Примечание корректора: были внесены следующие исправления опечаток:

стр. 23: «I said I would come with pleassure» исправлено на «I said I would come with pleasure»

стр. 28: «generally a collection of litttle» исправлено на «generally a collection of little»

стр. 34: «they all wear red flannnel» исправлено на «they all wear red flannel»

стр. 69: «As soon the the Sovereigns had taken» исправлено на «As soon as the Sovereigns had taken»

стр. 109: «where the suppper» исправлено на «where the supper»

стр. 110: «I took a last look at the black Madonnna» исправлено на «I took a last look at the black Madonna»

стр. 111: «how we managed to eat chicken and mayonnaaise» исправлено на «how we managed to eat chicken and mayonnaise»

стр. 118: «We have just come in from a pleasant dinner at the Juarès» исправлено на «We have just come in from a pleasant dinner at the Jaurès»

«Admiral Juarès was very hospitable» исправлено на «Admiral Jaurès was very hospitable»

стр. 142: «there are always babauds hanging over» исправлено на «there are always badauds hanging over»

Все случаи написания «cortege» и «cortège» были заменены на «cortége»

ПИСЬМА ЖЕНЫ ДИПЛОМАТА

1883–1900

АВТОР:

МЭРИ КИНГ УОДДИНГТОН

С ИЛЛЮСТРАЦИЯМИ ПО РИСУНКАМ И ФОТОГРАФИЯМ

SMITH, ELDER & CO. ЛОНДОН

1903

Авторское право, 1903 г., Charles Scribner's Sons для Соединенных Штатов Америки

Отпечатано в Trow Directory, Printing and Bookbinding Company, Нью-Йорк, США.

ВСТУПИТЕЛЬНАЯ ЗАМЕТКА

ОТ СОСТАВИТЕЛЯ ПИСЕМ

Мэри Элсоп Кинг Уоддингтон — дочь покойного Чарльза Кинга, президента Колумбийского колледжа в городе Нью-Йорке с 1849 по 1864 год, и внучка Руфуса Кинга, второго посланника, направленного Соединенными Штатами в Англию после принятия Конституции.

Мисс Кинг получила образование в этой стране. В 1871 году, после смерти отца, она вместе с матерью и сестрами переехала жить во Францию, а в 1874 году стала женой г-на Уильяма Генри Уоддингтона.

Г-н Уоддингтон родился в Нормандии, Франция, в 1826 году. Его дед был англичанином, который основал во Франции хлопчатобумажные фабрики и стал натурализованным французским гражданином. Внук, однако, получил образование сначала в парижском лицее, затем в Регби, а позже в Тринити-колледже в Кембридже. Будучи студентом, он был гребцом в кембриджской команде на университетской регате 1849 года. Вскоре после окончания университета г-н Уоддингтон вернулся во Францию и начал общественную деятельность. В 1871 году он был избран представителем от департамента Эна в Национальное собрание, а два года спустя назначен министром народного просвещения вместо г-на Жюля Симона. В январе 1876 года он был избран сенатором от департамента Эна, а два месяца спустя вновь стал министром народного просвещения. В декабре 1877 года он принял портфель министра иностранных дел.

Г-н Уоддингтон был первым полномочным представителем Франции на Берлинском конгрессе в 1878 году. 4 февраля 1879 года он стал председателем Совета министров (премьер-министром), уйдя в отставку в декабре того же года. Зимой 1879–1880 годов он отклонил предложение возглавить посольство в Лондоне. В мае 1883 года он был направлен в качестве чрезвычайного посла для представления Франции на коронации царя Александра III в Москве, а по возвращении из России был назначен послом при Сент-Джеймсском дворе, сменив г-на Тиссо. Он занимал этот пост до 1893 года и скончался в Париже в следующем году.

Г-жа Уоддингтон сопровождала мужа в его миссиях как в Англию, так и в Россию. Письма, собранные в этом томе, были написаны в период дипломатической службы ее мужа, чтобы описать сестрам лица и события ее официальной жизни. Около четверти из них были недавно опубликованы в журнале «Scribner's Magazine»; за этим исключением, письма публикуются впервые.

Томпкинс Макилвейн.

Нью-Йорк, 1 апреля 1903 г.

ILLUSTRATIONS

Portrait of Madame Waddington
Frontispiece

FACING PAGE

Colonel Benckendorff

From a photograph by Bergamasco, St. Petersburg.
34

The Emperor Crowning the Empress. Church de
l'Assomption
66

Empress Marie in her Coronation Robes
68

Grand Duc Wladimir

From a photograph by Bergamasco, St. Petersburg.
104

M. William Waddington

From a copyright photograph by Russell & Son.
142

The French Embassy, Albert Gate, London
168

The Dining-room of the French Embassy, London, Showing its Two Famous Gobelin Tapestries
172

J. J. Jusserand, Counsellor of the French Embassy

Recently appointed French Ambassador to the United States. From a photograph by Walery, Paris.
178

The Duchess of Cambridge

From a photograph by Walery, London.
180

Windsor Castle
192

M. and Mme. Waddington and Their Son

From a photograph by Cesar, Paris.
198

The Salon of the French Embassy in London
210

Lady Salisbury
216

Knowsley Hall

The Earl of Derby's place at Prescot, Lancashire.
228

The Late Earl of Derby

From a photograph by Franz Baum, London.
232

The Countess Fanny Karolyi, the Austrian Ambassadress

From a photograph by Walery, London.
240

Queen Victoria, in the Dress Worn During the
State Jubilee Celebration, June 21, 1887

From a photograph, copyright, by Hughes & Mullins, Ryde, England.
250

The Crown Prince Frederick of Germany, in the
Uniform Worn by Him at the Jubilee Celebration, London, June, 1887

From a photograph by Loescher & Petsch, Berlin.
254

Comtesse de Florian

From a photograph by Walery, London.
262

Group at Hatfield House during the visit of the Shah of Persia, July 8, 1889

From a photograph by Russell & Sons, London.
304

Lord Salisbury

From a photograph by Lambert Weston & Son, Dover.
306

A Comedy for Children at the French Embassy

From a photograph by Barker & Pragnell, London.
320

The Empress Frederick, Wearing the Order of the Black Eagle

The last portrait of the Empress by the artist Angeli.
388

Entrance to the Club and Gardens, Cowes, Isle of
Wight

From a photograph by Broderick.
392

ПИСЬМА ЖЕНЫ ДИПЛОМАТА

ЧАСТЬ I

КОРОНАЦИЯ ЦАРЯ

Г. К. С.

Париж, ул. Дюмон-д'Юрвиль, 31, 15 марта 1883 г.

Наш завтрак в английском посольстве был чрезвычайно интересным. Сначала я отказалась из-за траура, но лорд Лайонс написал мне любезную записку, сообщив, что никого, кроме Леона Сэ и мистера и миссис Гладстон, не будет, поэтому я приняла приглашение. Мне очень хотелось увидеть мистера Гладстона.

У нас был приятный небольшой завтрак наверху в малой столовой, и беседа за столом была весьма интересной. Мне показалось, что миссис Гладстон выглядит старше своего мужа. Он, конечно, говорил больше всех. У него прекрасный голос, яркие, проницательные темные глаза, он держится очень прямо и, по-видимому, знает все обо всем. Когда мужчины после завтрака курили, я довольно долго беседовала с миссис Гладстон, которая рассказала мне об убийстве лорда Фредерика Кавендиша. Она сказала, что ее муж узнал об этом на большом приеме в Лондоне и должен был поехать и сообщить об этом леди Фредерик. Мистер Гладстон был более потрясен всем этим (и необходимостью сообщать несчастной жене), чем она когда-либо его видела. Il y avait de quoi (было от чего), ибо даже здесь, в Париже, где внешние вопросы их не очень-то беспокоят, известие вызвало большое волнение.

Я мило побеседовала с Планкеттом, который поздравил меня с назначением У. послом в Вену. Я сказала ему, что в этих слухах нет правды (ему предлагали этот пост, но он и слышать об этом не хочет), и я думаю, что он совершенно прав. У него нет особых связей в Вене. Он хорошо знает немецкий, но не говорит на нем абсолютно идеально, и у него нет тех светских талантов, которые необходимы в Вене. Им следовало бы послать блестящего генерала или придворного, а не серьезного ученого.

Мы, безусловно, ведем разную жизнь. Я кутаюсь в свою меховую шубу и езжу в закрытой карете. Твой чай в саду вызывает у меня дрожь. Звучит довольно романтично — завтракать с сыном «короля гор». Интересно, увижу ли я когда-нибудь Афины; У. говорит, что когда я их увижу, то больше не буду любить Рим; что краски и руины в Греции гораздо лучше. Почти думаю, что в таком случае я предпочла бы остаться при своем нынешнем впечатлении о дорогом, прекрасном Риме, а не как наша американская подруга, которая считала, что «Колизей хорош, но здание суда в Сент-Луисе ей нравится больше».

Париж, воскресенье, 18 марта 1883 г.

Напишу немного сегодня утром, дорогая — я только что вернулась из Этуаль. У меня была довольно беспокойная неделя, и вот мои новости, хорошие или плохие — я и сама не знаю. У. едет в Москву в качестве чрезвычайного посла, чтобы представлять Францию на коронации императора Александра. Для нас это было как «гром среди ясного неба». Расскажу все с самого начала. Мы, как обычно, поехали кататься верхом в четверг утром, но немного раньше обычного (в 9:30). Когда мы вернулись домой, мадам Юбер сказала нам, что не прошло и десяти минут после нашего отъезда, как le Ministre des Affaires Étrangères (министр иностранных дел) Шалмель-Лакур приходил к У., был очень расстроен, не застав его, и сказал мадам Юбер, что вернется в 11. Он не появился, но пришел один из молодых атташе с запиской от Шалмеля, умоляющего У. прийти к нему сразу после завтрака. Мы не могли понять, чего он хочет, но оба решили, что он будет настаивать на посольстве в Вене. Я протестовала, и думаю, что У. не принял бы его.

После обеда я поехала с Анной на примерку платья в Redfern's, и как раз когда мы собирались уходить, появился У. Он увидел карету у дверей и знал, что найдет нас. Он выглядел довольно озабоченным, поэтому я сказала: «Ты ведь не собираешься в Вену?»

«Нет, не в Вену, вероятно, в Россию, на коронацию».

Я была поначалу слишком ошеломлена, чтобы осознать это, и должна откровенно сказать, что была в отчаянии. Конечно, он попросил 24 часа на размышление, хотя министр очень настаивал, чтобы он согласился немедленно. Шалмель также хочет, чтобы я поехала, говорит, что женщина придает больше блеска посольству. Конечно, это будет великолепное зрелище, но я совершенная трусиха — я так боюсь, что они воспользуются этой толпой, чтобы взорвать всех. Впрочем, если бы это случилось, лучше было бы взорваться вместе, но я действительно нервничаю (я обычно не такая трусиха, но русские нигилисты и динамитчики — страшные элементы, с которыми приходится иметь дело), и жалею, что они попросили его поехать.

Конечно, это большая честь и комплимент личному положению У., и я не высказывала своего мнения, но я совсем не чувствую себя счастливой. Я всегда говорила, что никогда не буду пытаться влиять на действия моего мужа (общественные) каким-либо образом, и полагаю, что придерживалась этого так же, как и большинство женщин, выходящих замуж за общественных деятелей, но сейчас мне хотелось бы наложить решительное вето. Я буду держать тебя в курсе принятого решения.

20 марта.

Что ж, дорогая, все решено. У. согласился ехать в Москву и берет меня с собой. Он посоветовался с братом и друзьями, и все сказали ему, что он не может отказаться. Пока они не послали военного (сам У. попросил бы маршала Мак-Магона поехать, если бы тот был в министерстве иностранных дел), он был «tout indiqué» (самой подходящей кандидатурой). Похоже, все остальные державы собираются послать принцев — Испания, герцога де Монпансье; Англия, герцога Эдинбургского; Италия, герцога д'Аоста и т. д.

Мы должны отправиться где-то 8-го или 10-го мая. У. сейчас занят формированием своей миссии. Конечно, все хотят поехать. Это кажется таким предприятием. У нас была приятная прогулка верхом сегодня утром — разные люди ехали с нами, и все говорили о коронации. Я случайно услышала, как один робкий пожилой джентльмен сказал У.: «Vous emmenez votre femme? Vous avez tort; on ne sait pas ce qui peut arriver» (Вы берете с собой жену? Вы неправы; неизвестно, что может случиться) — не очень обнадеживающе.

1 апреля.

Дорогая моя, мои письма теперь станут однообразными, так как у меня только одна мысль — миссия. Все приготовления делаются, такое дело. У. отправил человека в Москву, чтобы присмотреть дом, достаточно большой, чтобы вместить всю делегацию, с бальным залом и большой столовой. Нас 9 человек — У. и я; граф де Понтекулан, полномочный министр (бывший шеф кабинета У.); генерал Питье (дивизионный генерал, начальник военной канцелярии президента Республики); полковник граф де Семезон, командир 6-го гусарского полка; Франсуа де Корсель, секретарь посольства; комендант Файе (из канцелярии президента — Жюля Греви); Ришар Уоддингтон, депутат, капитан территориальной армии; Робер Кальмон, лейтенант территориальной армии. L'uniforme (форма) абсолютно необходима в России.

У нас трое слуг — камердинер У. Жозеф и две мои горничные Аделаида и мадам Юбер. У всех джентльменов есть свои слуги. Затем есть Пьерсон, швейцар с набережной Орсе (ты знаешь, кого я имею в виду, тот крупный мужчина, который носит золотую цепь, объявляет людей, записывает имена и т. д.), два повара с одним или двумя кухонными мальчиками; 3 кучера, Юбер, конечно, и два англичанина. Один, мистер Лерой, такой великолепный человек, приходил сегодня утром к У. Он уже представлял на нескольких мероприятиях, управлял парадными каретами и т. д. Он, кажется, любезно согласен поехать с нами (с очень высокой зарплатой и ставя свои условия — будет возить только посла и посланницу в парадной карете и т. д.). Это потребует очень деликатных переговоров с Юбером, который также хочет возить только посла и меня. Однако, поскольку он никогда не управлял парадной каретой, а это очень тяжелые, громоздкие экипажи, я думаю, он должен отказаться от своего требования.

10 апреля.

Была также долгая консультация по поводу лошадей, сколько их нужно для парадной кареты. Когда маршал Мак-Магон ездил чрезвычайным послом на коронацию императора Германии, у него было шесть лошадей и скороходы (похоже, должно быть шесть или две — четыре не разрешаются. Четыре — это слишком спортивно, недостаточно серьезно). У нас четыре огромных скорохода и один обычного размера для повседневного использования — 2 парадные кареты и купе д'Орсе, которое должно быть выкрашено в темно-синий цвет с белыми полосами, наши цвета.

12 апреля.

Мы продвигаемся медленно. Вопрос с лошадьми решен — ни у кого нет больше двух, поэтому мы берем 9 огромных каретных лошадей. Хоусу поручено их достать. Их нигде не могли найти во Франции. Я забыла точный рост (самые большие, какие бывают), но он обещает достать их из Англии или Люксембурга, где, кажется, есть особая порода огромных тяжелых каретных лошадей.

У нас была самая удовлетворительная беседа сегодня утром с г-ном Лермитом, главным управляющим великого ресторана Potel & Chabot. У. был несколько обеспокоен поиском главного человека, или мажордома, который мог бы взять на себя руководство всем хозяйством. Наш Жозеф не очень блестящ — он обслуживает У. и может присмотреть за обычным хозяйством, но в данном случае он был бы совсем не на высоте. Лермит услышал, что У. ищет кого-то, поэтому он пришел и вызвался поехать с нами и всем руководить. Он был так хорошо одет и имел такие хорошие манеры, что У. несколько засомневался и подумал, что он выше этого места; однако Лермит очень настаивал и закончил словами: «J'ai été cuisinier moi-même, Monsieur, personne ne vous servira mieux que moi» (Я сам был поваром, сударь, никто не обслужит вас лучше меня). Так что все было решено, и он получил полные полномочия нанимать поваров, кухонных рабочих и т. д.

Человек, который ездил в Москву, только что прислал нам план дома, который он нашел. Он кажется большим и красивым, хороший вход, мраморная лестница, большой бальный зал и столовая, и достаточно спален. Он называется «Maison Klein», не дворец; и это явно дом богатого еврея.

Воскресенье, 6 мая.

Я рада, что у меня есть день отдыха, дорогая. Я даже не вставала к церкви. Стояние у портнихи — это что-то ужасное. Вчера я примерила 12 платьев (готовых), 6 у Деланнуа до завтрака и 6 у Филиппа после. Все они красивые — думаю, придворные платья будут красивыми. Главное, для дня коронации, — из сапфирово-синего атласа, вышитого по всему подолу шлейфа (3 метра длиной), с красивым венком из цветов из синели, шелка, золотых и серебряных листьев; очень эффектное, на самом деле довольно clinquant (блестящее, мишурное) (совсем не в моем вкусе), но они сказали, что у меня должны быть «des toilettes à effet qui seraient remarquées» (эффектные туалеты, которые будут замечены). Нижнее платье из лососево-розового атласа, передняя часть вся покрыта цветами в тон вышивке. Я буду носить синие перья (короткие) в волосах. Я счастлива сказать, что предписанные белые развевающиеся перья английского двора не являются de rigueur (обязательными) в России. Другой шлейф — из бледно-розового атласа с выпуклыми темно-красными цветами и бархатными листьями, спереди — мои старые кружевные воланы point de Venise, которые выглядят красиво. Полагаю, я возьму с собой около 18 платьев в общей сложности.

У меня только что был приятный визит от князя Орлова, русского посла здесь, который является нашим большим другом и который с самого начала очень хотел, чтобы я поехала. Я призналась ему, что очень нервничаю и чувствую себя некомфортно. Я не так сильно переживаю днем, когда вижу массу людей и интересуюсь приготовлениями; но я не сплю и вижу видения, как Кремль взрывают, и всякие ужасы. Поскольку Ришар тоже едет с нами, я заставила У. назначить опекуна для Фрэнсиса, так как Генриетта и Анна вряд ли смогли бы воспитать француза, а в конце концов, никто из нас может никогда не вернуться.

Генриетта расплакалась сегодня утром, когда У. дал ей ключ от своего секретера и сказал, что его завещание и последние распоряжения находятся там, на случай, если с ним что-то случится — веселые приготовления к праздничной поездке.

Вторник, 8 мая 1883 г.

Наши ящики и сундуки упаковываются, и дом — это диковинка, переполненная всякими вещами. Мои две горничные (я беру и мадам Юбер, так как Аделаида не очень сильна, и если она выйдет из строя, я буду в плохом положении) очень заняты своим гардеробом. У каждой по два комплекта новых вещей, костюм из синей саржи и пальто для путешествий, и черное шелковое для торжественных случаев. Понтекулан постоянно дразнит мадам Юбер и спрашивает, «ses toilettes sont prêtes» (готовы ли ее туалеты).

Сегодня утром я видела 9 гигантских лошадей, которых провели под окнами. Они отправились сегодня вечером, так как должны отдохнуть в Берлине. М. Лермит — это сокровище. Он также отправляется сегодня вечером со своими поварами и провизией всех видов. У. и Понтекулан дали ему все свои инструкции, а потом он пришел за моими. Я сказала ему, что мне нужно, чтобы мои горничные были в комнате рядом со мной, и так как у нас был план дома, это совсем просто. У меня довольно большая спальня и гардеробная (которую он устроит как своего рода будуар) во двор (никакие жилые комнаты не выходят на улицу), а у горничных большая комната, выходящая из гардеробной. Он исключительно практичен; берет на себя весь персонал, устроит своего рода общежитие для всех слуг-мужчин; проследит, чтобы они были готовы вовремя, чисты и хорошо выглядели.

Понтекулан, который также очень практичен, курирует эту часть дела; также конюшни, и мистер Лерой и Лермит будут отчитываться перед ним каждое утро. Лерой также только что заходил, очень довольный своей парадной каретой и ливреями. Юбер сияет и очень придирчив к своему кружевному жабо и манжетам. Интересно, как они все когда-нибудь снова привыкнут к нашей тихой жизни.

Четверг, 10-е.

Я закончу сегодня днем, дорогая. Я готова к отъезду, одета в дорожное платье, темно-синее сукно, с длинным пальто на красной атласной подкладке и черную шляпу с синими перьями (я еще не надела пальто и шляпу). Весь день была такая процессия людей, и большие фургоны, чтобы увезти багаж. Я была несколько обеспокоена своими драгоценностями — как их везти. Я взяла все, что есть у семьи. Ожерелье Анны, с некоторыми дополнительными камнями, которые у меня были, было превращено в тиару. Все русские женщины носят свой национальный головной убор на коронации, кокошник. Поскольку он очень высокий, усыпанный драгоценностями, любое обычное расположение звезд и перьев выглядело бы незначительно. Фредди, который является авторитетом в таких вопросах, посоветовал мне сосредоточить все свои усилия на тиаре — он также предложил нити жемчуга (искусственного), но я не могла решиться на это. Шемен, ювелир, очень хотел, чтобы я «арендовала» своего рода нагрудник из бриллиантов — но в целом я предпочла взять меньше — только свои и сестер. Что я буду делать, если их украдут или они потеряются, я, конечно, не знаю. Я не хочу нести их сама в сумке, так как я никогда ни при каких обстоятельствах не ношу свою сумку, я бы обязательно где-нибудь ее оставила; и я не хочу отдавать ее горничным, поэтому я положила все драгоценности в два сундука, разбросав их по дну, завернув в шелковые чулки и т. д.

Я дала свои последние инструкции Нуну и милому молодому кучеру, который приходит заменить Юбера в наше отсутствие, а также приготовила сюрприз для ребенка в виде большого поезда, который отвлечет его в первые дни. Мы также видели сегодня утром детектива, который едет с нами. Он один из тех, кто всегда сопровождает иностранных принцев, проезжающих через Париж, и говорят, что он хорошо знает всех великих лидеров нигилистов (все из которых, по его словам, будут на коронации). У него с собой два обычных полицейских. Они, конечно, едут с нами в поезде и никогда не упускают нас из виду. Я буду чувствовать себя скорее как выдающийся преступник, за которым следят по всей Европе.

Понтекулан очень забавно отзывается о Филиппе, парикмахере, который представился на набережной Орсе и настоял на том, чтобы его включили в свиту (следовательно, путешествуя бесплатно на специальных поездах и т. д. с нами). Он на самом деле не мой парикмахер — у меня никогда никого нет, кроме Жоржа время от времени, но я полагаю, я буду рада, что он есть. Он сказал Понтекулану: «Monsieur le Comte comprend bien qu'il faut que je pose le diadème de Madame l'Ambassadrice le jour du Couronnement» (Граф понимает, что я должен надеть диадему госпожи посла в день коронации); однако он добился своего, и госпожа посол берет с собой своего парикмахера, а также своих двух горничных.

Что ж, дорогая, мы уезжаем через час, и я должна попытаться рассуждать здраво и не быть той отъявленной трусихой, которой я себя чувствую.

Г. К. С.

Кайзерхоф, Берлин, суббота, 12 мая 1883 г.

Вот мы и здесь, совершив наше путешествие до сих пор очень комфортно. Мы прибыли вчера вечером около 9, и сегодня утром я немного распаковываюсь и устраиваюсь, так как мы останемся на четыре или пять дней. Наш отъезд с Северного вокзала в четверг вечером был диковинкой. Мы приехали довольно рано на вокзал, так как У. был озабочен багажом, и к тому же были последние слова, которые нужно было сказать всем людям, которые пришли нас проводить. Генриетта, довольно заплаканная, поехала с нами на вокзал — Фрэнсис был так поглощен своим новым игрушечным поездом, который носился по красивым зеленым рельсам в кабинете отца, что был совершенно равнодушен. Весь перрон был заполнен ящиками и сундуками с надписью «Уоддингтон, Москва», и когда подумаешь, что все солдаты взяли свои седла и снаряжение всех видов, и что представляла собой только конюшня, 2 огромные парадные кареты, одно купе д'Орсе, и вся тяжелая упряжь и ливреи слуг, можно представить, какое было волнение, пока все не было погружено.

Мы, однако, отправились довольно пунктуально — у У. и меня был спальный вагон с туалетной комнатой; две горничные и человек У. по соседству, а Семезон и Франсуа де Корсель (единственные двое, которые поехали с нами, остальная часть миссии присоединяется к нам во вторник в Берлине) имели свое купе рядом с нашим. Нужно было дать всякие последние указания Понтекулану и бедной Генриетте, которая остается присматривать за Фрэнсисом.

Я довольно хорошо спала всю ночь, так как ты знаешь, что я хороший путешественник, и около 7 Аделаида пришла, чтобы немного привести меня в порядок, так как мы должны были завтракать в Кельне (где мы должны были быть в 8 часов) с нашим консулом там, а также консулом в Дюссельдорфе, который является довольно другом У. У нас был очень хороший маленький завтрак в отдельной комнате, и когда мы снова отправились в путь, начальник вокзала, пришедший в последний момент, чтобы проводить нас до нашего купе, было много поклонов и расшаркиваний перед господином послом и госпожой послом. Мы вызвали настоящий ажиотаж на вокзале, и все люди, которые приходили и уходили в многочисленных поездах, проходивших через него, высунули головы из окон, чтобы посмотреть, что происходит. Они наполнили наше купе газетами всех видов (немецкими), иллюстрированными и политическими, а также большим букетом для меня.

Мы обедали в Ганновере, не в отдельной комнате на этот раз, а за круглым столом в одном конце большой комнаты. Как ты думаешь, кто пришел меня увидеть? Мистер Джой; он видел в газетах, что мы будем проезжать, поэтому он пришел на вокзал, чтобы посмотреть, сможет ли он нас увидеть. Я представила его У. — у нас было время только для короткого разговора, так как он пришел довольно поздно. Он также принес газеты и журнал или два, так что мы хорошо обеспечены литературой на данный момент.

Когда мы прибыли сюда на вокзал, мы обнаружили г-на де Курселя, нашего посла в Берлине, ожидающего нас со всем своим персоналом. Он сразу же отвез нас в своей карете в отель и сказал, что придет снова через час и расскажет У. о его аудиенциях и т. д. У нас прекрасные комнаты, большой салон, выходящий на улицу, столовая, две хорошие спальни и очень хорошая прихожая (где, кстати, Пьерсон, со своей цепью, шпагой и парадным костюмом, уже установлен. Когда я вышла из салона только что, он был там, и я скорее чувствовала, как будто я вернулась на набережную Орсе, и он объявлял моих посетителей).

Пока мы разговаривали с Курселем вчера вечером, один из слуг отеля вошел, чтобы сказать — не могла бы я на минуту поговорить с горничными, он не мог понять, чего они хотят. Я пошла, но только для того, чтобы сказать этим дамам, что я была бы благодарна им, если бы они справлялись как могли, и нашли полиглота-официанта или кого-то, кто перевел бы для них; что я, конечно, не собираюсь присматривать за ними, и им лучше попытаться выучить немного немецкого.

Курсель говорит, что император, кронпринц и Бисмарк все хотят видеть У. — он также предупреждает его, что Бисмарк в ужасном настроении. Я не думаю, что У. очень беспокоится об этом. Он сам очень хладнокровный джентльмен, и я полагаю, он скажет все, что хочет, великому человеку.

10:30.

У. и я пошли на прогулку перед завтраком на Парижскую площадь, чтобы посмотреть на здание французского посольства снаружи; оно выглядит большим и внушительным. Мы вернулись домой через «Унтер-ден-Линден». Берлин значительно улучшился и гораздо больше похож на столицу, чем когда я впервые увидела его много лет назад. Конечно, меня очень поразило количество солдат, которых видишь на улицах. Офицеры — прекрасные мужчины, но как шомпола, такие жесткие; и когда они идут вдвоем или втроем вместе, занимают весь тротуар.

Семезон и Корсель завтракали с нами — Семезон в восторге от того, что вернулся в Берлин. Он был военным атташе там во время Берлинского конгресса, когда Сен-Валье был послом, и имеет много друзей. Г-н де Курсель зашел, как раз когда мы заканчивали, с длинным списком для У., его карточками на аудиенции, приглашениями и т. д. Затем пришли Джордж де Бунзен с женой и дочерьми. Я никогда не видела дам этой семьи и была рада познакомиться с ними. Они были очень дружелюбны, и мы договорились о различных встречах с ними. Г-на де Бунзена я видела раньше во Франции — он совершенно очарователен, очень красив и совсем не пруссак, такой космополит, что всегда очень привлекательно.

У. и я вышли вместе и нанесли несколько визитов, сначала в посольство, где мы нашли мадам де Курсель. Комнаты большие и красивые, с хорошими картинами и великолепными гобеленами. Мы прогулялись в Тиргартене и Зоологическом саду (где мы видели огромного желтого льва — ужасный зверь, красивый тоже). У. затем пошел навестить Гатцфельдта (министра иностранных дел), который был очень любезен, но не сказал ничего особенного — никто из людей Бисмарка никогда этого не делает.

Мы рано обедали в посольстве со всем персоналом. Обед был хорошим и красивым, много слуг, огней, цветов — все в очень хорошем стиле. Пока мужчины курили, мадам де Курсель и я разговаривали. Она рассказала мне о некоторых своих берлинских впечатлениях и о том, как трудно было начинать, но я полагаю, они всегда должны быть такими, пока не появится время немного осмотреться. Мы только что вернулись домой, и после того, как немного поговорили с джентльменами, я оставила их с их сигарами и газетами и рада быть в своих собственных покоях.

У горничных был восхитительный день. Они нашли управляющего, который говорит по-французски и который немного поводил их по Берлину, который они находят «très gentil» (очень милым). У У. аудиенция у императора в час дня завтра в форме. Никого из дам, ни императрицы, ни принцесс, здесь нет, так что мне нечего делать.

Воскресенье, 13 мая.

Я не выходила сегодня утром, а писала и читала. Двое джентльменов завтракали с нами, как обычно, и немного раньше часа У. ушел на аудиенцию к императору в полной форме, которая ему очень идет. (Он ненавидит ее, так как она такая тяжелая, со всей этой толстой золотой вышивкой, и ему очень жарко и неудобно.) Аудиенция длилась около трех четвертей часа. У. был поражен внешним видом и разговором императора, сказал, что он au courant (в курсе) всего — он сказал, среди прочего: «Ah, vous emmenez Mme. Waddington à Moscow? eh bien! moi, je n'envoie pas mon héritier» (А, вы берете мадам Уоддингтон в Москву? ну что ж! а я не посылаю своего наследника), добавив, правда, сразу, что он не думает, что в этот раз есть какая-либо опасность от нигилистов.

У него едва хватило времени вернуться домой и снять форму, как прибыли лорд и леди Амптхилл. Они были совершенно очаровательны, оба. Он и я погрузились в старые римские дни, где мы так хорошо знали его как Одо Рассела. Они большие любимцы здесь, как при дворе, так и у своих коллег. Он много говорил о Сен-Валье, сказал, что он был лучшим коллегой, который у него когда-либо был.

В четыре часа У. снова отправился к Бисмарку (не в форме на этот раз), а я поехала к Джорджу Бунзену на чай. У них красивый дом. Теодор тоже был там, и мы провели приятный час. Они попросили нас прийти завтра после нашего обеда в посольстве. Когда я вернулась, я нашла У. курящим в большом кресле, вполне довольным своим разговором с Бисмарком, который был очень любезен, по крайней мере, у него не было «crise de nerfs» (нервного срыва), пока он был там. Он сказал, что он был очень откровенен, почти груб, в своих оценках других стран и особенно разных общественных деятелей, чьи взгляды не совпадали напрямую с его, но в целом не слишком оскорбителен. Он задержал его до тех пор, пока не объявили обед (в 5 часов), и попросил его прийти и навестить его на обратном пути из Москвы и поделиться своими впечатлениями; так что, по-видимому, только от своих собственных агентов он не хочет впечатлений. Помнишь, как К. писал ему, из Гааги, кажется, отчет о каком-то проявлении или политическом кризисе, и, естественно, высказывал то, что он думал по этому поводу; и очень резкий ответ, который он получил от министра, говорящий, что он просил факты, а не «личные оценки». Можно было бы подумать, что мнение самого обычного агента на месте имело бы определенное значение.

Вторник, 15-е.

Очень тепло — я ходила с Аделаидой, пытаясь купить легкую блузку, мое суконное платье невыносимо. Все было закрыто вчера, так как был Духов понедельник. У. обедал во дворце в 5, Семезон тоже. Я поехала на скачки с мадам де Курсель и некоторыми молодыми людьми. Это было довольно забавно, прекрасный день, около трех четвертей часа на поезде из Берлина. Публика была далеко не такой élégant (элегантной), как на парижском ипподроме, но было больше красивых женщин и масса жестких, высокомерных офицеров (всегда en tenue (в форме)).

Когда мы вернулись в отель в 7:30, мы застали У. у дверей, только что вернувшегося с обеда, поэтому Франсуа де Корсель и я обедали tête-à-tête (наедине), и У. разговаривал с нами — сказал, что обед был хорошим, небольшим и непринужденным. Кронпринц и великая герцогиня Баденская были там. Великая герцогиня сказала У., что в телеграмме, полученной тем утром от ее матери (императрицы Августы), она сказала, как сильно она сожалеет, что не видит его, что она всегда следила за его карьерой с большим интересом и очень рада видеть, что он снова выходит на передний план.

Император говорил обо всем — о Франции; Англии; религиозном вопросе во Франции; он верил, что французские женщины всех классов клерикальны и находятся под влиянием священников, поэтому, естественно, они не могут сочувствовать либеральному правительству, «что жаль, это ошибка — иметь женщин против себя». У нас была аудиенция у кронпринца после обеда, которая была приятной, но совершенно обыденной. Он и все принцы были в форме, petite tenue (повседневной).

Мы закончили наш вечер у Бунзенов, что было приятно. У. был очень рад спокойно поговорить с г-ном де Бунзеном, который очень привлекателен, такие очаровательные манеры. Сегодня вечером мы обедали, как обычно, во французском посольстве с довольно большой компанией, включая Блейхредера, банкира-израэлита, bras droit (правую руку) Бисмарка, и поэтому интересного. Мы пришли рано, так как все остальные члены нашей миссии прибыли сегодня вечером в 9 часов, и мы хотели их видеть. Они все пришли после ужина, выглядя очень бодрыми, у них было очень приятное путешествие, довольно тепло в середине дня, и они были вполне готовы увидеть все, что могут, в Берлине завтра, так как мы едем в Варшаву завтра вечером.

Среда, 16 мая.

Мы отправляемся сегодня вечером, дорогая, так что я нацарапаю несколько строк, чтобы закончить это очень длинное послание, и отправлю его отсюда. Все еще очень тепло. Я ходила посмотреть некоторые картины (какие красивые Веласкесы) и мраморы Пергама, а Понтекулан и я завтракали вместе в отеле; У. и Ришар у Джорджа Бунзена, которые действительно были такими дружелюбными и гостеприимными, насколько это возможно. После завтрака у нас были различные визиты, а затем Понтекулан, Корсель и я отправились на последнюю прогулку в Тиргартен. Я надеялась, что мы встретим либо императора (я никогда его не видела), либо кронпринца, но мы не встретили. Было много людей, едущих верхом и в каретах, так как это был модный день «Корсо». Мы видели принцессу Фридриха Карла в открытой карете с четырьмя лошадьми и пикером впереди. Придворные ливреи красивые, но мрачные, черные и серебряные. Все кланялись и делали реверансы, офицеры салютовали de front (в лоб).

Мы объехали вокруг зоопарка, чтобы показать Понтекулану большого льва. Понтекулан был очень забавен по поводу их путешествия и сказал, что чуть не сошел с ума за день до того, как они отправились, со всеми людьми, которые пришли его проводить. Он говорит, что Филипп, парикмахер, никогда не оставлял его, что это будет не его вина, если моя диадема не будет идеально posé (надета), и что он поил его пивом всю дорогу. Он здесь ужинает и живет в отеле со всей нашей свитой и прислал мне сегодня утром сообщение, что он в моем распоряжении, чтобы сделать мне «coiffure de circonstance» (прическу по случаю) для ночного путешествия. Как ты думаешь, что бы это было?

Понтекулан видел Генриетту и Фрэнсиса в день своего отъезда и оставил распоряжения в министерстве иностранных дел, чтобы телеграммы Гаваса, которые будут держать ее au courant (в курсе) наших передвижений, всегда отправлялись ей. Весь персонал, кроме У. и меня, обедает сегодня вечером в посольстве. Я не жалею, что у меня спокойный вечер. Мы уезжаем в 11 сегодня вечером и прибываем в Александрово около 7:30 завтра. Это русская граница, и там у нас будет своего рода официальный прием.

У. ездил верхом последние два дня с Санси, военным атташе, и это всегда идет ему на пользу. Я не могла найти никакой шелковой блузки, так что надеюсь, что путешествовать сегодня вечером будет не очень жарко. Когда мы пересечем границу, я почувствую, как будто наше путешествие началось. Здесь мы жили так с посольством, что я едва чувствую, как будто я за границей, только обстановка другая, и прусские мундиры — неприятное напоминание. Я не думаю, что это легкий пост — быть послом здесь, и я думаю, что преемственность г-на де Курселя будет очень трудной. Он хорошо знает немецкий и всегда жил с дипломатами, но если они пришлют политического деятеля, я думаю, ему придется нелегко; хотя, как сказал Бисмарк У., когда они говорили о возможной войне в Европе — «Je désire la paix, je suis un homme satisfait» (Я желаю мира, я довольный человек), что было не очень приятно слышать французскому послу, так как я полагаю, что в значительной степени способствовало его удовлетворению владение Эльзас-Лотарингией.

Мы пообедали, и У. курил на балконе, и мы видели, как все слуги-джентльмены, автобусы и багаж отправились. Мы поедем только как раз вовремя, чтобы поговорить 5 минут на платформе с г-ном де Курселем, который придет попрощаться. Управляющий отеля только что заходил, чтобы выразить надежду, что мы остались довольны — не телеграфируем ли мы, когда вернемся, так как, конечно, он предоставит нам те же комнаты, и преподнес мне большой букет.

Я говорила, что посольство Мадагаскара было в отеле, на том же этаже, что и мы. Каждый раз, когда я иду по коридору, я вижу двух или трех высоких, темных мужчин, одетых в белые струящиеся одежды и белые тюрбаны, которые делают мне низкие саламы. Они не едут на «Kronung» (коронацию), как называют это здесь.

Мое следующее письмо будет из Варшавы, куда мы должны прибыть в 4 часа завтра днем.

Х. Л. К.

Hôtel de l'Europe, Варшава, четверг, 17 мая 1883 г.

Вот мы и здесь, дорогая, прибыв из Берлина в 3:30 сегодня днем. Мы отправились в 11 — было очень жарко даже в этот час ночи, а спальное купе душное и неудобное. Г-н де Курсель и весь его персонал были на вокзале, чтобы проводить нас, и два посольства вместе составили довольно большую группу. У меня был небольшой разговор с принцессой Гийом Радзивилл, которая отправляется на коронацию. Похоже, у нее великолепные драгоценности, и она была несколько озадачена, зная, как их везти. Она надела их все на себя, в маленьких кожаных сумочках вокруг талии, и она думает, что ей будет не очень удобно всю ночь, с булавками, брошками и т. д., впивающимися в нее. Она была в ужасе, когда я сказала ей, где мои.

Ночь была длинной, нам было не очень удобно, и джентльмены были решительно сжаты в одной маленькой карете. Мы остановились где-то, не помню названия, около 6. Мужчины все вышли и пили кофе. Я не двигалась, но они прислали мне чашку. Мы прибыли в Александрово, на русскую границу, около 8. Станция имела решительно праздничный вид — флаги, зелень, солдаты, музыка и т. д. Они явно готовили салют и национальный гимн какого-то рода. Мы все думали, что это для нас, и собирались выйти под звуки «Марсельезы», когда услышали «Стражу на Рейне». Похоже, на борту был гессенский принц, племянник императора, который также ехал на коронацию, поэтому мы втянули головы и оставались тихо в своих каретах, пока они не разобрались с ним.

Затем настала наша очередь. Нас встретили со всей церемонией — высокий русский офицер взял меня на себя, говоря на очень хорошем французском, что он уверен, что я захочу стряхнуть пыль и выпить чаю и т. д. Он отвел меня наверх в очень хорошую комнату, где маленькая горничная ждала с горячей водой, полотенцами, щетками, чаем и маленькими булочками. Я сняла платье, чтобы его почистили, и пока я стояла в нижних юбках, несколько джентльменов подошли к двери (которая не закрывалась) и сделали мне различные совершенно непонятные замечания. Маленькая горничная засмеялась, сделала знаки и унесла мое платье, что я сочла опасным — однако я ничего не могла сказать, поэтому я спряталась за дверью, и Аделаида привела в порядок мои волосы; и я как раз думала о том, чтобы выпить чашку чая, когда горничная появилась снова с моим платьем в сопровождении другого офицера, который сказал мне по-французски с другой стороны двери, что его Королевское Высочество Гессенский надеется, что я окажу ему честь позавтракать с ним. Я сказала, что приду с удовольствием, но умоляла их не ждать, так как я не совсем готова. Как только я оделась, я вышла, нашла своего офицера, который проводил меня в отдельную комнату, где были принц и его свита, включая У. и русского генерала, который был послан из Варшавы встретить гессенского принца.

Они все были за столом — принц посадил меня рядом с собой, представил русского генерала и всю свою свиту, и мы провели довольно приятный час. У нас был отличный чай в стаканах (первый раз я видела это), вкусные маленькие булочки, яйца и холодное мясо. Принц — высокий, широкоплечий, добродушный немец, говорящий по-французски довольно хорошо.

У нас была та же церемония при отправлении, сначала «Стража на Рейне» для немцев, затем «Марсельеза» для нас. Путешествие от границы сюда было не особенно интересным, но сама Варшава — самая любопытная. Мы обнаружили ту же суету и приготовления на вокзале здесь — губернатор Варшавы и префект полиции en tenue (в форме), и наш консул, г-н Берар.

Мы сразу же поехали в отель, осмотрели наши комнаты, которые оказались вполне удобными, и перед обедом отправились на небольшую прогулку по городу. Невозможно представить себе ничего более непохожего на города, к которым привыкаешь: длинные, беспорядочно разбросанные улицы, огромные пространства, множество полуразвалившихся домов и отвратительная мостовая с глубокими ямами и булыжниками размером с обычные камни — то, что карета вообще смогла проехать, было для всех нас загадкой. Русский кучер — настоящий типаж в своем длинном кафтане и фуражке. Почему лошади до сих пор запряжены в карету — это проблема, так как у них, по-видимому, нет никакой упряжи. Раньше я думала, что в Америке мы используем не так уж много снаряжения. Разве вы когда-нибудь забудете лицо Колиньи в Ойстер-Бей, когда мы начали спускаться под гору без шлеи?

Повсюду было множество грязных польских евреев в длинных кафтанах, с сальными черными кудрями и серьгами. У меня было время немного отдохнуть перед обедом. Мы все обедали вместе, включая консула Берара; все мужчины были в парадных костюмах, а я — в своем сером муаровом платье с белым кружевом, с большим черным бархатным бантом и ниткой жемчуга, которую я надела под корсаж. Понтекулан, который по рангу идет сразу за Уоддингтоном, проводил меня к столу, а с другой стороны от меня сидел генерал Питье. Обед был изысканным и хорошо поданным. Понтекулан позаботился об этом, пока мы ездили по городу.

После обеда мужчины отправились в театр в губернаторскую ложу на знаменитый балет. Я была довольно уставшей, а поскольку завтра мы снова отправляемся в путь и нам предстоит провести две ночи в поезде, я не против лечь пораньше. Меня прервали: у нас был визит, вполне приятный, от Маврокордато (грека), который тоже направляется в Москву представлять свою страну, а теперь я собираюсь спать. Мы уезжаем завтра в 4 часа, и я постараюсь немного написать в дороге. Говорят, что, вероятно, смогу, так как российские дороги (железные) ровные, а поезда идут очень медленно.

Friday, 2 o'clock.

Я продолжу немного и отправлю это письмо тоже отсюда. Сегодня утром мы совершили поездку в одно из поместий, принадлежащих кому-то из семьи Собеских, или, вернее, какому-то Потоцкому, где хранится много реликвий Собеского. Я никогда не была на такой отвратительной мостовой (мне говорят, что в Москве еще хуже), а дорога была длинной и прямой, проходящей через плоскую, не очень интересную местность. Замок был полон картин и всяческих безделушек, а также всевозможных реликвий Собеского: флагов, шпаг, табакерок и т. д., и его стоило посмотреть. Мне понравилась прогулка, так как все было абсолютно уникальным: кареты, костюмы, телеги, люди, язык, дома — бедная разваливающаяся лачуга рядом с огромным дворцом с воротами, дворами и садами.

Мы снова обедали со всем составом посольства, а затем я пошла посмотреть, что происходит с горничными. Я оставила их в таком удрученном состоянии на лестничной площадке, когда уходила. Они не могли найти ни одного слуги (а когда находили, не могли объясниться), не могли получить мои ботинки, дорожную юбку, горячую воду или вообще что-либо. Отель полон людей, все уезжают сегодня днем, и царит полная неразбериха, но им действительно придется научиться обходиться без всех современных удобств.

Между Варшавой и Москвой, в вагоне, суббота вечером, 19.

Постараюсь немного написать, дорогой, пока мы стоим в Смоленске и пьем чай. Это довольно трудно, когда мы в движении (хотя едем медленно), как вы увидите по почерку, так как поезд сильно трясет. Как только он останавливается, мы все высыпаем наружу, нас встречают железнодорожные чиновники в форме и провожают в отдельную комнату, украшенную зеленью и флагами, где подают самые изысканные угощения. Мы выехали из Варшавы вчера очень удобно, около 4 часов. Различные чиновники и наш консул Берар были на станции, чтобы проводить нас, а также инженер компании, который едет с нами в Москву, чтобы переводить и присматривать за нами в целом. Поезд очень роскошный: для нас с Уоддингтоном — один длинный салон-вагон, обитый серым атласом, со всевозможными креслами, диванами, столами, письменным столом, лампой и т. д. Цветы на одном из столов и карты маршрута на другом. Сообщающиеся с ним и непосредственно позади находятся две спальни для нас — моя обита синим атласом, с кроватью хорошего размера, зеркалом, стульями, столом и т. д., а также гардеробная со всеми современными удобствами. У Уоддингтона — серая атласная, такая же удобная, с гардеробной, ванной и т. д.; позади них — купе для горничных, затем длинный вагон для остальной части миссии со стульями, столами и т. д. и небольшими купе. Инженер показал нам все обустройство, выразил надежду, что мы довольны, а также сказал, что два сотрудника будут постоянно находиться в каждом конце нашего вагона на случай, если нам что-то понадобится.

Мы отправились довольно пунктуально. Интересно, увижу ли я когда-нибудь снова Варшаву. Мы остановились где-то около 5:30 и обнаружили очаровательный чай, ожидающий нас в отдельной комнате, поданный, конечно, в стаканах с ломтиками лимона, а также отличные булочки и пирожные. Там мы подружились с голландской миссией, которая тоже едет в этом поезде. Господин Шиммельпеннинк, высокий, стильный мужчина, со своим сыном и зятем. Молодые люди узнали Уоддингтона, видя его на Берлинском конгрессе; так что они напомнили о себе, и мы подружились. Мы договорились принимать все наши трапезы вместе, и, поскольку, по-видимому, у нас будет около 6 приемов пищи в день, мы, вероятно, будем много общаться.

У нас был довольно приятный вечер, мы пообедали (очень хорошо) в Бресте, соблюдая все тот же церемониал; а после обеда некоторые из джентльменов заходили к нам с визитами. Мы, конечно, говорили о «Великой армии» и кампаниях Наполеона, так как проезжаем по тем же местам, по которым они следовали. Два мужика у дверей очень внимательны и сообразительны; как только они слышат какой-то шум в нашем вагоне, открывание или закрывание окна или если что-то падает (недавно со стола соскользнули тяжелые книги), они, кажется, угадывают это, мгновенно появляются и спрашивают, я полагаю, что нам нужно. У нас нет средств связи, но они явно понимают.

Прошлой ночью мне было очень удобно в моей маленькой синей комнате, и я спокойно спала, когда мне показалось, что кто-то вошел. Я не пошевелилась, полуоткрыла глаза и на мгновение испугалась. Горела лампа с абажуром, и в комнату тихо вошел один из мужиков. Он очень мягко передвигался по комнате, довольно пугающая фигура в своих высоких сапогах, меховой шапке и с любопытным полудиким (но в то же время кротким) лицом; он потрогал дверь и окна, повозился с лампой, задернул занавеску гардеробной немного плотнее, чтобы не дуло (к кровати не подходил) и так же тихо вышел. Это был любопытный опыт — лететь сквозь ночную тьму и проснуться, увидев, как эта странная фигура бродит вокруг.

