид этого хорошо сидящего и действительно практичного корсета не мог бы не привлечь их покупателей».

BLACK AND ALL COLOURS,

No. 1.
No. 2.
No. 3.
No. 4.

5/11.
7/11.
10/6.
15/6.

КАЖДАЯ ПАРА С КЛЕЙМОМ.

Для измерения: окружность живота и бедер.

ПАТЕНТНЫЕ БРЮШНЫЕ ПОЯСА BAILEY. — Высоко оценены всеми медицинскими изданиями. Получено несколько сотен невыпрошенных отзывов от врачей и других лиц. Несомненно, величайшее улучшение из когда-либо сделанных. Бедра свободны. «Не могут смещаться или сбиваться». Саморегулирующиеся. Цена 45, 35, 25 шиллингов. — Адрес: управляющему, женский отдел. Новый каталог бесплатно.

ЭЛАСТИЧНЫЕ ЧУЛКИ BAILEY. — Точно подогнаны, от чего полностью зависит полезность этих изделий. Прочные, легкие и пористые. Хлопковые, 5, 6 шиллингов 6 пенсов; шелковые, 7 шиллингов 6 пенсов, 10 шиллингов 6 пенсов, 14 шиллингов 6 пенсов, 17 шиллингов 6 пенсов за штуку. Для измерения пришлите окружность икры, лодыжки и подъема. Новый каталог бесплатно.

БАНДАЖИ BAILEY. — Покрыты гуммиэластиком, неразрушимые, совершенно непроницаемые и очень дешевые, подходят для младенцев или для ванны. (Необходимость ношения бандажа, особенно в теплой ванне, не всеми понимается.) Бандажи с пружинами или без них. Все известные виды производятся на месте. Бандажи ремонтируются и восстанавливаются. Принимаются самые сложные случаи. Новый каталог бесплатно.

УЛУЧШЕННЫЕ КОРСЕТЫ ДЛЯ РАСШИРЕНИЯ ГРУДНОЙ КЛЕТКИ BAILEY. — Бесценны для растущих детей. Цена 12 шиллингов 6 пенсов. Укажите возраст. Новый каталог бесплатно.

ВОЗДУШНЫЕ И ВОДЯНЫЕ КРОВАТИ BAILEY. — На продажу или в аренду. Костыли, клизменные аппараты и т. д. Новый каталог бесплатно.

W. H. BAILEY & SON, 38, Oxford Street, Лондон, W.

С БОЛЬШОЙ ЭКОНОМИЕЙ ДЛЯ ПОКУПАТЕЛЯ!

Дамы, отправьте письмо или открытку, и вы получите БЕСПЛАТНО образцы тканей с ценами на все ВЕДУЩИЕ НОВИНКИ

The B. M. Co., торгуя напрямую с публикой, совершила революцию в стилях и тканях плательных материалов. Доставка оплачена в любую часть Соединенного Королевства для всех заказов свыше 1 фунта стерлингов. Кашемир Century, представленный на выставке здоровья, пользуется постоянно растущим спросом. Обязательно указывайте адрес полностью; пожалуйста, напишите сразу, упомяните John Bull’s Womankind.

ЗАРЕГИСТРИРОВАННЫЙ ТОВАРНЫЙ ЗНАК.

Более сорока лет медицинская профессия одобряет этот чистый раствор как лучшее средство от кислотности желудка, изжоги, головной боли, подагры и несварения желудка; и как самое безопасное слабительное для деликатных конституций, дам, детей и младенцев.

ПРОДАЕТСЯ АПТЕКАРЯМИ ПО ВСЕМУ МИРУ.

ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ — Убедитесь, что «DINNEFORD & Co.» есть на каждой бутылке и этикетке.

Лучшее, самое быстрое и самое приятное средство от РЕВМАТИЗМА, БРОНХИТА, БОЛИ В ГОРЛЕ, НЕВРАЛГИИ, ЛЮМБАГО и т. д. — ЭТО

Чили-паста Smedley.

ОНА ДАЕТ МГНОВЕННОЕ ОБЛЕГЧЕНИЕ И НЕ ВЫЗЫВАЕТ ВОЛДЫРЕЙ.

Если применить при появлении первых симптомов, одно применение обычно приводит к полному излечению и предотвращает то, что в противном случае могло бы стать тяжелой болезнью.

В бутылках по 1 шиллингу 6 пенсов и 2 шиллинга 9 пенсов у всех аптекарей или бесплатно по почте от единственных владельцев, HIRST, BROOKE & HIRST, ЛИДС.

ПИЩЕВАРИТЕЛЬНАЯ ИЛИ «ДОЛГОЖИТЕЛЬНАЯ» КОНФЕТА SMITH’S COLCHESTER.

Ни одно хозяйство не должно обходиться без этого ценнейшего и приятного пищеварительного стимулятора. Небольшой кусочек, съеденный после еды, является эффективным средством профилактики несварения желудка, или, съеденный перед сном, благодаря своим согревающим и желудочным свойствам, способствует сну. Небольшой кусочек, растворенный во рту при воздействии сырости и холода, согревает грудь и предотвращает травмы, возникающие от простуды. Бесценно для всех спортсменов.

Маркиз Уотерфорд пишет (в 1884 году): — «Я нахожу вашу конфету очень полезной».

По 1 шиллингу 1½ пенса, 1 шиллингу 9 пенсов и 4 шиллинга 6 пенсов (почта 1 шиллинг 4 пенса, 3 шиллинга и 5 шиллингов) у всех аптекарей.

Будьте осторожны, покупайте только ту, что приготовлена Дж. К. Шенстоуном, химиком-производителем, КОЛЧЕСТЕР.

ПРОДАЕТСЯ ОСНОВНЫМИ АПТЕКАМИ.

JACKSON’S

INCENSE

SPILLS.
A sparkling means of incensing a domicile, and of exorcising
evil smells.

An Enchanter’s little wand, that on being fired becomes to the
receptive as a Medium which quickens the fancy, be its mood
grave or gay, kindly leading the captive to that ladder, the top
of which reaches through the clouds to the borders of Fairyland.

IN BOXES AT 6d., OR BY POST SEVENPENCE.

JACKSON’S

CHINESE DIAMOND

CEMENT.
Surpasses in neatness, in strength, in cheapness, and retains
its virtues in all climates. It has stood the test of time, and
in all quarters of the Globe.

In Bottles at 6d. and 1s., by post 1/2.

JACKSON’S

RUSMA.
For the removal of Hair from the Arms,
Neck, or Face, as well as Sunburn or Tan
from the Skin.

The activity of this depilatory is notable. It works without
noise. It leaves a whole skin and a clean complexion.

In Bottles at 1s., by post for 1/2.

ИЗ ЛАБОРАТОРИИ ТОМАСА ДЖЕКСОНА, Strangeways, МАНЧЕСТЕР.

Оконные жалюзи! Оконные жалюзи!

Используйте патентные металлические эмалированные венецианские оконные жалюзи.

ВСЕГДА ЧИСТЫЕ. ПРЕДОТВРАЩАЮТ ИНФЕКЦИЮ. ЖИЗНЕРАДОСТНЫЕ.

БОЛЕЕ ДОЛГОВЕЧНЫЕ, ЧЕМ ЛЮБЫЕ ДРУГИЕ.

При мытье могут выглядеть как новые после многих лет носки.

За отзывами, ценами и сметами обращайтесь к Hodkinson & Clarke, Limited, КОТОРЫЕ ЯВЛЯЮТСЯ ПРОИЗВОДИТЕЛЯМИ новейших улучшенных и самых художественных оконных жалюзи. Венецианские, рулонные, тростниковые, а также жалюзи из витражного и расписного стекла.

Canada Works, Small Heath, БИРМИНГЕМ.

2, Chiswell St., Финсбери, ЛОНДОН.

Minster Buildings, 12, Church St., ЛИВЕРПУЛЬ.

«КОГДА КОРОЛЕМ БЫЛ ГЕОРГ ЧЕТВЕРТЫЙ»

Золотая медаль, Аделаида, 1881.

Полировочная паста Нидхэма.

Орден «За заслуги», Мельбурн, 1880. Диплом за заслуги, Вена, 1873.

Впервые представлена публике.

Это старейшее и лучшее средство на рынке для чистки и полировки

ЛАТУНИ, МЕДИ, ОЛОВА, БРИТАНСКОГО МЕТАЛЛА И Т. Д.

Полироль для мебели, порошок для чистки серебра, порошок для ножей, «Брансуик блэк», паста для бритв Пикеринга.

ПРОДАЕТСЯ В АПТЕКАХ, БАКАЛЕЙНЫХ И СКОБЯНЫХ МАГАЗИНАХ.

Джозеф Пикеринг и сыновья, ШЕФФИЛД.

«ЖЕНЩИНЫ ДЖОНА БУЛЯ», которые покупают рыбий жир, всегда должны выбирать жир Питера Мёллера.

Питер Мёллер — изобретатель используемого процесса и единственный производитель рыбьего жира. Все его внимание сосредоточено исключительно на приготовлении этого бесценного лечебного продукта в состоянии высочайшего совершенства, и мерой его успеха является присуждение ДЕВЯТНАДЦАТИ ПЕРВЫХ ПРЕМИЙ на ПЯТНАДЦАТИ ВЫСТАВКАХ. ПИТЕР МЁЛЛЕР был ЕДИНСТВЕННЫМ ПРОИЗВОДИТЕЛЕМ, которому были присуждены ДВЕ ЗОЛОТЫЕ МЕДАЛИ на Международной рыболовной выставке за рыбий жир.

Продается только в бутылках с капсулами в аптеках, бакалейных магазинах и т. д.

Новейшее изобретение! Величайшая новинка!

ПАТЕНТОВАННЫЙ КОРСЕТ Y & N С ДИАГОНАЛЬНЫМИ ШВАМИ.

Запатентовано в Англии и на континенте. Швы не расходятся, ткань не рвется. Изысканная модель. Идеальный комфорт. Гарантированная носкость.

МАДАМ МАРИ РОЗ пишет: «Мне очень приятно сообщить, что две пары корсетов, которые вы для меня изготовили, — это большой успех. Они сидят идеально и во всех отношениях намного превосходят все английские и французские корсеты, которые я пробовала». — Искренне ваша, МАРИ РОЗ МЭПЛСОН.