Около 7 утра, я думаю, он появился снова, на этот раз стоя у двери и произнося множество совершенно непонятных замечаний. Было так очевидно, что я не понимаю, что он улыбнулся, сделал отчаянный жест рукой и исчез. Поскольку я была уверена, что он вернется, я встала и заперла дверь. Через несколько мгновений я услышала разговор снаружи, а затем голос инженера, спрашивающего, когда я хочу видеть свою горничную и чай, а также говорящего, что они остановятся примерно через час для раннего завтрака и что завтрак для меня и посла принесут в наш вагон.

Я попросила прислать горничную немедленно — появилась Аделаида с горячей водой и чашкой чая, и я оделась так же комфортно, как если бы была в своей гардеробной на улице Дюмон-д'Юрвиль. Как только я была готова, я перешла в большой вагон, который выглядел очень опрятно и чисто; его подмели и почистили, стекла вымыли (Аделаида видела, как это делали рабочие); принесли очень хороший завтрак на подносе: чай, всевозможные вкусные булочки и немного рыбы. Мы ограничились булочками, не стали экспериментировать с рыбой. Стол стоял у окна — все джентльмены подходили и разговаривали с нами, и, как обычно, вокруг было множество людей.

Мы проезжали через совершенно пустынную местность, мили равнин, где почти не было следов человеческого жилья. Коттеджи встречаются очень редко — обычно это скопление маленьких деревянных лачуг, или «изб», как их называют. Мы преодолеваем большие расстояния, не видя домов, заборов, ворот или даже дорог. На всех станциях есть люди — на больших они переполнены, а на маленьких, где мы едва останавливаемся, лишь притормаживаем, — крестьяне; и такие объекты, что едва можно отличить мужчин от женщин: длинные, нечесаные волосы, все босиком и все в какой-то меховой одежде с дыркой посередине для головы, которая свисает до колен.

Мы только что пили чай в Смоленске, который выглядит очень по-русски, с золочеными куполами и крышами, выкрашенными в розовый и зеленый цвета. Джентльмены курят и ходят по платформе, постоянно привлекая к себе большое внимание. Там есть две довольно хорошенькие девушки со светлыми волосами и в красных блузках, которые хихикают, оглядываются и явно хотят, чтобы их заметили.

Мы снова тронулись в путь и устроились на вечер. Вагон выглядит очень уютно: шторы задернуты, лампы зажжены, цветы на столах, множество книг и карт. Сесмезон и Корсель только что заходили со своими картами и мемуарами Наполеона. Очень интересно следить за всем этим. Они зачитывали отрывки то тут, то там, когда мы проезжали через какую-нибудь известную местность. На Березине, кажется, где переправа через реку была такой ужасной — некоторые люди, совершенно измученные, но не желая ложиться на снег, делали себе сиденья из трупов своих товарищей. Какое ужасное отступление!

Мы пересекли Березину, где видели длинную вереницу плотов с дровами. Они самого примитивного вида — длинные бревна, связанные вместе, а посередине что-то вроде хижины или лачуги, где живут женщины и дети. Они медленно плыли по течению, когда мы проезжали мимо, и пели какую-то печальную, монотонную песню, которая звучала странно и жалобно, но впечатляюще. Говорят, что все русские народные песни имеют этот подтекст печали.

Наш сегодняшний обед был очень веселым. Шиммельпеннинк очень привлекателен. Мы стали большими друзьями — я даже доверила ему, где лежат мои драгоценности, так как он подумал, что я оставила сумку на одной из станций, и был убежден, что в ней мои бриллианты. Я рассказала ему, какое платье собираюсь надеть на коронацию, а также о своей трудности с выяснением того, что такое французское придворное платье. Императрица никогда не носила обычный придворный шлейф — ее представления в Тюильри всегда были вечерними, в обычном бальном платье. Я не думаю, что платье королевы Марии-Амелии было бы очень красивым, поэтому мы придумали придворное платье по картинкам, воспоминаниям других людей и т. д.

Я была рада немного походить — ноги затекают, когда так долго сидишь, даже с нашими частыми выходами за едой. Чай всегда очень хороший, с каким-то зеленоватым привкусом, но очень нежный, и, я думаю, очень крепкий. Понтекулан показал мне месье Филиппа вдалеке, который разговаривал и жестикулировал, явно считая себя важнейшей фигурой миссии, — а также детектива, который выглядит как любезный состоятельный буржуа, путешествующий ради своего удовольствия, пока не встретишься с ним взглядом, и тогда в нем проскальзывает быстрый, проницательный взгляд, который говорит вам, что он очень настороже. Он снова только что сообщил Уоддингтону приятную новость о том, что все известные лидеры нигилистов будут в Москве.

Юбер подошел и сказал, что лошади чувствуют себя хорошо — отдых в Берлине пошел им на пользу. Он очень впечатлен абсолютным одиночеством местности — «pas de villages — pas de barrières, pas même de chemins». У нас также есть телеграмма от месье Лермита, в которой говорится, что дом полностью в порядке, он, его повара и обслуживающий персонал разместились, и завтра утром завтрак будет готов. Мы прибываем около 8 часов. Мы должны быть готовы рано, так как говорят, что подъезд к Москве очень красив. Она расположена низко на равнине, но золоченые купола и цветные шпили видны с большого расстояния.

Наш инженер говорит нам, что железнодорожные чиновники сошли с ума. Он говорит, что специальные посланники — особенно принцы — постоянно меняют свои планы и маршруты. У всех них есть специальные поезда, и неразбериха будет просто ужасной. Гессенский принц находится прямо перед нами. Мы не встречали много поездов, и все же должно быть частое сообщение между Варшавой и Москвой.

Я все еще чувствую себя как во сне, но не устала. Должна закончить сейчас, так как уже почти одиннадцать — мое следующее письмо будет из дома Клейна, Малая Дмитровка, Москва. Ричард только что заходил, и мы обсуждали наше будущее — Россия для всех нас «terra incognita». Безусловно, пока что все это очень ново и интересно. Только что мы остановились на несколько мгновений на маленькой станции, полной людей и огней, так как, конечно, поезда ходят всю ночь. Люди выглядят совсем иначе — обычно светловолосые, с плоскими чертами лица и подавленным видом, как будто их всегда держали в узде.

Это длинное послание уйдет завтра рано утром, так как из Москвы сразу отправляют почтовую сумку.

Г. Л. К.

Посольство Франции, Москва, дом Клейна, Малая Дмитровка, понедельник, 21 мая 1883 года.

Мы прибыли вчера утром совершенно благополучно и с комфортом — 34 человека, считая слуг, полицейских и т. д. У меня не было времени написать, но вы уже должны были получить телеграмму Гаваса, сообщающую о нашем прибытии. Я пишу в своем маленьком будуаре, который выходит на большой, квадратный, светлый двор, и хотела бы, чтобы вы увидели ту дикую неразбериху, которая там царит. Множество ящиков и тюков всякого рода. Мадам Юбер с вуалью, повязанной на голове, пытается добраться до некоторых моих сундуков, которые помечены огромными белыми буквами M. K. W. (личная метка, чтобы не перепутать их с общей меткой миссии). Леруа, Юбер и Понтекулан пытаются вскрыть большие ящики для карет (они выглядят как маленькие домики). Сесмезон и Кальмон возятся со своими седлами, которые они, по-видимому, получили без особого труда — множество русских помощников работают, разговаривают, но не громко и не кричат друг на друга. Как из всего этого хаоса что-то получится, я не знаю.

Впрочем, я должна начать с самого начала. Мы прибыли сюда вчера около 8:30 утра. Мы все встали рано, так как местность становилась все интереснее по мере приближения к Москве. У нас было смутное видение золоченых куполов, высоких цветных шпилей и т. д., но ничего не выделялось очень отчетливо. На станции была полная неразбериха — множество чиновников, все в форме, отряды солдат, красные ковры и т. д. Официально нас не встречали, так как мы не принцы. Миссия существует здесь только после того, как они вручат свои верительные грамоты. Мы обнаружили нашего консула Лагрене, ожидающего нас, нескольких членов французской колонии и Лермита. Мы сразу же поехали в наше посольство. Главная улица, Тверская, выглядела очень нарядно с множеством флагов и драпировок повсюду, и даже в это утреннее время было очень много людей. Наш дом выглядит хорошо — вход неплохой, а лестница мраморная, красивая. Я едва взглянула на приемные, так как хотела поскорее попасть в свои комнаты. Лермит подготовил их очень хорошо, именно так, как я хотела, и там была приятная женщина, конечно, русская, экономка, оставленная в доме, чтобы следить, все ли в порядке.

Я смыла немного пыли, выпила чашку чая, а затем пошла с Уоддингтоном и Понтекуланом осматривать дом. Бальный зал, «оранжерея» и 3 гостиные хороши; столовая по сравнению с ними маленькая и низкая. Нигде нет ни глотка воздуха, двойные окна, герметично запечатанные, с одной открывающейся форточкой в каждом; поэтому первым делом мы послали за кем-нибудь, чтобы снять лишнюю раму и открыть все настежь — спертый запах был просто ужасным. Экономка была поражена и очень неохотно согласилась. Думаю, она решила, что мы хотим снести все заведение. У Уоддингтона большая комната, выходящая из гостиной. Понтекулан взял на себя распределение комнат для джентльменов (что было непросто, так как они были в основном маленькими и не особенно удобными, но должна сказать, что все они были покладистыми и совсем не склонны создавать трудности). Он выбрал для себя комнату внизу рядом с канцелярией, которую он сразу же очень хорошо обустроил. Бальный зал красивый, с паркетным полом и мебелью, обитой желтым атласом; другие гостиные также хорошо обставлены шелком и атласом. Столовая маленькая, но оранжерея станет очень хорошим курительным залом, где джентльмены могут сидеть и курить. Там есть хорошие плетеные кресла и столы, это будет подспорьем.

Я вернулась в свои комнаты и устроила свои дела с горничными. Наверху есть большая комната, наполовину бельевая, наполовину кладовая, с хорошими шкафами и вешалками, где я могу разместить свои платья, если когда-нибудь до них доберусь. Их нужно немедленно распаковать, особенно бархатные платья. Конечно, я постоянно у окна. Дорогой, как бы вас это позабавило, это совершенно не похоже ни на что, что вы когда-либо видели.

Мужчины, кажется, работают достаточно хорошо — все они носят красные фланелевые рубашки, заправленные в брюки, и высокие сапоги; в данный момент они все глазеют на лошадей, которые, безусловно, выглядят огромными (русские лошади все маленькие). Похоже, наши хорошо переносят пушечные выстрелы, крики, размахивание флагами и драпировками (так что уроки в Военной школе, куда их несколько раз водили после прибытия в Париж, чтобы стрелять из пушек и ружей рядом с их головами и размахивать флагами, пошли им на пользу).

Только что появилась маленькая русская горничная в красной юбке и синем платке, повязанном на голове, и я полагаю, она будет кем-то вроде комнатной служанки. Она улыбается каждый раз, когда я разговариваю с горничными, и следит за каждым моим движением. Я только что передвинула кресло, и в одно мгновение она уже завладела им и стояла над ним, пристально глядя на меня, чтобы увидеть, куда я хочу его поставить. Думаю, мы отлично поладим. Мы все вместе завтракали в 12:30 — очень хороший завтрак, цветы на столе, и все было очень корректно. Джентльмены были забавны, все делились своими впечатлениями. Как раз когда мы заканчивали, мы услышали, что кто-то идет, со звоном сабли и тех длинных тяжелых шпор, которые носят русские; и появился красивый офицер, полковник Бенкендорф, который был прикомандирован к нашему посольству. Теперь он не будет выпускать нас из виду, пока не закончатся церемонии.

Мы перешли в оранжерею, и он ввел нас в курс дела. Он сказал нам, что толпа и неразбериха в Кремле не поддаются описанию (все иностранные принцы размещены там). У него были всякие бумаги, приглашения, аудиенции, пропуска и т. д. Уоддингтон должен вручить свои верительные грамоты и всю миссию в парадной форме сегодня в 10:30. (Я сейчас жду, чтобы увидеть, как они отправятся.) Уоддингтон только что заходил, выглядя очень хорошо, как всегда в полной форме. На нем датский Большой крест, у него нет ордена Почетного легиона или какой-либо российской награды. Прибыли два церемониймейстера, покрытые золотым шитьем и вышивкой, в обычном русском придворном купе — у них также есть императорская парадная карета для посла и две обычные придворные кареты, и они только что отправились, перед домом собралась целая толпа людей, чтобы посмотреть на их отъезд. Сначала поехали два церемониймейстера, их мундиры покрыты золотой вышивкой; затем Уоддингтон один в парадной карете с четверкой лошадей, два лакея стоят сзади, двое верхом и шталмейстер. Остальная часть миссии последовала в двух обычных придворных каретах, все в императорских ливреях, которые не очень красивые, длинные красные плащи с чем-то вроде треуголки. Бенкендорф последовал один в своей личной карете.

Полковник Бенкендорф. С фотографии Бергамаско, Санкт-Петербург.

Наши большие лакеи впервые предстали во всей красе — четверо в своих сине-серебряных ливреях были у дверей, когда прибыли церемониймейстеры, а Пирсон со своей цепью — в прихожей. Они выглядели очень хорошо; Лермит и наш кучер видели все это и совсем не были впечатлены каретами, ливреями или лошадьми. Они сказали, что кареты были совершенно потрепанными, ливреи не очень хорошо сшиты и не очень хорошо сидят, а лошади не выдерживают никакой критики. Они действительно выглядят необычайно маленькими перед этими большими тяжелыми парадными каретами, скорее как крысы, как говорит Юбер: «Quand on verra les nôtres ce sera une surprise», потому что наши — огромные.

Как вы думаете, что я сделала, как только они все уехали? У меня было своего рода вдохновение — я сказала горничным принести мой синий придворный шлейф (они распаковали некоторые ящики, драгоценности в порядке и заперты в сейфе в комнате Уоддингтона, но не могут найти один из ящиков Деланнуа; я полагаю, он найдется, так как Понтекулан говорит, что при прибытии вчера все было по описи, все ящики здесь). Затем я заперла дверь бального зала, поставила Пирсона снаружи со строгим приказом никого не впускать, надела шлейф поверх своего коричневого суконного платья, поставила Аделаиду и мадам Юбер в одном конце комнаты и начала ходить взад-вперед, делая им глубокие реверансы (они были довольно смущены). Я никогда в жизни не носила шлейф, как вы знаете, и хотела посмотреть, как он будет себя вести. Кажется, он идеально скроен, следует за каждым движением и не путается вокруг моих лодыжек. Горничные были вполне довольны и сказали мне, что он работает прекрасно, особенно когда я пятилась через комнату. Мадам Жорес, жена адмирала Жореса, постоянного французского посла в России, вчера, когда приходила ко мне, рассказывала такие ужасные истории о женщинах, которые нервничали и путались в своих шлейфах, когда отходили от Императора, что я решила, что лучше принять некоторые меры предосторожности. Я предавалась этим упражнениям около двадцати минут, затем отперла дверь, освободила Пирсона и поднялась в бельевую, чтобы посмотреть, как идет распаковка. Пропавший сундук только что прибыл, и две мои женщины вместе с маленькой русской горничной, чьи глаза широко раскрылись, когда она увидела количество платьев, и слуга Уоддингтона приводили все в порядок.

Джентльмены вернулись к позднему завтраку, очень довольные своим приемом. Их приняли в небольшом дворце за пределами Москвы, так как Император совершает свой официальный въезд в город только завтра. Они нашли Императора очень любезным, разговаривающим совершенно непринужденно, сказавшим что-то каждому. На нем был Большой крест ордена Почетного легиона. Их всех также представили Императрице. Уоддингтон сказал, что она была очень любезна и очаровательна; прекрасно помнила, как видела нас в Париже. Нас представил ей принц Уэльский в год выставки. Он сказал, что она напомнила ему принцессу Уэльскую, не такая высокая, и у нее великолепные глаза.

Бенкендорф остался на завтрак, и мы сказали ему, что его место всегда будет готово для него за завтраком и обедом. Часы стояния, по-видимому, будут чем-то ужасным. Около 3:30 мадам Жорес зашла за мной, и мы поехали к леди Торнтон, которая является дуайеном дипломатического корпуса, но не застали ее. Жоресы только что прибыли сами со всем дипломатическим корпусом из Петербурга. Они сказали, что отъезд оттуда был организован ужасно, карет было недостаточно для людей и их багажа. Послы в ярости, железнодорожные чиновники в растерянности, пришлось готовить второй поезд, что вызвало долгую задержку и всеобщий шум. Единственным человеком, который был совершенно спокоен и счастлив, был мистер Маккей (Серебряный король из Калифорнии). Он входил в состав миссии Соединенных Штатов, имел свой собственный частный вагон, прицепленный к поезду, в котором ехали миссис Маккей и мистер и миссис Хант (посланник США и его жена), и был абсолютно независим.

Оставив наши визитные карточки, мы проехали по Тверской, главной улице. Там было множество людей и транспортных средств всех видов, от карет послов (все с маленькими черными русскими лошадьми, русским кучером в кафтане и фуражке и великолепным шассером, весь в золотом галуне и шляпе с перьями рядом с ним) до самых обычных маленьких дрожек или фиакров. Нигра, итальянский посол, проехал мимо нас очень быстро в обычной русской упряжке — 3 лошади, одна едва запряжена, скачет почти свободно с одной стороны.

Все дома украшены красными и золотыми драпировками, а вдоль всей улицы установлены огромные трибуны, так как завтра процессия пройдет по ней из конца в конец, когда Император будет совершать свой официальный въезд. Там толпы крестьян и деревенских жителей, все мужчины в фланелевых рубашках, заправленных в брюки, а женщины с платком или маленькой шалью на голове. Они не выглядят ни веселыми, ни взволнованными, ни восторженными; напротив, у них в основном печальные лица, преимущественно светлые волосы и голубые глаза. Они стоят, по-видимому, плотной массой посреди улицы, вплотную к каретам, которые едва могут проехать — затем небольшой отряд казаков (очень любопытного вида, совершенно дикие, на очень маленьких лошадях и с огромными длинными пиками) въезжает в толпу и проезжает по ним. Они не оказывают сопротивления, ничего не говорят и снова смыкаются, как только карета проезжает — и так продолжается весь день.

Я была очень взволнована, когда мы въехали в Кремль — он огромный, это действительно город, окруженный большой зубчатой стеной с башнями через равные промежутки, множеством площадей, дворов, церквей, дворцов, казарм, террас и т. д. Вид на город с одной из террас, выходящих на реку, великолепен, но главный интерес представляет сам Кремль. Множество золоченых куполов, розовых и зеленых крыш и шпилей. Мне показалось, что преобладает розовый цвет, или это был просто розовый отблеск заката, который придавал всему прекрасный оттенок. Мы, конечно, видели большой колокол и башню Ивана Грозного (откуда, как нам сказали, он наблюдал за массовыми убийствами сотен своих солдат), повсюду спешащая, занятая толпа (хотя всегда тихая).

Благодаря нашему «пропуску» мы проходим везде, хотя нас останавливают на каждом шагу. Мы пересекли, среди прочего, процессию слуг и мелких придворных чиновников с множеством серебряных блюд, флаконов и т. д., чей-то большой обед отправляли из Императорского дворца. Мы переходили с одной большой площади на другую, остановившись у дворца, где должны проходить все празднества. Там мы нашли одного или двух придворных чиновников, которых знала мадам Жорес, и они показали нам все, что могли, но все «на взводе», и ничего не готово; и, несмотря на все меры предосторожности, чувствуется, что существует сильное скрытое напряжение. Мы пошли в Успенский собор, где должна состояться коронация. Там мы тоже нашли чиновников, которые показали нам наши места и точно, где будет находиться двор. Церковь маленькая, с большим количеством позолоты и росписи. Все трибуны готовы, и я уверена, что не знаю, как мы будем себя чувствовать, когда церемония закончится. Она продлится около трех с половиной часов, и мы все время стоим. На дипломатической трибуне нет ни малейшего намека на сиденье — только нечто вроде поручня или «опоры», где можно немного откинуться назад.

Мы немного задержались на террасе с видом на реку, откуда открывается прекрасный вид на город, и вышли через ворота Спасской башни, где все, от Императора до крестьянина, снимают головные уборы. Я была рада вернуться домой и немного отдохнуть перед обедом, но у меня был восхитительный день.

Я закончу сегодня вечером, так как почта уходит завтра. У нас был приятный обед, только наш персонал и полковник Бенкендорф, который рассказал нам все, что мы должны делать в эти дни. В день коронации мы встречаемся в немецком посольстве (генерал Швейниц, который женился на Анне Джей, является дуайеном дипломатического корпуса) и все вместе отправляемся в Кремль. Время встречи там — 8 часов, а так как это довольно далеко и парадные кареты едут шагом, мы должны выехать отсюда в 7 и встать Бог знает в какое время. Как вы думаете, как мы будем выглядеть в полном придворном наряде в такой час утра? Наш обед был очень хорош — вина, фрукты и т. д. Уоддингтон сделал комплимент Лермиту.

Завтра мы выезжаем в 11 часов во дворец князя Долгорукова, губернатора Москвы, откуда мы увидим, как Император проезжает по пути в Кремль. Это недалеко, но улицы так забаррикадированы и перекрыты, что нам придется сделать большой крюк. Приняты самые строгие меры: все окна закрыты, трости и зонтики запрещены, а вдоль всего маршрута — тройная линия войск. Горничные очень взволнованы. У них есть места на одной из трибун, и месье Лермит собирается их сопровождать. Каким-то чудесным образом они смогли объясниться с русскими горничными и дали мне различную информацию. Я оставила джентльменов курить в оранжерее, кроме Уоддингтона, который удалился в свои покои, так как ему нужно было написать несколько депеш. Сегодня днем он долго разговаривал с Жоресом, а также видел сэра Эдварда Торнтона, британского посла. В доме совершенно тихо — двор спит, так как сегодня вечером кареты и лошади не выезжали. У нас есть два обычных русских ландо с быстрыми маленькими лошадками для наших повседневных выездов, так как большой купе д'Орсе выезжает только по торжественным случаям.

Детектив представил свой отчет и говорит, что нигилисты завтра ничего не предпримут — возможно, в ночь гала-представления в Опере. Любопытно жить в такой сильно заряженной атмосфере, и все же я меньше нервничаю — интересно почему — полагаю, из-за волнения от всего происходящего. Ну, спокойной ночи, дорогой; я бы сказала это по-русски, если бы могла, но пока все, что я выучила, это «чай», что означает чай, и «хорошо», что, кажется, является восклицанием восхищенного удивления. Маленькая горничная говорит это каждый раз, когда я появляюсь в новом наряде.

Г. Л. К.

Посольство Франции в Москве, дом Клейна, Малая Дмитровка, вторник, 22 мая 1883 года.

Как мне начать описывать вам, дорогой, ту удивительную жизнь, которую мы ведем. Все не похоже ни на что, что я когда-либо видела. Полагаю, это начало настоящего далекого Востока. Сегодня утром я сижу у окна, читаю и пишу, и смотрю во двор, который представляет собой неизменный интерес — там всегда такое количество людей. Первое, что я слышу утром, — это голос Понтекулана. Он там каждый день в восемь часов, советуется с Леруа и Юбером, осматривает лошадей и кареты, решает, какие из них будут использоваться, и отдает распоряжения на день.

Затем прибывают два русских ландо, которые ездят весь день, и они выглядят совсем иначе, чем наши прекрасные экипажи и важные слуги. Затем появляется Лермит, проносясь в низкой повозке с пони, с мальчиком из консульства рядом с ним. Он каждый день ходит на рынок и чуть не доходит до припадка, потому что не может говорить сам, и знает, что все они лгут, воруют и обманывают его в целом. В одном углу группа маленьких русских лошадей привязана к дверям конюшни, а русские солдаты возятся с ними. Их прислали из одной из кавалерийских казарм, чтобы джентльмены могли ездить верхом.

Повсюду люди чистят кареты, седла, упряжь, ливреи; и с таким небольшим шумом — они необычайно тихие.

22 мая, 5:30.

Мы только что вернулись из губернаторского дворца; и сегодня вечером Император в безопасности в Кремле.

Это был чудесный день. Мы (вся миссия) выехали сегодня утром в 10:30, Уоддингтон и я одни в д'Орсе, который выглядел очень красиво. Он темно-синий с белыми полосами, как и все наши кареты, и обит синим атласом более светлого оттенка. Мужчины были в полупарадной форме, синие плюшевые кюлоты, белые шелковые чулки и высокие шляпы (не треуголки) с серебряными лентами и шнурами. Торнтон, английский кучер, выглядел очень щеголевато и прекрасно управлял своими большими черными лошадьми. Джентльмены сказали нам, что он использовал очень крепкие выражения, когда вернулся в конюшни по поводу отвратительной московской мостовой. Нас, как обычно, сопровождали Ричард и Бенкендорф в легкой карете. Я была в одном из платьев Филиппа, коричневая марля, расшитая бархатными цветами, спереди экрю кружево, и соломенная шляпка цвета экрю с бархатной тульей цвета «старая роза».

Меня очень позабавило, пока я одевалась, слышать различных членов нашей группы в бельевой: «Мадам, не пришьете ли вы мне пуговицу», «перья на моей шляпе не держатся» и т. д., даже Торнтон заходил, чтобы ему завязали кружевной галстук. Мы долго добирались до дворца князя Долгорукова; не то чтобы это было далеко, но улицы забаррикадированы во всех направлениях, впрочем, я не возражала — толпа была такой интересной, плотно упакованной; они стояли часами, как нам сказали, такие бледные, терпеливые лица, но такие нерадостные; никаких шуток, песен или добродушной толкотни; совсем не похоже на нашу парижскую толпу в день большого праздника, смеющуюся, подшучивающую и свободно комментирующую все; и, конечно, очень не похоже на американо-ирландскую толпу дома в Нью-Йорке, в День независимости или День святого Патрика. Я прекрасно помню, как клала коробки с петардами в жестяное ведро, чтобы напугать лошадей, и бросала множество маленьких петард под ноги людям, но никто, казалось, не возражал. Представьте себе эффект от ведра петард, взрывающихся в любой части Москвы сегодня. Трибуны, покрытые красной тканью или красным с золотом, переполнены; и армии солдат, конных и пеших, во всех направлениях; и все же мы были только на боковых улицах. Настоящая толпа была на Тверской, где должен был пройти кортеж.

Когда мы наконец прибыли, нас встретили две племянницы губернатора, мадам Мансурова и княгиня Оболенская. Князь, как и все другие русские дворяне, принимал участие в кортеже. Все наши коллеги были там, но герцог де Монпансье был единственным специальным посланником. Все остальные иностранные принцы ехали со свитой Императора. Это было почти женское собрание, хотя, конечно, все мужчины дипломатического корпуса были там. Мы некоторое время ждали в большой гостиной, где было сделано много представлений; а затем был очень изысканный завтрак, люди разговаривали непринужденно, но русские были заметно нервными и озабоченными. Как только все закончилось, мы вышли на балконы, где оставались до тех пор, пока кортеж не прошел. Нам время от времени приносили чай, но я не сдвинулась со своего стула до самого конца.

Это было прекрасное зрелище, когда мы смотрели вниз — насколько хватало глаз, направо и налево, флаги, драпировки, преимущественно красные и золотые, зеленые венки, цветы и мундиры — толпа людей, хорошо сдерживаемая тройным рядом солдат, середина улицы совершенно свободна, постоянно слышны звуки колоколов, труб и музыки. Пушечный салют должен был дать нам знать, когда Император покинет Петровский, небольшой дворец прямо за стенами, где он находился все эти дни. По мере приближения времени чувствовалась тревога русских, и когда прозвучал первый выстрел, все они во дворце и на улице перекрестились. По мере приближения процессии напряжение было огромным. Губернаторский дворец находится примерно на полпути между воротами, через которые въехал Император, и Кремлем. Ему предстояло пройти всю эту длинную улицу шагом. Как только он въедет в Кремль, еще одна пушка сообщит его народу, что он в безопасности внутри.

Наконец появилась голова великолепной процессии. Это было великолепно, но я не могу начать рассказывать вам подробности. Я даже не помню всего, что видела, но вы прочтете обо всем в газетах, так как, конечно, все их корреспонденты здесь. Было множество войск всех видов, великолепные кавалергарды выглядели очень внушительно в своих белых мундирах и серебряных кирасах; и лошади, и люди огромные. Больше всего мне понравились красные казаки (даже их длинные пики красные). Они выглядят совершенно дикими и нецивилизованными, и их маленькие лошади тоже, постоянно гарцуя и прыгая.

Самым интересным для меня были депутации от всех провинций этой огромной Империи — киргизы, монголы, татары, калмыки и т. д. Был великолепный вождь с Кавказа, весь в белом, с украшенной драгоценностями саблей и высокой шапкой (даже оттуда, где мы были, так высоко над толпой, мы видели блеск бриллиантов); хан Хивинский и эмир Бухарский, оба в высоких меховых шапках, также с драгоценностями на шапках и поясах. Молодой человек, кузен, кажется, князя Долгорукова, подошел и встал рядом со мной, и рассказывал мне, насколько мог, кто были самые важные люди. Колокола звонили все время (а московские колокола имеют глубокий, красивый звук), музыка, мерный топот солдат и любопытный, глухой шум большой толпы людей.

Затем перерыв в войсках, и прошла длинная процессия парадных придворных карет с шестерками лошадей и шестью форейторами, по человеку на каждую лошадь, со всеми обер-гофмейстерами и высшими придворными чинами, каждый человек покрыт золотым шитьем и вышивкой, держа свой жезл власти, белый с драгоценным камнем на верхушке. После этого еще войска, личная охрана Императора, а затем сам Император. Он был в полной форме, ехал совершенно один впереди на своей маленькой белой лошади, на которой он ездил в турецкую кампанию. Он выглядел совершенно спокойным и улыбающимся, ни следа нервозности (возможно, немного бледный), очень любезно отвечал на все приветствия, посмотрел вверх, поклонился и улыбнулся нашему балкону. На некотором расстоянии позади него ехали два его сына, а совсем рядом с ним слева ехал герцог Эдинбургский в красном; любая бомба, брошенная в Императора, должна была убить английского принца.

Затем последовала длинная свита принцев — некоторые из их мундиров, австрийские, греческие и черногорские, хорошо выделялись. С этого момента на балконе воцарилась почти тишина; когда Император снова исчез, все перекрестились, и все ждали приветственного звука из Кремля.

После долгого интервала, когда все еще проходили войска, появилась Императрица. Она была со своей дочерью, маленькой великой княжной Ксенией, обе в русском платье. Карета была закрытой, купе, но наполовину стеклянной, так что мы видели их прекрасно, и высокий головной убор (кокошник) и белая вуаль, расшитая серебром, были ей очень к лицу. Карета была очень красивой, вся в золоте и росписях; шестерка белых лошадей в упряжке и бегущие лакеи. Императрица и ее дочь сидели бок о бок, а на своего рода внешнем сиденье, с одной стороны купе, сидел паж, одетый в красное и желтое, нечто вроде парчи, с высокими перьями на шапке. Императрица выглядела серьезной и очень бледной, но она все время улыбалась и кланялась. Это, должно быть, был ужасный день для нее, потому что она была так далеко позади Императора, и между ними было столько масс войск, что его могли легко убить, а она бы ничего не знала.

Снова раздался громкий звон колоколов и музыка, когда проезжала Императрица, все люди крестились, но главный интерес, конечно, был далеко впереди, с Императором. Последовала большая процессия придворных карет со всеми принцессами, обер-гофмейстеринами и т. д., и все еще бесконечные войска, но никто не обращал особого внимания; каждое ухо было напряжено, чтобы услышать первый звук из Кремля. Когда прогремела пушка, эффект был неописуемым. Все русские обнимали друг друга, у некоторых по щекам текли слезы, все пожимали друг другу руки, и на мгновение эмоция стала заразительной — у меня в горле встал ком. Необычайная реакция показала, каким было напряжение.

После некоторого вихря поздравлений мы на несколько минут зашли в гостиную, выпили чаю (конечно), и я поговорила с некоторыми людьми, которых раньше не видела. Монпансье подошел и был очень любезен и мил. Он здесь как испанский принц. Он сказал мне, что ужасно нервничал за Императора. Все они знали, что вокруг так много нигилистов — он добавил: «Il était superbe, leur Empereur, si crâne!»

Нам пришлось немного подождать карету, и мы вернулись домой около 5 часов, простояв долгое время. Мы добирались до посольства почти так же долго, как и ехали сюда. Повсюду была плотная толпа и те же небольшие отряды казаков, скачущих во весь опор посреди людей и, по-видимому, не причиняющих никому вреда.

Я закончу сейчас перед сном — к счастью, все наши развлечения заканчиваются рано. Мы пообедали спокойно, только нашим посольством и Бенкендорфом, а затем около часа ездили, осматривая иллюминацию, которая была не очень впечатляющей. Мы встретили всех наших коллег, делающих то же самое. Уоддингтон только что получил отчет от детектива. Он сказал, что все нигилисты были разбросаны вдоль маршрута сегодня, но, очевидно, не имели намерения что-либо предпринимать. Кажется странным, что им позволяют оставаться, так как, конечно, русская полиция знает их так же хорошо, как наш человек.

Я только что получила известие, что императрица примет меня завтра. Я постараюсь писать по нескольку строк каждый вечер перед сном, пока всё еще свежо в памяти. Если это письмо покажется немного бессвязным, то только потому, что меня постоянно прерывали. Горничные едва могут раздеть меня, так им не терпится рассказать обо всем, что они видели. Сегодня, безусловно, было великолепное зрелище, а опасения за жизнь императора придавали всему происходящему драматический оттенок. У меня немного устали глаза, должно быть, оттого, что я так пристально смотрела.

Среда, 23 мая.

Что ж, дорогой, аудиенция состоялась. Это было чрезвычайно интересно. Я выехала в 11 часов в парадной карете, Юбер правил лошадьми, так как хотел до дня коронации один раз проехать в Кремль в этой карете. Оказывается, прямо перед воротами, которые к тому же довольно узкие, дорога идет немного на подъем. Я была в голубом парчовом платье с гроздьями вишен, с передней частью из муарового бархата, в светло-голубом капоре из крепа, без перчаток и вуали. Бенкендорф и Ришар в качестве «дежурных офицеров» ехали впереди в небольшой карете. Бенкендорф сказал, что я должна быть с кем-то из нашего посольства, а Ришар решил, что ему будет забавно поехать. У. был скорее против — боялся, что мы будем недостаточно серьезны, но мы пообещали ему вести себя безупречно. Помнишь, на первом официальном приеме в Министерстве просвещения он ни за что не позволял тебе и Полин стоять позади меня — боялся, что мы будем отпускать неуместные шутки или смеяться над чьими-нибудь нарядами.

Наш путь в Кремль был медленным. Карета тяжелая, едет всегда шагом и при этом раскачивается, что очень неприятно. Я чувствовала себя довольно неловко, сидя там одна, так как в карете много стекол, и я была, конечно, «на виду». Все смотрели, а люди на улице теснились вплотную к карете. По прибытии во дворец мы обнаружили грандиозные приготовления: парадная лестница была покрыта красным сукном, а на ступенях и у дверей стояли всевозможные камергеры, пажи, шталмейстеры и офицеры. Бенкендорф и Ришар помогли мне выйти из кареты, и Ришар порывался предложить мне руку, чтобы подняться по лестнице, но его властно остановили, и великолепный господин в бархатном кафтане, весь в кружевах и вышивке, подошел и проводил меня вверх по парадной лестнице, все время оставаясь немного позади. Я прошла сквозь строй мундиров и костюмов. Когда мы подошли к площадке, где стоял караул, мой сопровождающий сказал: «Франция», и они взяли на караул.

На вершине лестницы, у дверей первого из длинной анфилады залов, меня с очень низким поклоном передали от моего первого сопровождающего другому, столь же богато расшитому золотом; так я прошла через все комнаты, каждый раз встречая нового камергера. Залы большие и высокие, со сводчатыми потолками, как в соборе, мебели почти нет (полагаю, при русском дворе никогда не садятся, кроме как во время еды). Мы сделали остановку в одном из салонов, где встретили нескольких фрейлин императрицы, которых мне представили. Все они были одеты почти одинаково в длинные светлые платья и носили свой знак — вензель императрицы из бриллиантов на голубой ленте. Пока я с ними разговаривала, через комнату прошла процессия дипломатов и специальных посланников. Их только что приняла императрица.

Вскоре появился князь Голицын, обер-церемониймейстер, облаченный в красный бархат, кружева и вышивку, который сказал: «Ее Величество скоро будет готова». Я продолжила свой путь с тем же церемониалом, прошла через тронный зал, который очень красив, белый с золотом, и остановилась в следующем салоне, очевидно, в приемной той комнаты, где меня должны были принять, так как у дверей стояли два колоссальных арапа, которые всегда сопровождают императора и императрицу. Они были одеты в некое подобие азиатского костюма: кашемировые ткани, тюрбаны, ятаганы и т. д. Меня встретили княгиня Кочубей и граф Пален, обер-гофмейстер. Княгиня К. — мать княгини Лизы Трубецкой (которую ты помнишь по Парижу, где в первые дни Республики у нее был салон, в котором собирались политические деятели всех направлений — Тьер был ее большим другом). Это была маленькая пожилая дама, одетая во все белое, с драгоценным камнем низко на лбу. Граф Пален был в синем бархатном костюме с вышивкой и держал свой жезл — белый, с крупным сапфиром наверху.

Мы проговорили несколько минут, когда, по-видимому, поступил сигнал от императрицы. Двери распахнулись, и княгиня подошла к порогу, сделав изящный реверанс (уверена, мой был не вполовину так хорош), она, казалось, опустилась прямо до пола и произнесла: «Имею честь представить посла Франции». Затем она отошла в сторону — я сделала реверанс у двери, которая тут же закрылась, еще один, чуть дальше (по правилам положено три), но не успела сделать третий, так как императрица, стоявшая посреди комнаты, сделала несколько шагов навстречу, пожала мне руку и попросила сесть. Я не видела ее несколько лет, с тех пор как она приезжала в Париж со своим мужем, тогда еще наследником цесаревичем (его отец был еще жив), и она ничуть не изменилась. Она напоминает принцессу Уэльскую, но не такая высокая; у нее прекрасные темные глаза и очень любезные манеры. Она была одета почти так же, как я, но в другом цвете: желтая парча с гроздьями слив, великолепные кружева спереди и красивое жемчужное ожерелье в три ряда крупных камней (мой единственный ряд довольно крупных камней выглядел блекло). Думаю, я пробыла у нее около 20 минут.

Мы беседовали довольно непринужденно. Она сказала, что вчерашний долгий день был очень утомительным: ехать шагом такое большое расстояние с характерным раскачиванием тяжелой парадной кареты ее очень утомило; также постоянные поклоны направо и налево, и множество флагов и драпировок, развевающихся перед глазами. Она ничего не сказала о том, что нервничает, поэтому я, конечно, тоже не стала. Она произвела на меня впечатление человека с необычайной выдержкой. Я спросила ее, что обо всем этом думает маленькая великая княжна. Она ответила, что действительно не знает — та ничего не говорит, но смотрит на все и кланяется людям точно так же, как она сама.

Она сказала, что день коронации будет очень долгим и утомительным, особенно учитывая, что он начинается так рано утром; что она очень рано встает, вполне привыкла к этому — а я? «Довольно рано, но мне не часто приходилось вставать и одеваться в парадное платье и бриллианты в семь часов утра». «Вы бы предпочли церемонию при свечах». «Думаю, мы все лучше выглядели бы в 9 часов вечера». Она рассмеялась, и потом мы немного поговорили о Париже, нарядах и т. д. Она сказала, что некоторые из ее платьев были от Филиппа. Мы немного поговорили о Москве и Кремле. Она спросила меня, что я видела. Когда я заговорила о церкви и трибунах для дипломатического корпуса без мест для сидения и о очень долгой церемонии, она осталась совершенно равнодушной; очевидно, она не считала, что имеет хоть какое-то значение, устали мы или нет; да я и не думаю, что это важно.

Когда она отпустила меня, дверь распахнулась (у нее под креслом явно был звонок, на который она нажимала ногами); она пожала мне руку и сразу направилась к двери в другом конце комнаты, так что мне не пришлось пятиться назад все время. Княгиня Кочубей и граф Пален ждали меня. Княгиня сказала: «Ее Величество задержала вас очень надолго, госпожа посол. Надеюсь, вы остались довольны». Пален тоже сказал мне любезную фразу. Они оба проводили меня через комнату, затем дверь открылась, и меня взял под опеку другой камергер. Как раз когда мы подошли к двери, княгиня говорила что-то о своей дочери, «ставшей абсолютно парижанкой», когда дверь открылась; она внезапно оборвала фразу и сделала мне маленький реверанс — ее обязанности закончились, как только я перешла в другую комнату. Это было очень забавно.

Меня провели через все залы и вниз по парадной лестнице с той же церемонностью. Я нашла Ришара, ожидающего в одном из больших залов вместе с «дамами с портретами», но на этот раз он не рискнул предложить руку госпоже послу и следовал за Бенкендорфом на почтительном расстоянии.

Я обнаружила свою карету в окружении восхищенной толпы. Лошади здесь красивые и огромные, особенно по сравнению с местными, которые мелкие, да и французские парадные ливреи ни на что не похожи. Юбер, мой кучер, сидит на козлах такой прямой и важный, выглядит таким безупречным, что я его едва узнаю. Движение парадной кареты просто ужасное, мне от него становится по-настоящему дурно.

May 23d, 10 o'clock.

Вечер мы провели спокойно — некоторые из джентльменов ушли слушать знаменитых цыган в один из общественных садов. Весь день они оставляли визитные карточки у специальных посланников, князей и т. д. У. и Понтекулан совещаются, а я надела чайное платье, немного читаю, немного пишу и вообще ленюсь. Мы с У. также совершили сегодня днем круг визитов.

Поскольку никто из наших слуг, естественно, не знает ни слова по-русски и не ориентируется в улицах Москвы, мы взяли с собой маленького полиглота из консульства, который одинаково хорошо знает французский, русский и немецкий. Мы дали ему наш список, и он поехал вперед на извозчике.

Мы не застали никого, кроме княгини Оболенской, которая сразу заговорила о въезде императора; сказала, что никто не может себе представить, какое это было облегчение для всех них — знать, что он действительно в безопасности в Кремле. Они, очевидно, все боялись этого дня, и, конечно, несмотря на все меры предосторожности, бомба могла быть брошена. Бросившего, разумеется, толпа разорвала бы на куски; но сила нигилистов в том, что они ни во что не ставят свои жизни ради того, что считают великим делом.

Должно быть, жизнь императора и императрицы ужасна. Говорят, они находят письма на своих столах, в своих каретах, приходящие неизвестно откуда, в которых им рассказывают обо всех ужасах, ожидающих их и их детей.

Г. Л. К.

Ambassade de France, à Moscou,

Maison Klein, Malaia Dimitrofska,

Thursday, 24 Mai, 1883.

У меня спокойное утро. Сегодня у нас нет никаких особых мероприятий. Мадам Жорес зайдет за мной после завтрака, и мы немного походим по достопримечательностям. Первое, что я слышу по утрам, — это голос Понтекулана во дворе, разговаривающего с Леруа и Юбером и осматривающего лошадей. Пара, которая была вчера в парадной карете, шла прекрасно. Юбер немного нервничал, так как там есть крутой небольшой участок прямо при въезде в Кремлевские ворота — к тому же он узкий, а такими большими, неповоротливыми каретами управлять нелегко. Мостовая такая неровная, что вчера, когда я вернулась, мне было даже немного дурно.

Меня отвлек визит князя Орлова (российского посла во Франции). Он приходит почти каждый день и очень интересуется всеми нашими делами — сказал, что карета и общий стиль всего вчера вызывали всеобщее восхищение. Около двух пришла мадам Жорес, и мы отправились осматривать достопримечательности. Адмирал, Жорес и еще один или двое молодых людей встретили нас в Кремле, и мы осмотрели два дворца — новый и старый. Старый — самый любопытный: маленькие, темные, низкие комнаты, сводчатые потолки, все очень искусно украшено в византийском стиле; маленькая крутая винтовая лестница; большие фарфоровые печи, и совершенно неудобно. Мы видели столовую, где император и императрица будут торжественно обедать в день коронации. Новый дворец совсем другой — высокие, светлые, большие комнаты, белые, которые должны выглядеть прекрасно ночью при свете тысяч восковых свечей. В большом бальном зале два тронных кресла стоят на золотом возвышении с огромными портьерами из пурпурного бархата и горностая — выглядит очень по-королевски.

(Интересно, не разрушит ли вид всего этого великолепия мое душевное равновесие — уверяю вас, я сама вчера чувствовала себя королевой, сидя одна в большой парадной карете, в то время как все кланялись и глазели.) Из всех окон дворца открывается великолепный вид на Кремль, реку и город. Мы снова пошли в Успенский собор, где застали графа Палена, который руководил работами. Он показал нам некоторые из знаменитых икон — среди прочих Мадонну с черным лицом, великолепным бриллиантовым ожерельем и крупными сапфирами и изумрудами, расположенными на ее фигуре. Драгоценности повсюду: на картинах, кронштейнах и т. д. Пален сказал мне, когда я их заметила, что русский двор славится цветными камнями, особенно изумрудами и сапфирами — посоветовал обратить внимание на изумруды великой княгини Константиновны и сапфиры императрицы. Я посмотрю, если когда-нибудь найду время вдаваться в детали, но здесь все в таких огромных масштабах.

Он также спросил меня, привыкла ли я стоять три или четыре часа, и если нет, то предложил складной стульчик «dissimulé sous les plis de la traine» (спрятанный под складками шлейфа), и с гордостью показал перила, обитые красным бархатом, на нашей трибуне, которые он велел установить, чтобы нам было удобно! Это будет действительно ужасный день, особенно учитывая, что нам придется начать его так рано, но, полагаю, мы от этого не умрем.

Я вернулась около 4, переоделась в более элегантное платье (голубой шелк с длинным голубым рединготом и белым кружевом) и снова отправилась в д'Орсэ на визиты (мальчик на извозчике ехал впереди). Я застала княгиню Радзивилл в двух маленьких комнатах (она принимала меня в своей спальне) — это все, что она смогла найти для себя и мужа в Москве, и то за ужасную цену (а она русская по рождению). Я также застала графиню Пален, жену обер-гофмейстера, которая была очень улыбчива и предложила нам устроить вечерний прием, что было бы очень уместно. Конечно, мы будем рады, мы даже думали о бале, но все это было решено в России еще до нашего отъезда из Парижа. Русский двор хотел дать только один бал, так как коронационные мероприятия были многочисленны и утомительны, и он должен состояться у генерала Швейница (дуайена дипломатического корпуса).

После визита к графине Пален я снова поехала в Кремль, д'Орсэ неизменно привлекал много внимания. Мне стоило огромного труда найти герцогиню Эдинбургскую, к которой я должна была записаться, и я не могла найти ни одного слуги, говорящего по-немецки, по-французски или по-английски. Толпа и неразбериха были просто ужасными; по-видимому, вся Москва направлялась туда же, куда и я — послы, генералы, камергеры, фрейлины, слуги с чаем, все теснились в коридорах. Вы никогда не видели такого зрелища, а во дворах их было еще больше — кареты, солдаты, рабочие, плотники, тюки с тканями и доски для трибун, и все это в таком прекрасном обрамлении — старые серые стены выглядели так мягко, и повсюду удивительные цветовые эффекты. Меня изрядно потрясло, такая мостовая. Я на каждом шагу встречала герцога де Монпансье, он тоже осматривал достопримечательности. Мы поужинали спокойно, только наш персонал с Бенкендорфом. Джентльмены тоже весь день ездили повсюду, оставляя визитные карточки. Все они говорят, что мостовая очень утомительна.

У. и Понтекулан вернулись поздно, как обычно, для последнего короткого разговора. Я рассказала им, что графиня Пален говорила о вечернем приеме. У У. была та же идея. Думаю, дом достаточно большой — бальный зал должен хорошо освещаться, весь белый с желтой атласной мебелью. Надо поговорить с Лермитом о цветах; он говорит, что здесь их нет, его привозят из Парижа.

Пятница, 25-е.

Мужчины из посольства ушли рано, так как у них было множество аудиенций у всех великих князей, дядей и братьев императора. Я немного погуляла с Аделаидой, но не нашла это очень приятным. Любопытно, что я никогда не вижу дам, гуляющих пешком, и мы всегда привлекаем внимание. Очень тепло, солнце по-настоящему палит. Я завтракала одна в большой столовой, изысканная еда, один метрдотель и два высоких лакея прислуживали мне — я пожалела, что не попросила чаю и холодной курицы в свою гардеробную.

В 3:30 все джентльмены снова появились, надели свои австрийские ордена, и мы отправились на прием к эрцгерцогу и эрцгерцогине Альберту Австрийским. Мы обнаружили множество людей, так как был созван весь дипломатический корпус. Мы с У. поехали, как обычно, в д'Орсэ. Я была в своем кремовом вуалевом платье с кружевом и вышивкой, соломенном капоре с кремовыми перьями, подбитом темно-синим бархатом. Мы немного подождали в большом зале или приемной, где был граф Волькенштейн, австрийский посол, который представил всю свиту эрцгерцога. Затем появился сам эрцгерцог — сказал, что его жена придет через несколько минут. Мы знали его по Парижу — он обедал у нас на набережной Орсе, когда У. был министром иностранных дел, в год нашей выставки. Это высокий, представительный мужчина. Когда он однажды обедал в Елисейском дворце у маршала Мак-Магона, произошел такой забавный конфуз. Их обеды были всегда очень хорошими и изысканными, но, очевидно, они не подумали о названиях блюд, и когда мы были уже в середине обеда, внезапно поняли, что что-то не так. Мой сосед сказал мне: «Посмотрите на свое меню», и что я увидела — «Glace à la Magenta» (мороженое «Маджента»), «Gâteau Solférino» (торт «Сольферино») и я забыла третье — все битвы, в которых австрийцы были разбиты. Я сказала об этом одному из членов дома после, на что он ответил: «У меня мороз по коже от мысли, что скажет маршал». Похоже, что когда он сердился, маршал не стеснялся в выражениях и использовал самые выразительные обороты. Можете себе представить, как тщательно мы изучали меню нашего обеда, который был через два дня — «Glace à la Régence», «Gâteau Moka» и т. д., ничего компрометирующего.

Пока эрцгерцог разговаривал, внезапно произошло движение, и он пошел встречать эрцгерцогиню, которая вошла, быстро пересекла комнату и попросила нас следовать за ней. Мы прошли в комнату поменьше, только мы с У. Она очень красива, моложе его, высокая и стройная, одета в черное платье с большим количеством кружев, очень длинным шлейфом, красивым жемчужным ожерельем и высоким гребнем из бриллиантов. Она сказала, что хотела бы погостить в Париже. После того как они нас отпустили, У. спросил, может ли он представить остальную часть миссии, поэтому я вернулась в большой салон и увидела разных людей, с которыми можно было поговорить, включая графа Аппоньи, которого я знала по Парижу, где его отец был послом много лет.

Мы пообедали дома и вечером пошли на прием к М. де Гирсу — министру иностранных дел. Залы были небольшие, и было очень много людей, думаю, больше иностранцев и дипломатов, чем русских. Княгиня Кочубей и графиня Пален принимали гостей. Мне представили множество людей — я никогда не запомню их имен или лиц. Я была в бархатном платье цвета «раздавленная клубника», передняя часть которого была покрыта белым игольчатым кружевом. Был представлен генерал Уолсли, который находится здесь с герцогом Эдинбургским. Он совсем не похож на настоящий британский тип, маленький и темный, но с очень яркими глазами. Я также довольно долго беседовала со своим голландским другом Шиммельпеннинком, который заверил меня, что мои туалеты очень удачны, особенно белый сегодня днем. Я также довольно долго беседовала с Хантами, которые очень милы. Оба высокие и красивые, она всегда очень хорошо одета. Американская миссия очень представительная — с ними мистер и миссис Маккей, оба очень естественные и спокойные; у нее, конечно, великолепные драгоценности (мне говорят, что ее сапфиры прекрасны), но она носит их очень просто, без всякой показности. Есть также адмирал Болдуин, чей корабль стоит в Кронштадте, и два очаровательных молодых адъютанта, Роджерс и Пол.

Г. Л. К.

Суббота, 26 мая 1883 года.

Что ж, дорогой, я едва жива, но не более того, так как посетила 5 великих княгинь. Все джентльмены ушли в полной парадной форме в 11 часов, чтобы начать свои аудиенции. Я последовала позже одна (они всегда ходят «en bande» — группой) с Ришаром, едущим в маленькой карете впереди в качестве дежурного офицера (что нас обоих очень забавляет). Я была в белом мягком шелковом платье с валансьенским кружевом, которое тебе нравилось, и шляпке с цветами. Бенкендорф сделал комплимент моему туалету. Это было долгое дело — добираться до наших разных принцесс. Все они живут в Кремле, и различные дворцы соединены всевозможными переходами и лестницами, но коридоры узкие, и заторы просто ужасные. Моя первая аудиенция была у великой княгини Мишель. Ее муж — дядя императора, долгое время был наместником на Кавказе. Когда мы наконец добрались до дверей апартаментов, меня встретили 2 камергера (все в золоте и вышивке), которые не оставляли меня, пока не усадили в карету в 5 часов — я выехала в 1:30. Церемониал был всегда точно таким же, одна или две фрейлины находились в комнате, сообщающейся с той, где ждала великая княгиня. Они объявляли: «Посол Франции», я успевала сделать столько из трех положенных реверансов, сколько могла — у меня никогда не было времени сделать третий, так как они все делали несколько шагов навстречу и пожимали руку. Великая княгиня Мишель — баденская принцесса, высокая, стройная, очень умная, просто одетая в черное бархатное платье и, конечно, жемчужное ожерелье. Она говорила со мной по-английски, по-французски и по-немецки, но разговор был в основном на французском. Она казалась хорошо осведомленной во французской литературе и спросила, что я думаю о «Западне» Золя, была искренне удивлена, когда я сказала, что не читала ее, да и вообще почти ничего из того, что он написал. Она считала это чудом и не могла понять, как французская женщина может не читать каждое слово, вышедшее из-под пера «одного из самых мощных умов века». Она знала также все театральные пьесы, и когда я выразила удивление, что у нее было время так много читать, сказала, что ее жизнь на Кавказе была такой одинокой — никакого общества и никаких ресурсов вне ее собственного дворца. Думаю, она — «maîtresse femme» (сильная женщина).

После того как я покинула ее, меня снова взяли под опеку мои два камергера, и мы прошли некоторое расстояние через один или два двора, постоянно встречая других камергеров, сопровождающих коллег, в основном мужчин, все в мундирах и орденах, делающих то же самое и пытающихся продвигаться как можно быстрее. Мой следующий визит был к великой княгине Константиновне. Когда мы добрались до приемной и маленького салона, они оказались полны джентльменов, которые оказались нашей миссией, прибывшими за несколько минут до нас. Это внесло небольшое изменение в программу, так как великий князь решил принять нас с У. вместе с герцогиней — соответственно, нас приняли сначала одних, в маленькой комнате. Великий князь стоял у двери; великая княгиня — в центре комнаты. Он моряк, выглядит очень умным. Она была очень красива, держится прекрасно и имеет великолепную фигуру. Он был в мундире, она — в красном бархате (на ней не было ее изумрудов — полагаю, мы увидим их завтра). Они оба беседовали очень непринужденно о самых разных вещах; конечно, о Греции и Шайлерах, о которых она отзывалась очень тепло. Ее дочь — королева Греции, надеюсь, мы увидим ее, так как я слышала, как Герт так много о ней говорила. Великая княгиня сказала, что уже устала, а церемонии еще не начались. Вчера она приняла 100 дам из Москвы. Они приходили группами по 10 человек, и ей нужно было найти, что сказать каждой.

Как только аудиенция закончилась, У. попросил разрешения, как обычно, представить остальную часть миссии. Я осталась во внешнем салоне, разговаривая с фрейлинами. Апартаменты высокие, с великолепным видом на Москву. Они показали мне несколько церквей и любопытных крыш — очень интересовались всеми моими визитами и одеждой, полагали, что у меня множество сундуков.

После этого я снова уехала одна и видела великую княгиню Екатерину, которая была очень любезна, но задержала меня всего на несколько минут, так как ей нужно было принять так много людей. Затем я совершила еще одну долгую прогулку и поднялась по нескольким пролетам узких винтовых лестниц (камергеры впереди, а Ришар позади) к герцогине Ольденбургской. Бельгийская миссия была на приеме, поэтому я подождала во внешнем салоне, и снова прибыли У. и джентльмены, и нас с ним приняли вместе. Очевидно, им больше нравится, когда мы можем прийти вместе, так как это экономит им время — а если мы устали, подумайте, каково должно быть им. Я снова ушла одна и была принята великой княгиней Владимировной, которая очаровательна — немецкая принцесса. Она молода, с хорошей фигурой, очень хорошо одета в белое. Она выглядела довольно болезненно, только что оправившись от довольно тяжелого приступа кори. Она очень боится завтрашней усталости и просила императрицу, нельзя ли ей иметь складной стул, какой-нибудь «pliant», но ее «demande n'a pas été accueillie favorablement» (просьба не была встречена благосклонно). «Императрица сама будет стоять все время. Мы обязательно должны делать так же, как она». Я не стала упоминать свой стульчик, так как совершенно уверена, что завтра никто не заметит ничего, что я делаю.

На этом мои аудиенции закончились, а я стояла или ходила с тех пор, как покинула посольство, поэтому была рада найти карету, что было совсем нелегко. В Кремле их было множество, и так как мы никогда не выходили через ту же дверь, через которую входили, а кучеру было велено следовать за нами, у него, естественно, возникли трудности с тем, чтобы ее найти. К тому же идет сильный дождь, что усложняет дело. Ковры расстелены до самых дверей, но по ним прошло так много людей, что они такие же мокрые и грязные, как улицы. Мы встретили всю остальную часть миссии у дверей посольства, и тогда наступила общая разрядка: мужчины звали своих слуг, чтобы те помогли им снять мундиры, и принести пиво и сигары.

У. зашел к чаю. Он выглядел действительно измотанным — он был на ногах с 12 часов. Здесь так много князей и великих князей без жен. Я пишу урывками, но закончу, как обычно, в последнюю очередь. У нас был небольшой ужин — остальной состав французского посольства (постоянный), Лагрене, консул и Орлов. Бенкендорф, конечно. Все они ушли рано, так как завтрашний день у нас ужасный.

Все еще льет как из ведра, и мы довольно меланхоличны при мысли о наших парадных каретах, синих и серебряных ливреях под проливным дождем. Перед ужином у меня был визит Филиппа, и он делал различные примерки с моей диадемой и перьями. Он должен быть здесь завтра в шесть утра, чтобы причесать меня. Он также попросил показать ему мое платье, чтобы его прическа «гармонировала с ансамблем». Я тоже хотела его увидеть, чтобы убедиться, что все в порядке и цветы хорошо пришиты. Сейчас оно покоится на одном из больших кресел в гардеробной, накрытое простыней.

Мои глаза закрываются сами собой, поэтому я закончу. Пожалуйста, отправляй все мои письма в Америку, так как я никогда не смогу написать два отчета о нашей жизни здесь.

Г. Л. К.

Ambassade de France à Moscou,

Maison Klein, Malaia Dimitrofska,

Dimanche, 27 Mai, 1883.

Я совершенно измучена, дорогой, после самого красивого, ошеломляющего, утомительного дня, который я когда-либо переживала. Мы вернулись домой в 4:30. Я немного отдохнула, выпила чаю, как обычно, в своем будуаре с У. и Ришаром, и напишу столько, сколько смогу, пока я все еще под впечатлением от всего увиденного.

Я встала в 5:30, так как мы должны были уехать отсюда в 7. Филипп был очень пунктуален — надел диадему и перья очень хорошо. К счастью, все было синим, довольно темным (так как мое платье тоже было синим), и он приятно заметил, чтобы успокоить меня, я думаю, и сделать так, чтобы я чувствовала себя как можно комфортнее в тот утренний час: «Синий — это румяна мадам». Он не мог понять, что я не позволю ему накрасить мое лицо — сказал, что все принцессы накрашены — но я действительно не могла на это пойти.

Когда я появилась в гостиной, мужчины из посольства сделали много комплиментов моему платью. Мы поехали в наших трех каретах (на мне был белый муаровый плащ, отороченный темными перьями), мы с У. и Понтекулан в первой парадной карете, которой правил Леруа (хотела бы я, чтобы ты его видела, он был так же поглощен своим нарядом, как я своим). Он стоял, отдавая распоряжения множеству подчиненных, но не касаясь упряжи и даже кнута, пока мы не появились, затем взобрался на козлы, когда мы сели в карету, принял изящную позу, и мы тронулись.

Вторая парадная карета, которой правил Юбер (который выглядел очень хорошо), ехала следом, а затем д'Орсэ. Это был действительно очень красивый кортеж, и на нас многие смотрели и восхищались, так как мы ехали очень медленно и сильно тряслись к германскому посольству. Все наши коллеги подъехали примерно в то же время. Некоторые парадные кареты были хороши, австрийская, но наша — безусловно, лучшая. Ни у кого другого не было трех.

Мы собрались в одном из больших залов дворца, а затем прошли через многочисленные комнаты, галереи и, наконец, через открытый двор, полностью покрытый красным ковром и выстроенный солдатами и офицерами — всевозможные мундиры. Кавалергарды, великолепные в своих белых туниках, серебряных кирасах и шлемах. К счастью, было ясно — не знаю, что бы мы делали под дождем, да и рано утром солнце не было «gênant» (мешающим), как позже днем. Длинная процессия, мужчины в мундирах и орденах; женщины в парадных платьях, перьях и диадемах — это было очень эффектно.

Я оставила плащ в карете и не чувствовала холода, но некоторые женщины испытывали неудобство и имели маленькие кружевные и меховые накидки. Мы вошли в церковь (которая маленькая) и на дипломатическую трибуну и устроились довольно легко — места было много. Эффект внутри был ослепительным: свечи, цветы, иконы, драгоценности, множество женщин, уже сидящих, все в кокошниках, и общее впечатление красного и золотого в их костюмах. Все дамы императрицы носят шлейфы из красного бархата, вышитые золотом. Люди, казалось, все время прибывали. Депутации из провинций, чиновники Москвы, офицеры, камергеры — движущаяся масса цвета. Костюм священников был роскошным — парча с очень высокими украшенными драгоценными камнями митрами.

Мы ждали некоторое время, прежде чем началась церемония, но было так много интересного, что мы не скучали, и время от времени кто-то из чиновников подходил и стоял с нами немного, объясняя, кто все эти люди. Вся церковь была завешана красным, и везде красные ковры. Прямо посередине была высокая эстрада, покрытая красным бархатом, и большой золотой балдахин с вышитыми на нем императорскими орлами. Все это было окружено золотой балюстрадой, и на нем стояли два трона. Чуть ниже на той же эстраде были места для принцев семьи и иностранных принцев.

Незадолго до 9 начала прибывать императорская семья. Почти все великие княгини в шлейфах из серебряной парчи, отороченных соболем, и великолепных драгоценностях. Затем раздался громкий звук труб и приветственные возгласы снаружи (те странные, сдержанные русские возгласы), и нам сказали, что едут император и императрица. Их предварял офицер-кавалергард с обнаженной саблей. Император был в полном мундире, с голубой лентой ордена Святого Андрея. Императрица совсем простая, в белом с серебром, императорские орлы вышиты на передней части ее платья; ни диадемы, ни вуали, ни драгоценностей; ее шлейф несли 4 пажа, волосы уложены совсем просто — она выглядела такой молодой, совсем как школьница. Затем последовала сверкающая свита принцев, офицеров и т. д.

Служба была очень долгой, пение довольно красивое; у мужчин прекрасные глубокие голоса — мне меньше понравилось интонирование, они все заканчивают на такой своеобразной высокой ноте. Мне также не понравился вид священников — длинные бороды меня беспокоили. Конечно, настоящий интерес был, когда император взял корону из рук священника (стоя на коленях перед ним) и возложил ее на свою голову. Он выглядел великолепной фигурой, возвышаясь над всеми, стоя там в своих императорских одеждах, парче, подбитой горностаем, и великолепном украшенном драгоценными камнями ошейнике. Корона выглядела высокой и тяжелой — сделанной целиком из драгоценных камней.

Два его брата, великие князья Владимир и Алексей, надели на него мантию. Великий князь Владимир всегда стоит близко позади своего брата. У него суровое, проницательное лицо. Он был бы регентом, если бы что-то случилось с императором, и я думаю, его правление было бы железным.

Как только император был коронован, императрица покинула свое место, вышла в центр платформы, сделала глубокий реверанс императору и опустилась на колени. Ее придворные дамы собрались вокруг нее и надели императорскую мантию, также из парчи, подбитую горностаем, и такой же украшенный драгоценными камнями ошейник, как у императора. Когда она была одета, император, низко склонившись над ней, надел на нее корону, маленькую, сделанную целиком из бриллиантов, поднял ее и поцеловал. Когда она постояла мгновение, она чуть не пошатнулась под тяжестью мантии — 4 пажа едва могли ее удержать.

Затем длинная процессия принцев и принцесс покинула свои места на эстраде и прошла перед государями. Первыми шли два его брата, Владимир и Алексей. Они поцеловали императора, затем низко склонились перед императрицей, целуя ее руку. Она поцеловала каждого из них в лоб. Затем шли два молодых принца в мундирах, как у их отца, также носящие голубую ленту Святого Андрея, и маленькая великая княжна (10 лет) в коротком белом платье, но в кокошнике.

Было красиво видеть, как дети низко кланяются и делают реверансы своим родителям. Некоторые реверансы дам были удивительны — эрцгерцогиня Карл-Людвиг была необычайно грациозна (интересно, как я когда-нибудь справлюсь со своими — я, безусловно, гораздо менее гибкая, чем эти дамы). Когда все прошли, император один вошел в часовню, чтобы причаститься и получить священное миро — императрица осталась стоять на коленях снаружи.

Император коронует императрицу в Успенском соборе.

У нас на трибуне были разные происшествия — одна или две дамы упали в обморок, но не могли выйти, их пришлось прислонить к перилам и приводить в чувство веерами, солями и т. д. Мы простояли три с половиной часа.

Император и императрица покинули церковь с той же церемонией (мы все следовали за ними), а затем была любопытная функция. Под балдахином, все еще в своих придворных одеждах, со шлейфами, которые несли шесть или восемь офицеров, они обошли вокруг ограды, заходя в три или четыре церкви для совершения молитв, все мы и все остальные принцы следовали за ними, все их свиты, и сопровождение из колоколов, пушек, музыки и приветственных возгласов. (Я забыла сказать, что когда император возложил корону на свою голову в церкви, пушки возвестили его народу, что их государь коронован.)

У нас упало несколько капель дождя, затем солнце вышло сильное, и я была довольно несчастна — однако генерал Питье пришел мне на помощь и затенил меня своей шляпой (все мужчины были с непокрытыми головами). Вдоль всего маршрута были трибуны для людей, которые не смогли попасть в церковь; на одной из них были все младшие члены посольств, так как, конечно, все не могли поместиться внутри. Эти две были все в золоте и красном, заполнены женщинами, в основном в белом, и мужчинами в мундирах. Вы не можете себе представить, какое это было роскошное зрелище, а толпа внизу плотно сбилась, все глазели на зрелище.

Мы не испачкали наши платья (шлейфы, конечно, мы несли в руках), не знаю почему, так как красный ковер был местами определенно сырым и грязноватым. Мы наконец прибыли в Старый дворец, где должны были завтракать, и император с императрицей также должны были получить небольшую передышку перед торжественным обедом со своим народом.

У нас был роскошный завтрак, множество золотой и серебряной посуды и много русских блюд. Мне не очень понравился вид супа, который был прозрачным, но в нем плавали разные вещи — сырая рыба, маленькие черные шарики, которые, как я подумала, могли быть икрой, которую я никогда не люблю; и я довольно долго размышляла, что мне съесть (я была очень голодна), когда мой сосед, Нигра, итальянский посол, предложил мне разделить его трапезу. Ему тоже не нравилась русская кухня, поэтому он договорился с дружелюбным чиновником, который собирался принести ему холодную курицу и бутылку хорошего красного вина. Я с радостью приняла, и у нас был очень хороший завтрак.

Думаю, мы были за столом около трех четвертей часа, и было очень приятно посидеть после тех часов стояния. Когда завтрак закончился, немного после двух, нас проводили в императорскую столовую, квадратную, низкую комнату в старом Кремле со сводчатым потолком и тяжелыми византийскими украшениями; множество картин на золотом фоне, ярко раскрашенные фрески, очень сложные. Там были большие буфеты и столы, покрытые великолепными золотыми и серебряными тарелками, флягами, вазами и т. д. В конце комнаты была квадратная, приподнятая платформа, покрытая красным, и великолепный балдахин, весь из пурпурного бархата, горностая и золотой вышивки, где императорская чета должна была обедать со своими верными подданными.

Нас, иностранцев, допустили лишь на несколько минут, чтобы увидеть начало трапезы, а затем мы удалились, и император остался один со своим народом. Конечно, офицеры и чиновники всех мастей стояли близко вокруг платформы. Слева от входа был большой стол, где уже собрались почти все русские — все женщины в национальных костюмах, высоких кокошниках, длинных белых кружевных вуалях с блестками и своего рода свободными свисающими рукавами, что было очень эффектно. Ансамбль был поразительным.

Императрица Мария в своих коронационных одеждах.

Вскоре мы услышали звуки музыки и труб, которые подсказали нам, что приближаются члены королевской семьи, и по мере их приближения мы услышали знакомые звуки полонеза из оперы Глинки «Жизнь за царя», который всегда исполняется, когда появляются император и императрица. Они пришли с обычным эскортом офицеров и камергеров, улыбаясь и любезно кланяясь всем нам. Они сели (все еще в своих мантиях из парчи и коронах на головах) на два тронных кресла; перед ними поставили маленький столик, и затем начался обед.

Супницу предварял камергер в золотом шитье; ее держал церемониймейстер, а с каждой стороны ее сопровождал гигантский кавалергард с обнаженной саблей. В конце кортежа всегда была группа чиновников, камергеров, пажей и т. д., так что при каждом входе появлялась маленькая процессия. Мы видели три блюда, принесенных с той же церемонией — рыба была такой большой на большом серебряном блюде, что ее держали два церемониймейстера.

Это было действительно удивительное зрелище, как картина из какой-нибудь старой истории Средневековья. Как только государи заняли свои места на тронах, все русские за их столом тоже сели. Мы не могли, потому что нам не на чем было сидеть, поэтому мы оставались стоять в конце комнаты, лицом к эстраде. Нам сказали, что когда император поднимет свой бокал и попросит вина, это будет сигналом для нас удалиться; и что это будет после жаркого. (Все наши инструкции были очень тщательно даны нам Бенкендорфом, который чувствовал свою ответственность.) Подумайте, в каком положении он оказался бы, если бы кто-нибудь из членов его посольства совершил «gaffe» (оплошность). Соответственно, как только появилось жаркое, все наши глаза были прикованы к императору. Он медленно поднял свой бокал (очень высоко), чтобы дать нам время. Генерал Швейниц, как дуайен, вышел вперед и сделал очень низкий поклон. Мы все поклонились и сделали низкие реверансы (мои колени становятся более гибкими) и выбрались задом наперед. Это было не очень трудно, так как шлейфы были у нас на руках.

Не думаю, что мы увидим что-то более любопытное, чем этот торжественный банкет. Я, безусловно, никогда больше не увижу супницу, охраняемую солдатами с обнаженными мечами.

10 часов.

Мы поужинали спокойно, каждый делился своими впечатлениями — конечно, младшие члены посольства, у которых не было мест в церкви, получили лучшее впечатление от ансамбля, чем мы. Они сказали, что возбуждение и эмоции толпы на площади перед церковью были необычайными. Все крестились, и многие плакали, когда пушки возвестили им, что император коронован. Кажется, они эмоциональная, суеверная раса. Они также сказали, что процессия вокруг дворов, когда император и императрица направлялись в различные церкви, была чудесной — движущаяся масса перьев, драгоценностей, знамен, ярких шлемов и кирас, все сверкало на солнце.

После ужина мы немного покатались, осматривая иллюминацию, но толпа была такой плотной, что мы едва могли двигаться, хотя солдаты делали все, что могли, и расталкивали людей. Затем начал накрапывать дождь, поэтому я попросила вернуться домой. Сейчас идет довольно сильный дождь — я слышу его по маркизе. Боже, как я устала.

Конечно, я не могу написать и половины того, что видела, но газеты будут держать вас в курсе. Некоторые газетные корреспонденты были в церкви, и, конечно, многие на трибунах снаружи. Наши кареты, безусловно, произвели большое впечатление, и нас несколько раз приветствовали по пути домой.

Мадам Юбер так много говорит, что едва успевает подать мне мои вещи. Она довольна тем, как выглядит ее муж, не меньше, чем я — тем, как выгляжу я. Какое для них это испытание, если вспомнить, что до приезда к нам она никогда не выезжала из Виллер-Котре и Борнвиля, а Париж казался ей раем.

Посольство Франции в Москве, Дом Клейна, Малая Дмитровка, понедельник, 28 мая 1883 года.

Сегодня в 11 утра мы снова были в придворных костюмах, чтобы отправиться во дворец и принести поздравления императорской чете. Я надела то же самое голубое платье, так как розовое понадобится мне сегодня вечером для «courtag» во дворце. Похоже, возникло какое-то недопонимание относительно нашего приема сегодня утром, поэтому некоторые из наших коллег пришли и ушли, будучи весьма раздосадованы неясностью инструкций. Мы решили остаться, так как прибыли туда во всем своем блеске, тем более что один из камергеров сказал нам, что это будет крайне интересно. Депутации от губерний должны были преподнести поздравительные адреса, и мы могли бы увидеть все национальные костюмы.

Поскольку нам пришлось немного подождать, греческий камергер предложил воспользоваться случаем и представиться королеве Греции. Он решил, что сможет это устроить, ушел в ее покои и вскоре вернулся с фрейлиной, мадемуазель Колокотрони (подругой Гертруды), и нас немедленно провели к королеве, которая стояла в небольшом салоне с видом на реку. Она молода и красива, светловолосая, полноватая, но достаточно высокая, чтобы это выглядело хорошо, и была общительной и отзывчивой — сказала, что, должно быть, я очень устала после вчерашнего дня, что это, безусловно, очень утомительно; что меньше всех устала императрица. Она встретила ее в одном из коридоров в перерыве между церемонией в церкви, или, скорее, в церквях (поскольку после отъезда из Ассомпсьон она посетила три). Она сняла свою императорскую мантию и корону и собиралась навестить одну из своих многочисленных родственниц, прежде чем начинать все сначала.

Как только наша аудиенция закончилась, мы вернулись в большой зал для приемов, где обнаружили Бенкендорфа, который рвал на себе волосы в исступлении из-за того, что мы опоздали — все наши коллеги уже заняли свои места. Однако мы успели вовремя и выстроились: дамы все вместе справа, мужчины напротив. Я была старшей (Doyenne) и стояла во главе колонны (поскольку ни леди Торнтон, ни мадам Швениц там не было). По всему залу стояли группы людей из губерний, ожидавшие своей очереди, но из-за такого множества мундиров и костюмов трудно было что-либо разобрать.

Вскоре появился двор — император всегда в мундире, императрица в очень красивом шлейфе из голубого бархата, расшитом золотом, и великолепной тиаре, ожерелье и броши из сапфиров. Их сопровождала обычная свита из принцев, камергеров, адъютантов и т. д. Как только они заняли свои места на платформе, все миссии (мужчины) продвинулись вперед в соответствии со своим рангом. Посол сделал несколько шагов вперед, произнес несколько слов поздравления императору (миссия оставалась на почтительном расстоянии позади), затем низко поклонился, и все удалились à reculons.

Австрийское посольство выглядело очень хорошо — венгерские мундиры такие красивые. Американцы тоже очень хорошо, хотя у них нет мундиров, они носят обычные черные вечерние костюмы. Адмирал и два его адъютанта, конечно, были в своих, но они такие скромные, темно-синие, с небольшим количеством кружев и без орденов, что их едва можно было заметить, если не считать эполет и аксельбантов.

Как только все мужчины дипломатического корпуса прошли, императрица покинула свое место и подошла к нам. Ее шлейф несли 4 пажа, а высокопоставленный чиновник в красном бархате с золотым шитьем нес самый край. Она прошла вдоль линии дам, говоря что-то каждой из них. Я слышала, как она говорила на трех языках — английском, французском и немецком — совершенно свободно.

Мы подождали, пока двор удалится, а затем началась обычная давка к каретам. Сегодня днем я больше никуда не выходила. Мы отправляемся на наш придворный бал в 8:45 и, конечно, ужинаем рано. Меня прервал Филипп, который пришел делать мне прическу, предварительно, как обычно, заглянув в бельевую, чтобы осмотреть мое платье, на этот раз розовое. Он говорит мне, что начал делать прически для сегодняшнего вечера еще в 12 часов дня.

Г. Л. К.

Ambassade de France à Moscou,

Maison Klein, Malaia Dimitrofska,

Mardi, 29 Mai, 1883.

Я начну свое письмо, пока жду, чтобы отправиться с некоторыми из джентльменов и Бенкендорфом посмотреть на приготовления к великому народному празднику. Я не могла писать вчера вечером, так была вымотана. Два придворных платья, официальные мероприятия и часы на ногах — это много для одного дня. Мы начали рано, без четверти девять. Мы собрались в той же комнате в старом Кремле, где сегодня обедала императорская чета. Почти все наши коллеги и некоторые из знатных русских уже были там, и все ходили, разговаривали и осматривались, пока приветственные звуки марша не возвестили нам, что император и императрица идут.

Один из камергеров показал мне несколько любопытных старинных чаш и фляг. Работа довольно грубая, а камни огромные — не очень хорошо ограненные, — но эффект хороший, полуварварский. Двор появился, как всегда, с блестящей свитой — императрица выглядела очаровательно в розовом бархатном шлейфе, расшитом серебром. Все великие княгини были в drap d'argent, отороченном прекрасным черным соболем.

Как только двор прибыл, начался полонез; император танцевал первый с королевой Греции, императрица — со Швеницем. Это было очаровательное зрелище. Все шлейфы были расправлены во всю длину. Джентльмен берет партнершу за руку, держа ее очень высоко, и они величественно шествуют по залам. Я не танцевала первый. У нас был очень хороший обзор всего происходящего. Это было прекрасное зрелище — мужчины все в мундирах, с орденами и широкими лентами; и женщины со шлейфами, распущенными во всю длину. Русские шлейфы из белого и серебра, отороченные мехом, производили большое впечатление.

Император танцевал (что является лишь façon de parler, так как мы просто ходили по залам) с королевой Греции, эрцгерцогиней Карл-Людвиг и женами послов: леди Торнтон, мадам Жорес, графиней Дюдзель и мной — императрица с 6 послами. Я танцевала второй полонез с великим князем Владимиром, который выглядит красивым и энергичным. Он рассказывал мне, кто многие из присутствующих. В одной из комнат были все русские дамы, не в костюмах, а в обычных бальных платьях, но все они были в кокошниках, усыпанных драгоценными камнями, и это было очень к лицу.

Мне было очень интересно (до того, как подошла моя очередь) увидеть, как дамы возвращаются на свои места после того, как император оставлял их посреди зала. Он не провожает свою партнершу обратно, как все остальные. Он возвращается на свое место, дама делает реверанс и возвращается на свое место через весь зал, пятясь назад, как может. Казалось, у них все получалось хорошо. Мне довольно понравился мой полонез с императором. Он показал мне множество людей — великолепного мужчину из какой-то части Азии, одетого в белое, с драгоценными камнями, в основном цветными, по всей передней части сюртука и с пистолетами в поясе с украшенными драгоценными камнями рукоятками. Также хана Хивинского, у которого вся передняя часть высокой меховой шапки была покрыта драгоценными камнями, как и пояс, который, казалось, был сделан целиком из бриллиантов и рубинов.

Музыка была всегда маршем из оперы Глинки; каждый оркестр по очереди подхватывал его, когда кортеж проходил через залы. Последний полонез закончился около 11:30, и двор немедленно удалился. У нас не было никаких угощений, и мы так же бросились к каретам.

Наше возвращение в посольство очень забавно — вся миссия идет перед нами, и когда мы прибываем, мы находим их выстроенными полукругом у подножия лестницы в ожидании нас. Ричард говорит, что никогда не понимал пропасти, отделяющей чрезвычайного посла от простых смертных, пока не сопровождал своего брата в Москву.

5 часов.

У нас был довольно интересный день. Мы встретились с одним из членов комитета на месте, своего рода большой равнине или лугу, где должен состояться народный праздник, недалеко от Петровского дворца, где император останавливался перед своим публичным въездом в Москву, который показал нам все. Там множество маленьких сараев или бараков, где каждый (а их, по его словам, будут тысячи) получит корзинку с мясным паштетом, паштетом из конфитюра, пирожным и пакетиком конфет. Там также стоят большие бочки с пивом, куда каждый может подойти с кружкой и выпить столько, сколько сможет.

Мы спросили М. (забыла его фамилию), как возможно принять меры предосторожности при такой толпе людей, но он сказал, что они не ожидают никакой опасности, это «день народа», что прозвучало для нас довольно оптимистично. Было довольно приятно кататься по окрестностям.

Сейчас я только что, по просьбе Лермита, посмотрела на его стол, так как сегодня вечером у нас первый большой обед (все русские); все цветы, «Roses de France», только что прибыли из Парижа — три ночи в пути; они выглядят совершенно свежими и красивыми — были упакованы отдельно в большие корзины. Сегодня вечером я надену свое бальное платье из голубого тюля, так как после обеда мы идем на бал во дворец губернатора.

Среда, 30-е.

Наш обед вчера вечером прошел приятно. Поскольку он был полностью русским, у нас была любопытная трапеза, которую они все устраивают прямо перед обедом. В маленьком салоне, выходящем в столовую, был накрыт стол с копченой и соленой рыбой, икрой, огурцами, анчоусами и т. д. Все отведали, а затем мы перешли в столовую, где началось основное действие. Я сидела между М. де Гирсом, министром иностранных дел, и графом Воронцовым, министром двора. Они были очень приятны и довольно забавно отзывались о требованиях свит иностранных принцев; чем меньше держава, тем важнее камергеры, шталмейстеры и т. д. — это напомнило наш собственный опыт в год выставки в Париже, когда баденский шталмейстер, кажется, был забыт (что, конечно, было крайне неприлично со стороны набережной Орсе), и потребовались самые деликатные переговоры. Оба джентльмена очень хвалили обед и цветы — спрашивали, где в Москве мы смогли их найти, и едва могли поверить, что они прибыли сегодня утром, три ночи и три дня в пути. Они были прекрасны, эти чудесные розовые «Roses de France», которые выглядели совершенно очаровательно с темно-синим севрским фарфором.

Гости разошлись около 10 часов, а мы полчаса спустя отправились на большой бал. Я была в своем светло-голубом тюлевом платье с серебряным галуном; и добавлю, что большую часть тюля я оставила во дворце. К счастью, шелковая нижняя юбка была прочной, иначе я бы осталась в одних нижних юбках. Толпа и жара были просто ужасными — на лестнице была настоящая давка, и я была благодарна, что те большие русские шпоры лишь порвали мои оборки и не проникли дальше. Мы наконец прибыли, борясь и уже изможденные, в бальный зал, где обнаружили всех великих князей и великих княгинь, уже собравшихся встречать императора.

У нас было немного времени, так что они все подошли и поговорили с нами. Королева Греции очень привлекательна — такая простая. Она заметила, что мое платье порвано, а цветы помяты, но сказала, что это правда, никто не заметит этого в толпе. Вскоре мы услышали звуки марша, и тут началась такая давка к двери, через которую должны были войти император и императрица, что мы быстро отступили в нишу окна и позволили потоку пройти. Они пытались образовать круг, но это было невозможно. Толпа была плотной. У. и я быстро пробрались к началу лестницы и ждали там, так как нам сказали, что император не задержится надолго — просто совершит обход залов.

Они появились очень скоро, пожали нам обоим руки и, казалось, были очень рады уйти. Императрица была в светло-голубом, с прекрасной бриллиантовой тиарой. Довольно мило видеть великого князя Владимира всегда рядом с братом, чтобы защитить его от любой опасности. Мы все были довольно сердиты, когда вернулись домой.

Сегодня утром я ходила по магазинам с У., Ричардом и Понтекуланом. Это довольно неудовлетворительное занятие, так как мы не можем ни говорить, ни понимать по-русски. На базарах и в настоящих московских лавках они не знают ничего, кроме русского. Мы берем с собой маленького мальчика-полиглота (он всегда впереди в своей маленькой пролетке), но так как он неизменно объявляет «la grande Ambassade», мы видим, как цены растут. Некоторые изделия из эмали, золота и серебра прекрасны. Ричард был совершенно очарован мадоннами с их черными лицами и жезлами, вставленными в красивую золотую раму с нежно-голубой эмалью. Он купил две, одну для Луизы, другую для меня, чему я очень рада. Мы купили разные маленькие коробочки, некоторые лаковые, другие серебряные, довольно красиво сделанные, и множество причудливых ложек, пряжек и т. д.

Я должна остановиться сейчас и одеться. Мы обедаем в 6, чтобы быть в опере к 9. Мы поедем «en gala», в наших трех каретах, так как вечер теплый и приятный. Детектив немного беспокоится за сегодняшний вечер (это была бы такая хорошая возможность избавиться от всех русских принцев, не говоря уже об иностранцах). Он и Понтекулан предложили У. оставить меня дома, но я решительно запротестовала. Если они все идут, я тоже иду. Я не чувствую особого нервного напряжения, интересно почему; ведь это действительно немного некомфортно — необычно колебаться, идти ли в оперу из-за того, что тебя могут взорвать.

Г. Л. К.

Четверг, 31 мая 1883 года.

Я была слишком устала, чтобы писать вчера вечером, хотя опера закончилась довольно рано. Это было прекрасное зрелище: зал ярко освещен и переполнен, повсюду мундиры, ордена и драгоценности. Была одна темная ложа, которая, конечно, привлекла много внимания; американцы — все мужчины в черном, кроме трех морских офицеров — (нас приветствовали на всем пути, и должна сказать, что Леруа и Юбер выглядели очень хорошо в своих треуголках и напудренных париках). Я была в кремовом бархатном платье с вышивкой и передней частью из голубого атласа, тиаре и с голубыми перьями в волосах. Мне кажется, Филипп соорудил нечто вроде башни на моей голове, но он снова заверил меня, что у меня должна быть «coiffure de circonstance».

Площадь перед оперой была ярко освещена (в России, безусловно, освещают великолепно — тысячи свечей повсюду), расстелена красная ковровая дорожка, множество пальм и цветов — и, как всегда, множество позолоченных джентльменов. Мы недолго ждали появления двора — около четверти часа — и были очень заняты тем, что рассматривали все и всех, пытаясь узнать наших друзей. Большая ложа в одном конце зала, напротив сцены, была зарезервирована для королевских особ, конечно, вся задрапирована в красное и золото.

Все встали, когда прибыли император и императрица, всегда со своей блестящей свитой из принцев. Одним из самых ярких мундиров был мундир принца Черногорского, но все они производили прекрасное впечатление и служили самым эффектным фоном для женщин — оркестр играл русский гимн, хор пел его, весь зал аплодировал, и все глаза были устремлены на королевскую ложу.

Это было действительно великолепно, и император выглядел довольным. Давали первый акт оперы Глинки «Жизнь за царя». Когда занавес опустился, весь зал снова встал; когда император и императрица покинули свою ложу, среди людей началось всеобщее движение, и некоторые из наших коллег пришли нанести нам визит, когда появился граф Воронцов (министр двора) и сказал, что «Sa Majesté» надеется, что мы придем выпить с ней чаю, и он будет иметь честь показать нам дорогу; он предложил мне руку и отвел в фойе, которое было очень хорошо украшено цветами, растениями и красными коврами.

Там было несколько круглых столов. Он отвел меня к столу императрицы, где были королева Греции, великие княгини Константин и Владимир, леди Торнтон и мадам Жорес; также Нигра, Швениц и брат шаха Персидского. Императрица выглядела такой молодой, в белом, с широкой красной лентой и великолепными бриллиантами. Королева Греции была очаровательна, спросила меня, нахожу ли я когда-нибудь время писать Фрэнсису. Император не садился — он ходил между столами и разговаривал со всеми.

Мы пробыли, я думаю, около получаса за чайным столом, а затем вернулись в театр. Балет был длинным, но интересным, все мазурки империи танцевали в костюмах. Мы довольно легко получили наши кареты, и организация была хорошей. Младшим членам миссии, которые не ходили на чай к императрице, антракт показался долгим.

Суббота, 2 июня.

Я не могла писать вчера, дорогая, так как лежала в постели до обеда, совершенно вымотанная. Ни У., ни я не пошли на бал в четверг вечером, данный «дворянством Москвы». Я надеялась, что смогу пойти на бал в немецком посольстве вчера вечером, но и этого не смогла сделать. Около 6 часов я почувствовала себя немного лучше и попросила принести мое платье, так как У. очень хотел, чтобы я пошла, но как только я встала и попыталась одеться, я была на грани обморока, так что не было смысла настаивать.

Усталость была просто ужасной, а часы стояния сделали невозможным надеть мои парижские туфли, и я была вынуждена купить белые атласные лодочки у одного из московских сапожников. Сапожник сделает себе состояние, так как, похоже, все в таком же состоянии. Даже императрица не может носить свои обычные туфли, и все женщины отказались от кокетливых маленьких туфелек, подходящих к их платьям, и перешли на эту довольно примитивную обувь.

У. и все джентльмены пошли на бал и сказали, что он был очень красивым — все, серебро, ужин, слуги и т. д., было прислано из Берлина. Мадам Швениц, у которой маленький ребенок, приехала из Петербурга в день бала. Граф Эйленбург — один из церемониймейстеров германского императора — также прибыл, чтобы решать вопросы старшинства, мест и т. д. Двор остался на ужин, так что, конечно, послы были обязаны остаться. У. вернулся домой в 2 часа ночи, очень поздно для этой страны, где все начинается рано.

Ричард и Понтекулан становятся большими друзьями. Понтекулан все время подшучивает над ним — говорит, что он становится идеальным придворным и что его избиратели в Нижней Сене были бы в шоке, если бы могли его видеть. Я должна одеваться на «народный праздник» и напишу больше, когда вернусь.

9 часов.

Я удалилась в свои покои. У. обедает с Нигрой, поэтому я осталась в своей гардеробной, так как у меня все еще «fond de fatigue». Народный праздник был интересным. День был прекрасным, и не было никаких заминок. Поездка была интересной из-за людей, постоянный поток крестьян всех возрастов двигался в одном направлении. Мы сразу отправились в императорскую ложу, большой павильон, воздвигнутый у входа, лицом к большой равнине. Пространство было таким огромным, что едва можно было что-то различить. Киоски и башни выглядели как маленькие пятнышки, и они были очень далеко. Император и императрица никогда не покидали ложу. Он, конечно, не спускался и не ходил среди людей, как некоторые восторженные джентльмены говорили нам, что он будет. Конечно, все те же люди были собраны в ложе — дипломаты, придворные чиновники, офицеры и т. д. Там постоянно был холодный обед.

Было много белых платьев — все русские женщины очень много носят белое в любом возрасте. Княгиня Кочубей — 78 лет — которая возложила императорскую мантию на императрицу в день коронации и которая проделала то же самое для покойной императрицы, была одета полностью в белое: чепец, мантия, все.

Двор оставался около часа, и мы уехали, как только они. Была небольшая задержка с получением наших карет, но в целом все было хорошо организовано. Уже некоторые люди уходили, выглядя очень улыбающимися и неся свои корзинки очень осторожно. Я привезу вам одну из кружек, которые мне дали, с шифром императора и императрицы и датой.

Воскресенье, 3 июня.

Я оставалась дома все утро, совершенно довольная тем, что мне нечего делать. Сегодня днем У., Понтекулан и я отправились на небольшую прогулку. Мы вышли из кареты в Кремле и погуляли, спокойно осматривая все вокруг. Вид с террасы был очаровательным, послеполуденное солнце освещало все любопытные старинные здания и подчеркивало цвета всего вокруг.

Сегодня вечером у нас был дипломатический обед. Я сидела между Швеницем и сэром Эдвардом Торнтоном. Оба они много говорили. После обеда я некоторое время разговаривала с Хантом, который мне очень нравится. Он говорит, что многие люди, особенно русские, не могли понять, почему он не надел свой мундир — «ce n'est pas très poli pour nous». Они не могут представить, что представитель великой державы не должен быть одет в бархат и золото, как все остальные посольства.

Стол снова был покрыт розовыми розами. Они как раз выдерживают обед и разваливаются, как только их вынимают из ваз. Некоторые из них выглядели такими свежими, даже не в полном расцвете, что я подумала, что могла бы послать французские розы графине Пален, и как только мы вышли из столовой, Лермит взял их со стола, но они рассыпались в его руках, покрыв пол своими лепестками.

Понедельник, 4 июня.

Сегодня утром нас фотографировали во дворе — все учреждение, парадные кареты, слуги, лошади, мужики, горничные, повара и т. д. Сначала была «классическая» группа миссии, У. и я сидели впереди, а все джентльмены стояли вокруг нас. Было очень долго подбирать позы, чтобы показать всех в выгодном свете; и как есть (судя по клише), Франсуа де Корсель выглядит так, будто он меня душит. Затем была группа всей компании, и было забавно видеть, как русские горничные и конюхи стремились занять хорошее место. Они стояли неподвижно, как скалы. Мы немного подождали, чтобы увидеть, как снимают парадные кареты и лошадей, но это было слишком долго. Лошади нервничали и ни секунды не стояли спокойно. Сейчас кто-то пошел за барабаном — они думают, что внезапный шум может заставить их всех на мгновение посмотреть в одну сторону.

У. и я выходили на прогулку — конечно, в Кремль, который действительно является самой интересной частью Москвы. Там всегда одна и та же толпа, спешащая и толкающая друг друга. Мы обошли весь собор Василия Блаженного. Внутри он любопытен, с чередой комнат и темных ниш, но снаружи он уникален; такое скопление куполов, шпилей, колоколен; все совершенно разные по форме и цвету — совершенно варварские, но очень поразительные.

У. наслаждается нашими спокойными дневными поездками, постоянное представительство, видя всегда одних и тех же людей и говоря и слыша одно и то же, начинает его утомлять. Это любопытная жизнь. Мы не видим ничего, кроме двора и народа — никакой haute bourgeoisie или промежуточного класса, а ведь они существуют, люди в финансах и коммерческих делах. Они, безусловно, не принимали участия в представлении — я думаю, должно быть большое недовольство. Молодое поколение, конечно, никогда не будет удовлетворено тем, что его полностью держат в стороне от всего. Некоторые из них путешествовали, получили образование в Англии, имеют красивые дома, английских лошадей и т. д., но, по-видимому, их не существует — по крайней мере, мы никогда никого не видели.

Я должна остановиться, так как мы одеваемся и обедаем рано для дворцового бала. Дорогая, мое платье ужасно зеленое (зеленый бархатный сюртук Деланнуа поверх розового тюля). Конечно, мы выбирали его при свечах, когда оно выглядело очаровательно; но так как мы одеваемся и выходим при дневном свете, я немного беспокоюсь. Я посоветовалась с Понтекуланом, который зашел как раз тогда, когда горничные принесли его. Он сказал: «C'est bien vert, Madame». Будем надеяться, что свет тысяч восковых свечей может иметь смягчающий эффект.

Г. К. С.

Посольство Франции, Москва, Дом Клейна, Малая Дмитровка, 5 июня 1883 года.

Дворцовый бал был вчера вечером просто прекрасен. У меня были некоторые сомнения по поводу моего платья, пока мы не добрались до дворца, так как джентльмены посольства явно сочли меня очень зеленой, когда мы собрались в большом зале перед отъездом; однако, как только мы прибыли в большой зал дворца, где нас всех выстроили, графиня Линден (американка по рождению) сразу сказала мне: «О, мадам Уоддингтон, как чудесно смотрятся ваши розовые розы на темно-синем бархате», так что я поняла, что все в порядке. Я надела то платье от Деланнуа, которое, как она была уверена, будет наиболее эффектным — юбки из розового тюля — с зеленым бархатным сюртуком (выбранным, конечно, при свечах), так что при дневном свете оно выглядело очень зеленым, и венок из розовых роз вокруг декольте. Помню, и Генриетта, и Полина немного сомневались, — но оно, безусловно, произвело больше эффекта, чем любое другое платье, которое я носила, кроме голубого manteau de cour. Я скажу Деланнуа. Мы всегда входим через специальный боковой вход на эти дворцовые мероприятия, что жаль, так как мы пропускаем парадную лестницу, которая, как нам сказали, была великолепна сегодня вечером с красными коврами, солдатами и джентльменами в золотом шитье. Мы ждали некоторое время, час точно, прежде чем пришел двор, но так как весь дипломатический корпус был собран там, это было довольно приятно, и мы все сравнивали наши впечатления и нашу усталость, ибо все были смертельно усталы — мужчины больше, чем женщины.