LE FOLLET пишет: «Новое изобретение в области корсетов, прекрасно рассчитанное на предотвращение крайне неприятного расхождения швов. Крой очень хороший и привлекательный, его можно с успехом адаптировать к любой фигуре».

THE QUEEN пишет: «Эти корсеты — новое слово в моде. Материал раскроен по косой, а составные части также расположены по диагонали, благодаря чему на швы нет нагрузки. Они великолепно смоделированы, изысканно аккуратны и прочны, а качество работы выше всяких похвал».

Остерегайтесь бесполезных подделок.

Каждый подлинный корсет Y & N имеет овальное клеймо «Y & N Patent Diagonal Seam Corset, No. 116».

Золотая медаль, Новозеландская выставка, 1882 г.; ЗОЛОТАЯ МЕДАЛЬ, ВЫСШАЯ НАГРАДА ЗА КОРСЕТЫ, ЛОНДОНСКАЯ МЕЖДУНАРОДНАЯ ВЫСТАВКА, 1884 г.

Продается во всех магазинах тканей и дамского белья.

Корсет «Cinturon de Cuero» (кожаный пояс) с патентом Корнера.

ДАМЫ, которые ценят ХОРОШО СИДЯЩИЙ КОРСЕТ, способный выдержать любое натяжение, не растягиваясь в талии и не теряя формы при носке, обнаружат, что «CINTURON DE CUERO», или кожаный корсет для талии, был великолепно разработан для удовлетворения обоих этих требований.

Кожа используется таким образом, что образует ленту или пояс, и, делая талию совершенно нерастяжимой, придает владелице очаровательное чувство комфорта; первоначальный размер и форма корсета при этом всегда сохраняются, что придает фигуре элегантный вид и значительно увеличивает долговечность изделия.

ЧЕРНЫЙ И ВСЕ ЦВЕТА, от 5 шилл. 6 пенсов до 15 шилл. 6 пенсов.

В магазинах тканей и дамского белья по всему Королевству, через основные оптовые фирмы.

ЗНАМЕНИТАЯ ОДЕЖДА ДЛЯ ШКОЛ И КОЛЛЕДЖЕЙ ОТ SWEARS & WELLS.

ГОСПОДА S. & W. (обладатели призовых медалей Парижских выставок 1867 и 1878 гг.) почтительно обращают внимание родителей и опекунов на непревзойденные возможности, которые их заведение предоставляет для экипировки юных джентльменов для частных и государственных школ и колледжей, поскольку представленный ассортимент включает все необходимые первоклассные предметы одежды и обихода, а известная репутация фирмы как поставщика детской одежды является гарантией того, что товары, специально отобранные и перечисленные в следующем списке, обладают всеми необходимыми качествами для их различных целей:

Носки, чулки до колен, нижнее белье, плавки для купания, губки и сумки, рубашки, воротнички, манжеты, коробки для воротничков, перчатки, ботинки и туфли, дорожные пледы, чемоданы, галстуки, шарфы, шейные платки, булавки для галстуков, запонки, пуговицы, подтяжки, ремни, ручные сумки, полотенца, простыни, наволочки, гетры, носовые платки, зонты, ножи, костюмы парадные, костюмы школьные, костюмы для крикета, костюмы для гребли, костюмы для футбола, костюмы для верховой езды, бушлаты, пальто, халаты, шляпы, кепки, футляры для шляп.

Знаменитые студенческие несессеры из цельной кожи от S. & W. с гарантированной фурнитурой, по 27 шилл. 6 пенсов и 34 шилл. каждый.

Опись одежды, необходимой для различных государственных школ, листы с образцами моды, образцы материалов и бланки для снятия мерок высылаются бесплатно по почте.

НОВЫЙ ОТДЕЛ БОТИНОК И ТУФЕЛЬ. (Ботинки и туфли для младенцев, детей, дам и джентльменов.)

ГОСПОДА SWEARS & WELLS, выполняя постоянные просьбы многих своих покровителей, с удовольствием сообщают своим клиентам об открытии ВЫСТАВОЧНОГО ЗАЛА для продажи ботинок и туфель. Это мероприятие завершает их серию отделов и тем самым позволяет им поставлять полные комплекты одежды для школ и колледжей, а также для своих многочисленных связей в Индии, колониях, Соединенных Штатах и зарубежных странах.

ОТДЕЛЫ:

Трикотаж (детский, дамский и мужской), перчатки (детские, дамские и мужские), рубашки и воротнички (детские и мужские), галстуки и шарфы, зонтики от солнца и дождя; детское портновское дело, шляпы и кепки; костюмы для девочек; нижнее белье для младенцев и дам; ботинки и туфли для детей, дам и джентльменов.

Риджент-стрит, 192, W.

ПРЕПАРАТЫ ПЕПСИНА ОТ MORSONS

Настоятельно рекомендуется врачами

В виде вина в бутылках по 3, 5 и 9 шилл.; леденцы по 2 шилл. 6 пенсов и 4 шилл. 6 пенсов; глобулы по 2, 3 шилл. 6 пенсов и 6 шилл. 6 пенсов; и порошок «Медицинский пепсин» по 2 шилл. 6 пенсов и 4 шилл., а также «Porci» — более концентрированный препарат, чем медицинский, по 4 шилл. 6 пенсов за каждый. Продается во всех аптеках.