Залы великолепны — очень высокие и полностью освещены восковыми свечами — тысячами; один из камергеров сказал мне, сколько, но я едва осмелюсь сказать. Двор прибыл с обычной церемонией и всегда с той же блестящей свитой офицеров и иностранных принцев. Император и императрица выглядели очень улыбающимися и совсем не уставшими. Она была в белом, с великолепными бриллиантами и широкой голубой лентой Св. Андрея. Он всегда в мундире. Как только они появились, начались полонезы, на этот раз только три, которые император танцевал с дамами семьи. Я танцевала первый с великим князем Владимиром. Он очарователен и любезен, но у него суровое лицо, когда он не улыбается. Думаю, если русские когда-нибудь почувствуют его руку, она будет тяжелой. Я танцевала второй с великим князем Алексеем и наблюдала за третьим. Это было совсем не такое прекрасное зрелище, как придворный бал в старом дворце. Там сочетание современной жизни и одежды с полуварварскими костюмами и украшениями было таким поразительным; также шлейфы производили такой эффект, будучи все расправленными, приходилось соблюдать определенную дистанцию, и это придавало величественный вид всему происходящему, чего не хватало вчера вечером, когда все женщины были в обычных бальных платьях, не особенно длинных, так что кортеж был довольно тесным, и мы видели лишь массу украшенных драгоценностями голов (платье терялось). Также они просто ходили вокруг бального зала, не проходя через все комнаты, как мы делали в старом дворце.

Когда полонезы закончились, было один или два вальса. Императрица сделала несколько поворотов, но только с принцами, а мы стояли и смотрели.

Пока мы ждали там, пока кто-нибудь придет и заберет нас на какое-то новое мероприятие, я услышала какую-то возню позади себя и нетерпеливый женский голос, говорящий по-английски: «Я не могу вынести это ни минуты дольше», и звук чего-то падающего или катящегося по полу. Я обернулась и увидела мадам А—— (жену секретаря, тоже американку), по-видимому, борющуюся с чем-то, очень раскрасневшуюся и взволнованную. Я сказала: «В чем дело?» «Я сбрасываю туфли». «Но вы никогда не сможете надеть их снова». «Мне все равно, если я никогда больше их не увижу — я не могу стоять в них ни минуты дольше». «Но вам нужно идти в кортеже на ужин с императорской семьей». «Мне совсем все равно, я пойду в чулках», затем последовал еще один маленький пинок, и туфелька исчезла, закатившись под тяжелую дамастовую штору. Я вполне сочувствовала ей, так как мои прекрасные белые туфли (московского производства) были не совсем удобными, но я думаю, у меня не хватило бы силы воли выбросить их совсем. Когда я одевалась, Аделаида пыталась убедить меня, что лучше надеть розовые атласные туфли, которые подходили к моему платью; но мой опыт многочасового стояния на всех русских придворных мероприятиях по крайней мере научил меня не начинать с того, что хоть немного тесно.

Пока мы смотрели на танцы, великий князь Михаил подошел и спросил меня, не хочу ли я подойти и постоять немного с великими княгинями. Он ответил меня к небольшой группе, где были великие княгини Михаил и Константин и королева Греции (она всегда такая веселая и естественная). Они сразу спросили меня, кто сшил мое платье и какого оно цвета. Они обсуждали это и не могли прийти к согласию. На великой княгине Константин были ее изумруды, и они были прекрасны — глыбы камня, которые довольно трудно носить. Она, должно быть, была очень красива, у нее до сих пор прекрасная фигура, и она держится великолепно.

Мы немного поговорили о музыке — она сказала, что я должна послушать народные песни. Я бы очень хотела, но, кажется, нет места, где можно услышать национальные песни. Мужчины из посольства ходили однажды в «Эрмитаж», где было всего понемногу, и слышали, как крестьяне поют свои национальные мелодии, но они, казалось, не думали, что я могу пойти. Пока мы еще разговаривали, произошло движение, и они сказали, что императрица (которая все время танцевала в маленьком кругу, сделанном для нее в ее конце бального зала и очень строго охраняемом) собирается пить чай. Весь двор и свита последовали за ней, и я уже задавалась вопросом, как вернуться на свое место и к своим коллегам, когда высокий адъютант подошел и сказал, что будет иметь честь проводить меня на чай к Ее Величеству — так мы отправились через несколько комнат и коридоров, которые были переполнены, и прибыли к двери, где стояли два гигантских негра. Он что-то сказал — двери распахнулись — он низко поклонился мне и удалился (так как не мог пройти дальше), и я оказалась одна в большой комнате с четырьмя или пятью столами — все сидели. На мгновение я не знала, что делать, и чувствовала себя довольно неловко, но княгиня Кочубей, гофмейстерина, которая стояла посреди комнаты, сразу подошла и отвела меня к столу герцогини Эдинбургской, где были также эрцгерцогиня Карл-Людвиг, герцогиня Ольденбургская, молодой гессенский принц и две мои коллеги, леди Торнтон и мадам Жорес.

Мы пили чай и ели мороженое — не много разговаривали, кроме герцогини Эдинбургской, которая кажется умной и готовой к разговору — но я была не рядом с ней. Я не видела всех послов, моего точно не было, и, конечно, сравнительно мало наших коллег, так как только послы и их жены были приглашены на чай к Ее Величеству (никакой мелюзги, вроде министров).

Объяснение отсутствия У. я получила позже. Когда двор отправился на чай, генерал Уолсли предложил У. пойти и выкурить сигару в его комнате. Он был размещен в Кремле со своим принцем, герцогом Эдинбургским. Он, как истинный британец, был сыт по горло поклонами и стоянием. У. был, естественно, того же мнения, поэтому они подобрали адмирала Сеймура (тоже с герцогом Эдинбургским) и провели очень приятный час, куря и разговаривая, пока их не вызвали на ужин. Этого они не могли избежать, так как мы составили прекрасную процессию прямо за двором через все залы в Георгиевский зал — большую белую высокую комнату, великолепно освещенную, с табличками на всех стенах с именами кавалеров ордена Св. Георгия, погибших в бою, и souper assis на 800 человек. Сэр Эдвард Торнтон, британский посол, взял меня. Пока мы шествовали через залы между двумя рядами глазеющих людей, смотрящих на кортеж, платья, бриллианты и т. д., я подумала о мадам А—— и ее чулках и задалась вопросом, как она справляется. Полагаю, вполне хорошо; так как у нее было желтое атласное платье и желтые шелковые чулки, возможно, никто ничего не заметил, и пока она не наступила на иголку или что-то острое, все было в порядке. Кто-нибудь найдет миленькую пару желтых атласных туфелек под оконными шторами в бальном зале, когда будет проводиться уборка после празднеств.

Зал был залит светом и драгоценностями — длинный стол в конце для императорской семьи и все мы за двумя длинными столами, тянущимися во всю длину комнаты. Золотая и серебряная посуда была очень красивой, особенно массивные канделябры и высокие украшения для середины стола. Ужин был хорошим, горячим и быстро поданным. Все время играла музыка — певцы, мужчины и женщины, на галерее пели всевозможные русские мелодии, которые никто не слушал. Император не садился ужинать. Он оставался стоять посреди комнаты, разговаривая со своими джентльменами, и сказал несколько слов дипломатам, когда ужин закончился и мы немного задержались перед возвращением в бальный зал. Он определенно не любит разговаривать с незнакомцами — ищет их очень мало, а когда говорит, это абсолютно банально. Это «paresse d'esprit» или большая сдержанность? — трудно сказать. Я думаю, весь этот парад и мероприятия утомляли его чрезвычайно. Говорят, он очень домашний в своих вкусах, и больше всего он любит деревню с женой и детьми.

После ужина мы вернулись в бальный зал примерно на полчаса. Затем двор удалился, и мы сразу последовали за ними. Мы довольно быстро получили наши кареты. На улицах всегда толпы, ожидающие увидеть проезд grand-monde. Кремль выглядит сказочно, когда мы проезжаем через него — огни повсюду, некоторые высоко-высоко, в странной маленькой восьмиугольной зеленой башне — затем большой дверной проем и лестница, все освещенные, с множеством слуг и солдат, стоящих вокруг; затем кусочек неровной мостовой в полутемном дворе и под маленькими низкими темными воротами с часовней и мадонной в одном конце — все так совершенно несовременно и не похоже ни на что другое.

 

Я начала свое письмо сегодня утром перед завтраком, но не закончила, так как меня отвлекли визиты, и теперь я постараюсь отправить это с сегодняшним курьером. У нас был приятный день, осматривая сокровищницу. Конечно, это было очень поспешно — потребовались бы недели, чтобы увидеть все. Коллекция парадных карет и саней интересна. Почти все кареты французские — либо подаренные различным русским государям французскими королями, либо заказанные во Франции самими государями. Большие сани, в которых Екатерина II совершала все свои долгие путешествия, довольно удобны и не очень отличаются от «wagons impériaux», в которых мы путешествовали из Варшавы в Москву.

Затем мы видели все коронационные мантии, короны, сапфиры, мечи, украшенные драгоценными камнями пояса и ожерелья, меха и т. д. всех старых императоров от Ивана Грозного до покойного императора. Некоторые короны первых Иванов и Петров необычайны — своего рода высокая меховая шапка, покрытая драгоценными камнями, но тяжелая и грубо сделанная — драгоценные камни всегда прекрасны, такие крупные камни, особенно сапфиры и рубины. Там были витрины, полные великолепных золотых и серебряных кубков и блюд, подарков императору от всех разных губерний.

Нам говорят, что нынешнему императору дарили великолепные вещи, но мы их еще не видели. Мы встречали разных людей, также проходя через музей, и я довольно долго разговаривала с Радзивиллом (вы знаете, кого я имею в виду, кто женился на дочери графини Малатеста). Было забавно вернуться в старые римские дни и вечера (prima-sera) во дворце Малатеста. Он говорит, что все измотаны церемониями и стоянием — однако сегодня вечером конец, с нашим обедом во дворце.

Меня снова прервали — на этот раз визитом герцога Аостского, которого я всегда нахожу очаровательным. Он совсем не экспансивен и очень застенчив, но когда ломаешь лед, он интересен. Он не похож ни на кого другого, и не кажется, что он принадлежит к этому веку. Это совершенно лицо, которое можно увидеть на любой старой испанской картине — солдат-монах Веласкеса. Он говорил о выставке 78-го года, когда У. был в министерстве иностранных дел, и я почти была искушена рассказать ему, как мы все были смущены в день открытия, когда было так много бывших испанских государей — король Франсиско де Асис, королева Изабелла и король Амедей. Вечером в Елисейском дворце был большой прием, и маршал был довольно обеспокоен всеми своими испанскими королевскими особами. Однако королева Изабелла и герцог Аостский были, очевидно, в лучших отношениях. Я видела, как они разговаривали вместе, и я верю, что всем испанцам нравился Аостский, хотя, естественно, они хотели короля своей собственной крови.

Вот месье Филипп для своей последней прически, как он говорит несколько печально. Сегодняшний ужин — наше последнее мероприятие. У нас затем смотр, при дневном свете, конечно, и отъезд в воскресенье в Петербург.

Среда, 6 июня.

Парадный обед был красивым и коротким вчера вечером. У. и я отправились одни (никто, кроме глав миссий, не был приглашен) в купе д'Орсе, всегда с Бенкендорфом в его карете впереди — У. в мундире, я в своем белом с серебром парчовом платье, белых перьях и бриллиантах в волосах, никакого цвета нигде, даже на моих щеках, что приводит Филиппа в состояние поверженного оцепенения — «Madame qui pourrait être si bien».

Нас встречали у подножия лестницы и у дверей все камергеры, как обычно, и сразу проводили в тот же Георгиевский зал, где мы должны были обедать — на этот раз все за императорским столом — около 500 couverts. Нам сразу показали наши места — все места были отмечены, и мы стояли в ожидании за своими стульями (как лакеи), пока не появится двор. Я оказалась сидящей между герцогом Аостским и молодым наследным принцем Швеции, так что я была вполне довольна. Одна из моих коллег очень хотела, чтобы я поменялась бумагами — отдала ей своего герцога и взяла ее, который никогда не был вежлив с ней, но был бы, возможно, со мной, но я возразила, так как знала, что мой будет милым, а ее я совсем не знала. Не думаю, что он был очень мил с ней, конечно, не много говорил, но, возможно, он никогда не говорит.

Мы недолго ждали. Двор был довольно пунктуален — императрица выглядела очень мило, вся в белом с бриллиантами. Справа от нее был герцог Эдинбургский (который всегда имел почетное место), а слева — принц Вальдемар Датский, ее брат. У императора справа была королева Греции, слева — эрцгерцогиня Карл-Людвиг. Обед был неплохим и быстро поданным. Рыба была огромной, подавалась на больших серебряных блюдах размером с лодки. Там всегда был тот любопытный русский суп со всякими неопределенными вещами, плавающими на поверхности. Герцог Аостский был настолько мил, насколько это возможно — сказал, что придворные чиновники будут в восторге, когда все закончится и все иностранные принцы благополучно вернутся в свои страны, что вопрос этикета был чем-то ужасным. Как только русский двор что-то решал, все остальные немедленно протестовали — использовали всякие прецеденты и усложняли дела во всех отношениях. Я предположила, что его самого было трудно разместить из-за герцога Монпансье, который был здесь как испанский принц, муж инфанты. Он ответил: «Absolument pas — je suis ici comme prince italien, frère du roi», отклоняя любые испанские воспоминания.

Когда обед закончился, мы перешли в Андреевский зал на кофе, и это тоже было забавно. Как только император и императрица сделали движение, все наши герцоги и принцы сразу встали и присоединились к императорской процессии, и мы последовали все скопом. Там мы провели приятные полчаса, императрица и великие княгини подошли и поговорили с нами, надеялись, что мы не устали, что нам было интересно и т. д. Я сказала великой княгине Константин, что они должны быть в восторге от того, что заканчивают свои мероприятия и избавляются от всех нас — но она сказала, что совсем нет. Она сама была гораздо менее уставшей, чем когда начинала. Она спросила меня, что я нашла самым поразительным во всех церемониях. Я сказала, безусловно, коронацию — сначала момент, когда император короновал себя — единственная фигура, стоящая на возвышении, а затем, когда он короновал императрицу, она преклонила колени перед ним.

Императрица спросила меня, возвращаюсь ли я прямо во Францию, но она не сказала, как многие другие: «Ce n'est pas adieu pour vous, Mdme. Waddington, mais au revoir, car vous reviendrez certainement». Адмирал Жорес уже подал в отставку, многие думают, что У. будет следующим послом, но он, безусловно, не приедет.

Около 9 часов двор удалился. Мы обедали в 7, так что все заняло около двух часов. Было совсем светло, когда мы вышли из дворца, и когда мы вернулись в Дом Клейна, мы застали посольство как раз заканчивающим обед, все еще в столовой. Мы посидели несколько минут с ними, рассказывая о наших впечатлениях. У. сидел рядом с великой княгиней Михаил, которая была очень оживленной и умной, чрезвычайно хорошо осведомленной во всех литературных и политических делах и довольно справедливой для принцессы, говорящей о республике.

Бедный Понтекулан получил телеграмму о смерти брата. Он очень расстроен и уезжает сегодня вечером. У. будет его ужасно не хватать — он был его правой рукой. Сегодня утром я ходила за покупками с Франсуа де Курселем. Это непросто, так как наш русский язык не свободен, но все же нам удалось кое-что найти.

Сегодня днем я была с Лагрене (консулом), Сесмезоном, Корселем и Кальмоном в великом учреждении «Воспитательный дом», основанном императрицей Екатериной II. Там мы встретили адмирала Жореса со всем его штабом и директора, который показал нам все заведение. Конечно, везде был идеальный порядок и безупречная чистота (и я полагаю, так там всегда), но я предпочла бы, чтобы наш визит не был объявлен заранее, чтобы увидеть повседневную работу учреждения. Мы прошли через множество комнат. В каждой из них стояли русские няни в высоких головных уборах (кокошниках) под цвет комнаты и с улыбкой показывали нам своих младенцев. Все комнаты различаются по цветам, и няни одеты соответственно. Например, все в розовых кокошниках — в розовой комнате, в голубых — в голубой и так далее. Это выглядело довольно эффектно, когда все женщины стояли группами. Няни были определенно молоды, некоторые с довольно миловидными лицами, почти все светловолосые. Смотрительница — приятная, добродушная на вид женщина. Мы видели всю церемонию. В одной из комнат на первом этаже мы видели несколько женщин, ожидающих, чтобы забрать детей. Процедура всегда одна и та же: сразу записывают имя и возраст ребенка (который обычно написан на листке бумаги, приколотом к одежде), они всегда совсем маленькие, 5 или 6 дней от роду. Затем их раздевают, взвешивают и одна из нянь, завернув в одеяло, уносит в ванную. После купания их одевают в совершенно чистые, хорошие вещи, и няня сразу дает им грудь. Все комнаты, спальни, ванные, прачечные, кухни — максимально чистые, много света и воздуха, и никаких запахов. Мы встретили графиню Пален, выходившую, когда мы входили, а также эрцгерцога Карла Людвига.

Поскольку у нас еще оставалось время до обеда, мы поехали посмотреть новую церковь Спасителя, где завтра должна состояться большая церемония освящения; но так как она в основном посвящена празднованию отступления французской армии из Москвы, оба французских посольства воздерживаются от участия в этом мероприятии. Мы встретили там князя Долгорукова, московского губернатора, который взял на себя роль хозяина и показал нам мрамор — очень разнообразный и красивый, привезенный из разных провинций Империи. Место было полно рабочих, устанавливавших трибуны, красные и золотые драпировки и т. д., но князь с большим тактом не сделал ни намека на завтрашнее торжество, поэтому мы, по-видимому, не заметили ничего необычного в церкви и сосредоточили свое внимание на прекрасном русском мраморе.

11 часов.

Закончу сегодня вечером. У нас был второй дипломатический обед, и я нашла его приятным, надеюсь, гостям тоже. Рядом со мной сидел монсеньор Ваннутелли, нунций. Он очарователен — такой легкий собеседник. Он прибыл после коронации, так как, конечно, не мог принимать участия в церемонии. Он сказал мне, что мечта всей его жизни — приехать в Париж, и я думаю, он имел бы там большой успех. Они с князем Орловым очень непринужденно беседовали, и Орлов сказал ему, что он должен приехать в Париж. Орлов также говорит, что У. должен вернуться сюда в качестве посла, что он был бы определенно «persona grata», но у У. сложилось иное впечатление. Он беседовал со многими людьми, которые близки ко двору и Императору, и считает, что военный, а не политический деятель, был бы гораздо лучшей кандидатурой. Нам будет ужасно не хватать Понтекулана. Он такой покладистый и за всем следит, всегда сглаживая углы — это очень необходимо в таком временном посольстве, как это, где все немного тянут в разные стороны, и существует своего рода глухое трение и соперничество между военными и дипломатами. Забавно жить в окружении множества мужчин, но все они очень любезны со мной.

Г. Л. К.

Посольство Франции, Москва, Дом Клейна, Малая Дмитровка, четверг, 7 июня 1883 года.

У нас с У. был такой тихий супружеский день, что мы едва можем поверить, что все еще «Чрезвычайные послы». Мы завтракали тет-а-тет, так как все джентльмены уехали в Троице-Сергиеву лавру, которую здесь обязательно нужно увидеть. У них там очень богатая ризница. Император и Императрица совершали там уединение перед коронацией. После завтрака У. просматривал свои депеши, а я немного поиграла русскую музыку, которую дал мне Бенкендорф.

Около трех мы отправились на «Воробьевы горы», холм недалеко от Москвы, откуда Наполеон впервые увидел город. Солнца не было, что жаль, так как все краски Москвы делают ее такой оригинальной и непохожей ни на что другое; впрочем, город выглядел таинственно и поэтично в своего рода розовой дымке. Мы встретили разных коллег, направлявшихся туда же — Нигру, как всегда, в его «тройке» (русская упряжка), и семейство Хант. Нигра подошел и присоединился к нам на террасе, и мы вместе пили чай. Нам предлагали много всего, но мы отказались от экспериментов и продолжали говорить «чай», пока нам его не принесли. Нигра сказал У., что он должен попробовать своеобразную водку этой страны, которую пьют все — и князь, и крестьянин, — но, думаю, У. она не очень понравилась. Нигра был очень любезен. Он итальянский посол в Петербурге и знает всех. Он говорит, что русское общество довольно закрытое, если только вы не принимаете их обычаи и распорядок дня. Все дамы принимают поздно, после театров, каждый вечер. Это совершенно неформально — чашка чая, очень часто музыка и действительно интересные беседы. Он говорит, что женщины удивительно умны и образованны — в массе своей умнее мужчин. Интересно, зашел бы он так же далеко в своих оценках, как лорд Лайонс в отношении американок. Вернувшись из Америки, он сказал, что никогда не встречал глупой американки. Мы провели приятный час на террасе, а затем отправились домой.

Мы проезжали мимо Императрицы, ехавшей со своим братом, принцем Вальдемаром, в обычном открытом экипаже (запряженном по-русски — тремя лошадьми) без эскорта и видимых полицейских. Она выглядела очень хорошо, улыбалась и казалась такой молодой. На дороге было не очень оживленно — несколько экипажей и крестьянских телег. Как только мы въехали в Москву, мы сразу же попали в ту же самую глазеющую, тихую толпу; но мне кажется, многие уже уехали. Улицы были уже не так полны.

У меня было как раз время одеться, и я обедала одна с джентльменами. У. и генерал Питье обедали у нунция, монсеньора Ваннутелли, а после этого должны были пойти на прием к графине Пален. Поездка в монастырь, кажется, была очень успешной, но долгой. Их угощали завтраком в трапезной — очень скромная трапеза — и показали все их сокровища. Я немного посидела в оранжерее, пока они курили. Теперь они все ушли, и я не жалею, что заканчиваю свой вечер спокойно в своем маленьком будуаре. Я уже совсем привыкла к своей маленькой комнате с ее уродливой зелено-золотой шелковой мебелью (совершенно отвратительной, такой яркий, жесткий зеленый цвет). Стулья и диван такие тяжелые, что нам двоим приходится их двигать. Там полно столиков и свечей (по крайней мере 40 или 50, никаких ламп вообще), в канделябрах, двойных подсвечниках и т. д. Мне стоит больших усилий убедить маленькую русскую горничную не зажигать их все время; а когда у меня остается около 12 свечей, чтобы одеться, она, очевидно, считает, что я нахожусь в полной темноте. Думаю, в былые времена я иногда одевалась при двух свечах и была вполне довольна.

Пятница, 8 июня.

Сегодня утром я немного погуляла с Корселем. Мы зашли в один меховой магазин, где нашли женщину, говорящую по-французски, но ничего особенно заманчивого там не было. Все советуют нам подождать с покупкой мехов до Петербурга, все лучшие меха отправляют туда; впрочем, мы купили очень хорошую меховую подкладку для дорожного пальто (каждый из нас) и я — меховое покрывало, главным образом, думаю, потому, что женщина была приятная, и было приятно говорить самим, а не через мальчишку из консульства, в котором я совсем не уверена.

В 10 часов у У. была прощальная аудиенция у Императора, но она была не особенно интересной — незначительный разговор; мог бы быть любой император или любой посол любой страны.

После завтрака мы снова отправились «всей компанией», на этот раз с новым полиглотом — молодым французом, которого нашел Лермит. Он водил нас по всяким местам, маленьким лавочкам и базарам, где мы никогда не были. Мы купили много вещей: черкесские пояса и пряжки из кованого серебра, некоторые с бирюзой, некоторые эмалированные — красивая работа; русские цепочки и крестики, маленькие Мадонны в любопытных латунных окладах — всегда черное лицо на золотом фоне, и несколько тех самых прекрасных легких оренбургских платков, таких тонких, что они проходят сквозь кольцо (мы все пробовали), и при этом довольно больших и теплых, когда их развернешь в полный размер. Было довольно забавно заходить в эти забавные маленькие лавочки. Мы оставили экипаж на одной из больших улиц и ходили пешком.

Теперь мы вернулись домой. Сегодня я пила чай одна. Мне нужно одеваться, так как мы обедаем рано, в 7 часов, из-за нашего приема после этого. Я ходила с Лермитом посмотреть цветы, фрукты, конфеты, пирожные и т. д., которые прибыли сегодня утром из Парижа. Удивительно, как свежо они все выглядят. В столовой и кабинете десятки коробок, и люди расставляют цветы по всем комнатам, Лермит руководит всем процессом. Он огромная помощь — не знаю, что бы мы без него делали.

Сегодня вечером я надену свой бело-серебряный парчовый наряд, тот, в котором была на парадном обеде во дворце — мой последний парадный выход в Москве. Я немного потрясена нашей сегодняшней прогулкой — езда по некоторым из этих кривых маленьких улочек была чем-то ужасным. Ямы на так называемой мостовой были пугающими, а булыжники обычно сужались к острому концу. Думаю, только русский экипаж, управляемый русским кучером, мог бы проехать. Должна сказать, это разбросанный, странный на вид город, как только выезжаешь из Кремля и главных улиц. Дома стоят очень далеко друг от друга, обычно белые и низкие, с большими садами, как большая разросшаяся деревня.

 

Ну что ж, дорогая, наш прием окончен. Он закончился рано, как и все здесь, и, поскольку я совсем не хочу спать, я напишу сразу. Люди начали приходить около 9:30, а к 11:30 все разошлись. Комнаты выглядели хорошо, много света и цветов, все заметили цветы (их здесь так мало), которые были навалены повсюду на консолях, каминных полках, везде, где только можно было их поставить. У нас было много людей — все наши коллеги в полном составе, но не так много русских, как мы ожидали. Многие были при исполнении обязанностей во дворце, где было какое-то мероприятие только для русских (из провинций), и я уверена, что многие так и не получили приглашений, так как невозможно узнать, кто где живет. Я поговорила с генералом Рихтером и еще с парой человек, а затем некоторые из молодых членов компании предложили потанцевать — конечно, у нас не было музыки, так как танцы не планировались, но разные любители предложили свои услуги, и у них было около получаса вальсов. В конце они немного танцевали русскую мазурку, которую мне было очень любопытно увидеть. Она совсем не похожа на наш котильон или «Сэр Роджер де Коверли». Там есть всякие шаги и фигуры. Кавалер берет свою даму за руку, держа ее довольно высоко (как в полонезе). Они держатся очень прямо, головы высоко подняты, как в менуэте, и делают разные фигуры. У женщин быстрый, скользящий шаг, когда они меняются партнерами, что очень эффектно. Думаю, никто, кроме русских, не станцует ее хорошо — к этому нужно родиться.

Князь Орлов остался еще немного после того, как все ушли, и мы обсудили все празднества, и главным образом наши собственные выступления. Он говорит, что слышал много разговоров и критики обо всем, и очень доволен успехом нашей миссии. Надеюсь, дома будут довольны.

На днях мы давали обед для всех французских газетных корреспондентов, и они выразили полное удовлетворение. Они рассказали нам, что один из корреспондентов (не помню, какой газеты) принял приглашение У., но в самый день обеда в его газете появилась такая яростная атака на У., что он постеснялся прийти и прислал извинения. Говорят, отчет «Таймс» — лучший, «Фигаро» — тоже очень хороший (Вольф).

Суббота, 9 июня 1883 года.

Двор сегодня утром очень забавный — все джентльмены пробуют своих лошадей, следят за седловкой и т. д., так как большинство из них сегодня сопровождает Императора на ревю. Маленькие русские лошадки выглядят очень живыми и ни секунды не стоят на месте. Мы с У. едем вместе в «д'Орсе», Корсель едет перед нами в другом экипаже. Бенкендорф едет верхом со всеми остальными. Генерал Питье немного скучает, он ненавидит ездить верхом, особенно на лошади, которую не знает, поэтому они с Файе сядут в седло только на Марсовом поле. Говорят, свита Императора будет огромной — более 100 человек. Я надела свое платье из экрю-батиста с тяжелой белой вышивкой и шляпку цвета экрю с венком из розовых и красных роз. Оно почти белое. (Интересно, как я когда-нибудь сношу все эти наряды.)

День прекрасный. Мы выехали около 10, так как были приглашены к 11 на Императорскую трибуну. Дорога туда была зрелищем — средняя аллея была оставлена для знати и двора, и там было множество императорских и посольских карет, адъютантов и т. д., проносившихся мимо. Я не видела никаких красивых частных экипажей. Мне сказали, что причина в том, что знать была приписана ко двору и всегда ездила в придворных каретах. Наши джентльмены проехали мимо нас верхом — у них был сбор во дворе Петровского дворца, где Император садился на лошадь. Мы поехали дальше на трибуну. Кортеж двинулся довольно пунктуально. Сначала ехала Императрица в виктории с четырьмя белыми лошадьми. Эрцгерцогиня Карл Людвиг сидела рядом с ней, а на козлах — герцогиня Эдинбургская и великая княгиня Владимирская, кажется — во всяком случае, еще одна принцесса. Были 2 форейтора, 2 конных грума и пикер. Затем ехал Император, верхом справа от кареты Императрицы, всегда на своей маленькой серой казачьей лошади, великий князь Наследник и герцог Эдинбургский прямо за ним, а затем длинная, сверкающая свита иностранных принцев и офицеров. Великий князь Владимир командует гвардией и был на поле, чтобы встретить своего брата. Это первый раз, когда я видела Императора без великого князя Владимира прямо за спиной. Было поразительно видеть это суровое, бдительное лицо, всегда находящееся там. Императрица проехала вдоль строя, Император ехал рядом. Было трудно различить какие-либо мундиры, так как они были довольно далеко, и стояли облака пыли. Как только Императрица закончила свой смотр, она подъехала к трибуне и заняла место прямо перед ней, стоя почти все время. Император и его свита оставались прямо под трибуной, чтобы наблюдать за дефиле. Оно, конечно, было долгим, но у нас был завтрак, а также своего рода полдник, который всегда продолжался, и слуги появлялись с интервалами, неся подносы с чаем, шоколадом, оранжадом и т. д. Все великие княгини (не Императрица) передвигались и разговаривали с нами. Герцогиня Ольденбургская некоторое время сидела рядом со мной и рассказывала мне о некоторых полках (крымской славы), называла некоторых генералов и т. д.

Я пила чай с герцогиней Эдинбургской. Она легкая в общении, умная и очень интересовалась всем происходящим, сказала мне, что я должна выйти вперед к кавалерийской и казачьей атаке, и что это будет скоро. Я последовала за ней, когда она двинулась — пехота как раз заканчивала — и вдалеке было видно движение и блеск пик на солнце, что означало, что казаки готовятся. Они пронеслись как вихрь — так быстро и в таких облаках пыли, что ничего не было видно, кроме блеска пик, ни цвета мундиров, ни лошадей, ни флагов. Все войска, как пехота, так и кавалерия, салютовали Императору, когда проходили мимо — своего рода глухой звук, больше похожий на стон, чем на приветственный крик — ничего похожего на звонкое английское «ура».

На этом все закончилось, поэтому я пошла к принцессе Кочубей, гофмейстерине, спросить, не следует ли мне пойти и попрощаться с Императрицей, так как они с Императором уезжают из Москвы завтра. Она сказала, что Императрица желает, чтобы мы все, посольши и жены глав миссий, стояли у двери, и она попрощается с нами по пути. Мы отошли, и после небольшого ожидания она пришла. Она очень мило обошла круг, пожала всем руки и немного поговорила, но она была явно утомлена и хотела поскорее уехать. Она была одета в любопытное платье, своего рода желтую парчу, и золотую шляпку с красными цветами — всегда ее великолепное жемчужное ожерелье.

Нам пришлось подождать некоторое время, пока наши экипажи смогут подъехать, поэтому я вернулась к передней части трибуны, чтобы посмотреть, как войска расходятся. Это было красивое зрелище, как они все вытянулись в длинные колонны, с играющей музыкой и развевающимися флагами, и повсюду маленькие группы казаков, скачущих во все стороны. Пока я ждала, я выпила еще чашку чая с очень хорошим маленьким пирожным. Леди Торнтон устала и тоже хотела чаю, поэтому мы сидели там совершенно спокойно и пили чай. Был чудесный, яркий, теплый день, и нам это понравилось больше, чем ждать у двери в толпе, пока приедут наши экипажи.

Великий князь Владимир. С фотографии Бергамаско, Санкт-Петербург.

Мы вернулись в посольство к завтраку, но не были очень голодны. Мы завтракали одни с Корселем, так как остальные джентльмены завтракали со всей свитой Императора в Петровском дворце. Я пишу это урывками, как вы заметите. Я начала в 9 утра, а заканчиваю сейчас в 10:30, после приятного обеда у Жоресов — только наши два посольства, все рассказывали о своих впечатлениях, довольно забавно. Жоресы вполне готовы к отъезду. Он хочет снова в море и будет командовать Средиземноморской эскадрой, а она устала от России. Я понятия не имею, кто придет им на смену, но пока это не У., мне все равно.

Ну что ж, наши празднества окончены. У нас будет два дня, чтобы спокойно осмотреть Москву, а потом разъедемся. Это, безусловно, было очень интересно, и теперь, когда все позади, и у всех нас еще головы на плечах, я очень рада, что мы приехали, ибо никогда больше не увижу такого зрелища.

Воскресенье, 10 июня.

Мы с Ричардом предприняли безуспешную попытку сходить сегодня утром в английскую церковь, но, проездив по всей Москве и побывав по разным неверным адресам, которые нам дали, мы сдались и вернулись домой довольно сконфуженные и высмеянные всем посольством. Как раз когда мы собирались завтракать, появился князь Урусов, один из камергеров, чтобы сказать, что в понедельник и среду в Петербург отправятся два специальных поезда, чтобы отвезти обратно дипломатический корпус, и спросил нас, какой день нам больше подходит. У. предпочел среду. У. должен иметь день или два, чтобы отправить лошадей, экипажи, курьеров, поваров и т. д., а также немного посмотреть Москву, ибо он почти ничего не видел. Все его дни были так заняты визитами — теми, что он наносил, и теми, что принимал, — и его депешами, что он делал мало что, кроме утренней прогулки на своей забавной маленькой гнедой лошадке (которая ему очень нравилась и которая хорошо его носила).

Сегодня днем мы осматривали достопримечательности с Бенкендорфом, сначала отправились в Кремль, чтобы посмотреть личные покои Императора и Императрицы. Двор со всеми иностранными принцами и их свитами уехал вчера вечером после ревю, и уже видна разница на улицах. Толпа крестьян исчезла, стало меньше экипажей, флаги и драпировки убирают со всех зданий, и движение такое свободное, что едва верится, что еще вчера эта блестящая толпа с трудом пробиралась по длинной прямой аллее к Марсову полю. Очень тепло, солнце палит, и белая пыль очень изнуряет; тем не менее, мы много ходили. Мы видели дом Романовых, обычный боярский дом с низкими темными комнатами и забавной маленькой винтовой лестницей, но он был явно полностью отреставрирован (конечно, в стиле эпохи), и я не нашла его очень интересным.

Мы заходили в многочисленные церкви и башни, а закончили визитом в Симонов монастырь, откуда открывается великолепный вид на город. Мы видели директора, который вышел и показал нам все. Мы тихо пообедали дома только с посольством. После обеда, когда курили в оранжерее, солдаты начали разговаривать, снова переживая свои битвы — все то ужасное время между Коммуной и Версалем, где один из нашего посольства, Файе, был ранен. Всегда интересно, когда они говорят так серьезно, но, Боже, как они расстреливали людей в конце, это заставляет содрогнуться.

Завтра будет хлопотный день, так как нужно закончить всю упаковку. Одна из местных французских портних пришлет упаковщика и сама придет помочь горничным. Лермит со своими поварами, лакеями и т. д. уезжает в среду рано утром. Они должны приготовить нам наш последний обед во вторник вечером. Юбер тоже, с экипажами, лошадьми и т. д.

Г. Л. К.

Посольство Франции в Москве, Дом Клейна, Малая Дмитровка, понедельник, 11 июня 1883 года.

Ну что ж, дорогая, это мое последнее письмо из Москвы — вы, конечно, больше никогда не получите писем из Дома Клейна на Малой Дмитровке, и я полагаю, что никогда больше не увижу Москву. Двор снова очень оживлен (это, безусловно, неизменный интерес для меня, и я всегда выглядываю в окно). Кто-то приходил от одного из великих князей, кажется, Михаила, посмотреть на больших лошадей. Хоуз очень хотел, чтобы мы продали их в России, если сможем получить хорошую цену. Они всегда вызывали много внимания и восхищения, но они очень большие, а здесь русские привыкли к гораздо более мелкой породе, предпочитают трех маленьких одной большой паре. Я также не знаю, выдержали бы они климат. Кажется, целая армия помощников упаковывает экипажи, седла, упряжь и все конное снаряжение. Приехала мадам Жиль (моя портниха). Она сшила мне очень милую маленькую голубую блузку из фуляра, я не могла выносить свой суконный лиф в эти жаркие дни, и все же должна ехать в этом платье, так как другого у меня нет. Когда я думаю о мехах, которые всегда оставались на дне одного из сундуков — так много людей говорили мне, что невозможно быть в России в мае и июне без мехов. Справедливости ради, мадам Жорес сказала мне, что в то утро, когда они уезжали из Петербурга, еще стоял мороз — что сейчас кажется невероятным. Я отправляю все свои большие сундуки и парадные наряды с Юберами. Я оставлю только одно или два вечерних платья для Петербурга. Бедная мадам Юбер довольно грустит, что покидает меня и возвращается во Францию, не увидев Петербурга, но, конечно, мне больше не нужны две горничные.

Сегодня днем я ходила с Ричардом за последними покупками. Город совершенно изменился — ни души, ни экипажа, ни слуг в ливреях, ничего, кроме опустевшего города. Мы встретили австрийского посла, прогуливающегося в синем фланелевом жилете и котелке. Дворы Кремля были неузнаваемы, ни души, едва ли солдат — один или два небольших отряда казаков у ворот. Это необычайная перемена за такое короткое время. Он стал сонным маленьким провинциальным городком.

У нас обедали двое или трое джентльменов: господин д'Орваль, бывший офицер егерей, только что вернувшийся из путешествия по Кавказу с герцогом Шартрским, и русский купец, для которого у Ричарда были письма — первый человек, которого я видела в России, который не был ни дворянином, ни крестьянином. Оба были довольно интересны. Русский говорил осторожно, но довольно откровенно — сказал, что должны произойти большие перемены, что так дальше продолжаться не может, что нужно считаться с молодым поколением, активным, образованным, умным, и они должны сказать свое слово, и что когда начнется восстание, будет такая революция, какой Европа еще не видела. Интересно.

После обеда мы поехали в «Эрмитаж», большой общественный сад. Он довольно красивый, большой, с деревьями и рощами, и всякими развлечениями — театрами, концертами, танцами и даже фокусниками. Какие-то пастухи из Владимирской губернии в длинных желтых плащах и высоких шляпах играли на своего рода тростниковой дудке, довольно любопытно. Наконец я услышала некоторые русские народные песни — квартет пел их в одном из театров. Они очень красивые, монотонные, с подтекстом грусти. Они пели очень чисто, и голоса богатые, совсем не тот тонкий, высокий северный голос, который ожидаешь услышать. Мы пробыли там так долго, рассматривая разные вещи, что вернулись домой только в 12:30 — самое позднее развлечение, на котором я была в Москве, за исключением дворцового бала, где ужин, конечно, затянул празднества.

Понедельник, 11 июня.

Сегодня было так тепло, и у меня было так много дел с сундуками — разбирать вещи, — что я вышла только после чая и, конечно, сделала еще немного покупок. Мне нужны были фотографии, а также немного музыки — впрочем, Бенкендорф сказал, что позаботится об этом для меня. Мы обедали совсем одни с посольством — хороший обед, прекрасно поданный, хотя Лермит уезжает завтра. Он приходил получить последние инструкции от У., пока мы пили чай. Его впечатления очень забавны — он говорит, что многому научился в языке и русских способах ведения дел, и если когда-нибудь вернется, то будет знать, как позаботиться о себе. Он пришел в большое возбуждение, вспоминая разные случаи, когда его «обвели вокруг пальца».

После обеда мы с У. отправились на последнюю прогулку, чтобы посмотреть на Кремль при лунном свете — и это было прекрасно. Небо было таким синим, что его почти можно было принять за итальянское летнее небо, и все большие белые здания и башни выделялись великолепно. Большая церковь Василия Блаженного была необыкновенной. Цвета — розовый, зеленый, красный, желтый — все такие яркие, что даже ночью их можно было хорошо различить. Это масса башен, куполов и главок, каждая из которых отличается по форме, отделке и цвету. Она была спроектирована и построена итальянским архитектором, и история гласит, что царь (той эпохи) был так доволен и в то же время так боялся, что он может построить еще одну такую же, что приказал выколоть ему глаза. Внутри было странно темно и тихо — почти никакого света; кое-где мерцал огонек высоко в одной из дворцовых комнат. Мы встретили два или три экипажа с коллегами, катавшимися при лунном свете, как и мы. Река тоже выглядела прекрасно с террасы — широкая серебряная лента с полным лунным светом на ней. Я в последний раз взглянула на черную Мадонну в воротах и маленький караул казаков. Я часто буду вспоминать ту последнюю ночь в Кремле, когда вернусь к цивилизации и современной жизни.

Я отправлю это с завтрашним курьером. Мое следующее письмо будет из Петербурга. Мой маленький будуар все еще выглядит очень мило. Маленькая русская горничная довольно грустна и заходила раз 20, зажигая свечи, открывая и закрывая двери и окна, и ведя поток разговоров, который я никак не могу понять, хотя горничные говорят, что понимают. У. погружен в последние депеши и ушел в свои покои. Я не выучила никакого русского, что, я думаю, довольно слабо с моей стороны. Я думала, что сначала возьму несколько уроков, но не думаю, что могла бы многому научиться за две недели. Лагрене был обескураживающим — говорит, что знает очень мало, а его мать — русская.

Г. Л. К.

Hotel Demouth, Petersburg,

Jeudi, 14 Juin, 1883.

Мы прибыли сюда вчера вечером в 12:30. Путешествие было вполне комфортным, но долгим — русские поезда не развивают пугающей скорости. Мы выехали из Москвы в 9:30, а из Дома Клейна — без четверти девять. Отъезд был довольно внушительным — весь персонал выстроился у подножия лестницы, Лермит и три кучера снаружи у двери, и целый полк всяких подручных. Маленькая русская горничная плакала и целовала края моего платья. Верный Бенкендорф сопровождал нас до станции и убедился, что мы благополучно разместились в нашем вагоне-салоне — у каждого посла был один, и еще один поменьше для свиты. Два камергера, на этот раз не одетые в бархат и золотое шитье — я чувствовала себя немного обиженной, что за нами присматривают обычные смертные в штатском, — ждали на станции, чтобы убедиться, что все сделано хорошо, и они поехали с нами в Петербург. У двери нашего вагона был монгол, который периодически появлялся с чаем, апельсинами и массой всякой информации (на русском языке). Мы принимали все наши трапезы в пути — завтрак в 11, обед в 4:30, своего рода неопределенная трапеза, наполовину полдник, наполовину ужин, с холодной рыбой, птицей, майонезом и т. д. в 8 — и очень милый маленький чай в 10:30. Мы все участвовали в каждой трапезе — как нам удавалось есть курицу и майонез в 8, пообедав в 4:30, остается загадкой, но мы это делали.

При отправлении было очень жарко — солнце палило на равнины вокруг Москвы, ни капли тени, но около 2 часов прошел сильный дождь, который охладил воздух. Нам говорят, что в Петербурге тоже очень жарко. День прошел довольно быстро. Многие из наших коллег приходили и наносили нам визиты. Нунций сидел долго. Он очень интересный, с той восхитительной, простой, легкой итальянской манерой. Он много расспрашивал нас о религиозной церемонии в день коронации. Он прибыл только после нее. Он очень умен и симпатичен, готов говорить о чем угодно и так умерен в своих взглядах. Думаю, он имел бы большой успех в Париже, где люди любят обсуждать и анализировать все.

Наш испанский коллега тоже приходил и сидел с нами. Кажется, он хотел, чтобы У. пришел в его вагон, пил шампанское и играл в карты (причем по очень высокой ставке), но ему дали понять, что это не совсем по вкусу господину Уоддингтону. По слухам, он был наивно удивлен и сказал: «Как, он не играет! — бедный человек!» Они, конечно, были очень веселой компанией — мы слышали взрывы смеха каждый раз, когда поезд останавливался. Если кто-то сильно проигрывал, он воспринимал это очень весело.

Наш последний маленький чай в 10:30 был действительно очень милым — несколько круглых столов, очень хорошо сервированных цветами, чаем, оранжадом и другими напитками — пирожными, петифурами и т. д. (но никакой более солидной еды). У. забастовал и не захотел выходить, но мы с Ричардом и остальные мужчины были вполне готовы посмотреть, что там происходит. Помните, как я всегда любила выходить на всех буфетах, в какое бы время ночи это ни было, когда мы каждый год ездили в Италию? Думаю, буфет в Болонье с его «fricandeau de veau» — одно из моих самых интересных воспоминаний о путешествиях (не с художественной точки зрения).

Прибытие в Петербург было любопытным. Было совсем светло, и на станции и на улицах было столько же людей, как если бы было 12 часов дня. Мы отчетливо читали названия и номера улиц и вывески магазинов, и все же это был не совсем дневной свет — скорее похоже на поздний летний вечер. Мы нашли здесь очень комфортабельные комнаты — большой салон с большими спальнями по обе стороны и комнату рядом со мной для Аделаиды. Я была совершенно готова лечь спать — жара и пыль утомляли, и все же казалось забавным ложиться спать при дневном свете. Они, конечно, принесли чай, но мы действительно больше не могли, поэтому я удалилась в свою комнату. Там я совсем потеряла ощущение дневного света, так как на всех окнах были двойные, даже тройные шторы.

Сегодня утром мы поздно встали и завтракали в 12:30, затем мы с У. и Ричардом отправились в экипаже в Эрмитаж (большой музей). У. передал свою карточку директору музея, а также главе Кабинета медалей, так как хочет поработать неделю над медалями. Кажется, здесь великолепная коллекция. Джентльмены были очень любезны, и мы договорились о встрече на завтра: У. — для медалей, а мы с Ричардом — для картин. Эрмитаж — огромный музей. Мы сможем получить лишь представление о том, что в нем есть. Мы прошли через некоторые залы — галерею Петра Великого, которая, конечно, полна сувениров: его одежда, оружие, инструменты, мебель, чучело лошади и т. д., а в другой было множество безделушек всякого рода и подарков, преподнесенных Петру и Екатерине II — коллекция табакерок, хрустальных флаконов и кубков (некоторые с драгоценными камнями, инкрустированными в стекло), пояса и шапки в драгоценных камнях — очень интересно.

Мы впервые увидели Неву из окон одного из залов. Она несется мимо, как море, такая широкая и сильная, с довольно приличными волнами, великолепная река. Мы около часа слонялись по залам, а затем отправились на общий осмотр города. Он очень красив, но не имеет особого шарма (кроме Невы) в это время года — его нужно видеть зимой, когда река замерзает и начинается настоящая зимняя жизнь. После Москвы он выглядит таким современным. Мы поехали в большой Исаакиевский собор. Он очень большой и внушительный как масса, но архитектура не очень впечатляющая; затем в крепость и собор Святых Петра и Павла, где похоронены все императоры; к домику Петра Великого (самое обычное маленькое деревянное здание), немного проехали вдоль набережных, где чудесный свежий бриз с реки был очень приятен и бодрящ после жары и пыли Москвы.

На реке было много жизни, лодки всякого рода. Мы думаем поехать на пароходе в Стокгольм, вдоль всего побережья Финляндии. Нам говорят, что это прекрасное путешествие, особенно в это время года, с длинными, светлыми вечерами. Я хочу увидеть лодку, прежде чем мы решим, так как у меня есть подозрение, что она будет не очень чистой (говорят, лодки на реках Волге и т. д. — это что-то ужасное). Мы закончили на Невском проспекте — большой торговой улице, но не выходили из экипажа, просто проехали. Магазины выглядят красиво, а витрины хорошо оформлены, прямо как в Париже. На улицах было очень мало оживления и очень мало экипажей. Нам говорят, что многие люди уже уехали на лето.

Мы тихо пообедали в отеле, и как раз когда мы заканчивали, вошел адмирал Жорес, чтобы предложить нам пообедать в Петергофе завтра днем. Он говорит, что это очень приятная экскурсия — короткий час на лодке, и там можно неплохо пообедать. Около 9:30 мы снова отправились в экипаже, чтобы поехать на острова или «Ла Пуэнт» — главное место встреч летом для всего Петербурга. Это долгая часовая поездка, пересекающая множество маленьких островов, соединенных мостами, и в конце концов прибываешь на «Пуэнт», конец пути и вход в Финский залив. Там все экипажи останавливаются, люди выходят и гуляют или сидят на скамейках у самой воды — настоящий салон; летом там можно увидеть всех людей, которые еще «в городе». Место само по себе совсем не красивое. Вода в заливе серая, берега низкие, деревьев нет, но воздух был восхитительный.

Мы встретили почти всех наших московских коллег, а также княгиню Лизу Трубецкую, которая была рада видеть У. и окунуться в парижскую политику. Она хотела, чтобы мы вернулись и выпили с ней чаю, но было 11 часов, и я устала, так как была на ногах весь день — очевидно, это то, что люди делают, так как несколько наших коллег тоже приглашали нас и выражали большое удивление, что мы хотим уйти домой так рано.

Мы вернулись в отель только к 12, а затем немного послонялись в салоне, так как окна были открыты, люди гуляли и ездили по улицам, и ничто не заставляло нас думать, что сейчас полночь, или, по крайней мере, та полночь, к которой мы привыкли. Они принесли нам чаю, и без четверти час, принося много извинений, я удалилась, чувствуя себя так, будто ложусь спать вместе с курами.

Пятница, 15 июня.

Мы все утро провели в Эрмитаже, и я напишу немного сейчас после завтрака, прежде чем мы отправимся в Петергоф. Мы отправились рано на дрожках (русский фиакр), швейцар сказал кучеру, куда ехать, и сказал нам, сколько ему дать. Было чудесное утро, не слишком жарко, и мы наслаждались поездкой. У. сразу проводили в Кабинет медалей, где его ждал хранитель, а нас с Ричардом взял под опеку молодой человек, прикомандированный к музею, который хорошо знал свое дело и был удивительно умен, говоря по-французски довольно хорошо. Картины прекрасны — их огромное количество всех возможных школ. Самыми лучшими мы сочли Ван Дейков и Рембрандтов, хотя некоторые итальянские Мадонны тоже были прекрасны. Мне так нравятся лица итальянских Мадонн — они такие чистые, юные и бесстрастные. Наш гид был очень разговорчив и очень хотел знать, что мы думаем о московских церемониях. Мы пробыли там около двух часов, видя всякие вещи «мимоходом», помимо картин. Весь музей переполнен — не думаю, что они могли бы вместить еще что-то.

Суббота, 16 июня.

Наша вчерашняя поездка в Петергоф была восхитительной. Мы сели на четырехчасовой пароход и совершили приятное плавание продолжительностью час с четвертью. Жоресы поехали с нами, а также Питье, Файе и Кальмон. Корсель вернулся в Париж из Москвы — также Сесмезон, так что наша миссия определенно уменьшилась. Мы встретили на пароходе нескольких наших московских друзей — генерала Рихтера, графа Воронцова и некоторых других. Двор находится в Петергофе, и они все там обосновались. Они сказали нам, что Император и Императрица не очень устали после волнений и эмоций коронации — очень счастливы, что все прошло так гладко, и теперь вполне довольны тем, что спокойно находятся в Петергофе со своими детьми.

Русские очень гордятся Петергофом, называют его «маленьким Версалем», и «маленьким» он, безусловно, является в сравнении; но парк красивый, хорошо спланированный, с террасами и садами, а фонтаны действительно очень хороши. Играл очень хороший черкесский оркестр, и много людей гуляло вокруг. Что было прекрасно и совсем не похоже на Версаль, так это проблески моря, которые открывались со всех сторон. Мы взяли экипажи и объехали все вокруг. Мы заходили в большой дворец, где нынешний Император никогда не живет. Он предпочитает небольшое место, наполовину ферму, наполовину коттедж, близко к морю, и живет там вполне довольный и спокойный, как обычный сельский джентльмен. Однако мы не смогли подойти близко к этой вилле — ворота и аллеи были закрыты, и повсюду были стража и солдаты.

Мы очень плохо пообедали в ресторане на берегу, о котором нам говорили, и сели на десятичасовой пароход домой. Возвращение было очаровательным — прекрасная звездная ночь и свежий, мягкий бриз. У меня была приятная беседа с мадам Жорес, которая рассказала мне много о русских обычаях и жизни. Думаю, она рада вернуться во Францию, и «в глубине души» очень мало французских женщин, которые хотят жить за границей постоянно. Через три или четыре года они начинают тосковать по своей стране. Она спросила меня, не тоскую ли я по Америке, но я сказала ей, что так долго была в отъезде, и моя жизнь была такой полной, что иногда я спрашивала себя: та ли я маленькая девочка, которая бегала на воле в деревне дома с ослиной повозкой и большим ньюфаундлендом. Те годы кажутся такими далекими, память становится тусклее. Иногда я закрываю глаза и очень хорошо вижу большой белый дом с верандами, вьющимися розами, вишневыми деревьями и белыми воротами с крутым поворотом, и канаву, где мы так часто переворачивались в санях — все дети вываливались в сугроб, и никто не обращал внимания.

Мы вернулись домой в 11:30 и нашли письма, которые прочитали совершенно спокойно у окна. Это удивительный свет — никто, кажется, никогда не думает о том, чтобы ложиться спать.

Сегодня утром мы снова были в Эрмитаже, чтобы закончить осмотр картин. Определенно, Рембрандты — жемчужины коллекции. Там был один старик в своего рода меховом халате и шапке, с морщинистым желтым лицом, чьи глаза казались совершенно живыми и следовали за нами по всей комнате. Мы оставили У. с его медалями и своего рода клерком, прикомандированным к Кабинету медалей. Кажется, они никогда не оставляют никого одного в комнате с медалями. У. в восторге, он нашел несколько редких монет, которых никогда не видел, и собирается хорошо поработать день, не вернется к завтраку с нами.

Наш молодой человек, барон Ливен, всегда с нами и сегодня днем встретит нас в Зимнем дворце, чтобы показать комнаты. Наша миссия сокращается; Файе уехал сегодня утром, Питье и Кальмон уезжают в понедельник. Ричард остается, чтобы совершить путешествие с нами в Стокгольм по морю. Мы только что вернулись с приятного обеда у Жоресов. Посольство маленькое, но очень хорошо устроено, и у нас был очень хороший, красивый обед. Весь персонал посольства, Ваннутелли и два его аудитора, а также французский консул с женой. Адмирал Жорес был очень гостеприимен и в ударе — все моряки такие, интересно почему? Офицеры высокого ранга, должно быть, проводят так много одиноких часов и являются такими важными персонами на своих кораблях, где никто не может много общаться с ними, что можно было бы подумать, что это сделает их довольно молчаливыми и сдержанными по долгой привычке — но все совсем наоборот. Во всех странах моряки, как правило, образованны и хорошие собеседники.

Мы станем довольно близки с Ваннутелли. Мы встретились с ним сегодня днем в Зимнем дворце и вместе осмотрели всё вокруг. Не могу сказать, что нашла это очень интересным. Комнаты красивые — высокие, в основном белые, с множеством картин; портреты, некоторые из которых очень старые, интересны, а вот большие современные картины с изображением морских и сухопутных сражений — менее. Мне очень нравятся портреты Петра Великого. У него проницательное, поразительное лицо, должно быть, были великолепные глаза, очень умные, на некоторых портретах почти одухотворенные, жесткие, но не жестокие. Они очень хотели показать нам комнаты, где скончался покойный император, но вышла какая-то ошибка, и человека, отвечающего за эту комнату, не удалось найти, как и ключа. Я была очень рада (не то чтобы я собиралась туда входить), потому что говорили, что это ужасное зрелище — походная кровать и даже его одежда, оставленные в том же виде, пропитанные кровью. Его принесли туда сразу после покушения, и он умер на этой маленькой походной кровати. Больше всего мне понравился великолепный вид на Неву из окон бального зала. Она выглядела как прекрасное синее море, волны танцевали в дневном свете, а все белые паруса хорошо выделялись на солнце. Двое молодых людей, которые были с нами, были очень забавны. Они показали нам все картины в деталях, кроме тех, что касались Великой армии и катастрофического отступления. Нас поторапливали мимо них: «ничего очень интересного, мадам — не стоит останавливаться».

Воскресенье, 17 июня.

Сегодня утром мы ходили во французскую протестантскую церковь — это большая комната с белыми стенами и скамьями. Людей было очень мало, но нам сказали, что зимой она довольно полна. Здесь большая французская колония — лавочники, театральные деятели и т. д., и очень много протестантов. Пастор произнес вполне достойную, разумную проповедь.

После завтрака у нас были посетители — сэр Эдвард Торнтон, который хочет пригласить нас на обед в один из вечеров, и приятный человек, русский (имени которого я так и не узнала), который посоветовал нам остановиться в этом отеле, где он имеет свои интересы, и предложил как-нибудь пойти с нами за покупками и показать лучшие меховые магазины. Днем мы ездили на прогулку в парк Катрин, где проходил своего рода народный праздник. Там было очень много людей и очень много полицейских (как это всегда здесь бывает); можно подумать, что они живут в постоянном страхе перед бунтом, и все же люди выглядели такими подавленными и пришибленными — я не видела ни одного свирепого лица. Множество мужиков в красных рубашках создавали хороший цветовой эффект, но женщины не привлекательны и не хороши собой. Все закутаны в шали, с платками на головах.

Мы приятно пообедали у Хантов (дипломатическая миссия США), были все их люди, включая, конечно, Джорджа Вурца, которого я была очень рада снова видеть, адмирал Болдуин и его два адъютанта Роджерс и Пол, а также господин и госпожа де Струве. Они как раз собираются в Америку — он назначен туда посланником. Они были в Японии и, похоже, не в восторге от Америки. Думаю, им там понравится больше, чем в Японии, но, полагаю, он надеялся на какой-нибудь пост в Европе. Она была очень забавной, и, судя по ее рассказам, жизнь в Японии до сих пор очень примитивна.

Мы ушли рано, около 10:30, и с тех пор всё время изучаем путеводители, составляя маршрут нашего путешествия, сидя у окна (11 часов вечера, а ламп нет).

Вторник, 19 июня.

Вчера мы провели очаровательный день в Кронштадте на «Ланкастере», флагманском корабле адмирала Болдуина. Он пригласил весь дипломатический корпус и тех немногих русских, кто еще оставался в Петербурге: Жомини, Струве, Бенкендорфа и других. Мы отправились около 15:30 на обычном русском пароходе, и как только мы отчалили, подул восхитительный ветерок. Я была в своем белом батистовом платье с валансьенским кружевом и большой черной шляпе (что было не очень практично на пароходе, так как ветер сильно трепал перья, но мне казалось, что это так красиво смотрится с белым платьем). Американский корабль выглядел прекрасно, когда мы приблизились — старомодный фрегат, весь украшенный флагами. Подняться на борт было не очень легко, так как он стоял далеко, и нам пришлось пересаживаться с нашего парохода в маленькие лодки. Это выглядело не очень приятно, когда они спустили трап и велели нам прыгать. Волны были приличные, и когда нам говорили прыгать, лодка, казалось, была совсем не близко, но, конечно, в нужный момент взлетала на гребне волны прямо под трап. Леди Торнтон спустилась благополучно, как и я, но одной из наших коллег пришлось очень нелегко. Она была полной и нервной, выглядела жалко, стоя на ступенях между двумя сильными матросами, которые велели ей прыгать. Бедняжка старалась изо всех сил, и мы в лодке внизу несколько раз видели, как внезапно опускалась полная белая нога, но ее тут же отдергивали назад, и она никак не могла отпустить своих матросов. Ее муж, как и все мужчины, был в ярости, что, конечно, делало ее еще более нервной; однако после нескольких попыток она сдалась, и ее спустили в кресле, что тоже выглядело не очень удобно, когда оно висело в воздухе в ожидании лодки.

Нас изрядно покачало в маленькой лодке, потому что каждый раз, когда она поднималась, а она не спускалась, нам приходилось возвращаться и повторять процедуру. Американская миссия сошла первой, их встретили салютом из 15 орудий, а затем последовали мы. Адмирал со всеми своими офицерами встретил нас на вершине трапа, оркестр играл наши национальные гимны, и они дали посольский салют из 17 орудий — такой шум поднялся прямо над нашими головами, пока мы поднимались по трапу. Леди Торнтон и ее муж были передо мной, и я услышала «Боже, храни королеву», затем последовала «Марсельеза», и на мгновение я забыла, что я француженка, и посмотрела, для кого играют «Марсельезу» (У. не поехал со мной в лодке, ждал следующую), но вовремя пришла в себя, чтобы поклониться и улыбнуться в знак благодарности.

Я была в восторге от того, что оказалась на американском корабле, я так редко вижу американских офицеров любого рода. Корабль был в великолепном состоянии, такой удивительно чистый. У нас был очень роскошный обед в каюте адмирала. Он отвел меня посмотреть на стол до прихода всех гостей, и он выглядел очень красиво, с множеством цветов и красивым серебром. Никто не наслаждался этим днем больше, чем монсеньор Ваннутелли. Он немного сомневался, стоит ли идти, так как слышал, что будут танцы, и советовался с нами по этому поводу. Мы сказали ему, что танцы будут скромными и что у него может больше никогда не представиться шанса увидеть большой американский корабль, и настоятельно посоветовали ему прийти.

Пока мы с леди Торнтон сидели вместе, к ней подошел один из молодых офицеров (она знала многих из них, так как они несколько лет были в Вашингтоне) и сказал, что слышал, будто одна из жен послов — американка, не знает ли она, какая именно, и не могла бы она его представить. «Конечно, — сказала она, — это мадам Уоддингтон, жена французского посла, которая сейчас сидит рядом со мной», и немедленно представила молодого человека, который сказал, что разглядывал всех дам, пытаясь понять, кто из них американка, но не смог определить, полагаю, потому что слышал, как я говорю по-французски. Мы стали большими друзьями, и он показал мне весь корабль. Мы немного потанцевали на палубе — кадриль d'honneur — я с моим другом Шиммельпеннинком, леди Торнтон с Жоресом, мадам Жорес с адмиралом Болдуином. Затем мы оставили танцы молодым и спокойно сидели на палубе до самого отъезда. Как раз когда мы собирались уходить, адмирал спросил меня, не скажу ли я несколько слов оркестру — они были почти все итальянцы. Я сразу подошла и поговорила с ними, так же поступил и нунций, что, конечно, привело их в восторг.

Мы отправились обратно около 9 часов на специальном русском пароходе. Море было гораздо спокойнее, и пересадка с одной лодки на другую не была такой сложной операцией даже для бедной мадам А. Путь обратно занял около двух часов — совершенно очаровательно в этих прекрасных северных сумерках, и нам всем было жаль, когда он закончился.

Сегодня утром очень тепло, и я чувствую себя неважно, поэтому осталась дома. Мы с Ричардом завтракали тет-а-тет, так как У. с раннего утра ушел к своим медалям и не вернется до темноты. Интересно, будут ли русские чиновники так же удивлены его способностью к долгой работе, как итальянцы. Они взбунтовались после двух дней такой работы, а потом работали по очереди. Однажды в Милане я пришла забрать его в конце дня, так как мы собирались куда-то поехать за город, и итальянец расплылся в улыбке и чуть ли не подмигнул, сказав: «А, мадам пришла посмотреть, был ли месье действительно весь день у медалей». Полагаю, он чувствовал, что сам не смог бы проработать столько часов, а также прекрасно понимал, что я подозреваю У. в чем-то другом.

Нас приятно навестил Бенкендорф, который рассказал нам всё о лодке, на которой мы хотим отправиться в Стокгольм. Он говорит, что это шведские лодки, очень чистые, с очень хорошей едой, а также очень мало людей в это время года.

Теперь я должна одеться и пойти с Ричардом нанести несколько визитов. Кальмон зайдет к вам и расскажет все наши новости. Он не скажет вам того, что скажу я: что он имел огромный успех в Москве — его артиллерийская форма, туника из астрахани, была очень к лицу — все дамы сочли его «очень красивым парнем». Должна добавить, что Ричард тоже имел большой успех — очевидно, артиллерийская форма очень идет. Было довольно забавно видеть лицо одной из молодых дам, когда я упомянула мадам Ричард Уоддингтон. «Месье Уоддингтон женат — я бы никогда не подумала» — и через мгновение, с сомнением: «А какая его жена? Она красивая?» «Ну да, она очень красивая». Ричард тоже не расскажет вам этого, когда вернется, но я расскажу Луизе.

Как странно будет казаться вся эта московская жизнь, когда я снова устроюсь в Борнвилле — гулять в парке с детьми, ездить верхом по всей округе с У. и вести абсолютно спокойную жизнь. Надеюсь, я вспомню всё, что хочу вам рассказать.

Г. Л. К.

Отель «Демо», Петербург, среда, 20 июня 1883 г.

Вчера мы с Ричардом ходили в гости. Мы застали Торнтонов, которые угостили нас чаем. Их посольство очаровательно — большой дом на Английской набережной. Гостиные большие и высокие. Все окна выходят на Неву, и говорят, что ночью там совершенно прекрасно. Затем мы вернулись в отель, забрали У., который отлично провел утро со своими медалями — говорит, коллекция великолепна, гораздо больше, чем он предполагал, и отправились на набережную посмотреть на нашу лодку. Мы уезжаем завтра вечером между 6 и 7 часами. Она выглядела очень приятно и чисто, а капитан был совершенно ошеломлен тем, что ему выпала честь перевозить таких выдающихся пассажиров. У нас огромная каюта (две объединены в одну), достаточно большая для семьи. Я побеседовала со стюардессой, приятной свежей норвежкой. Разговор был довольно сложным, так как я говорила по-немецки, а она по-норвежски, и никто из нас не понимал другого, но я уверена, что мы отлично поладим. Нам говорят, что путешествие очаровательное, всё время входим и выходим из маленьких фьордов, островов и узких рек. Мы останавливаемся на пять-шесть часов каждый день, чтобы посмотреть страну, и никогда не выходим в открытое море, пока не пересекаем путь до Стокгольма, где обычно бывает качка.

Мы спокойно пообедали в отеле с Кутули, нашим консулом, очень приятным и очень умным человеком. Он тоже побеседовал с капитаном и велел ему позаботиться о нас. Он говорит, что поездка очаровательна, а два финских города, Гельсингфорс и Або, очень стоят того, чтобы их увидеть. Около 10 часов мы поехали на «Пуэнт» и приятно провели час с некоторыми коллегами. Там всегда прохладно, а поездка туда интересна, ни на что не похоже.

Ричард рано утром уехал с Серме и Муленом из французского посольства посмотреть водопады Иматра, которые, как говорят, очень хороши. Мы подберем его в Гельсингфорсе.

Я немного погуляла с Аделаидой — я никогда не вижу на улицах никого, хоть отдаленно похожего на светскую даму. Полагаю, «общество» уехало на лето, и улицы выглядят так же, как сентябрьские улицы в Париже.

Мы с У. обедали у Торнтонов — красиво и приятно. Жорес был там, а его жены нет, она уже уехала в Париж, и Терно Компаны, приятная молодая чета (только что поженились), прикомандированная к посольству. Она была очень хорошо одета, в белом. Был также датский посланник (забыла его имя). Он друг императрицы и очень хорошо принят при дворе. После обеда кто-то играл на пианино, и он с Мэри Торнтон немного потанцевали, показывая нам некоторые фигуры мазурки. Леди Торнтон, как и все остальные, говорит, что общество Петербурга очень закрытое. Они знают всех, но мне кажется, что немногие дипломаты заводят настоящую дружбу с кем-либо. Я была довольно удивлена, так как русские, которых встречаешь за границей, обычно очень легкие и общительные. Она также находит климат очень тяжелым. Она показала мне все комнаты, они очаровательны. Во всех спальнях очень плотные шторы, так как свет очень утомляет, и, конечно, люди, которые там живут, должны иметь строго определенные часы для сна — для нас, перелетных птиц, это не имеет значения, и ложиться спать кажется последним, о чем можно думать в Петербурге.

Мы вернулись домой около 11, и теперь У. занят своими парижскими письмами, а также приводит в порядок свои записи, так как с медалями он закончил. У него было три или четыре дня по-настоящему тяжелой работы, но он говорит, что это дало ему отдых после всех придворных празднеств.

Jeudi, 21 Juin.

Мы всё утро ходили по магазинам — я, У. и месье Ломач (я узнала его имя). Мы купили, среди прочего, санки для Фрэнсиса — я не видела таких с тех пор, как уехала из Америки — и много русского кружева, которое, говорят, очень прочное, и вышивку. Мы вернулись к позднему завтраку, и я пишу сейчас в последний момент, пока они сносят вниз сундуки. Мы едем в 4 часа на пароход, чтобы оставить наши вещи и Аделаиду, устроиться, а затем пойдем на чай к Кутули, у которого квартира на набережной, прямо напротив причала, откуда отходит пароход. Мне очень жаль уезжать. Нам здесь очень удобно, и улицы такие забавные. Мне хотелось бы хоть раз услышать немного смеха и песен, когда проходят группы рабочих, солдат и крестьян — но они удивительно печальный, подавленный народ.

Пятница, 22 июня. «В море».

Мы как раз приближаемся к Гельсингфорсу (двенадцать часов), где мы сойдем на берег на несколько часов, и я немного напишу. У меня на палубе удобное соломенное кресло (парус защищает меня от солнца), стол с книгами, газетами и т. д. Мы сели на корабль вчера в 6:30. Мы пришли на лодку около 4 часов — видели капитана, очень приятного человека, финна, который довольно хорошо говорит по-английски и очень рад видеть нас на своем судне. Он спустился с нами в каюту, которая действительно представляет собой большую, просторную комнату с двумя очень приличными кроватями и своего рода нишей, которая служит гардеробной. Она выходит в женскую каюту, где он также выделил для нас конец рядом с нашей каютой — два кресла, стол и т. д. У Аделаиды хорошая каюта прямо напротив — как и у Ричарда. На борту было немного людей — и он сказал, что у него немного пассажиров, в основном мужчины.

Мы оставили плащи, книги и т. д. и пошли к Кутули, у которых приятная квартира прямо на реке. Она такая широкая и быстрая, что чувствуешь себя почти как на морском берегу. Там всё время оживленное движение и много маленьких пристаней, как в Венеции, где привязаны лодки. Они угостили нас чаем, и около 6 часов мы вернулись на лодку.

Жорес был там с некоторыми из своих молодых людей, и Бенкендорф, который пришел попрощаться в последний раз. Мы договорились встретиться в Париже, так как нам очень хотелось бы что-нибудь для него сделать. Он был неутомим и предан нам всё время, пока мы были в Москве — никогда не уставал, всегда брал на себя много хлопот, чтобы убедиться, что мы хорошо устроены, и помогал нам во всём. Я нашла в каюте три или четыре красивых букета — один от него, и один от месье Ломача, владельца нашего отеля. Он написал в отель в Стокгольме, чтобы нам забронировали номера. Мы прибываем в воскресенье утром — три ночи в море. Аделаида в полном восторге от перспективы настоящего путешествия «в море».

У нас был очень хороший ужин около 8:30, как раз когда мы проходили Кронштадт. Мы очень удачно договорились о питании. Идея обеда за общим столом со всеми людьми, которые на борту (их гораздо больше, чем я думала), была ужасающей, поэтому мы будем обедать на полчаса раньше остальных за маленьким столиком в столовой. Это самое удачное решение, и мы приятно и спокойно провели час на палубе, пока остальные пассажиры ужинали. Был прекрасный вечер — море абсолютно спокойное, и так тепло, что мне почти не нужен был плащ. Мы долго сидели на палубе. Нам принесли стол с чаем и шведским пуншем, который, кажется, здесь любимый напиток.

Все пассажиры поднялись после ужина. Они были достаточно тихими — все пили чай, пунш и курили сигары, а многие играли в карты. Мужчины похожи на коммивояжеров или мелких лавочников — почти все, я думаю, шведы или норвежцы. Есть три или четыре англичанки и девушки, гувернантки, как сказал мне капитан, едущие в Стокгольм и Христианию.

Мы спустились в нашу каюту около 12 — всё тот же странный серый свет. Я спала совершенно спокойно. Мне показалось, что около 3 часов была небольшая качка (я слышала, как где-то пробили часы), но это было даже приятно. Я встала в 8 и пила чай с тостами в женской каюте у иллюминатора, и немного пожалела, что не сделала этого на палубе. Я поднялась, как только закончила. Мы проходили через серию маленьких бухт, усеянных островами, некоторые довольно большие, некоторые — просто гранитная скала с сосной на ней.

Суббота, 23 июня. «В море».

Меня прервал капитан, который пришел позвать нас на мостик, чтобы вместе с ним посмотреть на приближение к Гельсингфорсу. Бухта расширилась в море, и гавань кажется важной. Там полно кораблей и пароходов, а также маленьких лодок, снующих туда-сюда между ними и набережными. Люди в лодках носят красные шапки, чем-то похожие на неаполитанских рыбаков. Город хорошо выделяется — высокие скалы поднимаются прямо из моря, и много шпилей (не зеленые и розовые купола Москвы).

Мы нашли Ричарда и нашего консула, ожидающих нас на набережной, и сразу поехали в отель завтракать. Пароход остается до 12 часов ночи, так что у нас есть достаточно времени, чтобы осмотреть город. Как раз когда мы заканчивали завтрак, появился джентльмен, директор чего-то (почты и телеграфа, кажется), который пришел оказать почести в отсутствие губернатора. У него был открытый экипаж с парой хороших маленьких русских лошадок, и он возил нас по всему городу. Гельсингфорс — столица Финляндии, и, полагаю, довольно процветающая. Город маленький и разбросанный — полностью окружен водой, и множество маленьких островов, соединенных мостами. Думаю, мы пересекли около 20. Некоторые виллы большие, с хорошими садами. Директор показал нам свою, она выглядела красиво и уютно. Улицы узкие — движения немного. Названия улиц написаны на трех языках — русском, шведском, финском. Все чиновники — русские, мелкие торговцы и лавочники — шведы, а крестьяне и матросы — финны. У них (финнов) очень выраженный свой тип, не особенно русский, ничего от татар, только очень северный.

Мы обедали в знаменитом кафе «дю Парк». У. пригласил директора и консула пообедать с нами, и у нас был приятный маленький обед, довольно хороший. Там был хороший оркестр, которому, очевидно, сказали, кто мы такие, потому что, как только мы прибыли, они очень хорошо сыграли «Марсельезу». Это вызвало настоящий фурор среди обедающих, так как они, очевидно, не обратили особого внимания на тихую компанию, которая вошла — все мы, конечно, в дорожных костюмах. Дирижер спросил нашего директора, не хотели бы мы послушать какие-нибудь национальные мелодии — которые они сыграли очень хорошо, а затем я попросила полонез из оперы Глинки «Жизнь за царя», который они всегда играли в Москве, когда прибывал императорский кортеж.

В 11 часов пришел паровой катер консула (кафе находится на воде), и он возил нас по всей внутренней гавани, очень любопытно и интересно, а затем снаружи. Это была прекрасная лунная ночь, и мы иногда подходили так близко к одному из островов, что могли бы поговорить с кем-нибудь на берегу, если бы там было с кем говорить — иногда мы были в чем-то, что казалось большим озером без видимого выхода. Мы плавали до полуночи, затем вернулись в отель и пошли пешком к пароходу. Свет изменился — был скорее похож на рассвет, но было совершенно светло. На причале слонялись люди и экипажи, дети, зеваки. Нам сказали, что пароход отправился двумя или тремя часами ранее с туристами на борту, чтобы увидеть полуночное солнце.

Мы оставались на палубе около получаса, чтобы посмотреть на отплытие. Свет становился гораздо ярче — Ричард читал письмо совершенно легко, и в 1 час, когда я спустилась в каюту, солнце ярко светило. Я пишу сейчас на палубе после завтрака. Молодой Мольтке, датчанин, поднялся на борт вчера вечером и спросил, можно ли ему обедать с нами. Он тоже был на коронации и нашел, что стоять все эти часы очень утомительно. День прекрасный — море совершенно спокойное, и долгие, ленивые часы на палубе очень успокаивают.

Сегодня утром меня расспрашивали две английские девушки — обе молодые и довольно хорошенькие, светлого английского типа. Одна была гувернанткой, возвращавшейся на свое место где-то недалеко от Стокгольма, в деревне; другая просто отправлялась на удачу, у нее не было контракта, она не знала никакого языка, кроме своего, и просто познакомилась с другой девушкой на лодке. Я предположила, что это довольно рискованно — ехать так далеко без чего-то определенного; но она сказала, что уверена, что что-нибудь найдет, и у нее есть немного денег. Я спросила ее, сколько ей лет — 17. «Как ваши родители могли позволить вам так уехать?» «О, нас так много, а я сильная». Затем они попросили меня рассказать им что-нибудь о коронации — и я поговорила с ними несколько минут. Они спросили меня, видела ли я много нигилистов — как будто это какой-то особый класс — и выглядела ли императрица нервной.

Мне также удалось немного поговорить со стюардессой, вернее, понять ее — я выяснила, что она замужем, у нее маленькие дети, и, по-видимому, не с кем их оставить, пока она в плавании.

Мне бы хотелось уметь рисовать, есть так много очаровательных маленьких кусочков пейзажа, которые я хотела бы привезти домой. Мы приближаемся к Або, и я должна остановиться. Сегодня ночью нас ждет качка на Балтике. В данный момент море как стекло, но капитан говорит, что при переходе в Стокгольм всегда есть движение. Я хотела бы плыть на лодке вечно. Долгие, долгие часы на палубе с этим мягким серым морем и небом, когда не с кем разговаривать и не нужно наряжаться, — это очаровательно. У меня есть книга, «Война и мир» Толстого, но я не очень-то продвигаюсь — я всё время на что-то смотрю.

8 часов.

Мы только что вернулись после прекрасного дня в Або (старой столице Финляндии). Подход был очень живописным, так как мы прошли некоторое расстояние вверх по узкой реке к городу, который находится не прямо на море. Наш вице-консул ждал на набережной с экипажем, и мы объехали всё вокруг. Сейчас это мертвый город — вся жизнь и интерес Финляндии поглощены Гельсингфорсом, но он интересен. Мы видели собор, общественные сады, а затем проехали некоторое расстояние вглубь страны, чтобы увидеть старейшую церковь в Финляндии — маленькое старое серое здание, которое выглядит на любой возраст. Местность очень красивая, всегда очаровательные виды на море, и несколько вилл, разбросанных вокруг, но совсем не так много, как в Гельсингфорсе. Кажется, люди иногда приезжают летом ради морского воздуха, купания и рыбалки, и иногда английские яхты останавливаются на день или два.

Мы вернулись около восьми, и я пишу сейчас перед ужином. Мы обнаружили, что лодка вся украшена зеленью, так как сегодня день Святого Иоанна, и нам говорят, что мы увидим огни, костры и факелы на всех маленьких островах, так как здесь всегда празднуют день Святого Иоанна зеленью и огнями. Мое следующее письмо будет из Стокгольма.

Г. Л. К.

Стокгольм, воскресенье, 24 июня 1883 г.

Ну что ж, дорогая, мы прибыли сегодня в 12 часов, и мне было очень жаль покидать лодку, мою хорошую большую каюту и добродушную стюардессу. Прошлая ночь была очаровательной. Мы сидели на палубе до 12:30. У. угостил нас всех шведским пуншем и пирожными. Стало определенно прохладнее — впервые я надела теплое длинное синее суконное пальто, в котором уезжала из Парижа, и было немного больше движения. Как бы тебя это позабавило — хотела бы я, чтобы ты была здесь. Палуба выглядит очень живописно — множество маленьких круглых столиков с группами по три-четыре человека, все что-то пьют, и большинство из них играет в карты. Между 11 и 12 часами наступает своего рода ночь или темнота, поэтому они принесли несколько ламп, которые выглядели странно и давали слабый, мерцающий свет. Мы иногда проходим так близко к островам, между несколькими, в узком канале, что кажется, будто пройти невозможно, но, очевидно, везде глубокая вода, и мы идем ровно, не сбавляя хода. Я в восторге, что мы решили ехать морем. Это снова самый новый опыт и такой контраст с нашим пребыванием в Москве — всё золото, блеск, цвета и придворные.

Мы как раз выбирались из маленьких каналов и островов и направлялись в открытое море, когда я спустилась вниз. Капитан пришел и посидел с нами немного, и рассказал, где мы находимся. Некоторые огни на маленьких островах выглядели так, будто они поднимались прямо из моря. Вода была серой, и скала серой — видишь только свет.

Мы не встречали много кораблей — несколько парусных лодок, когда покидали Або — но никаких пароходов или больших судов. Мы встали довольно рано, так как нам сказали, что вход в Стокгольм очень красив. Если плыть по воде, он поднимается прямо из моря, как Венеция. Было множество островов, но гораздо зеленее, чем у финского побережья, и скалы выше. Виллы повсюду, прямо у кромки воды и поднимаются вверх по холмам. Маленькие прогулочные лодки и яхты снуют по всей гавани. Поскольку был праздник Святого Иоанна, все крестьяне и сельские жители вышли на плоскодонках, переполненных женщинами и детьми, прямо к кромке воды — лодки были покрыты зелеными ветвями и листьями, женщины в костюмах — белая юбка, цветной лиф, вышитый золотом или серебром — серебряные украшения и большие булавки в волосах. Это действительно было похоже на сказку целых два часа до нашего прибытия.

Мы прибыли ровно в двенадцать и завтракали на борту. Река такая глубокая, что большие корабли заходят прямо в город. Американский фрегат «Ланкастер», который прибыл вчера вечером, стоит на якоре прямо перед отелем, под нашими окнами.

Мы очень тепло попрощались с нашим капитаном, который выразил огромное удовлетворение тем, что мы были на борту — надеялся, что мы остались довольны и порекомендуем его лодку кому-нибудь из наших друзей, кто захочет совершить такую же поездку. У. и Ричард были поражены дешевизной путешествия. Думаю, они подсчитали, что это около 50 франков с человека — всё включено. Мы были три ночи на борту и все наши приемы пищи, кроме дня в Гельсингфорсе.

Нас ждали на набережной разные люди — один из секретарей нашей миссии, управляющий отеля «Европа», один или два члена французской колонии здесь и месье Матиас, французский инженер, который здесь живет. Мы переправились в отель на пароме и нашли очаровательные номера с окнами и балконами на реку. Владелец с большой гордостью сообщил нам, что последним выдающимся иностранцем, занимавшим эти апартаменты, была мадам Сара Бернар.

Мы нашли кучу писем, немного распаковались — я была не прочь сменить свое синее сукно на что-то более легкое, так как тепло. Говорят, собирается дождь, и всё утро было пасмурно и серо. Месье Патенотр, французский посланник, прислал сообщение, что придет к нам около 2:30. Король здесь и примет У. Королева и принцессы в отъезде, так что мне делать нечего. Королевский дворец напротив — большое квадратное здание.

7 часов.

Патенотр и вся его миссия появились. Они принесли нам несколько иллюстрированных газет с коронацией, прокламацией (герольды в парчовых одеждах, в сопровождении трубачей) и балом. Говорят, «График» — лучшая, но у них ее не было, может быть, у вас есть за 10 июня. Мы ездили на прогулку с месье Матиасом, который будет нашим гидом здесь, так как он хорошо знает Стокгольм. Мы ездили в Королевский парк, который красив — прекрасные старые деревья и аллеи, и в обсерваторию, откуда обычно открывается прекрасный вид на Стокгольм и его окрестности — но было серо и туманно, даже немного шел дождь, так что мы мало что увидели.

Мы пообедаем здесь спокойно и пойдем после обеда в лагерь, где солдаты и крестьяне играют в игры, танцуют и поют в честь Святого Иоанна.

Река всё еще покрыта маленькими зелеными лодками, снующими во всех направлениях.

Г. Л. К.

Отель «Европа», Стокгольм, понедельник, 25 июня 1883 г.

Моя дорогая, это самое очаровательное место. Сегодня утром вышло солнце, и река и зеленые холмы просто прекрасны. Река очень оживленная, множество парусных лодок и обычных маленьких гребных лодок снуют во всех направлениях, и много жизни на набережных. Наша вчерашняя экспедиция не была очень успешной. Месье Матиас пришел к обеду рано, в 7 (почти все обедают в 6), и мы отправились в лагерь. Это была красивая поездка вдоль реки, и было бы хорошо, если бы было ясно, но был холодный, серый вечер, и начал накрапывать дождь еще до того, как мы вернулись домой. Мы видели много людей, наблюдающих — разные экипажи, и это, очевидно, то, что нужно делать — в хороший вечер люди выходят и гуляют в толпе, но так как был легкий туман и определенно грязно, мы просто смотрели из экипажа. Один из военных оркестров играл очень хорошо, своего рода быстрый марш, и люди танцевали с определенным энтузиазмом, но не было никаких особых шагов или национальных танцев, ничего такого, что сильно отличалось бы от того, что можно увидеть на французском празднике, когда люди танцуют на лужайке перед мэрией. Когда они все танцевали вокруг майского дерева, украшенного зеленью, это было красиво, с солдатами и женщинами из Даларны — были полицейские, но немного, и люди выглядели совершенно мирными и счастливыми, очевидно, получая огромное удовольствие. Было довольно много детей — маленькие крошки, которые, казалось, только начали ходить, присоединялись к кругу. Некоторые костюмы были красивыми. Женщины из Даларны выглядели хорошо — они носят высокую черную шапочку, которая очень эффектно смотрится на их светлых волосах, заплетенных в тяжелые косы и уложенных вокруг головы, как тюрбан; белый лиф, ярко окрашенный фартук, золотые или серебряные украшения и заколки для волос. Язык звучал жестко — больше не мягкая русская речь — и, увы! Боюсь, больше не будет долгих, прекрасных русских сумерек. Небо серое, облака низкие. Говорят, у нас будет период дождей.

Матиас говорит, что язык совсем не сложен для изучения, и его абсолютно необходимо знать, особенно для любого, кто здесь по каким-либо делам.

Мы вернулись домой около 10 и зашли навестить Болдуинов, у которых номера рядом с нами. Они тоже собирались в лагерь, но дождь их испугал. Мы сказали им, что они немного потеряли. Адмирал очарователен — был везде, всё видел и придерживается такого практичного американского взгляда на всё. Он был совсем не впечатлен всем великолепием Москвы — «Всё показуха (не очень хорошая) и пустота. Что там внутри?» Однако я сказала, что, по-моему, показуха была довольно хороша, насколько это возможно, и, конечно, ни одна другая страна в мире не могла бы предложить такое зрелище; на что он улыбаясь ответил, что я так долго была вдали от Америки, что забыла, как это бывает. Я стояла на своем и сказала, что, конечно, не весь интеллект, энергия, образование и деньги Америки не смогли бы создать такое зрелище. Что было так удивительно, так это контраст. Вся современная жизнь и роскошь, привитые к этому старому, полувосточному, полуварварскому миру. Думаю, я никогда больше не увижу ничего подобного обеду императора и императрицы в день коронации. Это выглядело в точности как какая-то старая средневековая картина, когда они сидели там в своих мантиях и коронах в той старой темной сводчатой комнате старого дворца. У нас была довольно оживленная дискуссия. Мне кажется, он всегда принимает противоположную сторону из принципа.

Сегодня утром мы были очень энергичны. Матиас пришел в 10 часов, и мы отправились осматривать достопримечательности. Мы перешли во дворец, который находится прямо напротив, и были там около часа. Там мало что можно увидеть, комнаты большие и высокие, всё очень просто обставлено. Те, что выходят на реку, очень веселые, со всей водной жизнью города, проходящей под окнами. Есть одна большая галерея «зеркал», довольно похожая на знаменитую в Версале, которая, как нам сказали, прекрасна, когда она освещена. Повсюду множество портретов, и они, конечно, интересны; также хороший фарфор, большие вазы. Мы, конечно, видели комнату Бернадота, оставленную в точности такой, какой она была, когда он там умер. Это была любопытная смесь французского и шведского, несколько французских газет и брошюр лежали на столах точно так же, как он их оставил, совершенно пожелтевшие от времени, и шрифт выцветает, также записные книжки и «законопроекты», аннотированные его почерком. Говорят, он никогда не знал ни слова по-шведски и всё же был так популярен. Над камином был его прекрасный портрет, красивый мужчина с прекрасной солдатской осанкой.

Мы нашли приятный открытый экипаж, ожидающий нас у дверей дворца, и поехали в Дроттнингхольм, одну из королевских резиденций на озере Меларен. Поездка была очаровательной, через красивую зеленую местность, и как только мы приблизились к озеру, виллы (обычно белые) были повсюду. Мы пересекли несколько маленьких рукавов озера, прежде чем прибыли в замок. Это огромное сооружение, и оно очень хорошо стоит в большом парке. Губернатор, прекрасный старый солдат (который напомнил мне маршала Мак-Магона), ждал нас с сыном и показал нам всё. Комнаты большие, светлые и чрезвычайно простые. Кажется, королевская семья очень любит это место. Там так много места, что они могут принимать столько гостей, сколько захотят, и все они живут на воде. Мы проехали через парк и увидели виллу губернатора, недалеко от дворца. Поскольку мы были на ногах с 10 часов, идея чая была не неприятной, поэтому мы посоветовались с нашим кучером (по крайней мере, Матиас, так как мы не могли говорить), и он сказал нам, что в парке есть хорошее маленькое кафе, на одном конце, далеко от замка, куда пускали публику, поэтому мы остановились там и выпили очень хорошую чашку чая. Было прохладно и зелено, и нам очень понравилось сидеть там с озером перед нами в сонной тишине летнего дня. Однако нам пришлось вернуться в Стокгольм, так как У. должен был нанести визит министру иностранных дел. Он прислал ему сообщение как раз когда мы собирались уезжать, что король примет его завтра в час дня. Он также должен посмотреть, может ли он где-нибудь одолжить шведскую большую ленту. Он отправил все свои награды обратно в Париж вместе с формой, совершенно забыв, что они могут понадобиться ему по дороге домой, а ему говорят, что они должны быть у него, что король очень придирчив к таким вещам и будет совсем не доволен, если он представится без своего ордена. Орден Патенотра не подходит, так как это не тот же самый орден.

Мы оставили У. экипаж и пошли домой пешком, останавливаясь и разглядывая все витрины магазинов. Не знаю, много ли там можно купить, но завтра утром мы идем в настоящий поход по магазинам. Матиас показал нам несколько странных старых улиц и домов и знаменитый магазин, где были всякие рыболовные снасти. Он очень хочет, чтобы мы поехали дальше в Норвегию, посмотрели Христианию и некоторые из знаменитых фьордов. Он говорит, что страна гораздо красивее любой части Швеции, и там гораздо больше «местного колорита». Как раз сезон для этого. Я бы очень хотела, но боюсь, У. не захочет. Он хочет вернуться домой и должен остаться на три или четыре дня в Копенгагене, где есть прекрасная коллекция медалей.

Сейчас я сижу у окна, ожидая, когда придет время одеваться к обеду в миссии. Река — это постоянное удовольствие, всегда что-то происходит. Большая лодка только что отчалила от американского военного корабля. Люди выглядят крепкими и сильными и подходят в отличном стиле с хорошим, длинным гребком. Они привлекают много внимания, потому что, как только лодка покинула корабль, собралась небольшая толпа и наблюдала за их продвижением.

А вот и У., который очень доволен своим визитом к министру — нашел его легким и умным, и очень интересующимся коронацией. Они пришлют ему плакетку и ленту от ювелиров, так что завтра он будет выглядеть совершенно подобающе. Аделаида очень расстроена, потому что у меня нет ни красивого платья, ни драгоценностей для сегодняшнего обеда. Это действительно не имеет ни малейшего значения, так как я единственная дама (Патенотр холостяк), а мы идем в сады после этого. Я надену синее с белым полосатое шелковое платье Деланнуа, полудлинное, и возьму шляпу в руки, так как она должна быть на мне для нашей прогулки.

12 часов.

Мы только что вернулись с обеда, который был приятным и очень хорошим, только трое: Матиас, Патенотр и один из его секретарей, месье де Бонди. Дом большой, приятный и выглядит очень красиво, так как министр был и в Китае, и в Персии и привез оттуда прекрасные вещи, ковры, тентуры и всякие диковинки. Он, очевидно, не нашел Пекин очень приятным или здоровым местом жительства, говорит, что холод там просто ужасный. Ему нравится Стокгольм, говорит, что шведы — приятные, добрые люди, ведут простую жизнь и делают всё возможное, чтобы сделать жизнь дипломатического корпуса приятной. Больших состояний мало — очень мало жизни и мало частных приемов. Двор дает несколько балов и обедов каждый год.

Около 8:30 мы отправились в сады и ресторан Хазельбах, где летом собирается весь стокгольмский бомонд, но сезон закончился, и людей там было немного — из общества; людей было полно. Сады большие, хорошо освещенные, играл очень хороший оркестр, и все гуляли по широким аллеям или сидели за маленькими столиками с чаем и пуншем. Мы просидели там около часа. Патенотр указывал нам на разных знаменитостей, но сказал, что знает немногих людей.

Сейчас мы обсуждаем маршруты с картами и книгами. Мы отправимся в Копенгаген завтра вечером через Мальме и должны утром послать заказать наши спальные места. Это долгий путь. Мы уезжаем отсюда в 8:30 и не доберемся до Копенгагена до 4:30 следующего дня.

Вторник, 26 июня.

Сегодня утром снова прекрасно. Мы с Ричардом и Матиасом бродили по улицам, делая покупки. Покупать особо нечего — норвежские ножи с резными деревянными ручками в кожаном футляре, скандинавские амулеты, пряжки и броши грубой работы, но довольно красивые и любопытные формы — меха, конечно, тоже, но нам больше не нужно. Меня соблазнил большой белый чучело медведя. Я подумала, что он будет так хорошо смотреться в холле в деревне; но, конечно, единственная причина иметь медведя в доме — это когда ты сам его застрелил, а это было невозможно на улицах Стокгольма в июне. День божественный — небо синее, вода танцует. Весь облик места гораздо веселее, чем всё, что мы видели в России. Люди не выглядят печальными или озабоченными; всегда есть зеваки, висящие над мостами и обменивающиеся шутками или замечаниями с лодочниками.

Мы с Ричардом завтракали тет-а-тет, так как У. ушел на свою королевскую аудиенцию. Его плакетка и большая лента пришли вовремя от ювелира, так что он был совершенно подобающим. Я пойду позабочусь о сундуках, и как только У. вернется, мы снова отправимся на последний осмотр достопримечательностей, музей, церкви и т. д. Мы обедаем в 6 и уезжаем в 8 из отеля. Ричард решил подождать еще день и поехать посмотреть водопады Упсалы, которые очень стоит увидеть. Матиас поедет с ним, и он присоединится к нам в Копенгагене в четверг. Болдуины только что зашли попрощаться. Они тоже уезжают завтра.

Я закончу, так как у меня есть свободный час до обеда. Я оставила джентльменов в музее, так как чувствовала себя не очень хорошо и решила, что лучше немного отдохнуть перед сегодняшним вечером. У. вернулся немного после двух, очень довольный часом, проведенным с королем. Он говорит, что это высокий, красивый мужчина, очень умный и осведомленный во всем. Он принял его совершенно неофициально в своем рабочем кабинете, который, по его словам, был также кабинетом Бернадота. На стенах висел его хороший портрет. Он живо интересовался коронацией, хотя уже слышал о ней все от своего сына, но ему не терпелось узнать впечатления У. Он сказал, что лично он никогда особо не беспокоился о заговоре нигилистов в то время. Он не думал, что они выберут этот случай. Он очень интересовался всем французским: литературой, политикой, театрами, и спросил У., собирается ли тот вернуться в Петербург в качестве посла. Он также спросил его, бывал ли он когда-нибудь в Америке, так как полагал, что он женат на американке, и был очень удивлен, услышав, что тот никогда не пересекал «большую лужу». Он также рассказал ему то же самое, что говорили мне некоторые шведские дипломаты: что все его лучшие молодые люди уезжают в Америку. Они получают там такие высокие зарплаты и так хорошо устраиваются, что все покидают Швецию. Помню, Сэндфорд много лет назад в Париже говорил нам, что все рабочие на его апельсиновых плантациях во Флориде — шведы.

М. Уильям Уоддингтон. С фотографии, защищенной авторским правом, работы Рассела и сына.