Популярность, которую приобрел пепсин как почти специфическое средство от хронической диспепсии, несварения желудка и т. д., объясняется тем, что это максимально близкий к натуральному продукт активного начала желудочного сока. К сожалению, как и все другие изобретения подобного рода, пепсин был несколько дискредитирован поддельными препаратами, которые время от времени появлялись в продаже; поэтому в качестве гарантии его эффективности необходимо следить за тем, чтобы на каждой бутылке стояло имя производителя.

САМОЕ ЭФФЕКТИВНОЕ ТОНИЗИРУЮЩЕЕ СРЕДСТВО.

БЕЗВКУСНОЕ, НЕ ОСТАВЛЯЕТ ПЯТЕН И НЕ ПОВРЕЖДАЕТ ЗУБЫ.

———

НЕ ВЫЗЫВАЕТ ЗАПОРОВ И НЕ НАРУШАЕТ ПИЩЕВАРЕНИЕ.

London Medical Record от 15 марта 1877 г. пишет: «Железо Бравэ» безвкусно, не обладает вяжущим действием и представлено в самом простом состоянии соединения, то есть просто соединено с кислородом и водой, без присутствия кислот. Это очень энергичный препарат. Это идеал железистого тоника. Мы считаем его терапевтическим средством большой ценности».

Бесценно во всех случаях общей слабости или недомогания, легко принимается с небольшим кусочком сахара или хлеба, либо в бокале вина перед едой.

Продается во всех ОСНОВНЫХ АПТЕКАХ и ДРОГЕРИ, в бутылках в портативных картонных футлярах, с мерной пипеткой в комплекте, по 3 шилл. и 4/6 за каждый.

Брошюры с подробной информацией и отзывами высылаются бесплатно по почте по запросу в Агентство и оптовый склад, 8, Айдол-лейн, ЛОНДОН, E.C.

«Почти такой же безвкусный, каким может быть рыбий жир». — Lancet.

«Почти такой же нежный, как салатное масло». — British Medical Journal.

«После проглатывания не возникает тошнотворной отрыжки». — Medical Press.

Его могут принимать и переваривать даже самые чувствительные люди; это единственный жир, который не «отдает обратно», и по этим причинам — самый эффективный из используемых.

Только в бутылках с капсулами, по 1/4, 2/6, 4/9 и 9/. ПРОДАЕТСЯ ВЕЗДЕ.

ALLEN & HANBURYS, Плау-корт, Ломбард-стрит, ЛОНДОН.

«Nonpareil» — самая богатая, мягкая и привлекательная ткань из когда-либо созданных, она превосходно подходит для дамских костюмов для дома и улицы, мальчиковых костюмов и детской одежды. Во всех магазинах тканей повсюду. Каждый ярд отмечен на обороте

Более тонкие сорта по внешнему виду не уступают самому лучшему лионскому шелковому бархату и носятся лучше, а стоят всего четверть цены.

Можно приобрести у всех ведущих розничных торговцев по цене от 2 до 6 шилл. за ярд.

Оптовые агенты: Дж. Х. Фуллер, 92, Уотлинг-стрит, Лондон. Джон Р. Тейлор, 51, Миллер-стрит, Глазго.

По особому королевскому назначению.

Девонские сержи Спирмена

Тысячи покупателей подтверждают, что ни один другой тканый материал не сравнится с этим по общей полезности.

По мнению Queen, «у него нет равных».

В продаже круглый год. Только чистая шерсть. Новые цвета, клетки и смеси.

Для дамской одежды, прекрасные сорта, от 1/6 до 4/6 за ярд. Для детской одежды, очень прочные, от 1/3 до 2/ за ярд. Для мужской одежды, двойная ширина, от 2/6 до 10/6 за ярд.

Темно-синие и черные цвета — стойкие красители. По получении инструкций образцы будут высланы бесплатно по почте.

Примечание: отрезается любая длина, доставка до основных железнодорожных станций оплачена.

SPEARMAN & SPEARMAN, ПЛИМУТ.

ЕДИНСТВЕННЫЙ АДРЕС. АГЕНТОВ НЕТ.

14, Холборн-виадук и 5, Лайл-стрит, Лестер-сквер, ЛОНДОН.

Все великие дорожные гонки на велосипедах или трициклах были выиграны на машинах нашего производства.

Одна марка для получения каталогов, списка покровителей и отзывов.

BAYLISS, JONES & BAYLISS.

ОБРАЗЦЫ И НИЗКИЕ ЦЕНЫ ПО ЗАПРОСУ.

Каталоги сплошных и трубчатых ограждений, железных барьеров, ворот, проволочных ограждений, стоек для стогов, цепных боронь, ограждений для собачьих питомников, оцинкованной проволочной сетки и т. д. бесплатно по запросу.

BAYLISS, JONES & BAYLISS, VICTORIA WORKS, ВУЛВЕРХЕМПТОН, и 3, КРУКЕД-ЛЕЙН, КИНГ-УИЛЬЯМ-СТРИТ, Лондон, E.C.

Пожалуйста, упоминайте «Женщин Джона Буля».

КУКУРУЗНАЯ МУКА Ум. ПОЛСОНА.

Оригинал, впервые произведенный в Великобритании.

НЕПРЕВЗОЙДЕННАЯ ЗДОРОВАЯ ПИЩА ДЛЯ ДЕТЕЙ И БОЛЬНЫХ.

Лучший известный материал для ПУДИНГОВ, ЗАВАРНЫХ КРЕМОВ, ТОРТОВ, БЛАНМАНЖЕ.

Спрашивайте MOIR’S

ЖЕЛЕ В СТАКАНАХ. СУПЫ В СТАКАНАХ. ПОРОШОК КАРРИ. МЯСНЫЕ КОНСЕРВЫ И Т. Д.

Поставщики Его Королевского Высочества Принца Уэльского.

ЗАКАЛЕННОЕ СТЕКЛО

ЗНАМЕНИТО СВОЕЙ НЕОБЫЧАЙНОЙ ПРОЧНОСТЬЮ.

Владельцы: THE TOUGHENED GLASS COMPANY, Limited, 75, ЛИДЕНХОЛЛ-СТРИТ, E.C.

ДОЧЕРЯМ ДЖОНА БУЛЯ!

Экономьте время, труд, нервы и деньги, используя НЕФТЯНЫЕ КУХОННЫЕ ПЛИТЫ БРЮСА

Самый дешевый и быстрый известный способ приготовления пищи. Абсолютно безопасно. Никакого дыма, запаха, грязи или опасности. Портативно. Никаких дымоходов или установки. «Домашний друг» — новейшее изобретение и самая успешная нефтяная плита, когда-либо предложенная публике. Она готовит кусок мяса весом 10 фунтов, обед на 6 человек из 3 блюд за 3 часа, стоимость 2½ пенса. В комплекте с чайником на ½ галлона, кастрюлей, пароваркой, сковородой, подносом для мяса и решеткой, воронкой и парой ножниц, оснащена 4 большими подвижными горелками, индикаторами и новым подогревателем для тарелок на 1 дюжину тарелок, надежно упакована в прочный ящик, 35 шилл. Известный журнал BAZAAR пишет: «Мы без колебаний рекомендуем ее; надежная, хорошо отделанная, чудо дешевизны и Лучшая нефтяная плита такого рода на рынке. Производитель с большой справедливостью предлагает заменить ее или вернуть деньги, если она не понравится». Запрашивайте иллюстрированные прайс-листы всех видов нефтяных, кухонных и отопительных плит, а также ламп, специально подходящих для жителей сельской местности и за рубежом, где так остро ощущается трудность получения надежного товара, бесплатно по почте в любую часть мира. Покупайте напрямую у производителя и экономьте 30 процентов.

Дж. Б. БРЮС, оптовая, розничная торговля и экспорт, 90, БЛЭКМЕН-СТРИТ и 74, ЛАНТ-СТРИТ, ЛОНДОН, S.E.

Годовой объем продаж свыше полумиллиона.

ПРОДАЕТСЯ ВО ВСЕХ БАКАЛЕЙНЫХ МАГАЗИНАХ.

Бычьи языки «Paysandu» от McCall.

В банках различного размера, от 1½ до 3½ фунтов.

Восхитительно для завтраков, обедов и ужинов.

МЯСНОЙ ЭКСТРАКТ КОМПАНИИ LIEBIG.

ЕДИНСТВЕННЫЙ БРЕНД, ГАРАНТИРОВАННЫЙ БАРОНОМ ЛИБИХОМ КАК ПОДЛИННЫЙ.

ОСТОРОЖНО!

Поскольку на рынке много некачественных и дешевых заменителей с вводящими в заблуждение названиями, этикетками и портретами покойного барона Либиха, покупатели должны настаивать на приобретении

Мясного экстракта КОМПАНИИ LIEBIG.

ЛУЧШИЙ ИНГРЕДИЕНТ ДЛЯ ПРИДАНИЯ МЯСНОГО ВКУСА.

Бесценное и эффективное тонизирующее средство для больных.

Примечание: подлинный продукт только с факсимиле подписи барона Либиха синими чернилами на этикетке.

Cooper, Cooper & Co. ПРОДАЮТ ЛУЧШИЙ ЧАЙ, КОТОРЫЙ ПРОИЗВОДИТ МИР, ПО

3 шилл. за фунт.

И великолепные ЧАИ по 2/6 и 2/- за фунт, как поставляется принцам, герцогам, маркизам, графам, виконтам, баронам, епископам и знатным семьям Соединенного Королевства.

Образцы и книга о ЧАЕ бесплатно по почте по запросу в Cooper, Cooper & Co., ГЛАВНЫЙ ОФИС — 50, КИНГ-УИЛЬЯМ-СТРИТ, ЛОНДОН-БРИДЖ.

ФИЛИАЛЫ — 63, БИШОПСГЕЙТ-СТРИТ-УИЗИН, E.C. 268, РИДЖЕНТ-СЕРКУС, W. 35, СТРЭНД (рядом с Чаринг-Кросс), W.C. 7, УЭСТБОРН-ГРОУВ, W. 334, ХАЙ-ХОЛБОРН, W.C. ЛОНДОН.

HEAL & SON.

КРОВАТИ.

3-футовые железные французские от 10 шилл. 6 пенсов.