У. едва успел переодеться из парадного костюма и отправить обратно свой орден, как появился Матиас, и мы отправились на последнюю прогулку. Сначала в Церковь рыцарей, где похоронены все шведские короли, затем вверх и вниз по старым улицам, где стоят любопытные старинные дома, и закончили в музее. Я пробыла там всего полчаса, посмотрела некоторые картины и сувениры Карла IX, а затем вернулась домой, оставив остальных.

Теперь мы закончили упаковывать вещи, я в дорожном платье и сижу спокойно у окна с книгой — «Войной и миром» Толстого, но продвигаюсь не очень быстро — я все время выглядываю наружу. Только что вошла большая паровая яхта — прошла прямо вверх по реке вдоль «Ланкастера». Около двадцати маленьких лодок немедленно отправились навстречу, подойдя вплотную к яхте, и они спустили паровой катер, который подошел к пристани минут за пять.

Патенотр и его секретарь зашли попрощаться и сказать, что все распоряжения на этот вечер отданы и мы получим наши спальные места. Интересно, видели ли вы Понтекулана. Он сказал, что сразу пойдет искать вас. Он приберег для вас все, что слышал об американцах, их сюртуках и серых брюках (в то время как все остальные были покрыты золотым шитьем и орденами), и надеется хорошенько над вами подшутить.

Мое следующее письмо будет из Копенгагена, затем Гамбург и домой. Джентльмены вернулись — музей показался им очень интересным, и через несколько минут мы будем обедать, так что на этом нужно закончить, и письмо уйдет отсюда с вечерним курьером.

Г. Л. К.

Копенгаген, среда, 27 июня 1883 г.

Мы прибыли сегодня в час дня, дорогая, совсем не уставшие, так как путешествие было легким. У нас был отличный вагон, большой спальный вагон, кровать с каждой стороны и хороший туалет. Мы отправились точно в 8:30, проезжали довольно красивые места, ничего очень живописного, но общее впечатление зелени. В 10:30 мы где-то остановились, выпили чаю, и пришел человек, чтобы приготовить постели. Я спала довольно хорошо. Мы сели на пароход в Мальмё, позавтракали на борту и наслаждались переправой. Море было прекрасным, и было множество лодок всех видов. Около получаса стоял густой туман, что было очень неприятно, так как мы знали, сколько лодок вокруг нас, и как только наш собственный свисток смолкал, мы слышали много других, неприятно близко. Однако он рассеялся, когда мы приблизились к Копенгагену.

Подход к городу хороший, но далеко не такой красивый, как к Стокгольму. Здесь нет островов, и местность вокруг очень плоская. Множество лодок всех видов делали вид очень красивым. Мы нашли М. де Кергорле, поверенного в делах, который ждал нас на пристани с экипажем, и сразу поехали в отель. Нам нужно было немного времени, чтобы переодеться, прочитать письма (мы нашли их множество, два от вас), которые, можете себе представить, я была рада получить. Я так рада, что мальчик здоров — я начинаю очень скучать по нему теперь, когда мы повернули домой. М. де Кергорле сказал, что вернется в 4 часа и покатает нас. У. тоже нашел различные письма и бумаги. Мы снова отправились в путь в 4 часа и совершили прекрасную поездку в «Олений парк» на некоторое расстояние вдоль моря, с множеством вилл, казино, кафе с музыкой по пути. Было несколько очень красивых экипажей, офицеры верхом и всевозможные прогулочные лодки, большие и маленькие, на море. Как раз когда мы покидали море и сворачивали в лес, мы встретили большой брейк, в котором принц-регент правил сам, со своей семьей. Экипаж был полон детей. Он, конечно, узнал Кергорле, затем У. — впрочем, они все в деревне. У нас не будет никаких визитов или аудиенций. Мне немного жаль, что я не увижу принца. Он был в Париже и обедал с нами в год выставки, когда У. был на набережной Орсе, и я нашла его очень симпатичным и очень красивым.

Было так приятно ехать через Олений парк. Мы пили чай в одном из казино, стоящем высоко над морем, с великолепным видом. Мы спокойно пообедали в отеле за маленьким столиком в обеденном зале. Мы видели там обедающих генерала Аппера и его семью. Они приехали в Копенгаген навестить сына, который здесь военный атташе (мадам Аппер — датчанка), также Гарри Уайтхауса, который сказал, что они в деревне, но недалеко, и обязательно приедут повидаться с нами. Я написала несколько записок после обеда, и У. тоже отправил одну, чтобы ее передали рано утром хранителю медалей в музее. Отель очень комфортабельный, у нас огромный салон с окнами на фасад и хорошие спальни. Аделаида подружилась с горничной Апперов и рада, что у нее есть соотечественница, с которой можно ходить по городу. Меня прервали, так как У. предложил нам выйти и немного прогуляться по улицам, пока он курит сигару. Город гораздо менее веселый, чем Стокгольм. Все дома построены из серого камня, высокие и узкие, довольно похожие на Нью-Йорк. На улицах и в трамваях, которых, кажется, много, довольно много людей.

Четверг, 28 июня.

Снова прекрасный день, и в 10 часов мы с У. отправились в путь. Я взяла Аделаиду, так как знала, что У. сразу поглотит медали, а мне не хотелось возвращаться домой одной. Нас принял с большой любезностью директор. Как я и предполагала, хранитель медалей сразу увел У., а какой-то его помощник был назначен показать мне Исторический музей, который действительно очень интересен: костюмы и интерьерные группы фигур со всего мира. Говорят, это очень точно, но какая же это была работа. Мы осмотрели его очень хорошо и довольно быстро, так как это был не публичный день, и молодой человек показывал нам только то, что стоило увидеть. Мы пошли домой пешком. Это было недалеко, и он объяснил нам дорогу. Мне действительно была нужна прогулка. Город определенно мрачный, даже при ярком солнечном свете, и мог бы быть любым северным городом.

Я завтракала одна за маленьким столиком в обеденном зале, и большой зал был почти в моем распоряжении — двое джентльменов завтракали в одном конце. Почти сразу после того, как я поднялась наверх, у меня были визиты. Сначала появился Ричард, очень довольный своей экскурсией, сказал, что было бы жаль не увидеть водопады, будучи так близко; затем пришли полковник Уикхэм Хоффман и Уайтхаус. Хоффман очень интересовался коронацией, так как пять лет был секретарем в России и знал всех людей. Они с миссис Хоффман на лето в Эльсиноре и очень хотят, чтобы мы приехали пообедать и остаться на ночь, но боюсь, мы не сможем. У. нужно все свое время здесь для монет, а чтобы действительно осмотреть это место, понадобился бы целый день. Кергорле приехал с экипажем в три часа, и мы с ним и Ричардом снова отправились на ту же прогулку. Кажется, весь Копенгаген делает это каждый день после обеда. Море выглядело очаровательно, и мне кажется, лодок было больше, чем вчера — несколько больших пароходов, говорят, английских — и такое количество прогулочных лодок. Мы проехали немного дальше в лес, так как у нас было больше времени. Там действительно очень красиво — пили чай в другом казино с тем же видом на море. Мы встречали различные частные экипажи с хорошими лошадьми, некоторое количество брейков, полных нянь и детей; и несколько довольно щеголеватых офицеров на хороших лошадях. Мы больше не встречали королевский брейк. Кажется, они все (большая семейная компания) находятся в одном из своих замков недалеко от Копенгагена и очень часто приезжают в город. Кергорле, кажется, нравится Копенгаген — не климат, он говорит, что здесь холодно и туманно, бывают дни, когда совсем не видишь солнца. На меня это производит довольно мрачное впечатление. Если бы я жила здесь, я бы тоже хотела каждый день ездить в Олений парк, что, возможно, было бы не очень удобно для домашних дел.

Улицы на удивление банальны — интересно, почему? Конечно, никто не ожидал найти здесь колорит и полувосточный вид Москвы или веселую атмосферу «морских купаний», как в Стокгольме, но я разочарована. Мы думаем о датчанах как о потомках викингов, героях, огромных людях с длинными конечностями и светлыми волосами. Помнишь стихотворение, от которого мы были без ума в дни нашей юности: «Датскому королю принесли весть, что любовь его сердца умирает»? Я вижу миссис Лоуренс, сидящую за столом и читающую его своим полным, богатым голосом. Я сейчас не помню, кто его написал, но уверена, что ты вспомнишь — а Копенгаген выглядит на удивление непоэтично и современно. Мы нашли У. на балконе, когда вернулись, с его бумагами и сигарой, достаточно уставшего после долгого рабочего дня в музее, чтобы оценить спокойный час. Весь день было тепло, и сейчас тоже. Мы почувствовали разницу, как только свернули на улицы, и у нас нет реки под окнами, как в Стокгольме, и постоянного ветерка.

4 часа.

Мы с Ричардом только что вернулись из экспедиции в Тиволи — большой сад здесь. Мы спокойно пообедали дома, и я пыталась уговорить У. пойти с нами в сад, но он категорически отказался, так что мы оставили его беседующим и курящим с генералом Аппером, а сами вдвоем отправились в фиакре. Мы были довольно довольны собой и тем, как мы справлялись в чужом месте и с чужим языком. Мы даже разобрались с клубникой со сливками — «med» и чем-то еще, я сейчас забыла. Не знаю, что было клубникой, а что сливками, но мы их получили, и «med» явно было тем или другим. Сад очень красивый, очень хорошо устроен, с любыми видами развлечений. Мы сидели и слушали оркестр (очень хороший, военный), пока ели «med» и «——», а затем зашли в один или два маленьких театра и концертных зала. Все это тоже было современным, могло быть в Париже или Лондоне. Мы видели одного или двух наших дипломатических друзей, развлекающихся в одном из театров, где были «живые картины», очень хорошо сделанные. Думаю, они были «холостяками» — розовые шляпки с цветами, которые были рядом с ними, не произвели на меня впечатления семейных дам.

Мы довольно приятно провели вечер, слоняясь вокруг. Гадалка, довольно хорошенькая девушка, явно хотела погадать нам — это мы поняли по знакам и картам, которые она разложила перед собой, но мы не думали, что нашего знания датского языка достаточно, чтобы понять все, что она расскажет нам о блестящем будущем. С Ричардом приятно ходить куда-либо. Ему нравится все видеть и обо всем знать, и он, безусловно, преуспевает в том, чтобы каким-то любопытным образом получать всю информацию, которую хочет. У. корпел над своими записями, когда мы вернулись. Мы рассказали ему обо всех наших впечатлениях, а затем немного поговорили о завтрашнем дне.

Пятница, 29 июня.

Весь день было ужасно жарко. Я все утро просидела дома. У. и Ричард рано ушли в музей. У меня был визит Кергорле. У него интересное лицо, он вдовец, бедняга, с четырьмя детьми, одному мальчику два с половиной года. Говорят, он так предан детям. Я сказала ему, что хотела бы их увидеть, и он пришлет их — во всяком случае, мы увидим их завтра вечером, так как обедаем в миссии. Ричард вернулся к завтраку. Он сказал, что в музее было достаточно прохладно, и мы отправились в галерею Торвальдсена. Конечно, некоторые статуи и барельефы очень хороши, но они огромны, почти больше человеческого роста. Мы пошли дальше в церковь Фрауэнкирхе, чтобы увидеть его статуи 12 апостолов, которые там находятся. Они были странно знакомы. Должно быть, мы видели их гипсовые копии дома. И святого Петра, и святого Иоанна я знала довольно хорошо, и они мне не очень понравились. Пока мы слонялись по церкви, швейцар сказал нам, что сейчас состоится свадьба, возможно, нам будет интересно посмотреть, поэтому мы зашли в один из боковых нефов и увидели кортеж. Невеста была в обычной белой фате, кажется, у нее был зеленый венок (возможно, это был мирт, как у немецких невест), мужчина был в форме. Что было действительно интересно, так это одежда двух пасторов. Они были в черных сюртуках с белыми жабо, точно так же, как во времена Лютера. Это немного примирило меня с этим очень неинтересным городом.

Было все еще очень тепло, но мы немного походили по магазинам, купили фотографии и одну-две безделушки. Ричард уезжает сегодня вечером в 7:30, и мы пообедаем рано вместе с ним. Он должен остановиться на день или два у Мэри в Майнингене, забрать свою мать, которая там, и привезти ее обратно во Францию. Мэри хотела, чтобы мы приехали, и я жалею, что мы не смогли это устроить. Было бы приятно побыть там всем вместе, и им было бы интересно услышать все наши впечатления, пока они были такими свежими, особенно Чарльзу, который ведет очень тихую жизнь с тех пор, как случился его несчастный случай на набережной Орсе. Удивительно, как последнее увиденное остается в памяти. Москва и это великолепное зрелище уже немного тускнеют, и я вижу Стокгольм, зеленые острова и танцующую реку.

Суббота, 30 июня.

Все еще ужасно жарко — ни дуновения ветерка. Я устроила сквозняк, насколько могла, открыв дверь в коридор. Это не очень удобно, так как мы находимся прямо у начала большой лестницы, но я поставила кресло с высокой спинкой между собой и проходящими мимо. Вчера вечером до 11 часов было действительно очень тепло. Мы обедали внизу с Ричардом и очень жалели, что он уезжает. Затем мы пошли к миссис Болдуин (адмирал уехал на два дня), чтобы спросить, не хочет ли она поехать с нами. Мы совершили обычную прогулку, единственным разнообразием было место для чаепития — мы каждый раз выбираем новое. Управляющий отеля объясняет кучеру, куда ехать, и он выбирает очень хорошо. Было чудесно ехать, и так прохладно на вершине утеса, что мы немного погуляли после чая. Здесь всегда длинный, ясный вечер, не как в России, но все же очень приятный и красивый, такой мягкий свет над всем. Как только мы свернули от моря обратно в город, мы почувствовали разницу, но долгая поездка нас охладила. Я попросила подать мне завтрак наверх в салон. Я действительно не могу одеваться и сидеть в этой жаркой комнате в такую погоду. У. в музее, но вернется в 4 часа с директором, который должен показать нам некоторые сокровища города. Я довольно хорошо продвигаюсь здесь с «Войной и миром», так как меня не отвлекают все время, как в Стокгольме. Думаю, тебе бы понравилось, русская сторона великой кампании Наполеона так интересна, а также картины московского общества того времени, которые, говорят, очень хорошо сделаны.

У. пришел около 4 часов, не очень разгоряченный, так как говорит, что в залах музея прохладно, с такими толстыми стенами, и пока мы ждали господина Варсое, директора, мистер Вивиан, английский посланник, нанес нам визит. Он очень хочет, чтобы мы приехали и навестили их в Эльсиноре, говорит, что это очень интересно (все воспоминания о Гамлете). Я бы очень хотела, но У. считает, что мы должны вернуться домой. Вивиан мне очень понравился. Он говорил очень легко обо всем — он собирается обедать с нами у Кергорле, говорит, что все коллеги очень хотят услышать о коронации. М. Варсое появился около 4:30, и мы сразу поехали в Розенборг, старый замок, где есть прекрасная коллекция всякой всячины. Кое-что из датского фарфора было прелестно, также некоторые прекрасные гобелены. Они с большой гордостью показали нам свой клад, драгоценности, золотые и серебряные сервизы, но, честно говоря, после Москвы и того количества золота, серебра, эмали, корон и драгоценностей всех видов, которые мы видели, остальные не произвели никакого эффекта, хотя, конечно, были красивые камни, рубины. Что мне действительно понравилось, так это 4 льва (лежащих) из массивного серебра, которые всегда ставят по обе стороны трона, когда происходит большая церемония при дворе. Должно быть, они выглядят великолепно.

Мы снова пошли в церковь Фрауэнкирхе, так как У. ее не видел, и во второй раз апостолы мне понравились больше, немного больше. Думаю, было слишком жарко, и я была слишком уставшей, когда была там раньше. Мы поехали к старому мосту, который был любопытен, и на какую-то старую улицу, куда я никогда не заходила. Трамваи меня раздражают, они такие ужасно цивилизованные и современные, однако они были переполнены, так что, очевидно, датчане не разделяют моего мнения.

Наш обед у Кергорле был очень приятным и роскошным. Аделаида снова была ужасно расстроена моим нарядом, и она права, это действительно уличное платье, а в этот раз там было несколько дам. Не знаю, почему я не оставила одно вечернее платье. Было довольно глупо отправлять все обратно. Однако я извинилась перед дамами и сказала, что я «en touriste». Все они были очень элегантны, хотя уже все обосновались в деревне и уехали около 10 часов последним поездом. Дети Кергорле пришли перед обедом. Старшей девочке 10 лет, а малышу два с половиной года. Было так жалко видеть их в белых платьях с черными поясами и думать, по ком траур. Обед был очень веселым. У нас были граф и графиня Толль (он здесь русский посланник, брат графини Пален), Марокетти (итальянский посланник) и его жена (француженка, урожденная Грандваль), Вивиан (она не пришла, была в деревне и довольно измучена сильной жарой), генерал и мадам Аппер и два секретаря. Граф Толль очень хотел услышать все о Москве и о том, что мы думаем о великом зрелище (он довольно хорошо говорит по-английски). Я сказала ему, что мы в восторге и что одной из главных фигур был граф Пален в своем бархатном сюртуке и с белым жезлом с большим сапфиром наверху. Он, безусловно, приложил массу усилий и очень хорошо выглядел в своей роли. Кажется, им всем довольно нравится Копенгаген, за исключением климата, который кажется очень тяжелым. Графиня Толль была в белом с красивым жемчугом. Я чувствовала себя скорее как пансионерка в своем простом маленьком платье — глупо, к тому же; я должна была знать лучше.

Мы вернулись домой довольно рано, так что я еще могу немного почитать Толстого перед сном. Аделаида немедленно поинтересовалась, во что были одеты другие дамы, и была очень расстроена. «C'était Madame l'Ambassadrice qui était le plus mal» — «о! это да, и намного». Полагаю, это бросает тень на горничную, когда хозяйка не на высоте.

Воскресенье, 1 июля.

Все еще ужасно жарко. Я не выходила все утро, хотя они прислали уведомление о службах в английской церкви. Мы уезжаем завтра вечером в Гамбург. У. говорит, что еще два дня медалей дадут ему все, что он хочет. После завтрака я пошла навестить миссис Болдуин, которую застала задыхающейся, сидящей с открытыми дверями и окнами; также мадам Аппер, которая выглядела совершенно прохладной и довольной, как и две ее дочери, хорошенькие девушки; однако они сказали, что не чувствуют прохлады. Когда я вернулась в наши комнаты, я нашла несколько визитных карточек, а затем появилась миссис Хоффман. Она была очень мила и дружелюбна, передала кучу приветствий вам и Анне и хотела бы, чтобы Анна приехала и погостила у нее в Эльсиноре. Ей очень нравится Копенгаген, говорит, что люди дружелюбны и гостеприимны и приглашают дипломатов; также что некоторые загородные места очень хороши, совсем в английском стиле. Она очень просила меня поехать с ней в Эльсинор сегодня после обеда, я могла бы вернуться завтра вовремя к ночному поезду, но я не смогла. У. все еще был в музее и был бы в ужасном состоянии, если бы пришел домой и не нашел меня, а только записку, что я уехала в Эльсинор. Пока она была еще здесь, появился молодой Мольтке, наш попутчик из Гельсингфорса в Стокгольм. Он надеется, что его отправят в Париж или Лондон. Я сказала ему, что если это будет Париж, он должен нас найти. Он очень приятный молодой человек, очень красивый, высокий и светлый.

У нас была наша обычная поездка. Мы пообедали в 5 часов и выехали немного раньше. Если возможно, людей было больше, чем мы когда-либо видели раньше, так как было воскресенье и праздник. Весь Копенгаген, от знати до простолюдинов, направлялся в Олений парк. Поток экипажей всех видов, некоторые крестьянские телеги с соломой на дне, наполненные женщинами и детьми, все в хорошем настроении. Офицеров верхом было меньше, и больших лодок на море тоже, но бесконечное количество маленьких прогулочных яхт. Когда мы возвращались, это было действительно красивое зрелище: все кафе, казино и т. д. ярко освещены, все виллы тоже, люди сидят на верандах, кто-то играет в карты, кто-то за чайными столами, кто-то гуляет по садам, мы видели светлые платья, мелькающие в кустарниках; оживление, смех, голоса, музыка повсюду. Мы остановились, как обычно, на чай в одном из высоких казино — море синее и спокойное у наших ног на некотором расстоянии внизу, а вся летняя жизнь Копенгагена на открытом воздухе позади, в лесах и на холмах. Было восхитительно ехать обратно, и даже улицы были красивы сегодня вечером, так много людей, и прохладный воздух — такое облегчение после ужасной жары дня. Мы решили отправиться завтра вечером в 8:30.

Я пыталась почерпнуть какую-то информацию из датской газеты сегодня после обеда. Полковник Хоффман сказал мне, что если знаешь английский или немецкий, можно довольно хорошо читать по-датски, приложив немного усилий, но не могу сказать, что это был мой опыт. Это мог быть и иврит, судя по тому, что я поняла. Полагаю, я недостаточно долго этим занималась. Это не звучит легко, когда слышишь язык, на котором говорят вокруг, довольно резкий. Я освоила немного шведского (чтобы понимать его) гораздо легче.

Г. Л. К.

Копенгаген, понедельник, 2 июля 1883 г.

Жара сегодня просто ужасная — думаю, самый худший день, что у нас был. Я встала рано, так как в салоне прохладнее, чем в спальне, больше дверей и окон. У. ушел к своим медалям до 5 часов, а мы уезжаем сегодня вечером в Гамбург. Чемоданы собраны (почти в последний раз), так как мы останемся только на одну ночь в Гамбурге и прибудем в Париж в четверг утром. У меня был приятный визит Кергорле. Он не может приехать на вокзал проводить нас, так как обедает с королем в деревне, но пришлет своего канцлера, чтобы тот позаботился о местах, багаже и т. д. Мы много говорили о его детях. Он чувствует такую ответственность, и мужчине тяжело иметь такую маленькую семью, о которой нужно заботиться. Он сказал, что их мать была так предана им — кажется жестоким, что она не могла остаться с ними немного дольше.

Я завтракала внизу, немного поговорила с Апперами, а затем пошла в читальный зал на некоторое время, чтобы узнать, нет ли новостей. Граф де Шамбор очень болен, говорят, умирает. Интересно, изменит ли что-нибудь его смерть теперь — полагаю, нет. Он практически все эти годы был лишь воспоминанием, так как никогда не приезжал во Францию, и лишь немногие, очень немногие верные ему люди держались за него в изгнании. Должна сказать, я всегда скорее восхищалась им. Согласно своим убеждениям (ограниченным, признаю), он был абсолютно последователен.

У меня был еще один визит полковника Хоффмана, который пришел узнать, действительно ли мы уезжаем сегодня вечером. У нас есть депеша от Ричарда, в которой говорится, что у нас будет много трудностей с тем, чтобы попасть в какой-нибудь отель в Гамбурге — город очень переполнен. Там проходят скачки, а также какой-то научный конгресс — однако владелец этого отеля говорит, что все в порядке, они придержат для нас комнаты. У. пришел в 5 часов, проработав непрерывно с 9:30 утра. Он сердечно попрощался с различными хранителями и директорами, но думает, что они были не прочь увидеть, как он уезжает и возвращается к своей спокойной жизни, два или три часа в день в кабинете вместо 6 или 7.

Мое следующее письмо будет из Гамбурга — а после этого я расскажу все, что видела и делала, что будет гораздо легче, чем писать.

Railway Station, Kiel, 7 A.M.,

Tuesday, July 3d.

У нас здесь есть два часа ожидания, так что я набросаю вам пару строк, это поможет скоротать время. Мы выехали вчера очень рано. Некоторые молодые люди из миссии ждали на вокзале со слугой, чтобы помочь нам с багажом. Это действительно было не нужно, так как у нас всего два чемодана, а портье отеля очень услужлив и энергичен. Было очень тепло даже в тот час, и купе было душным, много пассажиров. Мы добрались до Корсёра около 11. Лодка была прямо напротив вокзала, и мы сразу поднялись на борт. Была некоторая задержка с погрузкой багажа, поэтому мы спокойно сидели на палубе, пили чай и остывали. Каюта показалась такой жаркой, когда я спустилась оставить свои вещи, что я не могла решиться там устроиться, тем более что переправа (через Бельт) была короткой, около 5 часов. Капитан сказал, что мы должны прибыть в Киль между 4 и 5 часами. Мы оставались на палубе почти до часу ночи. Была чудесная ночь, море совершенно спокойное, но хороший ветерок, как только мы вышли, который значительно посвежел, когда мы отошли от берега.

Я спустилась около часа, но поспать не удалось, и я была вполне готова подняться на палубу, когда меня позвали в 4:30 и сказали, что мы приближаемся к Килю. Почти все пассажиры были на палубе. Подход к городу не особенно интересен. Я слышала, как два джентльмена обсуждали нас по-английски. Они видели, что все наши чемоданы помечены «Уоддингтон, Коронация», навели справки у капитана, который заверил их, что У. — французский посол. Они подумали, что он, должно быть, ошибается. «Этот человек — англичанин, он сейчас говорит по-английски с дамой, я слышал, как они всегда говорят по-английски. Они, конечно, не французы». Они кружили вокруг нас, а потом выглядели довольно озадаченными, потому что Аделаида подошла спросить меня о чем-то, а затем мы с У. закончили наш разговор по-французски. Мы говорим иногда по-французски, иногда по-английски, это зависит от нашего окружения.

Гавань прекрасна, когда подходишь к ней. Как тяжело датчанам было отдать ее, и как они, должно быть, ненавидят немцев. Мы вышли около 5:30. Город был еще погружен в сон. Мы немного погуляли, и было любопытное ощущение — ходить по городу, который казался мертвым. Мы позавтракали на вокзале и снова вышли. Тогда (в 7 часов) город был уже довольно оживленным, рабочие двигались туда-сюда. Мы отправимся примерно через четверть часа, и нам ехать около двух с половиной часов до Гамбурга. Долгое ожидание здесь было утомительным, почти три часа. Движение на воде и на пристанях было забавным, но на самом деле до 7 часов ни одна душа не шевелилась, по крайней мере в этом квартале, и поезда не приходили и не уходили.

Г. Л. К.

Гамбург, вторник, 3 июля 1883 г.

Никакими словами не описать, дорогая, как нам некомфортно, жарко и как мы раздражены. Мы прибыли в 11 часов после очень жаркого, пыльного путешествия. Город переполнен, даже в этом отеле, где для нас придержали комнаты (и такие противные маленькие комнаты: небольшой салон, правда, выходящий на улицу, так что мы можем видеть все, что происходит, и две крошечные спальни с одной стороны), мы не можем получить наши чемоданы, ни, по-видимому, наш завтрак. Персонал отеля совершенно обезумел. Там скачки (с каким-то немецким принцем, который либо председательствует, либо участвует в скачках, я не могу понять), «садоводческая выставка, ярмарка скота (и годовщина чего-то еще)».

Мы сказали, что возьмем экипаж сегодня после обеда и проедем по городу, но с таким же успехом могли бы попросить воздушный шар — ничего не было до 7 часов. Я думаю, каждый экипаж в Гамбурге был занят — множество всяких экипажей и больших омнибусов проезжают под окнами, наполненные женщинами в легких платьях, и вообще все выглядит празднично. Они надеются дать нам один к тому времени.

Мы позавтракали — обеденный зал большой, довольно прохладный и пустой (так как было поздно, все уже позавтракали и разлетелись). Они принесли нам «Фигаро». Граф де Шамбор умер, и граф де Пари отправляется на похороны. Как только мы снова поднялись наверх, пришел человек из отеля и спросил, примет ли мадам посол Франции мадам посла Франции. Мы были довольно озадачены, но сказали, конечно, мы примем любого, кто придет, и вошли М. и мадам де Курсель, наш консул здесь М. де Пина, М. де Санси, военный атташе в Берлине. Мы были рады их видеть. Курсели наносили визит герцогу Саганскому в его великолепном поместье и, будучи недалеко от Гамбурга, приехали посмотреть город. Они собирались на скачки с М. де Пина и хотели, чтобы мы поехали, но мы не захотели (да и, право, не знаю, как бы мы поехали, так как у них был маленький экипаж, который вмещал только их, а у нас не было никакого). М. де Пина пригласил нас обедать с Курселями в 8:30, и мы были очень рады это сделать, так как перспектива обеда в большом обеденном зале с толпой голодных людей, вернувшихся с различных празднеств, была не заманчива. Пина сказал нам, что раз мы не можем достать экипаж, нам лучше взять один из маленьких пароходов, которые курсируют по внутренней гавани, и совершить часовую прогулку. Он был уверен, что мы найдем это красивым и интересным. Это, безусловно, будет прохладнее, чем сидеть в этом душном маленьком салоне.

На улицах сейчас нечего смотреть, так как все население за городом, и грохот экипажей на мгновение стих. У. лежит в кресле с сигарой, в одних рубашках, стонет от жары; и должно быть очень жарко, чтобы довести его до такого состояния. У меня есть теория, что никто из Уоддингтонов не знает, что такое жара. Никакими словами не описать, что я чувствую. Конечно, красивые перья делают красивых птиц, и я думаю, никто не узнал бы ту расшитую золотом, украшенную драгоценностями пару, которая ехала в купе Орсе на гала-обед во дворце.

11 часов.

Мы только что вернулись с обеда у консула, и так как в салоне с открытыми окнами прохладнее, чем в моей комнате, я закончу свое письмо сегодня вечером. Мы отправляемся завтра утром в 9 часов в Кельн и Париж. Теперь, когда мы так близко, я очень скучаю по мальчику и по своему собственному дому. Постоянные переезды и жизнь в отелях последние две недели были утомительными. У меня не осталось ничего, что можно сказать кому-либо — я описывала коронацию столько раз, что это стало почти механическим — слова приходят сами собой — ровный поток, как бумага, которая сходит с телеграфных лент. Думаю, я никогда не подошла бы на роль постоянного посла, если шесть недель приемов измотали меня физически и морально. Как обычно, однако, последние впечатления — самые сильные. Я уже немного забыла Москву и вижу путешествие из Петербурга в Стокгольм яснее, чем что-либо другое. Я жалею теперь, что не вела регулярный дневник. Почти все джентльмены вели, и это не составило бы труда, если бы я решилась на это и писала регулярно, но, к сожалению, мой письменный стол в Мезон Клейн стоял у двора, и как только я устраивалась, под окном немедленно начинали происходить всякие интересные вещи, а чернила были плохими и густыми, и я перепачкала ими все пальцы и даже волосы — я так ненавижу писать.

Мы сидели весь день в помещении до 6 часов, когда поднялся небольшой ветерок, и мы спустились всего на несколько ступенек к пристани, от которой отходят маленькие пароходы. Это около часа, тур вокруг озера или внутренней гавани — совершенно очаровательно — все берега покрыты красивыми домами и виллами, с лужайками и садами, полными цветов, спускающимися к самой воде. Никто бы никогда не мечтал найти что-то столь красивое и столь «деревенское» в этом очень деловом месте. У многих вилл были милые маленькие причалы и пирсы, которые уходили довольно далеко в воду, и красивые лодки и лодочные сараи. Казалось невероятным найти все это так близко к жаркому, переполненному отелю, где мы были весь день. Лодка была совсем полна — в основном деловые люди, возвращающиеся обедать и спать в свои загородные дома — все немцы — мы, безусловно, были единственными иностранцами на лодке. Это напомнило мне Статен-Айленд дома — дневная лодка со всеми деловыми людьми на борту, только не было широкого простора прекрасного Нью-Йоркского залива, а маленькое озеро, окруженное сушей.

Прогулка и ветерок (какой он был) оживили нас, и у нас было время удобно одеться к обеду. Мы не видели большой порт — только угадали его по лесу мачт всех размеров.

Наш обед был очень красивым и приятным. Наш хозяин некоторое время был в Голландии и имеет несколько прекрасных образцов синего Делфта и прекрасную резную мебель. У нас были только М. и мадам де Курсель (которые прибыли очень поздно, попав в очередь экипажей, возвращавшихся со скачек), М. де Санси, первый магистрат города, бургомистр, весь в черном, простом узком сюртуке, с белым жабо, очень жестким и высоким вокруг шеи, и длинной золотой цепью. Также двое из главных купцов Гамбурга — Курсели остановились у одного из них, так как не могли получить комнаты нигде. Дом был почти закрыт — вся семья за городом, и только экономка присматривала за ними. Они сказали, что комнаты очень комфортабельные, а едят они в ресторане или у М. де Пина, который, безусловно, очень гостеприимен.

У. был рад видеть Курселя и рассказать ему все о коронации и своих впечатлениях обо всех людях, которых он видел. Бургомистр тоже очень хотел услышать, что мы думаем обо всем. Он умный старик, довольно хорошо говорит по-французски. Они все, очевидно, думают, что в России много недовольства и когда-нибудь произойдет великий переворот — де Санси сказал мне, что Радзивилл, адъютант германского императора, сказал ему, что наши экипажи, лошади и т. д. были такими хорошими. Мы тоже так думали, но, возможно, были не совсем беспристрастны. Ричард говорит, что мы все обычно сидели допоздна, разговаривая после каждой церемонии, и говорили, как хорошо мы все делали.

После обеда М. де Пина показал нам некоторые свои диковинки, которые интересны и очень хорошо расставлены. У одного из двух купцов, я совершенно забыла имя, есть прекрасная вилла на Эльбе, на некотором расстоянии от Гамбурга, и он очень хочет, чтобы мы приехали и нанесли им визит. Я была очень искушена — было бы забавно увидеть кусочек немецкой деловой жизни, и я думаю, У. не был бы против, если бы приглашение можно было принять немедленно — но нам пришлось бы остаться здесь на два дня, так как джентльмен уезжает куда-то еще, прежде чем отправиться домой, а два дня в этих ужасных маленьких комнатах были бы действительно невозможны. М. де Пина сказал нам, что виллы некоторых из этих купцов-принцев прекрасны, с великолепными садами и всей роскошью, которую могут дать деньги. Он говорит, что они тратят гораздо больше на свои загородные дома, чем на городские резиденции.

Мы разошлись около 10 часов, так как все устали. Была прекрасная лунная ночь, поэтому мы сказали нашему кучеру везти нас вокруг большого порта. Это было самое любопытное. Вода была черной, за исключением того места, где на нее падал луч лунного света, и там были тысячи кораблей всех видов со всех концов земного шара — дым, выходящий из труб некоторых больших пароходов, очевидно, готовящихся к раннему отплытию завтра утром, и миллионы мачт, сужающихся к небу. Огни во всех направлениях, некоторые высоко, некоторые низко, и даже в этот час ночи маленькие лодки снуют туда-сюда. Видишь, как темный объект отходит от пристани — внезапно выделяется, пересекая полосу лунного света, а затем исчезает — постоянно слышался звук весел и уключин, долгие скрипучие звуки, как от блоков, и тяжелые вещи, которые поднимали на борт корабля. Говорят, оживление, шум, пыль и запахи необычайны в дневное время — но в ночное время все выглядело чрезвычайно живописно.

Cologne Gare, 10 o'clock Mercredi soir,

4 Juillet.

Мы выехали сегодня утром в 9:30 из Гамбурга и совершили долгое, жаркое, пыльное путешествие — ничего особенно красивого. Мы прибыли сюда около 6:30, нашли консула, мистера Брандта, который ждал на вокзале с экипажем. Он предложил поездку — сначала в собор, чтобы увидеть его при дневном свете, а затем пообедать с ним на вокзале, где есть очень хороший ресторан, поэтому мы отправили все наши мелкие вещи в отдельную комнату и отправились в собор. Я была рада увидеть его снова спустя столько лет. Помнишь, это был первый европейский собор, который мы увидели после Нотр-Дам, в тот первый год, когда мы спускались по Рейну. Как он великолепен, снаружи и внутри — длинные, величественные сводчатые нефы, такие высокие и такие тихие. В тот час в церкви никого не было, и мы провели восхитительные полчаса. Мы обошли все снаружи, а затем вернулись на вокзал обедать — и это был очень хороший обед, в той же комнате, где мы завтракали, когда отправлялись в Россию, теперь почти два месяца назад, когда все казалось таким неопределенным и скорее прыжком в неизвестность. У нас, безусловно, останутся воспоминания на всю жизнь.

Когда мы заканчивали обед, начальник станции пришел сказать, что для нас зарезервирован «спальный вагон» и он прикажет положить весь «мелкий багаж» в купе и сообщит нам в последний момент. Поезд отправляется в 10:30, и мы будем в Париже в 10 часов завтра утром, поэтому мы решили, что выйдем еще раз и немного покатаемся, так как нам долго ждать. Мы совершили приятную прогулку при лунном свете — собор выглядел прекрасно, и мы переехали через Рейн и проехали некоторое расстояние на другой стороне реки, чтобы увидеть город. Сейчас один или два француза, которые здесь, разговаривают с У. Они принесли нам чай, и я набрасываю это тебе.

Восхитительно, дорогая, думать, что завтра за завтраком я буду рассказывать тебе все это, а малыш будет сидеть в своем высоком стульчике, пристально глядя на меня своими круглыми голубыми глазами. Есть одна хорошая вещь в возвращении домой: мне больше не нужно писать письма.

Г. К. С.

Paris,

31 rue Dumont d'Urville,

July 5th, 1883.

Мы вернулись сегодня утром в 10 часов. Путешествие было очень комфортным — нет ничего лучше этих французских «спальных вагонов». Наш отъезд из Кельна был довольно забавным. Начальник станции вызвал нас в последний момент — все пассажиры заняли свои места, двери были закрыты, чиновники носились по платформе, а поезд все не отправлялся. Различные головы высовывались из окон, и один или два разгневанных джентльмена спрашивали, чего они ждут и почему мы не отправляемся. Затем появились мы, неспешно прогуливающиеся по платформе с небольшой свитой джентльменов, офицеров и т. д. Прощания снова были немного долгими, и один человек действительно лопался от ярости и совсем не смягчился, когда услышал, что это посол возвращается во Францию после коронации; «он полагал, что послы могут быть такими же пунктуальными, как и все остальные, и когда экспресс отправляется в 10:30, это 10:30 для всех».

Мы были очень рады найти Юбера и купе, ожидающие нас на Восточном вокзале, а малыша и няню на улице у дверей ворот.

Что ж, московская коронация позади — интересно, что принесет нам следующий поворот колеса.

ЧАСТЬ II

ДЕСЯТЬ ЛЕТ В АНГЛИИ

Г. К. С.

Булонь-сюр-Мер, август 1883 г.

Вот мы и обосновались на месяц у моря. Мне действительно нужны были перемена и морской воздух после усталости от Москвы, и я была рада выбраться из собственного дома, который все еще завален коробками и огромными ящиками с надписью «Уоддингтон, Коронация», которые теперь не будут распакованы, а отправятся прямо в Лондон, так как там понадобятся все придворные платья, парадные ливреи, упряжь и т. д.

Мы решили приехать сюда в самый последний момент и, как следствие, не смогли найти дом рядом с большими отелями в настоящем «квартале купальщиков» (quartier des baigneurs), поэтому сняли дом на самом краю города, рядом со всеми рыбацкими лодками. Они — неизменная достопримечательность. Мы любим смотреть, как они уходят в море, и, прежде всего, как возвращаются, когда все женщины с босыми ногами и плоскими корзинами на спинах выходят им навстречу, чтобы забрать рыбу. У. хотел, чтобы мы приехали сюда, так как он был в Лондоне и думал, что часто сможет выбираться сюда с субботы по понедельник.

Я впервые посетила посольство 15 августа (в день Успения). У. посчитал, что мне лучше приехать и осмотреть дом до того, как мы вступим в права владения в ноябре. Мы отправились в путь довольно бодро. Было тепло и ясно, дул хороший ветерок — виднелись небольшие «барашки», но ничего особенного. Мы видели, как лодки немного покачивались, входя в гавань, но не осознавали, какой шторм разыгрался, пока не поднялись на борт нашего судна. Ветер выл в такелаже, и капитан сказал нам, что не может выйти в море, так как ветер сдувает воду с отмели. Пока мы ждали, он значительно усилился, и несколько пассажиров покинули судно, оставшись в Булони до следующего дня. Однако мы дали обещание приехать; мы довольно хорошие мореходы, а у У. было как раз два свободных дня, которые он мог провести с нами в Лондоне, — поэтому мы отправились в путь. Это был, безусловно, самый худший переход, который я когда-либо совершала. Судно ужасно качало и бросало, нас постоянно заливало тяжелыми волнами, и в Фолкстон мы прибыли продрогшими и промокшими до нитки. Всю дорогу до Лондона мы чувствовали, как по спине стекают струйки воды, а наши шляпы представляли собой любопытное зрелище — они были наполнены водой, как чаши. Мы вытряхнули их на причале, но перья, конечно, были безнадежно испорчены. На вокзале Виктория нас встретили два щеголеватых молодых секретаря в вечерних костюмах с гардениями в петлицах, которые пришли встретить свою госпожу посла; и я с тех пор задаюсь вопросом, какое впечатление на них произвела та вялая, промокшая, изможденная женщина, которую они извлекли из зарезервированного салон-вагона. Поездка до посольства на Альберт-Гейт заняла всего несколько минут, где нас встретили дородный швейцар и весьма представительный «камердинер» в черном, с серебряной цепью на шее. Мы обедали вдвоем в столовой приличных размеров, стены которой были украшены великолепными гобеленами Гобеленовской мануфактуры. У. пришел около 11 часов, пообедав с мужчинами у Гладстона.

Французское посольство, Альберт-Гейт, Лондон

На следующий день мы осмотрели весь дом, который оказался ни красивым, ни удобным. Он высокий и узкий, как клетка, без сколько-нибудь больших комнат и с общим видом запущенности и скопившейся пыли. Впрочем, министр пообещал покрасить и почистить всё, а также полностью переделать маленькую гостиную, именно так, как мне нравится. Конечно, у меня будет голубой атлас — вы помните, как я всегда люблю голубой цвет везде, на себе и рядом с собой. Расположение восхитительное, у парка — прямо у Альберт-Гейт. Окна и балконы гостиных выходят на проезд, и «Роу» (Роттен-Роу) так близко, что я могла легко узнавать лошадей и всадников. Сезон практически окончен, но я только что видела, как проезжала красивая группа: дама верхом на прекрасном гнедом коне и ребенок по обе стороны от нее на хороших, маленьких упитанных пони; рядом с маленькой девочкой лет восьми, чьи светлые волосы развевались по спине из-под голубой шапочки, едет старый конюх, явно очень довольный выступлением своей маленькой госпожи и внимательно наблюдающий за ней.

Осмотр дома занял у нас все утро. Кухня, служебные помещения, комната для прислуги и спальни огромны и находятся в очень плохом состоянии. Думаю, потребуются недели, чтобы привести всё это в чистоту и пригодный для жизни вид, и целая армия слуг, чтобы поддерживать его в таком состоянии. Я с некоторой грустью вспоминаю свой маленький особняк в Париже, такой чистый и светлый, где нет ни одного темного угла.

После обеда мы поехали кататься, и я впервые ощутила себя в роли госпожи посла, когда кучер направил экипаж вниз по Конститьюшн-Хилл — дороге, зарезервированной для членов королевской семьи и дипломатического корпуса. Мы поехали прямо к миссис Браун, знаменитой модистке на Бонд-стрит, чтобы купить новые шляпы, так как наши после нашего очень оживленного перехода были совершенно невозможны, и горничная в Альберт-Гейт получила в подарок две красивые шляпы с опущенными перьями, от которых сильно пахло морем и солью. Лондон, конечно, был пуст, но в парке было несколько экипажей, и нас позабавило кататься по городу, осматривать все магазины и общий вид улиц, такой непохожий на парижский.

Вечер мы провели спокойно дома, обсуждая с У. наше обустройство: лошадей, экипажи, прислугу и, по сути, всю организацию большого лондонского дома, который так не похож на французский. Я привезу всех своих французских слуг и добавлю столько английских, сколько потребуется. Я не очень представляю, как Юбер, наш французский кучер, будет ездить по лондонским улицам и держаться левой стороны. Думаю, у нас будут ежедневные дискуссии со всеми лондонскими извозчиками; впрочем, надо попробовать. Интересно, понравится ли мне быть госпожой послом, и еще интересно, как долго мы здесь пробудем. Мой зять Р. говорит, что, возможно, два года.

Мы вернулись три дня назад — отправлялись в яркий летний день. Посол и секретари пришли на вокзал проводить нас, и У. пообещал приехать и провести воскресенье. У нас был идеальный переход — синее небо, яркое солнце и мало пассажиров, и, несмотря на наш тяжелый опыт в первой поездке, мы рады, что съездили и познакомились с персоналом посольства, а также увидели дом и немного поняли, что мне нужно привезти, чтобы придать ему вид домашнего уюта.

Сегодня утром мы получили известие о смерти графа де Шамбора, и я задаюсь вопросом, вызовет ли это какие-либо политические осложнения. Впрочем, уже много лет он был лишь именем — безусловно, весьма почетным, — но для решения нынешнего положения Франции нужно нечто большее.

В конце концов, У. так и не приехал. Хотя Лондон был пуст, у него всегда находились дела, а по воскресеньям он обычно ездил к друзьям в деревню. Последнее воскресенье он провел с лордом Гренвиллом в Уолмере, что, по его словам, было восхитительно. Замок так близко к морю, что большие корабли проходили почти под окнами; сам Гренвилл — очаровательный хозяин. Он хорошо знает Францию и французов, так как много времени проводил в Париже в детстве, когда его отец был британским послом при Луи-Филиппе (1830–1834); лорд Пальмерстон тогда был британским министром иностранных дел.

Мы очень заняты в эти дни, собирая наши «пакеты», так как уезжаем через три дня. Мне жаль уезжать, так как я получила огромное удовольствие от тихой жизни с сестрами и детьми. Мы видели мало людей, так как живем не в модном квартале, но стали очень близки со всем рыбацким населением. Молодые женщины и девушки подшучивают над нами, когда мы ловим креветок, на условиях полного равенства — в море нет различий, — потому что у нас нет той ловкости рук, которая необходима, чтобы выдергивать блестящую скользкую рыбку из сети в корзину. Какой-то местный важный человек, кажется, мэр, приходил навестить меня на днях, и ему сказали, что я на пляже, поэтому он спустился и был очень удивлен, когда ему указали на госпожу посла в шляпе с перьями, бриллиантовых серьгах, очень короткой юбке, без обуви и чулок, идущую по колено в воде с рыболовной сетью в одной руке и корзиной в другой, а следом за ней — ее маленький сын и племянница в таком же снаряжении, все совершенно счастливые и увлеченные своим занятием. Нам нужно нанести один или два визита в деревню, а затем мне нужно провести некоторое время в Париже, чтобы разобрать свой дом и сделать приготовления для Лондона.

Дж. К.

Мершем-Хатч, Эшфорд, Кент, среда, 28 ноября 1883 г.

Вы скажете, что я возвращаюсь к своей старой привычке писать вам всегда из деревни, но вы не можете себе представить, как я была занята в Лондоне с тех пор, как приехала сюда ровно 2 недели назад.

Мы приехали сюда в понедельник после обеда, чтобы погостить у старого друга У. по колледжу и его кузена Чарльза Монка. Дом и парк очаровательны — множество больших, удобных комнат и отличная охота. Джентльмены вчера привезли много фазанов. В доме гостят лорд и леди Абингер и мисс Скарлетт, сэр Джордж и леди Четвуд, мистер Левесон-Гауэр, брат лорда Гренвилла, с очень изысканными и вежливыми манерами; мистер Прайс У. Пауэл и молодой Уильям Гладстон, племянник премьер-министра. У Монка нет жены, но есть три незамужние дочери; старшая, Джулия, выполняет обязанности хозяйки очень хорошо и просто. Я категорически отказалась от завтрака в 9:30 и попросила прислать мне чай в комнату.

Вчера я спустилась около 12, немного прогулялась по саду до часа, а в 1:30 обедала. Затем мы поехали на прогулку в Иствуд, поместье герцога Эдинбургского. Дом не такой большой, как этот, но парк очаровательный, с множеством оленей. Когда мы вернулись, пили чай — появились некоторые из джентльменов, и мы обедали в 8 часов, все дамы были в роскошных нарядах из атласа, кружев и бриллиантов, девушки в основном в белом. После обеда мы немного поговорили, затем некоторые играли в вист, а молодые леди пели. Сегодня утром джентльмены снова отправились на охоту, а я буду сидеть в своей комнате совершенно спокойно до 12 часов, что дает мне полтора часа с дамами перед обедом.

Столовая французского посольства в Лондоне с двумя знаменитыми гобеленами

Четверг, 29-е.