3-футовые латунные французские от 48 шилл.

200 штук выставлено для осмотра.

ПОСТЕЛЬНЫЕ ПРИНАДЛЕЖНОСТИ.

МАТРАСЫ, 3 фута, от 11 шилл.

НОВЫЙ ПРУЖИННЫЙ МАТРАС, гарантированно хороший и пригодный для использования, по очень умеренной цене. 3 фута, 28 шилл.; 3 фута 6 дюймов, 32 шилл.; 4 фута, 36 шилл.; 4 фута 6 дюймов, 40 шилл.

ЭТО С ВЕРХНИМ МАТРАСОМ — 3 фута, 20 шилл.; 3 фута 6 дюймов, 23 шилл.; 4 фута, 26 шилл.; 4 фута 6 дюймов, 29 шилл.

Составляет самую удобную кровать и не имеет себе равных по цене.

ПАТЕНТОВАННЫЙ ПЕРЕНОСНОЙ ЭЛАСТИЧНЫЙ МАТРАС HEAL, которых было продано 30 000 штук, является лучшим пружинным матрасом из когда-либо изобретенных, 3 фута, 40 шилл.; 5 футов, 63 шилл.

GOOSE DOWN QUILT, 1 by 1¼ yds., 10s.

BLANKETS, 2 by 2½ yds., 9s. 6d. per pair.

ПОСТЕЛЬНЫЕ ПРИНАДЛЕЖНОСТИ ЧИСТЯТСЯ И ПЕРЕДЕЛЫВАЮТСЯ.

МЕБЕЛЬ ДЛЯ СПАЛЬНИ.

ПРОСТЫЕ ГАРНИТУРЫ от 3 фунтов стерлингов.

ДЕКОРИРОВАННЫЕ ГАРНИТУРЫ от 8 фунтов 10 шилл.

ГАРНИТУРЫ ИЗ ЯСЕНЯ и ОРЕХА от 12 фунтов 12 шилл.

300 ГАРНИТУРОВ В НАЛИЧИИ.

ШИРМЫ, подходящие для спален, 21 шилл.

КРЕСЛА от 35 шилл.

КУШЕТКИ от 75 шилл.

ОБЕДЕННЫЕ СТОЛЫ от 70 шилл.

ОБЕДЕННЫЕ СТУЛЬЯ, обитые кожей, от 24 шилл.

КНИЖНЫЕ ШКАФЫ от 38 шилл. и КНИЖНЫЕ ПОЛКИ от 7/6.

ПИСЬМЕННЫЕ СТОЛЫ от 25 шилл.

СТОЛИКИ от 10 шилл. 6 пенсов.

СТУЛЬЯ И ДИВАНЫ ПЕРЕТЯГИВАЮТСЯ И ОБИВАЮТСЯ ЗАНОВО.

Английские и иностранные ковры. Бесшовный ковер с каймой от 26 шилл.

Иллюстрированный каталог кроватей и мебели для спальни с прайс-листом постельных принадлежностей бесплатно по почте.

HEAL & SON, 195 to 198, TOTTENHAM COURT ROAD

Новые образцы бесплатно по почте, вместе с другими модными тканями во всех новейших оттенках.

Под непосредственным покровительством дворов Великобритании, Германии, России, Франции, Австрии и Италии.

КОРОЛЕВСКИЕ СЕРЖИ ЭГЕРТОНА БЕРНЕТТА

Включают лучшие виды этого незаменимого материала, на который можно положиться в любую погоду на суше и на море, летом или зимой, для ДАМСКОЙ, МУЖСКОЙ или ДЕТСКОЙ ОДЕЖДЫ.

Их можно приобрести в любом цвете или качестве, от самых тонких и легких, подходящих для тропического климата, до теплых тяжелых видов, способных противостоять сильному холоду.

Цены для дам: от 1/2½ до 4/6 за ярд.

Особо прочные для мужской и мальчиковой одежды.

(54 дюйма) от 2/11 за ярд.

The QUEEN пишет: «Он исключительно полезен и рекомендуется практичным умам и кошелькам любой толщины».

Доставка оплачена при заказах свыше 20 шилл. на любую железнодорожную станцию в АНГЛИИ, ИРЛАНДИИ или ШОТЛАНДИИ.

ЭГЕРТОН БЕРНЕТТ, № 12, Веллингтон, СОМЕРСЕТ.

Д-ра Дж. КОЛЛИСА БРАУНА

Лучшее известное средство от кашля, чахотки, бронхита, астмы.

Эффективно останавливает и предотвращает те слишком часто смертельные болезни, известные как дифтерия, лихорадка, круп, перемежающаяся лихорадка.

Действует как волшебство при диарее и является единственным специфическим средством при холере и дизентерии.

Эффективно купирует все приступы эпилепсии, истерии, сердцебиения и спазмов.

Единственное паллиативное средство при невралгии, ревматизме, подагре, раке, зубной боли, менингите и т. д.

Достопочтенный ГРАФ РАССЕЛ любезно предоставил Дж. Т. ДАВЕНПОРТУ следующее: «Граф Рассел сообщил Коллегии врачей, что получил депешу от консула Ее Величества в Маниле о том, что холера свирепствовала ужасно и что ЕДИНСТВЕННЫМ средством, принесшим пользу, был ХЛОРОДИН». — См. Lancet от 1 декабря 1864 г.

ОСТОРОЖНО. — Чрезвычайные медицинские отчеты об эффективности хлородина делают жизненно важным, чтобы публика получала подлинный препарат, который носит название «Dr. J. Collis Browne’s Chlorodyne».

Единственный производитель — Дж. Т. ДАВЕНПОРТ, 33, Грейт-Рассел-стрит, Лондон, W.C.

ДОМА ИЛИ ЗА ГРАНИЦЕЙ, У МЕНЯ ВСЕГДА С СОБОЙ Пиретический солевой раствор Ламплоу, который образует самый бодрящий, оживляющий и освежающий напиток.

Д-ра ПРАУТ, МОРГАН, ТЕРЛИ, ГИББОН, СПАРКС, ДАУСИНГ, СТИВЕНС и многие другие врачи дали безоговорочное свидетельство важности этого открытия и огромной ценности ЭТОГО ВЕЛИКОГО СРЕДСТВА как обладающего элементами, наиболее важными для восстановления и поддержания здоровья, с полной бодростью тела и ума.

Оно дает мгновенное облегчение при головной боли, морской или желчной болезни, запорах, несварении желудка, вялости, изжоге и простудах с лихорадкой; предотвращает и быстро облегчает или излечивает худшие формы сыпного тифа, скарлатины и других лихорадок, оспы, кори и высыпаний или кожных заболеваний, а также различные другие измененные состояния крови. Это лекарство от холеры. «Оно

«СПАСЛО МНЕ ЖИЗНЬ»,

Ибо лихорадка сильно овладела мной. Через несколько дней я был совершенно здоров». — Выдержка из письма К. Фицджеральда, эсквайра, бывшего корреспондента Manchester Guardian в Албании.

ОСТОРОЖНО. — Д-р Уилсон пишет: «Мы все знаем, сколько мусора выбрасывается на рынок в подражание ему».

В патентованных бутылках со стеклянными пробками, по 2 шилл. 6 пенсов, 4 шилл. 6 пенсов, 11 шилл. и 21 шилл. каждая.

Можно приобрести у любого аптекаря или продавца патентованных лекарств, а также у Г. ЛАМПЛОУ, 113, ХОЛБОРН, ЛОНДОН, E.C.

По особым назначениям Ее Величества Королевы,

и Е. И. и К. В. Кронпринцессы Германии.

БАМТИСТОВЫЕ НОСОВЫЕ ПЛАТКИ

ВСЕ ИЗ ЧИСТОГО ЛЬНА. ОБРАЗЦЫ И ПРАЙС-ЛИСТЫ БЕСПЛАТНО ПО ПОЧТЕ.

Children’s, hemmed for use,
1/8 per dozen.

Ladies’
2/11 per dozen.

Gents’
3/11 per dozen.

Hemstitched.

Ladies’
5/6 per dozen.

Gents’
7/3 per dozen.

«Батисты Робинсона и Кливера имеют всемирную славу». — Queen.

ИРЛАНДСКОЕ ПОЛОТНО.

Настоящее ирландское полотно для простыней, полностью отбеленное, 2 ярда шириной, 1/11 за ярд; 2½ ярда шириной, 2/4½ за ярд (самый долговечный предмет, намного превосходящий любые товары иностранного производства).

Roller Towelling, 18 in. wide, 3½d. per yd.

Полотно для стихарей, 8½ пенсов за ярд.

Льняные тряпки для пыли, 3/3; полотенца для посуды, 4/6 за дюжину.

Тонкое полотно и льняная диагональ, 10 пенсов за ярд.

Образцы бесплатно по почте.

ИРЛАНДСКОЕ ДАМАСКОВОЕ СТОЛОВОЕ БЕЛЬЕ.

Fish Napkins
2/11 per dozen.

Dinner Napkins
5/6 per dozen.

Table Cloths, 2 yards square,
2/11½d. each.

Table Cloths, 2½ yds. by 3 yds.,
6/11 each.

Kitchen Table Cloths
11½d. each.

Strong Huckaback Towels,
4/6 per dozen.

Монограммы, гербы, фамильные гербы, инициалы и т. д. ткутся и вышиваются. Образцы бесплатно по почте.

Robinson & Cleaver, Белфаст.

ВЫСШИЕ НАГРАДЫ ВЕЗДЕ, ГДЕ БЫ ОНИ НИ ВЫСТАВЛЯЛИСЬ.

«British».

«Apollo».

«’Xtraordinary».

SINGER & CO., КОВЕНТРИ. ЛОНДОН: 17, ХОЛБОРН-ВИАДУК.

«Traveller».

ОТ 70 ШИЛЛ. И ВЫШЕ.

«Carrier».

БОЛЬШОЙ ИЛЛЮСТРИРОВАННЫЙ КАТАЛОГ БЕСПЛАТНО ПО ЗАПРОСУ.

Кто на самом деле великие и успешные люди в этом мире?