У. снова уехал «охотиться на куропаток», что бы это ни значило, а в 3 часа мы возвращаемся в Лондон. Сегодня вечером у него большой обед где-то. Вчера к обеду приходили две дамы, а после обеда мы с Джулией Монк поехали на пони-экипаже встречать охотников, у которых был очень насыщенный день. Вечером мы немного музицировали, мисс Скарлетт играла очень хорошо. Ожидаю, что буду очень занята всю следующую неделю в Лондоне. Рабочие закончат в гостиных, и я расставлю всякие маленькие столики и стулья и распакую свои безделушки. Прибывают и экипажи, и нам нужно решить вопрос с лошадьми. Два английских гиганта наняты в качестве лакеев, одинакового роста, чтобы ездить на парадной карете, а у нас есть свои два француза, один из которых очень высокий. Он и Аделаида приехали сюда с нами, и Аделаида очень развлечена тем уважением, с которым к ней относятся. Вчера она выглядела настоящей щеголихой в своем черном шелковом платье, но говорит, что другие горничные одеваются гораздо наряднее, в черном бархате, атласе и открытых платьях. Скоро хозяйкам ничего не останется.

На этом закончу, так как должна спуститься сегодня утром немного пораньше. Надеюсь, вы скоро устроитесь в Вашингтоне и что у детей больше не будет осложнений от скарлатины или кори.

Г. Л. К.

Французское посольство, Альберт-Гейт, 1 декабря 1883 г.

Я постепенно осваиваюсь, но всё — время, обслуживание, привычки, слуги — настолько другое, что я все еще чувствую себя немного странно. Я очень сочувствовала Фрэнсису, который был уже несчастлив из-за отъезда из Парижа и своей дорогой «няни» (Nounou) и очень расстроен своей новой немецкой гувернанткой, которой было ужасно плохо во время перехода. Его горе достигло апогея по прибытии в Альберт-Гейт, когда его торжественно проводил наверх в его комнату (хорошая большая детская и спальня с видом на парк) очень высокий лакей, и он горько заплакал, отказавшись ужинать или снимать пальто и шляпу. Нас навестило много людей, и у нас будет несколько тихих обедов — и охота у мистера Монка на днях.

Охота у мистера Монка прошла приятно. У него большой красивый дом и отличная охота. Дамы немного погуляли и последовали за некоторыми загонами, а затем все собрались в гостиной к чаю. Все женщины были в вечерних платьях и бриллиантах к обеду.

Наш обед у Харкортов прошел приятно. Сэр Уильям очарователен — такой легкий в общении, без всякого позерства. Решено, что леди Харкорт представит меня королеве. Леди Гренвилл в отъезде, и это ложится на нее как на жену министра внутренних дел. Сэр Уильям был в Виндзоре и рассказал королеве о любопытном совпадении: французская госпожа посол — американка, представленная женой британского министра внутренних дел, тоже американкой и подругой детства миссис Уоддингтон. У меня были некоторые трудности с тем, чтобы выяснить, что мне надеть (так как при английском дворе по таким случаям мало этикета), но в конце концов мне сказали — обычное визитное платье, так что я надену свой голубой бархат. Мы едем на обед и увидимся с королевой после.

7 декабря 1883 г.

Сегодня у меня была аудиенция, и я напишу вам сразу, пока еще всё помню. Сначала я должна рассказать вам о Фрэнсисе. На днях он услышал, как кто-то спрашивал меня, виделась ли я уже с королевой. Я видела, как его лицо немного изменилось, поэтому, когда мы остались одни, он дрожащим голосом спросил: «Tu vas voir la Reine?» (Ты идешь к королеве?) «Oui, mon fils» (Да, мой сын). «Est-elle toujours si méchante?» (Она все еще такая злая?) «Mais la Reine n'est pas méchante, mon enfant» (Но королева не злая, мой ребенок). «Elle ne va pas te faire couper la tête?» (Она не прикажет отрубить тебе голову?) Очевидно, его мысли были заняты лондонским Тауэром, куда мы ходили на днях и где, конечно, показывали плаху, на которой Анне Болейн и леди Джейн Грей отрубили головы. Когда он услышал, что я иду к королеве, его сердце упало, и мне стоило труда утешить его и объяснить, что монархи в наши дни не прибегают к таким крайним мерам (по крайней мере, в цивилизованных странах. Полагаю, шах Персии не раздумывая избавился бы от головы, которая мешает ему).

Мы с леди Харкорт отправились на Паддингтон в час дня и прибыли в Виндзор немного раньше двух. Нас ждал ландо с двумя слугами в простой черной ливрее, и мы сразу поехали в замок. День был прекрасный и яркий, но в деревне выпало много снега, так что старые серые стены и круглые башни выглядели великолепно, когда мы подъезжали. Мы проехали через несколько дворов и наконец остановились у входа, где нас ждали пять слуг в королевской красной ливрее с траурными повязками на рукавах (весь двор королевы всегда в трауре), большой горец в парадной форме и дворецкий в черном, который проводил нас в большую гостиную с огромным окном-эркером, выходящим на парк. Мгновенно появились леди Эрролл, фрейлина, и четыре фрейлины. Леди Эрролл пожала нам руки и представила фрейлин, которые сделали нам глубокие реверансы. Затем пришел лорд Метуэн — лорд в ожидании — и мы сразу прошли к обеду. Всё подавалось на серебре; было четыре лакея и дворецкий, но трапеза была самого простого описания — обычный английский обед: жареная баранина, птица, пудинг, яблочный пирог и т. д. После обеда мы немного поговорили, а затем появился сэр Генри Понсонби, чтобы дать леди Харкорт последние инструкции. Это был первый раз, когда она представляла госпожу посла на частной аудиенции. Ровно в три часа появился слуга в черном и сказал: «Не желаете ли вы пройти к королеве?» Мы с леди Харкорт и Понсонби прошли по красивому длинному коридору, заполненному картинами, витринами с фарфором и старинной мебелью, в комнату в конце, где стоял лакей. Сэр Генри открыл дверь, леди Харкорт сделала глубокий реверанс на пороге, сказав: «Имею честь представить французскую госпожу посла», и тут же попятилась назад, а я оказалась в комнате. Я сделала первый глубокий реверанс, но прежде чем успела сделать второй, королева, стоявшая посреди комнаты с принцессой Беатрисой, сделала шаг вперед, пожала мне руку и сказала с очень милой улыбкой и манерой: «Я очень рада вас видеть». Она попросила меня сесть и много разговаривала, была очень любезна, спросила, привыкаю ли я к климату и лестницам, виделась ли я со всеми своими «коллегами» и сколько у меня детей. Когда я сказала, что один маленький мальчик, которого я оставила в Лондоне, она спросила, что он делает; я подумала, что расскажу ей о его страхах за голову матери, поэтому ответила, что он дрожит дома, пока мать не вернется. Она выглядела немного удивленной, но была искренне позабавлена и рассмеялась, когда я рассказала ей о его переживаниях; сказала: «Бедный маленький мальчик, как он будет рад видеть свою мать вернувшейся с головой на плечах».

Принцесса Беатриса не принимала участия в разговоре. Она выглядела улыбающейся и очень умной. Королева была очень просто одета в черное, в белом вдовьем чепце и вуали, без украшений, кроме золотой цепочки и жемчуга на шее, и медальона с портретом мужчины в форме, которого я приняла за принца Альберта. Думаю, аудиенция длилась около пятнадцати минут. Затем королева встала, пожала мне руку и сказала, что надеется, что нам с мужем понравится жизнь в Англии. Принцесса Беатриса пожала мне руку — я попятилась к выходу, и всё закончилось. Я была очень впечатлена личностью королевы. Она невысокая, полная, лицо довольно красное, но в ней есть большое достоинство и самообладание, и прекрасная улыбка, которая освещает все ее лицо.

Я так и не смогла узнать никаких мелких деталей в одежде, насчет того, снимать ли вуаль, перчатки и т. д., но я сделала так, как делала с другими особами королевской крови, и сняла вуаль и перчатки, что, надеюсь, было правильно.

Леди Харкорт и Понсонби ждали меня в коридоре и, казалось, думали, что моя аудиенция была дольше обычного — также были удивлены, что королева заставила меня сесть. Похоже, иногда она принимает стоя все время при первом официальном представлении.

Поскольку у нас было немного времени до отправления на вокзал, Понсонби показал нам часть замка. Большие залы, Святого Георгия и Ватерлоо, очень хороши, и было интересно увидеть великие картины, которые всегда видела в гравюрах — свадьба королевы, коронация, прием короля Луи-Филиппа, крещение принца Уэльского и т. д. Одна комната была прекрасна, заполнена Ван Дейками. Мы вернулись на вокзал в том же экипаже, и мы с леди Харкорт всю дорогу домой оживленно разговаривали. Это было, безусловно, очень простое дело; как можно меньше этикета, но замок был прекрасен. Старая серая крепость с ее башнями и зубчатыми стенами, дом монарха, который живет там с малым блеском и немногими стражами — охраняемая своим народом, в том же замке и в том же окружении, что и в начале своего долгого правления, будучи еще совсем девушкой. Когда думаешь обо всех переменах, которые она видела в других странах — исчезающие королевства и династии, — понимаешь, каким долгим и мудрым было ее правление. Это такой контраст с моей последней королевской аудиенцией в Москве, которая теперь кажется смутным воспоминанием о придворных чиновниках, мундирах, расшитых золотом кафтанах, украшенных драгоценностями тростях (я вижу одного из камергеров, у которого был огромный сапфир на конце посоха), принцах, крестьянах, казаках, костюмах всех видов, придворных каретах, русских каретах, знаменитой упряжке из трех лошадей, всех языках мира, и все толкались и теснились во дворах Кремля — с его чудесными церквями и куполами всех возможных цветов от розового до зеленого — только солдаты, солдаты повсюду, и народ держали на расстоянии — совсем не похоже на то, что я только что видела здесь.

Воскресенье, 16 декабря 1883 г.

Сегодня после обеда у нас была аудиенция у принца и принцессы Уэльских — у нас с У. вместе. Мы прибыли в Мальборо-хаус немного раньше 4 часов и были сразу проведены в комнату на первом этаже, где нашли мисс Ноллис и джентльмена в ожидании. Через несколько минут появился сэр Дайтон Пробин, контролер двора, и проводил нас наверх в большой красивый салон. Он открыл дверь, и мы увидели стоящих принца и принцессу. Комната была наполнена красивыми вещами. Принцесса была одета в голубой бархат (я тоже — смею предположить, Фромон шил оба платья) и выглядела очаровательно, не старше, чем когда я видела ее в Париже три или четыре года назад, с той же прекрасной стройной фигурой и грациозными манерами.

Ж. Ж. Жюссеран, советник французского посольства, 1883 г. Недавно назначенный послом Франции в Соединенных Штатах. С фотографии Валерии, Париж

Пока принц и У. разговаривали, она много расспрашивала меня о Москве и коронации, и особенно о том, всегда ли императрица была хорошо одета, так как ее немного беспокоило количество платьев, придворных мантий и т. д., которые она была обязана иметь. Принц помнил, что я внучка Руфуса Кинга, который был министром Соединенных Штатов в Лондоне при Георге III. Он был очень приятен, с очаровательными, вежливыми манерами. Принцесса сразу упомянула Фрэнсиса и его страхи за голову матери, о чем, по ее словам, ей рассказала королева.

Пятница, 21-е.

Сегодня после обеда мы пили чай с герцогом и герцогиней Олбани. Она немецкая принцесса и поначалу была довольно застенчива, но когда подали чай, стало легче. Герцог очень любезен, легко разговаривает. Он выглядит, и я полагаю, является, болезненным. У нас впереди несколько обедов, и я постепенно узнаю всех своих коллег. Моргенгейм — российский посол; Мюнстер — германский; и Нигра — итальянский. Мюнстер практически англичанин. Его второй женой была леди Харриет Сент-Клер, сестра лорда Росслина. Он явно англичанин по своим вкусам и привычкам, регулярно ездит верхом в парке и управляет четверкой гнедых, известных по всему Лондону. Мистер Лоуэлл — министр Соединенных Штатов, его очень любят и ценят в Англии. Миссис Лоуэлл нездорова и выходит очень редко.

Г. Л. К.

Альберт-Гейт, 5 января 1884 г.

Сегодня после обеда у нас была аудиенция у старой герцогини Кембриджской. Мы нашли ее в красивых комнатах в Сент-Джеймсском дворце, с ней была одна фрейлина. Она лежала на диване — она очень стара, восемьдесят четыре года — видела и знала всех и легко говорит как по-французски, так и по-английски. Слушать ее было поистине как читать страницу истории. Она попросила нас прийти снова, и леди Г. сказала нам, что когда она чувствует себя хорошо, визиты доставляют ей большое удовольствие, а также что она всегда рада видеть любых членов французского посольства.

Мы вернулись домой к чаю — а потом у меня были различные стычки со слугами. Действительно трудно заставить французских и английских слуг работать вместе. Дворецкий — англичанин, и он руководит всеми мужчинами в доме. Нелегко заставить французов принимать от него приказы. Все они хотят быть в непосредственном контакте со мной. В холле всегда двое — один француз и один англичанин, и результат этого в том, что когда что-то идет не так и на звонок не отвечают, француз говорит мне, что его там не было, была очередь англичанина; и, конечно, англичанин то же самое — поэтому теперь я сказала Холмсу (дворецкому) составлять мне бумагу каждый понедельник с именами людей и их часами службы — Ив и Джордж, 10–12; Уильям и Чарльз, 12–2 — надеюсь, это сработает. Что касается Юбера, он меня еще не возил. Он весь день ездит по Лондону в броме с одним из тех неопределенных английских слуг, наполовину французом, наполовину англичанином, которых мы взяли из британского посольства в Париже. Я нахожу домашнюю часть посольства довольно скучной, но полагаю, всё утрясется. Горничные — восхитительное учреждение, хотя я была поражена, когда однажды спросила свою горничную, кто это была молодая леди в красном бархатном платье, большой шляпе с перьями, которую я встретила на лестнице, а она ответила: «C'est Alice, Madame, la seconde fille de chambre» (Это Алиса, мадам, вторая горничная). Похоже, моя горничная сделала ей замечание за то, что она тратит деньги на одежду, на что та ответила, что все горничные в больших домах так одеваются, и что она сама стыдилась бы, если бы одевалась так просто, как мои горничные. Две экономные француженки были возмущены.

Герцогиня Кембриджская. С фотографии Валерии, Лондон.

Лондон, 9 января 1884 г.

Сегодня я нанесла визит вдовствующей леди Стэнли Олдерли. Я застала ее за чайным столом в гостиной, с мистером Гладстоном, который пил чай и легко и весело беседовал о всякой всячине (ни слова о политике); никто бы не подумал, что вечером ему предстоит произнести большую речь в Палате общин. Он действительно необыкновенный, многогранный человек. В ходе разговора речь зашла о римско-католической религии и ее распространении во многих странах, особенно в Америке. Он сказал, поворачиваясь ко мне, что его большой друг, американец мистер Хёрлберт, безусловно, самый блестящий собеседник, которого он когда-либо слышал, и один из самых умных, рассказывал ему, как сильно римско-католическая религия завоевывает позиции в северных штатах Америки. Я выразила некоторое сомнение в его утверждении, даже несмотря на то, что оно исходило от мистера Хёрлберта. Его ум и блеск неоспоримы, но я бы подумала, что его взгляды порой немного фантастичны. «Я скорее согласен с вами», — сказал мистер Гладстон; «но я недавно получил письма от своих друзей, епископа П. из Нью-Йорка, епископа А. из Массачусетса и других выдающихся церковников в Соединенных Штатах, которые говорят мне, что римско-католическая религия делает определенные успехи; их проповедники так умны и так хорошо знают, как приспособиться к либеральным взглядам, которые они должны иметь в Америке». Затем мы некоторое время говорили о различных епископах и священниках, которых он знал в Америке, о небольших различиях между двумя молитвенниками и т. д. Можно было действительно подумать, что это священник англиканской церкви, который всю жизнь изучал теологические вопросы. Через несколько мгновений что-то направило его мысли в другую сторону, и он обсуждал с леди Стэнли перевод на английский итальянского сонета, который, по его мнению, был сделан плохо. «Слишком буквально, действительно не понимая поэзии и прекрасного воображения автора». Это было необыкновенно. Я была немного смущена, когда он спросил, знаю ли я этих двух епископов. Я не знала, но справедливости ради стоит сказать, что он понял, когда я сказала, сколько лет я была вдали от Америки.

Леди Стэнли — восхитительная пожилая леди. Она видела и знала всех, кого стоит знать в Европе за последние пятьдесят лет, и очень забавно слышать ее прямолинейную манеру говорить. Она была в восторге от «профессиональных красавиц», типа современных женщин, которых она не могла понять. Она попросила меня прийти еще раз выпить с ней чаю, и я обязательно пойду, так как такие разговоры не услышишь каждый день.

Мы обедали у мистера Чилдерса, а вечером был большой прием со всеми знаменитостями Либеральной партии: Харкортами, Хейтерами, лордом Нортбруком, Теннисоном (сыном поэта) и многими другими, но, конечно, в такой толпе нельзя поговорить. Надеюсь, я запомню лица. Около 11 часов мы поехали к леди Стэнхоуп, где был большой прием Консервативной партии. Там я встретила Литтонов и еще нескольких людей, которых знала, и многих других представили. Все они оживленно говорили о политике; говорили, что министерство не продержится и недели, так как во вторник в обеих палатах ожидается энергичная атака на них. Все говорят, что Литтоны собираются в Париж, когда лорд Лайонс уйдет. Она будет очаровательной госпожой послом, а он так любит Францию и так хорошо разбирается во французской литературе, что они будут рады видеть его в Париже.

Политические разговоры были в точности такими, какие я так часто слышала в Париже, только на английском, а не на французском, и мужчины говорили тише, хотя они хорошо ругали друг друга, и с меньшей жестикуляцией. Также они не переносят политику в частную жизнь, как у нас; люди противоположных сторон осыпают друг друга бранью в Палате, но на этом всё заканчивается, и они встречаются за обедом и подшучивают друг над другом, а жены совершенно близки. Во Франции существует огромная пропасть между партиями, даже умеренными, роялистами и республиканцами, и я была поражена, когда впервые окунулась в политическую жизнь во Франции, видя, как люди в обществе поворачиваются спиной к какому-нибудь совершенно выдающемуся, достойному джентльмену только потому, что у него не было такого же мнения, как у них, в политике.

Г. Л. К.

Сэндрингем, 12 января 1884 г.

Мы прибыли сегодня после обеда в два часа, и я пишу в своей комнате, так как мы поднялись спать, а джентльмены удалились курить. Мы приехали в 2:30, нашли зарезервированный для нас салон-вагон и обосновавшихся Моргенгеймов — отца, мать и дочь. Мы прибыли в Вулвертон в шесть, один из джентльменов принца ждал нас с двумя или тремя экипажами и лакеями. Мы все отправили наших слуг и багаж более ранним поездом, как нам было предложено. Дом выглядел большим и красивым, когда мы подъезжали. Гости собрались в большом холле, с длинным низким чайным столом, за которым председательствовала принцесса. Всё было достаточно непринужденно, и я думаю, компания была приятная. Гошены, леди Лонсдейл, магистр Магдален-колледжа, лорд Карлингфорд и другие. Три юные принцессы, принц Эдди и принц были там. Мы немного поговорили, а затем принцесса сказала, что мисс Ноллис покажет нам наши комнаты. Я нашла две большие удобные английские комнаты, открывающиеся друг в друга, пылающий угольный камин в моей, который я немедленно попыталась максимально разобрать. Мисс Ноллис сказала нам не брать вечерние платья с глубоким декольте — достаточно открытых лифов.

Мы спустились в гостиную около 8:30, а немного раньше 9 вошли принц и принцесса и принц Альберт Виктор (более известный как принц Эдди). Обед был красивым и приятным, лакеи в королевских красных ливреях, мужчины в черном в кюлотах и шелковых чулках, и горец в парадной форме, который стоял за стулом принца, а в конце обеда торжественно прошел вокруг стола, играя на волынке. Вечер был приятным. Принц показал нам новый бальный зал, только что заново украшенный индийскими тканями и оружием, и в 11 часов мы поднялись наверх с принцессой, пожелав ей спокойной ночи наверху лестницы, а мужчины отправились в курительную.

Воскресенье.

Сегодня утром мы ходили в церковь, дамы в омнибусе с принцессой и ее тремя дочерьми, а джентльмены шли через парк, принц появился, когда началась проповедь. Это красивая английская сельская церковь на территории поместья. После обеда мы гуляли по территории; меня очень заинтересовали большие конюшни, где наверняка больше пятидесяти лошадей.

После обеда мы переоделись для прогулки, и принцесса выглядела удивительно молодо в своей короткой прогулочной юбке и маленькой шляпке. Трудно было поверить, что она мать своего взрослого сына, которому двадцать один год. После прогулки мы снова собрались в большом холле к чаю, плотной трапезе с любым разнообразием кексов, оладий, тостов, пирожных и джема, которые только можно вообразить, но после нашей долгой прогулки казалось совершенно естественным потреблять неограниченные количества. Принцесса и английские дамы были в очень нарядных чайных платьях, бархате и атласе с кружевами и вышивкой; мадам де Моргенгейм и я — в обычных портновских костюмах. Вечер был приятным; я заметила отсутствие горского волынщика за обедом и спросила принца, не собирается ли он играть. «О, нет», — сказал он, — «не в воскресенье, он бы точно не стал; я бы не хотел просить его, а если бы попросил, уверен, он бы не сделал этого». Мы все уезжаем завтра, принц едет с нами в Лондон. Мы очень довольны нашим визитом, принцесса всегда очаровательна и прекрасна, а принц — образцовый хозяин, такой вежливый и готовый говорить о чем угодно.

Понедельник.

Мы уехали сегодня утром в 11 часов. Есть один любопытный обычай. Принц сам взвешивает каждого, и имя и вес записываются в книгу. Некоторые дамы протестовали, но это было бесполезно, принц настаивал. Одна молодая леди весила больше своего отца и была очень смущена.

Я спустилась вниз к завтраку, чего обычно не делаю; я придерживаюсь своей старой привычки выпивать чашку чая в своей комнате. Это была самая неформальная трапеза. Никто из королевской семьи не появился, кроме принца Эдди, который собирался на охоту, и его красный мундир был ярким пятном цвета. Все остальные садились где попало, и слуги приносили меню. Мы ехали с принцем в его личном вагоне и обедали в вагоне, подавали два высоких лакея, и всё на серебре и горячее. Принц сам был совершенно очарователен, много разговаривал и следил, чтобы всем хватило еды. Думаю, все слуги, железнодорожные кондукторы и мелкие чиновники вообще должны его обожать. У него всегда найдется приятное слово и улыбка.

Г. Л. К.

Альберт-Гейт, 31 января 1884 г.

Мы провели два дня в деревне с Д. в их маленьком охотничьем домике в Бистере, одном из великих охотничьих центров. Это был мой первый опыт английской охоты и охотничьего бала, и он меня совершенно позабавил. Дом маленький, с огромными конюшнями и великолепными лошадьми. Его четверка хорошо известна, одна из лучших в Англии, а экипаж и слуги так безупречно выглядели. У нас два молодых немецких секретаря, симпатичные тевтонцы, и две девушки, которые только что вернулись из четырехмесячной поездки в тропики с Брасси на их прекрасной яхте «Санбим».

Мы выехали на экипаже во вторник в 10:30, хорошо укутавшись, так как были случайные ливни и сильные порывы ветра, особенно когда мы останавливались на перекрестках, чтобы посмотреть, в какую сторону идет охота. Встреча была в Миддлтон-парке, прекрасном поместье лорда Джерси, и парк был красивым зрелищем, когда мы подъезжали. Довольно много людей, почти все мужчины в розовом, но не так много женщин, как я ожидала увидеть. Мы действительно следовали очень хорошо, так как Д. прекрасно знает местность и, по-видимому, в каком месте лиса должна была пересечь дорогу, что она и сделала близко к нам, за ней последовала вся охота, все прыгали из поля на дорогу и обратно в другое поле, очень хорошие заборы, тоже, но лошади, очевидно, знали, что им делать. Мы катались до 3 часов, а затем вернулись в Миддлтон, чтобы пообедать. Мы нашли очень гостеприимный стол, и было забавно видеть, как люди заходили с перерывами, некоторые мужчины в своих красных мундирах, одна или две дамы и два или три ребенка, которые бегали на пони. Очевидно, трапеза продолжалась уже некоторое время, и запасы были неисчерпаемы; у нас был очень хороший горячий обед.

После обеда леди Джерси (которая очаровательна, очень умна и интересуется всем) показала нам дом. Красивые картины и старинная мебель, массивный серебряный стол, который был туалетным столиком королевы Елизаветы. Конечно, у нас не было времени действительно увидеть все интересные вещи в доме, так как становилось поздно, а нам еще предстоял немалый путь. Несмотря на хороший и поздний обед, мы были очень рады выпить чаю, когда вернулись домой. Я определенно ем здесь гораздо больше, полагаю, это климат, а еще еда немного отличается от той, к которой мы привыкли, и я считаю ее очень хорошей.

Охотничий бал был действительно очень красивым, бальный зал хорошо оформлен головами лис, кисточками и т. д., все мужчины в розовом. Все были «en train» (в настроении), и танцевали все возрасты. Думаю, У. и Д. были единственными мужчинами в комнате, которые не танцевали. Они ушли домой около 12, но мы с Х. остались до 2. Позже мы услышали, что мастер охоты был очень подавлен весь вечер, так как знал, что должен вести французскую госпожу посла к ужину (конечно, он не знал, что я американка по рождению и могу говорить по-английски), и перспектива долгого разговора на французском с женщиной, которую он не знает, наполнила его ужасом. Однако мы подружились (по-английски), и я надеюсь, что он не нашел час ужина слишком утомительным. Есть две причины, почему англичанин ненавидит говорить по-французски; во-первых, своего рода естественная робость, которая есть у них у всех в той или иной степени, а затем решительное возражение против того, чтобы делать что-то, чего он не хочет делать или что его утомляет. Эта страна, безусловно, рай для мужчин, с детсадовских дней, когда все женщины в доме — няни, горничные и сестры — рабыни мальчиков, до зрелости, когда точно так же все женщины делают именно то, что хотят мужчины, и регулируют свою жизнь, чтобы угодить мужчинам семьи, у которых всё по-своему.

Лондон, февраль 1884 г.

Я дебютировала в официальном мире вчера вечером на приеме у мистера Гладстона на Даунинг-стрит. Было четыре больших мужских обеда (и приемы после) по случаю открытия Парламента. Лорд Гренвилл и мистер Гладстон — министерские; лорд Солсбери и сэр Стаффорд Норткот — «Оппозиция Ее Величества».

Дом Гладстона маленький и темный (это одна из вещей, которая поражает меня здесь — комнаты освещены гораздо меньше, чем в Париже), и всегда ситцевые чехлы оставлены на мебели, что делает комнаты обычными. Мы встретили там много людей. Герцог Кембриджский обедал и был представлен нам. Он выглядит как прекрасный старый английский солдат (был в мундире), был очень любезен и говорил со мной по-французски, на котором говорит очень хорошо. Множество людей были представлены мне, я не могу вспомнить и половины имен. Почти все женщины были в черном, в полуоткрытых платьях и без демонстрации драгоценностей. Миссис Гладстон — пожилая леди, очень оживленная и вежливая, она носит чепец с голубыми лентами, совсем как я помню Матушку. Я также была представлена графине Каройи, австрийской госпоже послу, очень красивой, с очаровательными манерами; она говорит по-английски так же хорошо, как я. Мне кажется странным слышать так много английской речи, так давно я не была в чисто английском салоне. У. подвел ко мне различных старых друзей по Регби и Кембриджу; также некоторых младших дипломатов, так как, конечно, я еще не видела всех своих коллег.

Альберт-Гейт, февраль 1884 г.

Я немного сбита с толку количеством людей, которых вижу, и количеством карточек, оставленных в посольстве. Мне придется попросить одного своего английского друга просмотреть мой список и сказать мне, кто эти люди, и, прежде всего, какие карточки я должна вернуть лично (или даже нанести личный визит), а какие могут быть распределены канцелярией. Я езжу каждый день после обеда в течение двух часов, оставляя карточки, и так как ни у кого здесь нет регулярных приемных дней, как в Париже, я редко нахожу людей. У нас было несколько обедов, главным образом политических, у мистера Гладстона, лорда Стэнхоупа, лорда Нортбрука, детский праздник в Мальборо-хаусе, который был очень красивым. Фрэнсис подружился с двумя очаровательными маленькими дочерьми герцогини Эдинбургской и сидел между ними за чаем, сама герцогиня угощала их пирожными и сэндвичами.

Вчера был приятный обед у лорда Гренвилла. Два стола по 12 человек; один под председательством его, другой — леди Гренвилл. Ее стол был покрыт красными тюльпанами, а его — желтыми — ничего, кроме цветов на столе. Гостиные большие и красивые, и у него есть несколько великолепных картин. Одна вещь кажется мне любопытной — вся мебель в этот сезон покрыта обычными ситцевыми чехлами (housses) — и эффект странный, когда все гости в вечерних костюмах, бриллиантах и орденах, слуги в пудре и кюлотах. Мы бы никогда не додумались сделать это в Париже. Когда у нас обедают выдающиеся люди любого рода, мы делаем наши салоны как можно красивее и особенно хотели бы открыть нашу красивую мебель. Здесь, кажется, считают, что сезон начинается только после Пасхи.

Кстати о пудре, это было целое дело — напудрить двух французских лакеев, так как они, конечно, никогда ее не носили и не видели. Фрэнсис был очень взволнован появлением Ива в синих бархатных кюлотах и пудре, Ив — молодой бретонец, его личный слуга. Думаю, горничные пудрили его в прачечной. Однако Фрэнсис прилетел вниз, держа неохотного Ива за руку, в мою комнату, говоря: «О, мама, иди посмотри на Ива, он красивый, красивый!», при этом юноша был, естественно, очень смущен тем, что его так хвалят в моем присутствии.

Г. Л. К.

29 февраля 1884 г.

Нам велено прибыть в Виндзор сегодня вечером к обеду и на ночлег. Это неудобно, так как нам приходится отложить обед на двадцать одного человека. Шеф-повар рвет на себе волосы, так как, конечно, весь его обед готов. Когда моя горничная пришла упаковывать чемоданы, у нее был довольно взволнованный вид; я думала, это из-за визита в Виндзор. Вовсе нет. Похоже, друг Жюто (нашего шеф-повара), который также является шеф-поваром в одном из больших домов, услышал, что мы едем в Виндзор, поэтому написал ему записку, говоря, что его жена (моя горничная) должна быть хорошо одета и взять лиф с низким вырезом или открытый для их обеда в Виндзоре. Горничная была очень возмущена тем, что ее посчитали не знающей, что правильно, и ответила на записку, сказав, что «она сопровождала свою госпожу ко всем дворам Европы и прекрасно знает, как одеваться».

Виндзорский замок, 1 марта 1884 г.

Наш обед вчера вечером прошел очень хорошо и был не таким чопорным, как я ожидала. Мы сели на поезд в 6 часов с Паддингтона и встретили на вокзале российского посла, барона Моргенгейма, и его жену. В Виндзоре нас ждали два или три экипажа и лакеи, но не было шталмейстера, как в Сэндрингеме. Нас отвезли к боковой двери замка, где ждали два слуги в простой черной ливрее, которые сразу проводили нас в наши комнаты. У нас были красивые апартаменты, обставленные желтым атласом, с прекрасными картинами, в основном портретами; небольшой салон со спальней по обе стороны, яркие огни в каминах и множество свечей. Нам принесли чай, прекрасно поданный на серебре, с тонким хлебом с маслом (никаких кексов или тостов), и почти в тот же момент сэр Джон Коуэлл, управляющий двором, пришел нанести нам визит. Он сказал нам, кто будет в компании, сказал, что обед в 8:45, что паж придет и сообщит нам в 8:30, и что мы должны собраться в большом коридоре. Совершенно пунктуально в 8:30 нас известили, и мы прошли по длинному коридору, У. в черных кюлотах и чулках (без ордена, так как у него не было ордена Почетного легиона, и он не мог носить иностранный орден), я в белом парчовом бархате и бриллиантах. Мы нашли собравшуюся компанию: Моргенгеймы; лорд и леди Кимберли; Нигра, итальянский посол; леди Черчилль (которая была в ожидании); лорд Кенмэр (лорд-камергер) и лорд Далхаузи (лорд в ожидании) и еще один или два человека. Мы прошли к двери прямо напротив столовой, и около 9 часов пришла королева с герцогиней Эдинбургской и принцессой Беатрисой. Она пожала руку мне и мадам Моргенгейм; очень любезно поклонилась всем остальным и сразу прошла в столовую одна. Моргенгейм последовал с герцогиней Эдинбургской; Нигра с принцессой Беатрисой; У. с мадам Моргенгейм; и Кимберли взял меня. Стол был красив, покрыт золотой и серебряной посудой, множество слуг в красной ливрее, простой черной, и два горца в костюмах за стулом королевы.

Разговор был не слишком оживленным. Сама королева говорила мало, а англичане и вовсе молчали — или же говорили так тихо, что их невозможно было разобрать. Впрочем, мой посол не мог долго стоять, поэтому он начал весьма весело беседовать с герцогиней Эдинбургской о Москве, Керчи и разного рода древностях, и, поскольку герцогиня дама умная и склонная к беседе, в том углу стало оживленнее. Не могу сказать того же о нашей стороне. Думаю, большинство англичан по натуре застенчивы, а присутствие особ королевской крови (особенно королевы) их парализует.

Виндзорский замок

После обеда, который был подан быстро, мы все вышли так же, как и вошли, и королева устроила короткий прием в коридоре, в небольшом пространстве между двумя дверями. Она постояла несколько минут, беседуя с двумя принцессами, пока пила кофе (который принесли только ей на маленьком подносе), а затем перешла к мадам Моренгейм и немного поговорила с ней. Она почти сразу села, а мадам Моренгейм осталась стоять. Затем она послала за мной, лорд Далхаузи вызывал нас всех по очереди. Она была очень любезна, сказав, что все еще не может стоять или ходить, что ее очень беспокоит, — расспрашивала меня о моей жизни в Лондоне, нахожу ли я все очень отличным от Парижа, и нашла ли я маленьких друзей и школу для Фрэнсиса? Разговор шел нелегко. Она сидела на довольно низком стуле, а я, стоя перед ней, была вынуждена постоянно наклоняться. Она была одета в черное, в своем обычном маленьком чепце и вуали, с ожерельем из опалов, бриллиантами и орденами. Пока она разговаривала с другими, две принцессы прохаживались и беседовали с нами. Было приятно — весь прием длился около часа. Королева и принцессы удалились вместе, все они пожали руки мне и мадам Моренгейм и поклонились остальным. Вечер мы закончили в гостиной с домочадцами, пробыв там около получаса, а вскоре после одиннадцати разошлись. У. ушел курить — в самый дальний конец замка, так как королева ненавидит табачный дым и, возможно, не знает, что кто-то осмеливается курить здесь, — а я пишу при свете двенадцати высоких восковых свечей на моем столе.

Стоит яркая лунная ночь, и замок кажется огромным. Большая масса башен, сводчатых ворот, обнесенных стенами дворов и прекрасных травянистых склонов, которые при лунном свете выглядят совсем зелеными. Огни в дальнем конце кажутся мерцающими свечами. Это, безусловно, великолепная королевская резиденция.

Суббота, март 1884 г.

Мы вернулись к обеду, покинув замок в 10:30. Мы завтракали с домочадцами в 9:30; без всяких церемоний, люди приходили, когда хотели, и садились где придется. Мы немного побродили по коридору, пока не пришло время отправляться, рассматривая картины, портреты, любопытные шкафчики и предметы старинной мебели, которые весьма интересны.

Г. Л. К.

Альберт-Гейт, 14 марта 1884 г.

Сегодня был наш первый прием при дворе, и мы выехали в полном составе, со мной были жены трех секретарей. Мы вывели две наши кареты. У. и я в парадной карете с графом де Флорианом, секретарем посольства, Юбер правил нами, а сзади сидели два английских гиганта; затем следовал ландо, на козлах которого был только один лакей, все в парадной ливрее, синих кюлотах, шелковых чулках и напудренных париках. Было много войск, а у дверей посольства на тротуаре ждала толпа, чтобы увидеть наш отъезд. В Лондоне нет крытых въездов во двор, поэтому вы выходите прямо на улицу, чтобы сесть в карету, а в холле лежит ковер, который расстилают по ступеням каждый раз, когда вы выходите. Когда мы подъезжали к Букингемскому дворцу, улицы были переполнены.

Мы вошли во дворец через боковой вход, оставив верхнюю одежду в одной из комнат, и поднялись по парадной лестнице, что представляло собой красивое зрелище. Множество растений и цветов, длинная процессия женщин в роскошных придворных платьях, великолепных тиарах и несколько мужчин в мундирах — конечно, женщины преобладали. Мы прошли через различные залы, заполненные придворными чиновниками, офицерами в мундирах, и наконец прибыли в большой салон, открывающийся в Тронный зал, где собрался весь дипломатический корпус и англичане, имеющие право входа. Графиня Гренвиль, жена министра иностранных дел графа Гренвиля, выглядела очень величественно, высокая и светловолосая, в черном с красивой тиарой. Графиня Каройи, жена австрийского посла, была прекрасна в своем венгерском костюме и великолепных драгоценностях. Русские также выглядели очень живописно в своих национальных придворных платьях: красные бархатные шлейфы, обильно расшитые золотом, белые вуали с золотыми блестками и высокий головной убор (кокошник), обшитый драгоценными камнями.

Когда двери открылись, министр иностранных дел с женой прошли первыми и заняли место рядом с принцессой Уэльской, чтобы представлять членов дипломатического корпуса. Затем церемониймейстер подал руку дуайену — жене австрийского посла, — ее шлейф расправили два пажа, и они вошли в Тронный зал, отвесив низкие поклоны или сделав реверансы на пороге. Нужно сделать 3 реверанса: один при входе в зал, один на полпути и третий, когда приближаешься к принцессе. Мы последовали быстро, я со своими дамами шла непосредственно за русскими. Двор был небольшой — принцесса Уэльская, принцесса Беатриса, принц Уэльский и герцог Кембриджский. Принцесса — очаровательная, грациозная фигура, одетая в темный бархат с цветной вышивкой, драгоценностями и орденами; принцесса Беатриса в лиловом, а два принца в мундирах английских фельдмаршалов. Принцессы пожали руки нам, женам послов, и поклонились молодым дамам — принцы сделали то же самое. С шлейфами не было никаких проблем; они опущены лишь на мгновение, как раз когда проходишь мимо королевы или принцессы — камергер очень ловко подхватывает их, кладет вам на руку, и о них больше не думаешь. Как только мы прошли мимо группы принцев, мы свернули в глубокую нишу окна и стояли там до конца. Это было очень забавно, так как мы были лицом к двери и видели, как все входят. Меня чрезвычайно забавляло и интересовало наблюдать, как по-разному люди проходят. Большинство женщин выглядели хорошо, их свежая, светлая кожа выдерживала испытание — а это довольно суровое испытание — парадным платьем, белыми перьями и вуалью в три часа дня холодного мартовского дня. Многие были одеты с 12 часов, сначала долго сидели в своих каретах, а затем долго ждали в гостиной дворца, пока до них дойдет очередь. Они, как правило, были робки и нервничали, когда проходили — некоторые собирались с духом, словно перед лицом страшного испытания, некоторые проносились очень быстро, забывая взять шлейфы на руки, и их преследовал по залу нетерпеливый камергер, а некоторые, особенно дебютантки, старательно и добросовестно делали низкий положенный реверанс каждому принцу, дрожа от застенчивости. Когда последний человек прошел, двор повернулся и отвесил нам поклоны и реверансы — полуреверанс принцессы очарователен — и все было кончено. Мы все быстро ушли.

Большой зал был интересным зрелищем, заполненным женщинами и мундирами всех видов, а на большой площади играл оркестр. У нас был обычный «приемный чай», чтобы показать наши платья. Я была в синем вышитом придворном платье, которое сшила для Москвы, с синими перьями и бриллиантовой тиарой. Все англичанки носят белые перья и вуали, что, естественно, идет не всем, особенно если они не очень хорошо надеты. Некоторые прически были почти эксцентричными: одно перо довольно высокое, а длинное — очень низко, спускаясь по спине. Молодые люди были довольны, так как получили много комплиментов нашим каретам и ливреям. Мы были единственным посольством, которое вывело две кареты.

Г. К. С.

Лондон, май 1884 г.

Сегодня утром мы ездили на Дерби с лордом Корком. Я никогда там не была, а У. не был уже много лет. Мы поехали на поезде (специальном, с принцем и скаковой компанией), и я получила удовольствие от дня. Мы были в ложе Жокей-клуба, и было любопытно наблюдать за толпой на лужайке, плотно набитой, и самыми разными людьми, поглощенными скачками и дико интересующимися лошадьми. Перед самым началом Дерби воцарилась почти торжественная тишина. В этот раз была ничья, что, кажется, редкость. Было довольно забавно ехать домой от Виктории, так как все балконы вдоль дороги были украшены и заполнены людьми, но я думаю, что большая мода ездить на скачки в каретах почти исчезла. Почти все теперь ездят на поезде.

Лондон, 28 июня 1884 г.

Сегодня утром Х. и я ездили на вторую встречу Клуба экипажей на тренерской Д. Это было красивое зрелище; яркое прекрасное утро, Гайд-парк переполнен экипажами, всадниками и пешеходами — множество красивых женщин, все очень нарядные, в основном в белом, в шляпах, украшенных цветами, и с легкими зонтиками. Верхушки экипажей выглядели как клумбы. Все были поглощены упряжками, критикуя и восхищаясь с полной откровенностью. Кучера были уморительны, знали всех лошадей и свободно высказывались о том, как ими управляют.

Мы проехали через парк, а затем в Ричмонд (не все экипажи), где завтракали в «Star and Garter». Завтрак был хорош, а на десерт нам подали «фрейлин» — знаменитые пирожные, которые всегда там дают. После завтрака мы немного погуляли по парку; под большими деревьями было восхитительно, а затем снова сели в наш экипаж и вернулись через Харлингем, чтобы посмотреть матч по поло. Дорога была переполнена, и ехать было очень трудно, но Д. — отличный кучер, и я нисколько не нервничала, хотя иногда казалось, что кусочек дороги, который нам оставляли, был довольно узким. Однако Д. ехал прямо, не замедляя хода, — а дорогу экипажу они уступают. Думаю, это своего рода национальная гордость за хорошую упряжку.

Харлингем очень красив, и там было множество людей. Мы отлично все видели с верха экипажа, и должна сказать, что игра была сыграна прекрасно. Конечно, все мужчины ездили верхом идеально, но пони были такими умными, совсем как их всадники, и, казалось, все понимали. Мы вернулись в посольство около 8 часов, и, к счастью, у нас никого не было к обеду, но мы весь вечер просидели на балконе, У. курил и говорил о своей конференции, которая идет не гладко. Англичане упрямы, а люди на родине неразумны. Не могу представить, как французы и англичане могут когда-либо работать вместе — они настолько абсолютно непохожи.

Лондон, июль 1884 г.

У. уехал в Париж сегодня утром, а Х. и я предоставлены сами себе. Я обедала одна у спикера, и было приятно. После обеда мы спустились на террасу, гуляли и сидели. Было так тепло, что мы все сидели там с открытыми руками и шеями. Было так красиво: лодки проплывали по реке, все мосты освещены, а на террасе так прохладно и темно, что едва можно было узнать людей, когда они ходили взад и вперед. Я вернулась в посольство за Х., и мы поехали в Девоншир-хаус, где был большой прием — весь свет там, и дом очень красивый, прекрасная лестница; лорд Хартингтон принимал нас, так как герцог — старик и не мог вынести усталости.

М. и г-жа Уоддингтон с сыном. С фотографии Сезара, Париж

Г. К. С.

Альберт-Гейт, 9 февраля 1885 г.

Сегодня утром мы получили известие о падении Хартума и убийстве Гордона. У. в деревне выбирает лошадей, поэтому я надела шляпу и вышла на Роу, чтобы узнать, что происходит. Там было полно людей, которые разговаривали и жестикулировали. Консерваторы в ярости: «такое министерство — позор для страны», а высокий мужчина на красивом каштановом коне, очень энергично разговаривая с адмиралом С., сказал: «Я сам человек умеренный, но охотно дал бы руку, чтобы повесить Гладстона на этом дереве». Они очень возмущены — и есть за что.

Понедельник, 23 февраля 1885 г.

Похоже, это моя неделя, дорогая Гертруда, так что я во всяком случае начну сегодня утром. Мы сейчас в самом разгаре обедов и приемов, последние — самый ужасный вид развлечения, который когда-либо изобретал человеческий разум. Они состоят из 400 или 500 человек, плотно набитых в дом, который вмещает около 150, — в комнатах так тепло, что почти задыхаешься, а на лестнице и в холлах, где дверь всегда широко открыта, так холодно, что я всегда удивляюсь, как мне удается избежать воспаления легких. В прошлый вторник у нас был собственный банкет, Харкорты, Мюнстеры, Корки и т. д., за которым последовал легкий танец, который, однако, прошел успешно, так как Пурдале, веселый малый, вел оживленный котильон, и было 22 пары. Я исполнила 2 кадрили, что, естественно, является пределом моих танцев сейчас, если только я не сделаю случайный поворот со старым партнером.

Конечно, главным событием стал отъезд гвардейцев в Египет, так как это забирает мужей, сыновей и братьев половины Лондона. Это кажется такой бесполезной кампанией и жертвой человеческими жизнями.

В пятницу днем в Мальборо-хаусе был детский праздник, который прошел очень успешно. Мими и я были приглашены, или, как правильно говорить, получили повеление к 4 часам, поэтому мы отправились туда, он в своем белом матросском костюме с синим воротником, а я в синем бархате. И принц, и принцесса были очень любезны, а герцогиня Эдинбургская была очень добра к Мими, как всегда, заставив его сесть рядом с ее дочерьми, чтобы посмотреть фокусника, и за ее столом к чаю. Дети пили чай в столовой за множеством маленьких круглых столиков, мы же пили с принцессой. Это очень неформально, она всегда делает его сама, и все садятся. Принцесса Луиза тоже была там, выглядела очень мило, с такой красивой фигурой. После чая дети отлично порезвились, закончив очень оживленным танцем «Сэр Роджер де Коверли», в котором участвовали все принцы — я имею в виду двух младших, принца Эдди и принца Джорджа, — и все адъютанты. Мы ушли только в 7 — и день был довольно долгим, но все же должна сказать, что получила удовольствие.

Вчера у нас был приятный обед у леди Хейтер — либеральный политический салон. У нее бывают большие обеды — приемы каждую субботу. Сначала было приятно, пока не пришло гораздо больше людей, чем мог вместить дом, но именно к этому особенно стремится «хозяйка дома».

Все здесь сочувствуют Лоуэллу в связи со смертью его жены. Она была очень своеобразной. Я написала ему короткую записку, так как он всегда был очень любезен со мной и делал комплименты отцу и дедушке. Сегодня вечером у нас был обед у Джулии, леди Твиддейл, которая сопровождает свою племянницу, дочь сэра Роберта Пиля.

Вторник.

Я не смогла закончить вчера вечером, поэтому продолжаю письмо сейчас, в 7 часов, пока жду, чтобы одеться к обеду. Это тихий обед у мисс Монк — двух кузин, незамужних дам, — и я надену закрытое платье, которое гораздо легче надеть. Наш вчерашний обед был приятным и шикарным — герцог и герцогиня Лидс, лорд и леди Делавар, лорд и леди Клод Гамильтон (она красавица с прекрасной фигурой; он привлекательный ирландец, сын герцога Аберкорна) и другие. После они танцевали, и мы остались до 12 часов. Поза модной молодой замужней компании — не танцевать. Танцевать не с кем, гвардейцы уехали. Роу сегодня утром была прекрасна, как в майский день, все вышли. Надеюсь снова начать ездить верхом на следующей неделе. Я веду переговоры о покупке очень красивого каштанового коня, если хозяин немного уступит в цене.

Альберт-Гейт, 25 февраля 1885 г.

Сегодня мы были в Палате лордов, чтобы послушать выступление лорда Солсбери и принятие вотума недоверия. Палата была полна — принц и герцог Кембриджский были там. Лорд Солсбери говорил хорошо; очень спокойно, очень язвительно для своих противников, и, поскольку он был в выигрышном положении, ему много аплодировали. Защита была слабой, оратор явно чувствовал, что его дело плохое, а настроение Палаты против него. Думаю, лорд Солсбери был бы очень неприятным противником, хотя всегда совершенно любезным в манерах.

Дж. К.

Посольство Франции в Лондоне, понедельник, 9 марта 1885 г.

Это снова моя неделя, дорогая Джен, и я начну сегодня.