ХАКСЛИ мудро говорит: «Те, кто получает почести в университете природы, кто изучает законы, управляющие людьми и вещами, и подчиняется им, — это действительно великие и успешные люди в этом мире... Те, кто не хочет учиться вовсе, проваливаются; и тогда вы уже не сможете подняться снова. Провал природы означает истребление». Простой смысл в том, что, когда вы больны, не обращайте внимания на режим питания, упражнения или занятия; не пытайтесь соответствовать законам жизни, или когда вы превысили лимит в банке жизни и т. д., избегайте использования «ФРУКТОВОЙ СОЛИ» ENO, и вы будете удивлены, узнав о теле, что

Это хрупкое и изменчивое жилище, которое, подобно хрупкому стеклу, измеряющему время, часто разбивается, прежде чем половина его песка вытечет.

ПРАЗДНИЧНЫЙ СЕЗОН. — Опыт показывает, что портер, мягкие эли, портвейн, темный херес, сладкое шампанское, ликеры и бренди очень склонны вызывать расстройство, в то время как легкие белые вина и джин или виски, сильно разбавленные содовой водой, окажутся наименее нежелательными.

«ФРУКТОВАЯ СОЛЬ» ENO особенно подходит при любой конституциональной слабости печени. Она обладает силой восстановления, когда пищеварение было нарушено или потеряно, и направляет больного на верный путь к здоровью. Мир горя избегают те, кто хранит и использует «Фруктовую соль» Eno; поэтому ни одна семья не должна оставаться без нее.

ИСПОЛЬЗУЙТЕ «ФРУКТОВУЮ СОЛЬ» ENO. — Или в качестве оздоравливающего, освежающего, охлаждающего, бодрящего напитка, или в качестве мягкого слабительного и тонизирующего средства при различных формах несварения желудка, ИСПОЛЬЗУЙТЕ «ФРУКТОВУЮ СОЛЬ» ENO.

ТАКЖЕ ПОДАГРИЧЕСКИЕ ИЛИ РЕВМАТИЧЕСКИЕ ЯДЫ из крови, пренебрежение которыми часто приводит к апоплексии, болезням сердца и внезапной смерти.

ИСПОЛЬЗУЙТЕ «ФРУКТОВУЮ СОЛЬ» ENO, приготовленную из здоровых, спелых фруктов. Что должен содержать каждый дорожный сундук и домашнее хозяйство в мире — бутылку «ФРУКТОВОЙ СОЛИ» ENO. Без такой простой меры предосторожности опасность для жизни значительно возрастает.

«Все наши клиенты, покупающие «Фруктовую соль» Eno, ни за что не остались бы без нее, они получили от нее так много пользы». — Wood Brothers, аптекари, Джерси.

ИЗ АНГЛИИ В СИДНЕЙ, на борту «Samuel Plimsoll». — «Дорогой сэр, — я только что получил письмо от моей дочери, которая отплыла в Сидней в апреле прошлого года в качестве помощницы матроны на «Samuel Plimsoll», в котором она пишет: «Мне очень жаль, папа, слышать, как зима измучила тебя. Прими решение и приезжай сюда. Ты никогда не пожалеешь об этом, и не забудь привезти немного «ФРУКТОВОЙ СОЛИ» ENO. Это было единственное лекарство на борту от морской болезни. Я почти все раздала тем, кто был болен, что, казалось, оживило их, и они вскоре начали поправляться под ее успокаивающим влиянием». — Искренне ваш, Truth. 6, Эсайлум-роуд, Олд-Кент-роуд, S.E., 14 сентября 1883 г. — Г-ну Дж. К. Ино».

ИНСТРУКЦИИ НА ШЕСТНАДЦАТИ ЯЗЫКАХ, КАК ПРЕДОТВРАТИТЬ БОЛЕЗНЬ.

УСПЕХ В ЖИЗНИ. — «Новое изобретение представляется публике и пользуется успехом. Множество отвратительных подделок немедленно вводится недобросовестными людьми, которые, копируя оригинал достаточно близко, чтобы обмануть публику, и все же не настолько точно, чтобы нарушить законные права, проявляют изобретательность, которая, будучи использованной в оригинальном русле, не могла бы не обеспечить репутацию и прибыль». — Адамс.

ОСТОРОЖНО. — Законные права защищены в каждой цивилизованной стране. Осмотрите каждую бутылку и убедитесь, что на капсуле есть маркировка «ENO’S FRUIT SALT». Без нее вы были обмануты бесполезными подделками. Продается во всех аптеках.

ПРИГОТОВЛЕНО ТОЛЬКО НА ЗАВОДЕ «ФРУКТОВОЙ СОЛИ» ENO, ХЭТЧЕМ, ЛОНДОН, S.E., ПО ПАТЕНТУ Дж. К. ИНО

Транскрипция

Quads Для авторов, редакторов и дьяволов под редакцией АНД: У. Тьюера. 1884 Лондон: Field & Tuer; Simpkin: Hamilton.

Вернуться к тексту

Примечание транскрибера

Исправлены незначительные ошибки пунктуации.

Дефисы приведены к единообразию.

Были внесены следующие поправки:

Страница 70, сноска — c исправлено на b — См. Приложение (b).

Страница 124 — disageeable исправлено на disagreeable — ... хлопоты по выполнению некоторых довольно неприятных вещей, ...

Страница 216 — Sukie исправлено на Susie — Сьюзи. — «Я играю на тромбоне Аллилуйя».