Мы продолжаем вести дико рассеянный образ жизни. Прошлая неделя была очень насыщенной. Мы ходили на очень красивый бал, устроенный Артиллерийской ротой Лондона для принца и принцессы. Герцог Портленд, молодой человек, является полковником полка, и все было сделано очень хорошо. И принц, и принцесса танцевали несколько раз. Ужин был очень красивым. Когда все было готово, все выстроились в линию вдоль всего бального зала, а затем процессия, с принцессой во главе и герцогом Портлендом, затем принц со мной и другими принцами и важными персонами, прошла по длинному залу под звуки оркестра, игравшего «Британских гренадеров», и все люди кланялись и делали реверансы. Королевская особа ужинала на платформе, и 1000 человек сидели за ужином за длинными узкими столами, все пристально смотрели на принцессу.

Четверг, 12-е.

Я так и не продвинулась дальше и с тех пор не имела времени, но начну сегодня утром и закончу письмо сегодня вечером. Сегодня первый прием при дворе в этом сезоне. Поскольку графиня Каройи не приедет, я — дуайен и должна буду войти первой, ведомая сэром Фрэнсисом Сеймуром. Мистер Лоуэлл попросил меня взять его представление. Впрочем, есть только Бесси В. Р., дочь Юджина, которая рада, что ее представляет жена посла. Она также увидит проход дипломатического корпуса. Хотела бы я, чтобы Джесс была здесь, и Аделаида тоже, которая была бы так рада ее одеть. Вчера вечером у нас был очень приятный обед у леди Джерси. Там была такая красивая женщина, молодая герцогиня Монтроз. После обеда мы пошли на прием к спикеру, который был переполнен, но довольно забавен — такие смешные люди и такие платья.

Я завалена артистами. Здесь есть несколько французских артистов всех видов, и я должна заставить их сыграть один раз, поэтому я решила устроить это в следующую пятницу днем. Это мой день, и я приглашу всех музыкальных и интересных людей, которых знаю, так как, конечно, все они хотят, чтобы их услышали. Одна девушка действительно очень хорошо играет на скрипке и очень хочет, чтобы я пела под ее аккомпанемент, чего я, естественно, делать не буду, а другая поет, не очень примечательно, а третья, Мари Дюбуа, играет действительно прекрасно — первый приз консерватории. Я напишу вам обо всем, когда это закончится.

7 часов.

Что ж, мы совершили прием при дворе — он был коротким, не более часа с четвертью, и должна сказать, очень мало красивых лиц или красивых платьев — Бесси В. Р. выглядела очень хорошо, очень величественно. Она шла непосредственно за мной — даже впереди жен моих секретарей, и была третьей дамой в зале. Было довольно много принцев — принц и принцесса Уэльские, принц Вальдемар Датский, герцог и герцогиня Эдинбургские, герцог Кембриджский и принц Эдвард Саксен-Веймарский. Г-жа де Биландт, жена голландского посланника, представила г-жу и мадемуазель де Бремен, голландских дам, обе, мать и дочь, красивые и хорошо одетые. Принцесса выглядела очаровательно в белом с золотом. У герцогини Эдинбургской был темно-зеленый бархатный шлейф. Мы все вернулись сюда к чаю, и у нас были разные посетители, чтобы посмотреть на платья, включая барона Павель-Раммингена, мужа принцессы Фредерики Ганноверской, который также заглянул и был очень позабавлен, обнаружив такую выставку шлейфов — к счастью, сегодня вечером у нас ничего нет. На следующей неделе свадьба дочери герцога Б. Она будет в Вестминстерском аббатстве и очень шикарная, придут принц и принцесса. Во вторник вечером будет вечеринка, где будут показаны все ее драгоценности, которые, говорят, великолепны. Мне жаль, что я не пойду, но у нас самих обед и танцы. Я пойду на свадьбу. Она маленькая и тихая — довольно застенчивая. Не знаю, произойдут ли те таинственные перемены, которые иногда видишь после замужества — короны и шлейфы делают очень многое. Должна закончить, так как мне, конечно, нужно ответить на несколько записок. Терпеть не могу, когда люди ждут ответов. Полагаю, я получу прекрасный отчет об инаугурации от Гертруды. Надеюсь, девочки получили удовольствие.

Г. К. С.

Лондон, 12 марта 1885 г.

Вчера я ходила попрощаться с леди Р. Они уезжают в Бомбей, куда он назначен губернатором. Это на пять лет; думаю, я не хотела бы уезжать так далеко и в такой тяжелый климат, но она кажется достаточно смелой и, безусловно, справится.

Мы с Фрэнсисом ехали по Конститьюшн-хилл вчера как раз в тот момент, когда прибыла королева, так что мы очень хорошо ее рассмотрели. Она была в открытой карете с принцессой Беатрисой и ее женихом, принцем Генрихом Баттенбергским (такой красивый мужчина), и обычным эскортом лейб-гвардии. Она узнала меня совершенно точно и всегда одаривает любезным поклоном и улыбкой. Как раз перед ее приездом одна из наших английских подруг, которая гуляла со своей дочерью (юной девушкой, которая никогда не видела королеву), внезапно заметила меня (так как моя карета была единственной, которой разрешили стоять) и спросила, могут ли она и ее дочь сесть в карету со мной, так как это был бы такой хороший шанс для девушки увидеть королеву. Я, конечно, была рада их принять, так как мы с Фрэнсисом были одни, и девушка все прекрасно видела. Так много англичан, за исключением тех, кто ходит на приемы при дворе, никогда не имеют шанса увидеть королеву вовсе.

Воскресенье, март.

Сегодня утром мы были в церкви в Вестминстерском аббатстве, такая великолепная служба. Декан всегда дает нам места, и я люблю музыку, мальчики поют очень хорошо, а гимны величественны, когда они эхом отдаются в прекрасной старой церкви. В каждом направлении есть какое-то историческое воспоминание: гробницы, старые витражи, потрепанные флаги, гербы — все прошлое Англии. Мы шли домой через Грин-парк, и любопытно заметить отсутствие экипажей — так много англичан не выезжают на своих каретах в воскресенье (чтобы дать отдохнуть лошадям и позволить слугам пойти в церковь), опять же такой разительный контраст с Парижем, где в этот день выезжают все виды транспорта. Я думаю о маленьком бакалейщике рядом с Х., который каждое воскресенье, как только становится хоть немного тепло, выезжает со всей своей семьей и 2 или 3 собаками в своей маленькой крытой повозке. Все «общество» также выходит; на большие концерты, парады, скачки и т. д. Воскресенье — великий парижский праздник.

Сегодня утром перед отъездом я высунула голову из окна с другой стороны посольства, глядя, как гвардейцы проходят по пути в маленькую церковь прямо за посольством в Найтсбридже. Они спускались из казарм размашистым шагом, прекрасный отряд мужчин, сержанты со своими тростями и несколько офицеров. Оркестр, очень хороший, играет все время (сегодня они маршировали под французскую мелодию «Le Père Victoire») и занимает свое место, продолжая играть, у дверей церкви. Они играют до тех пор, пока последний человек не войдет внутрь, затем музыка внезапно смолкает, и оркестр тоже входит. Это всегда чрезвычайно интересует французских слуг, две горничные тоже высунули головы и сказали мне только что: «Это очень красиво, мадам, как жаль, что у нас дома это происходит не так».

Г. Л. К.

Альберт-Гейт, 13 марта 1885 г.

Сегодня у нас был второй «прием при дворе», и нас попросили прийти в «полутрауре», так как это был первый раз, когда королева принимала кого-либо из дипломатического корпуса после смерти герцога Олбанского. Когда королева проводит прием, людей всегда больше, так как это единственный шанс, который так много ее подданных когда-либо имеют, чтобы увидеть ее. Она редко приезжает в Лондон и остается всего на два или три дня. Она была одета в свою маленькую закрытую бриллиантовую корону, с синей лентой ордена Подвязки и множеством бриллиантов. Я подумала, что черный цвет ей в целом к лицу.

16 марта.

На нашем сегодняшнем обеде у лорда А. мистер Кэмпбелл сидел рядом со мной и сказал, что очень хочет быть представленным французскому послу, что он был его «фагом» в Регби и никогда его с тех пор не видел. Конечно, после обеда они снова познакомились и погрузились в воспоминания о своих школьных годах. Другие мужчины, которые курили с ними, сказали, что разговор был очень интересным и любопытным, так как их карьеры в дальнейшей жизни сложились так по-разному. На каждом шагу У. находит кого-то, кто был в Регби или Кембридже вместе с ним.

Г. Л. К.

9 апреля 1885 г.

Сегодня утром льет дождь, поэтому я отказалась от лодочной гонки Оксфорда и Кембриджа. У. и граф де Флориан отправились, все с голубыми розетками (Кембридж). У. был на судейской лодке. Кембридж легко победил, что, конечно, было для него большим удовольствием (поскольку он сам греб много лет назад в команде Кембриджа), вечером. Он сказал, что его так приветствовали, когда он встал, чтобы произнести речь, — молодые люди стояли на стульях, чтобы увидеть его, — что ему пришлось подождать некоторое время, прежде чем он смог начать. Он, безусловно, единственный иностранный посол, который когда-либо греб в кембриджской восьмерке. Он был очень доволен, когда вернулся домой, так много старых воспоминаний о счастливых мальчишеских днях было возвращено. Мы долго разговаривали после обеда и вспоминали всевозможные кембриджские впечатления — однажды, когда королева приехала с принцем Альбертом в Кембридж, студенты собрались во дворе, когда подъехала ее карета. Шел дождь, и королева на мгновение замешкалась, выходя, так как земля была мокрой и была грязь. Мгновенно У. снял свою мантию и бросил на землю, остальные последовали его примеру, и она прошла по ковру из шелковых мантий те несколько шагов, которые ей нужно было сделать. У. сказал, что никогда не забывал ее улыбку, когда она кланялась и благодарила их.

Дж. К.

Зе Гарт, Бистер, воскресенье, 19 апреля 1885 г.

Полагаю, это моя неделя, дорогая Джен. Я остановилась здесь, в странном маленьком охотничьем домике в Оксфордшире с Хильдой Дейчманн (урожденной де Бунсен). Это буквально огромная конюшня с пристроенным коттеджем, но они добавили этаж и крылья, и это самое удивительное на вид место, очень низкое, но удобное. У. уехал в Париж в воскресенье, а я приехала сюда в прошлую субботу с Мими. Он очень любит детей — большого мальчика 11 лет и девочку 7 лет — и получил огромное удовольствие. Мы чувствуем себя ужасно подавленными из-за смерти Понтекулана. Он был таким хорошим другом для нас и так полностью связан со всей нашей политической жизнью. Кажется невероятным, что сильный человек может быть унесен так за 4 дня от простуды. Генриетта будет ужасно скучать по нему, так как теперь, когда мы так много отсутствуем, он всегда был рядом и занимался всем, что она хотела сделать.

Конечно, все говорят и строят догадки об англо-русском вопросе. У. считает, что англичане должны воевать, и что они будут. Я думаю, что это правительство во главе с Гладстоном никогда не решится воевать серьезно или вовремя, судя по тому, как велась суданская кампания.

Мы ездили по всей округе, которая очаровательна, плоская, но вся в траве (Оксфордшир — настоящая охотничья страна), и последние три дня погода была просто волшебной. Вчера мы совершили прекрасную экскурсию в Бленхейм на экипаже Дейчманна. Мы подобрали 2 соседок, милых, красивых английских девушек, и совершили прекрасную поездку по холмам. Мими никогда раньше не был на экипаже и был в диком восторге, когда все четыре лошади скакали в гору, а на всех железнодорожных станциях и при проезде через деревни трубили в рожки. Я забыла, насколько великолепен Бленхейм. Дом довольно разобран, так как нынешний герцог продал все книги и некоторые из самых красивых картин, но их осталось предостаточно — Ван Дейки, Рубенсы и т. д., а залы и холлы великолепны. Там было много портретов герцогов и герцогинь, от великого герцога до наших дней, некоторые удивительно похожи на нынешних Черчиллей, особенно женщины. Когда мы закончили прогулку по дому, мы проехались по парку в поисках тенистого места для обеда, а затем расположились; лошадей выпрягли, корзину с обедом открыли, и мы очень хорошо пообедали на верху экипажа. Мы поехали обратно через Вудсток и остановились на чай в Дэшвуд-парке, одном из великих мест страны. Нам подали чай со всевозможными тостами, пирожными и хлебом, которые только можно вообразить, в красивой комнате размером с церковь, выходящей на каменную террасу, и с самыми прекрасными (английскими) видами на травянистые луга и деревья, простирающиеся на многие мили. Там тоже было множество семейных портретов, но у нас не было времени их осмотреть. Мы вернулись домой в 7 часов, довольно измученные, но проведя прекрасный день.

Я начала свое письмо сегодня утром перед завтраком и закончу его сейчас. Дети ушли в лес с немецким учителем за первоцветами, но для нас слишком тепло — поэтому мы пойдем на прогулку после чая. Я очень люблю Хильду Дейчманн. Она очень умна — знает много вещей — хорошо рисует, хорошо пишет красками, хороший музыкант, женственна и практична. Мы подружились с первого момента. Завтра днем мы возвращаемся в Лондон. Школа Мими начинается во вторник, и я думаю, что у него была хорошая прогулка на данный момент. Понятия не имею, что мы будем делать этой зимой. Возможно, когда У. вернется, у него будут какие-то планы. С этим новым министерством трудно что-либо планировать. Я так боюсь, что они предложат какую-нибудь мерзкую меру, вроде изгнания Орлеанских принцев или что-то в этом роде, чтобы стать популярными перед выборами. Визит Уэльских в Ирландию, кажется, проходит очень приятно и гораздо спокойнее, чем люди думали. У него такой удивительный шарм в манерах. Думаю, личный контакт с ним всегда творит чудеса. Должна остановиться сейчас, иначе мое письмо не уйдет сегодня днем.

Г. К. С.

6 мая 1885 г.

Вчера у нас был типичный вечер лондонского сезона. Мы обедали у леди Вивиан — большой, красивый обед, все довольно спешили уйти, так как было две большие вечеринки: у леди Дерби на Сент-Джеймс-плейс и у леди Солсбери на Арлингтон-стрит. Мы с большим трудом проехали по Пикадилли, продвигаясь очень медленно, несмотря на нашу «белую карточку», но в конце концов прибыли к леди Дерби. Лестница была забита людьми, пробивающимися внутрь, играл оркестр, и около 1200 человек в комнатах, которые могли бы комфортно вместить около половины. Конечно, в таких случаях не разговаривают. Мы поговорили с хозяином и хозяйкой, были унесены толпой, совершили тур по комнатам и спустились обратно с большим ожиданием и толкотней, так как было два потока — входящих и выходящих. Однако мы наконец получили нашу карету и затем, с множеством остановок и очень медленно, добрались до Арлингтон-стрит, где, по-видимому, те же люди пробивались по лестнице, играл тот же оркестр и была такая же большая толпа (я думаю, вся консервативная партия), ибо, хотя дом больше, они пригласили больше людей, так что результат был практически тот же. Мы сделали точно то же самое, обменялись несколькими словами с леди Солсбери, совершили тур и вернулись домой. Мы потратили два часа на эти два приема, но я полагаю, было правильно сделать это один раз. Однако англичане, безусловно, наслаждаются зрелищем и не возражают против ожидания. Леди Джерси, которая уже бабушка, сказала мне сегодня днем, что вчера вечером она скучала до смерти. «Почему вы пошли?» — сказала я, — «вы, должно быть, знаете эти большие политические вечеринки наизусть». «О, мне нравятся вечеринки», — сказала она, — «только я не попала ни на одну», и затем она объяснила свой вечер. Она отправилась одна в своей карете в 10 часов к леди Дерби, ее заставили ждать бесконечно долго на Пикадилли, и когда она наконец добралась до дверей леди Дерби, дружелюбный фонарщик посоветовал ей не входить, так как все уже уходили, и она никогда не поднимется по лестнице, поэтому она повернула назад и направилась на Арлингтон-стрит. У нее была та же толпа, то же долгое ожидание, и когда она прибыла к леди Солсбери, вечеринка закончилась, и никто не мог войти. Была уже полночь, и она поехала домой, проведя весь свой вечер с 10 часов одна в своем броме на Пикадилли.

The Salon of the French Embassy in London, 1891

9 мая 1885 г.

Сегодня днем у нас была конференция «о Расине» в большой гостиной. Пришло довольно много людей и, по-видимому, слушали, и я надеюсь, что это может пойти на пользу молодой леди. Мадемуазель де Б. хочет организовать классы французской литературы для дам, но я сомневаюсь, что это удастся здесь в сезон; в яркий день никто не будет запираться в небольшой комнате, чтобы слушать о Расине, Мольере и т. д. Меня позабавил один из наших коллег, которого я пригласила. Он отказался сразу: «он действительно не мог бы сделать этого даже ради меня. Он не думал о Расине с тех пор, как покинул школу, и не чувствовал, что это пробел в его жизни». Мадемуазель де Б. сделала это очень хорошо; она сидела на маленькой платформе со столом перед собой, а все важные персоны в красных и позолоченных креслах смотрели на нее и пристально разглядывали. Сначала она немного нервничала, но вскоре это прошло, и ее язык был хорошим и хорошо подобранным, она прекрасно знала свой предмет и говорила довольно ясным голосом. Это было приглашение:—

МАДАМ УАДДИНГТОН

БУДЕТ ПРИНИМАТЬ

le Samedi, 9 Mai, 2 à 4 heures,

Мадемуазель де Бюри прочтет литературно-критическое исследование о Расине, его окружении и его трагедии «Береника».

Как вы думаете, это соблазнило бы вас? Боюсь, Скайлер не пришел бы.

Г. Л. К.

Лондон, май 1885 г.

У нас самая прекрасная погода, дорогая, и наши утренние прогулки верхом восхитительны. Если бы только парк был немного больше. Мы всегда делаем хороший галоп на другой стороне у Мраморной арки, но он маленький, и ездишь кругами. Когда я еду с У., мы обычно делаем три или четыре круга так быстро, как можем, он ненавидит медлить. Когда я еду с военным атташе или другими друзьями, мы делаем Роу и едем шагом взад и вперед, разговаривая с людьми, которые гуляют, а также со всадниками. Дети всегда в восторге от того, что скачут на своих пони, и они, безусловно, начинают рано. Наш друг, у которого есть милый крепкий мальчик лет шести, раздумывал, стоит ли начинать с ребенком на узком пони, думая, что он еще довольно мал, поэтому он посоветовался с леди П., прекрасной наездницей и авторитетом во всех вопросах, связанных с верховой ездой. «Нельзя начинать слишком рано с мальчиками», — сказала она, — «нужно быть осторожным; я никогда не сажала ни одного своего мальчика на лошадь, пока ему не исполнялось два года».

13 мая.

Сегодня у нас был очень длинный прием при дворе, проводимый королевой, что, конечно, привлекает всех. Она редко остается дольше часа, как раз достаточно, чтобы принять дипломатический корпус и людей, имеющих право входа. Королева выглядела очень хорошо, просто пожала мне руку, но поговорила некоторое время с У., сказала, что получила такое удовольствие от пребывания в Экс-ле-Бен и что все было сделано, чтобы ей было комфортно. Я наблюдала за ней, пока она разговаривала, и никогда не видела, чтобы улыбка так меняла лицо. Ее лицо совершенно прекрасно и освещает все ее лицо. Сегодня было утомительно — бесконечно. Лорд Р. сказал мне, что было 400 представлений, и в конце сказал, что прошло около 1200 человек. Говорят, королеве иногда становится плохо от количества людей, делающих перед ней реверансы — постоянное движение людей, наклоняющихся и встающих, оказывает на нее такой же эффект, как морская вода. Я могу это понять.

Длинный прием сегодня был спасением для леди А., одной из дочерей лорда С. Она «дебютантка», у нее было очень красивое новое платье, и она была очень взволнована своим представлением, выехала очень рано с матерью, чтобы увидеть королеву (которая остается всего на короткий час). Ранний выезд и долгое ожидание в ряду карет, а также в приемной, абсолютно измотали ее. Ей стало плохо, она упала в обморок; они делали все, что могли, принесли ей бренди, посадили у открытого окна — ничего не помогало. Ей пришлось удалиться из зала, спуститься вниз, разрезать платье (в кружеве был узел, и они не могли расшнуровать ее лиф), и она осталась лежать на диване в холле — шлейф, вуаль, перья, все в куче. После двухчасового отдыха и чашки чая (добытой с большим трудом, так как в таких случаях нет буфета) она почувствовала себя лучше, и ее мать, услышав от подруги наверху, которая была «при исполнении», что прием все еще продолжается, очень хотела, чтобы девушка прошла, поэтому они поправили ее вуаль, прическу и перья, как могли, завязали лиф платья и заполнили промежутки кусочками тюля, отрезанными от ее вуали. Она прошла, и я не верю, что кто-то заметил что-то неладное с ее платьем, и она была так благодарна, что ей не пришлось снова проходить через это долгое ожидание. Это очень утомительный день для тех, у кого нет права входа, так как они должны так долго сидеть в своих каретах в очереди.

Хатфилд, 30 мая.

Вчера мы приехали в это прекраснейшее старинное место. Большой елизаветинский замок, стоящий довольно высоко, с дворами и террасами во всех направлениях. Мы застали леди Солсбери за чайным столом на террасе с прекрасным видом на парк и леса со всех сторон. Различные члены семьи и гости дома подходили, некоторые молодые леди в своих костюмах для верховой езды, так как катались; а некоторые гости пришли пешком со станции, которая совсем рядом в конце парка. После часового разговора леди Солсбери отвела меня в мою комнату (в милях пути через длинный холл и вверх по большой лестнице) и сказала, что обед будет «легким в 8». Комната большая, вся обшита дубом, который почти почернел от времени, огромная кровать (они всегда заказывали свои простыни специально для этих кроватей более 200 лет, в Германии, кажется, так как никакие обычные простыни не могли покрыть больше половины). Кровати очень длинные и почти квадратные. Они легко вместили бы Бригама Янга и всех его жен. Помните картинку у Марка Твена? Моя была такой высокой, что мне пришлось взять скамеечку, чтобы взобраться на нее. Комната У. рядом, примерно такая же. Мы спустились вниз в 8:10 и, конечно, не обедали до 8:30. Нас было около 30 в большом обеденном зале, великолепном холле с портретами королевы Елизаветы (один в маскарадном костюме, очень любопытный, с ярко-рыжими волосами), Генриха VIII, Марии Стюарт и т. д. Вечером мы играли в карты и разошлись довольно рано. Сегодня утром леди Солсбери показала мне дом — очень интересный, полный сокровищ и воспоминаний, большая библиотека со всевозможными письмами со времен Елизаветы, а в гостиной витрина, наполненная реликвиями «Королевы-девственницы». Было любопытно увидеть ее перчатки, туфли, шляпу. Думаю, леди Солсбери была несколько удивлена моим интересом к этим последним вещам, но я сказала ей, что она должна сделать скидку на американку, которая не привыкла к старым семейным традициям и сувенирам такого рода. Когда я думаю о нашей Революции, то она кажется мне такой далекой. Мы получили огромное удовольствие от нашего визита, они все такие милые и простые.

Сегодня утром мы вернулись в Лондон и, конечно, обедали где-то вне дома. Меня позабавило, что одна из дам сказала мне после обеда: «Вы действительно получили удовольствие от визита в Хатфилд? Разве они не все ужасно умны?» Не думаю, что я применила бы то же наречие, но умны они, безусловно.

Г. Л. К.

Июнь 1885 г.

Сегодня утром мы ездили в Аскот, прекрасный день, и лужайка похожа на цветник со всеми женщинами в их легких платьях, разбросанными повсюду. Мы обедали с принцем и принцессой Уэльскими. Махараджа Джохора был там и привез своего собственного повара, одетого в желтый атлас с большой плоской шляпой на голове. Он приготовил своего рода карри для своего господина, который все попробовали — кроме меня — я не люблю кулинарные эксперименты, и я думаю, что желтые атласные одежды не внушили мне доверия. Я сказала Жюто, когда он подошел за приказами только что, насколько он был далек от цели в отношении костюма.

29 июня.

Сегодня днем я ходила с Фрэнсисом к лорду Абердину, где у них была вечеринка по случаю сенокоса. У них есть милый маленький коттедж, или, скорее, небольшая ферма в часе езды от Лондона. Было много людей и всевозможные развлечения для детей; Петрушка, лаун-теннис и два чайных стола на лужайке. После чая они все бросились вниз по крутому холму к полю, где было множество маленьких кучек сена и безвредные деревянные вилы. Они отлично провели время, катаясь и кувыкаясь в сене и делая стога. Затем на сцене появилась корова, украшенная цветами и лентами, и горничные приготовили силлибаб на месте, которым дети наслаждались чрезвычайно.

Леди Солсбери

30 июня 1885 г.

Мы обедали у леди Молсуорт вместе с герцогом Омальским, который всегда очарователен и умеет сделать всё простым и легким, ведь с нецарствующими принцами всегда возникают досадные мелкие вопросы официального этикета. Он — прекрасный образец принца-солдата. Кажется несправедливым, что человек его ума и образования не играет большой роли в своей собственной стране.

Альберт-Гейт, июль 1885 г.

Сегодня вечером мы были на придворном концерте. Герцог Омальский был там, выглядел очень хорошо и по-королевски. Он всегда очарователен с нами, и мы очень гордились нашим французским принцем. Эйч. приехала с нами и получила огромное удовольствие. Ее очень позабавил выход двора: два высоких камергера, идущие задом наперед со своими жезлами. Она говорит, что никогда не видела ничего более прелестного, чем реверанс, который принцесса Уэльская сделала собравшемуся обществу, как только вошла в зал. Что всегда в некотором роде импонирует нашим непочтительным американским умам, так это исполнение «Боже, храни королеву», когда все общество, включая принца и принцессу, встает и стоит.

Дж. К.

Чивенинг, Севенокс, воскресенье, 27 июля 1885 г.

Сегодня я начну свое письмо здесь, дорогая Джен, в поместье Стэнхоупов, куда мы приехали вчера вечером, чтобы провести воскресенье. Вчера было ужасно жарко. Я чуть не умерла по дороге из Лондона, к счастью, ехать было всего час. Нас здесь 14 человек — лорд и леди Джон Мэннерс, лорд Дерби и его падчерица леди Маргарет Сесил, мистер и миссис Эдвард Стэнхоуп, мистер и миссис Жён, лорд Бостон, приятный молодой человек, и некий мистер Прад, любитель верховой езды, который объездил весь мир. Мы пили чай на террасе с видом на прекрасный сад и озеро, а обедали в 8 часов. После обеда мы сидели на террасе, и это было восхитительно: прекрасная полная луна и ни дуновения ветерка. В пятницу у нас был заключительный праздник сезона в Мальборо-хаусе. Это был прекрасный бал, около 600 человек, весь цвет общества, красивые платья и драгоценности. Я была в своем розово-зеленом московском платье (мои русские наряды сослужили мне хорошую службу в этом году), и оно вызвало всеобщее восхищение. Все семейство Баттенбергов было там в полном составе, и я возобновила знакомство с принцем Болгарским, которого знала раньше. Они накрыли большую часть сада, и зал был прекрасно украшен индийскими коврами и оружием принца. Зал для ужина, также пристроенный в саду, был очень красив — множество маленьких круглых столиков на 8 или 10 персон, с цветами и красивым серебром. Принц Альберт Виктор пригласил меня, а рядом со мной сидел молодой Баттенберг. Ни Фелпса, ни Гарри Уайта там не было из-за смерти Гранта, что, на мой взгляд, было очень порядочно с их стороны. После ужина я танцевала пару раз, и мы уехали в 2 часа ночи. Слышала, что они продолжали веселиться до 5 утра, начав в 11. Во вторник у леди Солсбери прием, который станет поистине концом всего и будет сугубо политическим, так как все важные персоны уезжают в Гудвуд в понедельник.

11:30.

Мы только что поднялись к себе после очень жаркого дня. Я не пошла в церковь, так как знала, что не выдержу жары, и немного поговорила, а потом с удовольствием читала в большой гостиной до самого обеда. Леди Стэнхоуп показала мне дом, который не очень большой, но интересный. Там есть очаровательная библиотека, полная книг, рукописей и писем, некоторые из них — от лорда Честерфилда к сыну, написанные по-французски и начинающиеся словами: «Mon cher ami, comment vont les grâces et les manières». После обеда мы сидели под липами, а после чая я совершила небольшую прогулку с лордом Стэнхоупом, побродила по парку, а также зашла в церковь, где есть несколько интересных памятников. Сегодня вечером мы снова сидели на террасе, было просто восхитительно. Я была в белом платье, с открытыми плечами.

Лондон, вторник, 28-е.

Мы вернулись вчера в 2 часа, а сегодня погода изменилась. Вчера весь день было очень жарко. Я провела вторую половину дня на диване до 6:30, когда мы отправились на верховую прогулку и встретили тех немногих, кто еще остался в городе. Вчера вечером мы обсуждали наши летние планы, и в субботу я поеду во Францию с Фрэнсисом, пробуду три или четыре дня в Париже, а затем отправлюсь в Сен-Леже. Удивительно, как внезапно опустел Лондон. Вчера в парке не было и 5 экипажей. Сегодня утром я носилась по конюшенному двору, примеряя новую амазонку. В наши дни их так трудно шить, они такие узкие, что малейшее изменение седла заставляет их сидеть как угодно, только не так, как нужно. Не знаю, писала ли я после того, как Харвуды обедали с нами. У. они очень понравились, он нашел их весьма привлекательным семейством. Девушки очаровательны, такие милые и простые. Должна закончить, так как Холмс (английский дворецкий) ждет меня, чтобы обсудить всевозможные окончательные приготовления перед нашим отъездом.

Г. К. С.

Альберт-Гейт, 9 ноября 1885 г.

Молодой король Испании умер. Посол, М. де Каса Ла Иглесия, должен был обедать с нами. В 5:30 он прислал записку, в которой говорилось, что он вынужден отказаться от удовольствия обедать с нами по «bien pénible raison» (весьма прискорбной причине), но не уточнил, по какой именно — поэтому один из секретарей отправился «aux informations» (на разведку) и вернулся с известием, что король умер. Бедный юноша, его правление было недолгим.

5 декабря.

У нас была служба в испанской часовне на Манчестер-сквер по случаю кончины короля Испании. Там были все дипломаты и официальные лица. Служба была очень длинной — все дамы были в черном — графиня Каройи (жена австрийского посла) и графиня де Биландт (жена голландского посланника) в крепе, с длинными вуалями. Мне сказали, что я выгляжу совсем не подобающе, что креповая вуаль «de rigueur» (обязательна) для коронованных особ. Я думала, что выгляжу вполне прилично в черном бархате, тюлевой вуали и черных перчатках (на самом деле я была довольна своим нарядом), но дамы были очень строги.

Лондон, 15 декабря 1885 г.

Хотела бы я, чтобы ты была здесь сегодня утром, дорогая, так как посольство представляет собой диковинку — с таким же успехом мы могли бы быть на Камчатке, что касается внешнего мира, — ибо за стенами дома ничего не существует. Когда сегодня утром раздвинули мои шторы, я на мгновение не могла понять, где нахожусь. У Аделаиды в руке была зажженная свеча (было 8:30 утра), и я подумала, что мои оконные стекла за ночь выкрасили в грязно-желтый цвет. Однако это был всего лишь желтый лондонский туман; когда я подошла к окну, я буквально ничего не видела. Сейчас немного посветлело, но мы завтракали при лампах, и я пишу при свечах! Большие магазины напротив освещены, и сквозь туман видны лишь слабые огоньки. Я не вижу, что происходит на другой стороне улицы. Туман проникает во все — в холле, когда мы спускались к завтраку, он был довольно густым и ощутимым. Кучер заходил и сказал, что не может выводить лошадей, даже с мальчиком-факельщиком, бегущим рядом, так что будем надеяться, что в течение дня немного прояснится.

16 декабря.

Туман рассеялся около 4 часов; но день был тяжелым, и следы его были наиболее заметны на следующий день, так как все в доме было грязным — все серебряные подсвечники и маленькие серебряные украшения на столах; белые шторы — в сущности, все, к чему прикасались. Думаю, прачки в Лондоне могли бы составить себе состояние. Моя горничная пришла в мою комнату около 3 часов, как раз когда я собиралась выходить, с фартуком, почерневшим от копоти. Я спросила: «Что ты, ради всего святого, делала, чистила дымоходы?» «Non, Madame, je n'ai fait que travailler chez Madame et dans la lingerie; j'ai voulu montrer mon tablier à Madame, c'est le troisième que je mets depuis ce matin...!» (Нет, мадам, я только работала у мадам и в бельевой; я хотела показать мадам свой фартук, это уже третий, который я надеваю с самого утра...!).

17 декабря 1885 г.

Вчера я совершила вылазку в Сити с Хильдой Дайхман и ее мужем, чтобы купить вещи для наших рождественских елок. Было очень забавно рыться во всех больших оптовых магазинах, это напомнило мне детские годы и подобные экспедиции на Мейден-Лейн. В Англии всегда так много того, что напоминает о ранних годах. Думаю, дело не только в языке, но и в том, что образование и образ жизни здесь такие же. Мы читали одни и те же книги, пели одни и те же гимны и понимаем вещи одинаково. Наши покупки прошли очень успешно. Все самое красивое — из немецких магазинов. Пряничные животные были чудесными — некоторые лошади и собаки с позолоченными хвостами и ушами выглядели очень эффектно. Украшения были действительно очень красивыми — звезды и ангелы просто прелесть. Когда мы закончили покупки, Дайхман отвел нас на обед в «Пимс», знаменитый устричный погребок. Забавное местечко, хорошо известное всем жителям Сити. У нас был отличный обед — сплошные устрицы.

Сегодня днем мы играли в 8 рук на двух фортепиано, что было интересно. Две наши коллеги, принцесса Гика из румынской миссии и графиня де Биландт из голландской, — превосходные музыканты. Они ведут, а Хильда и я следуем за ними, как можем. Я играю хуже всех, но справляюсь, и, конечно, когда я знаю музыку, слух мне помогает. У нас в гостиной два прекрасных рояля Эрара, она большая и довольно светлая для Лондона. Меня очень искушал красивый рояль Стейнвея, но я посчитала правильным во французском посольстве иметь Эрары, которые, конечно, являются прекрасными инструментами. Мне кажется, Стейнвей звучит ярче, но думаю, мы производим достаточно шума, особенно когда играем Вагнера — например, «Кайзер-марш».

23 декабря.

Сегодня утром было не очень холодно, поэтому я попробовала новую лошадь, и она шла очень хорошо. Я заказала себе плотную амазонку и чувствовала себя вполне комфортно, за исключением рук, которые замерзли в начале. Весь день я суетилась из-за рождественской елки, которую мы собираемся устроить 26-го, а сегодня вечером у нас был небольшой прощальный обед для Нигры, итальянского посла, который уезжает в Вену. Мне очень жаль, так как он хороший коллега, легкий и обаятельный собеседник. На днях он долго сидел со мной, рассказывая о своих парижских впечатлениях и блестящих днях Империи — Тюильри, Компьень и т. д. Это было очень интересно и ново для меня, так как я знаю Париж только после войны (1870 г.) и никогда не видела ни Императора, ни Императрицу. Полагаю, я никогда ее не увижу, так как она никогда не приезжает в Лондон и ведет очень уединенную жизнь в Фарнборо с небольшим штатом прислуги и некоторыми парижскими друзьями, которые навещают ее иногда, но не очень часто. Какая трагическая «fin de vie» (конец жизни) у нее, имевшей все и потерявшей все. У нас также были русский и испанский послы — Стааль, очаровательный, умный, легкий, простой — «simpatico», единственное слово, которое я знаю на любом языке, точно выражающее это сочетание качеств. Каса Ла Иглесия, испанец, — высокий, красивый, привлекательный мужчина. Он наделал много шума на различных постах, которые занимал, и когда мы хотим подразнить его, мы спрашиваем о его отъезде из Берлина и обо всех «femmes affolées» (обезумевших женщинах), которые были на вокзале, чтобы проводить его в последний раз. Генриетта и Энн приехали на Рождество, конечно, нагруженные подарками и сувенирами для всех, и Фрэнсис очень счастлив со своими тетушками.

Г. К. С.

Альберт-Гейт, Лондон, 24 декабря 1885 г.

Мы с сестрами весь день ходили по магазинам, покупая последние вещи для елки, которая будет 26-го. Улицы очень оживленные, полны людей, все несут свертки, и у всех улыбающиеся лица. Большие магазины игрушек и кондитерские переполнены. «Баззард», большой магазин на Оксфорд-стрит, очень забавный; сотни рождественских кексов всех размеров. Есть кексы с изюмом, покрытые сахарной глазурью, дата обычно написана красными буквами, а сверху воткнута веточка плюща или вечнозеленого растения. Мы заказали большой кекс, и они были очень рады сделать его для французского посольства и хотели сделать буквы в цветах «триколора» — красном, белом и синем. Мы закончили в «Арми энд Нейви Сторс» и с трудом смогли туда попасть. У них было множество уже украшенных рождественских елок, которые раскупались так быстро, как их привозили.

Там были великолепные индейки, огромные; и, как ни странно, нам сказали, что многие из них приехали из Франции, с известной фермы индеек в Луаре. Должна спросить у Сегюров, которые живут в той части страны, знают ли они это место. Было множество пудингов с изюмом всех размеров и цен, и должно быть очень бедное хозяйство, где завтра не будет своего пудинга. Мы были рады вернуться к чаю с горячими гренками с маслом — чисто английская традиция. Я бы хотела, чтобы кто-нибудь из моих французских слуг научился их делать, но не думаю, что они станут. На самом деле я не знаю точно, кто их здесь делает — я совершенно уверена, что ни Жюто, ни его «garçon de cuisine» (помощник повара) не снизошли бы до чего-то столь простого. Полагаю, это не «odd man» (разнорабочий), который, кажется, делает все то, что никто другой не хочет делать, но я не буду спрашивать, пока они появляются.

У нас был тихий вечер — немного поговорили о политике, пока У. курил. Генриетта всегда видит много людей всех сортов и рассказывает ему разные мелочи, которые не доходят до него в официальных депешах. Дом достаточно комфортабельный, хотя здесь нет калорифера, а дом угловой. Повсюду огромные угольные камины, кроме моей спальни и гардеробной, где я всегда жгу дрова — и какие дрова — маленькие квадратные кусочки, как детские кубики.

Рождество.

Сегодня утром было темно и туманно, мы едва видели деревья напротив, и в доме и на улицах зажжены лампы. Фрэнсис был в восторге от своих подарков. Думаю, бильярдный стол из Парижа и большая лодка («aussi grand que Monsieur Toutain» — один из наших секретарей) порадовали его больше всего. Каждое воскресное утро на Серпентайне происходит своего рода парусная регата. Некоторые действительно красивые лодки (модели) с полным оснащением, и это красивое зрелище — видеть, как они начинают миниатюрную яхтенную гонку через реку. Фрэнсис всегда ходит с Клариссой, а Ив, его собственный маленький бретонский лакей, несет его лодку, которая намного больше его самого, а также Бонифас, мудрый маленький фокстерьер, который все знает об этом и скачет вокруг озера, чтобы встретить лодку своего хозяина на другой стороне. У них также есть один из смотрителей парка и гигантский полицейский, который всегда дежурит у Альберт-Гейт, чтобы присматривать за ними. Не бесполезная предосторожность, так как лодка часто запутывается в камышах и, как известно, шла ко дну озера, а Бонифас всегда теряется, и его возвращает полицейский, солдат или друг — Хильда Дайхман однажды принесла его обратно.

У нас был веселый рождественский обед — весь наш персонал — М. Бланшар де Форж, генеральный консул, и Вилье, корреспондент «Деба» в Лондоне. После обеда мы немного помузицировали. Я попыталась спеть несколько рождественских гимнов, «We Three Kings of Orient Are» (помнишь, в Ойстер-Бей? как давно это было), но англоговорящий элемент был недостаточно силен. Мы немного потанцевали, закончив своего рода шотландским рилом — Генриетта, Вару (наш военный атташе) и Петивиль были главными исполнителями.

26 декабря.

Мы все довольно измотаны после рождественской елки; однако дети были вполне довольны, и елка была действительно очень красивой. Гигантская сосна, достигающая потолка в бальном зале, звезда на вершине и очень хорошо освещена. У нас было 34 ребенка всех возрастов и национальностей, от Надин Каройи, 18 лет, дочери графа Каройи, австрийского посла и дуайена дипломатического корпуса, до 16-месячной малышки Флоренс Уильямс. Малыши были милы, сначала безмолвны, с круглыми глазами, устремленными на елку, а затем маленькие пухлые ручки тянулись за чем-то. Детский чайный стол выглядел красиво, украшенный цветными свечами и падубом, а в центре — огромный рождественский кекс с венком из падуба вокруг него. Надин Каройи отрезала первый кусок кекса, как дочь дуайена она сидела по правую руку от Фрэнсиса, а Текла Стааль, дочь русского посла, — по левую. У. был очень позабавлен правильной рассадкой юных леди. Мы уезжаем завтра в Ноусли и Лутон-Ху, и сборы — это целое дело. Я беру 10 платьев, не считая жакетов, шляп и т. д. У меня должны быть короткие костюмы для участия в охоте в хорошую и плохую погоду — шикарное дневное платье, так как мы обедаем в Крокстете, поместье лорда Сефтона недалеко от Ноусли; и два бальных платья, так как в Лутоне в новогоднюю ночь будет окружной бал для всех соседей, а на следующий вечер — небольшой танцевальный вечер с котильоном (что необычно для Англии). Аделаида довольно утомлена, так как помимо моего сундука ей нужно закончить свои туалеты, и она только что зашла спросить меня, взять ли ей регламентированное черное шелковое платье или синее шелковое, которое более нарядное; так как ей сказали, что дамы в комнате экономки очень нарядны в Лутоне. Я сказала, что, безусловно, синее шелковое — она должна быть на высоте. Туман держался довольно долго весь день. Надеюсь, завтра прояснится, мы едем прямо в угольный край. Ноусли находится недалеко от Ливерпуля, и я полагаю, там всегда темно.

На днях я рассказывала Нигре о нашем первом римском Рождестве и о том, какое впечатление оно на нас произвело. Такая великолепная зима, всегда ярко-синее небо и розы, вьющиеся по всем старым серым стенам. Пифферари, поющие мадоннам на всех углах улиц, полуночная месса и таинственная пастораль в соборе Святого Петра на рассвете с дрожащими свечами на главном алтаре так далеко; и торжественная рождественская церемония в соборе Святого Петра со всей великолепной пышностью католической церкви в Риме. Мы долго говорили о «Roma com' era» (Риме, каким он был), о чем он, конечно, не жалеет, и я рассказала ему о нашем последнем вечере в Риме, когда мы все отправились «en bande» (группой) пить из фонтана Треви (который, как полагают, действует как талисман и возвращает людей в Рим). Я очень хорошо помню, как я плакала, когда мы уезжали. Я тогда не думала, что жизнь стоит того, чтобы жить вне тени собора Святого Петра, и до сих пор немного так думаю, хотя моя судьба сложилась в очень разных местах.

Мы оставляем Фрэнсиса на попечение сестер, в предвкушении радостей пантомимы.

Х. Л. К.

Ноусли, 29 декабря 1885 г.

Мы прибыли сюда вчера поздно вечером. Это долгий, неинтересный путь (почти до Ливерпуля), всю дорогу было холодно и туманно, а когда мы приехали в парк, обнаружили снег — а также настоящий штормовой ветер, огромные голые черные зимние деревья раскачивались, как тополя. Большой дом со всем ярко освещенным фасадом сразу же оказал нам радушный прием. Леди Дерби ждала нас в длинной низкой гостиной с чаем, и мы почти сразу же поднялись, чтобы переодеться к обеду. Мы отправили слуг более ранним поездом, что было удобно, так как у них было время распаковать вещи и подготовить все для нас. У нас очаровательные апартаменты — очень просторный салон с большими и удобными спальнями по обе стороны. Салон обставлен ярким ситцем, на стенах хорошие картины, в основном семейные портреты. Повсюду пылали камины — эти огромные глыбы ливерпульского угля, которые здесь можно увидеть. Я немедленно приступила к разрушению своего в спальне. Аделаида уже пыталась дать понять горничной, что ее госпожа не любит теплые комнаты, но та указала на снег за окнами и навалила еще куски угля.

Обед был ровно в 8 часов (что контрастировало с Хэтфилдом, где мы останавливались на днях. Там обед был запросто в половине девятого, и после того, как мы некоторое время сидели за столом, появлялись разные друзья и члены семьи и тихо скользили на свои места в конце очень длинного стола). Здесь большая семейная компания и другие гости, включая двух историков, Фруда и Леки, оба очень интересные.

Ноусли-холл, поместье графа Дерби в Прескоте, Ланкашир

Мы обедали в прекрасном зале с семейными портретами всех Дерби, от первого при Босуорте до нынешнего графа, который является 16-м графом Дерби. На столе было красивое серебро — прекрасные кубки для скачек, так как Стэнли всегда были в такой же степени любителями скачек, как и государственными деятелями. Это такие любопытные вещи в Англии, любовь к спорту здесь очень сильна. Представьте кого-нибудь из наших государственных деятелей, Тьера, Гизо, Дюфора и т. д., с конюшнями для скачек. Лорд Дерби очень непринужден и склонен немного подшучивать над американцами, но я не обращала внимания. Вечер был коротким после того, как мы перешли в гостиную. Леди Дерби довольно болезненна и сейчас страдает от больного глаза. Я некоторое время посидела в своей удобной комнате наверху, но была рада лечь спать пораньше после холодного путешествия. У. отправился в курительную комнату и вел очень интересный разговор об Ирландии и ирландских вопросах с мистером Леки. Сегодняшнее утро было ужасным; снег, слякоть и холодный дождь — однако спортсменов не могли остановить такие мягкие препятствия, и они отправились в 9:30 в большом брейке с четверкой лошадей. Я наблюдала за отъездом из своего окна и была очень рада, что не собираюсь совершать такую экспедицию. Я завтракала наверху и имела забавное объяснение с горничной, которая появилась в 9:30 с огромным подносом и завтраком, достаточным для целой семьи — чай, бифштексы, холодные куропатки, яйца, булочки, тосты, картофель, кексы и фрукты — вы никогда не видели такой трапезы. Она не могла поверить, что я хочу только чай, тосты и яйцо (которое было лишним, но так как я знала, что мы будем обедать только в два часа, а я привыкла завтракать в 12, я была уверена, что проголодаюсь, если ничего не съем), и очень уважительно спросила меня, не больна ли я и не хочу ли чего-нибудь еще — «может быть, немного супа».

Я спустилась вниз около 12 часов и застала дам в гостиной, жалующихся на холод. Леди Дерби показала мне дом — он не обладает прекрасными пропорциями Хэтфилда — длинный, низкий и беспорядочный, но очень удобный. Библиотека — прекрасная комната с глубокими оконными нишами, очень уютная с ярко горящим огнем. Там был библиотекарь, который показал нам некоторые из своих сокровищ, среди них старую копию «Романа о Розе» и различные старинные рукописи. Мы прошли в столовую, и леди Дерби объяснила мне семейные портреты. Длинная, непрерывная линия графов Дерби очень интересна, а изменение в портретах за два или три поколения, где проявляется французская кровь, весьма любопытно. Женой графа Дерби, который погиб на эшафоте, отдав жизнь за своего короля, была знаменитая Шарлотта де ла Тремуй, которая так доблестно защищала свой замок — Латом-хаус — против Фэрфакса и его круглоголовых. Помнишь одну из наших школьных книг в Америке, «Героини истории», где было описание осады Латом-хауса и картина графини Дерби, стоящей на валах в амазонке, шляпе с перьями и, по-видимому, самой заряжающей пушку и показывающей канониру, как ее наводить?

Портреты очень интересны; сначала обычный саксонский тип, затем французская черта, бледные овальные лица, темные глаза и волосы (не в отличие от Стюартов, которые всегда имеют иностранный вид); затем истинно британский, все более и более акцентированный вплоть до нынешнего графа. У них также в одном из залов есть плаха, на которую опустился лорд Дерби, обезглавленный в 1631 году.

Спортсмены прибыли к чаю, по-видимому, ни холод, ни усталость их не коснулись, и они отлично поохотились.

Новый год, 1886 г.

Мы уезжаем сегодня днем в Лутон, поместье мадам де Фальбе, где сегодня вечером бал и котильон. Мы должны были поехать и присоединиться к охотникам вчера, но было дождливо и холодно, и дамы не захотели выходить. Разговор за обедом был приятным; Фруд блестящ и легок. Его американские впечатления и истории были забавными, но я сказала ему, что он не должен принимать очень эксцентричных дам и джентльменов, которых он встречал, за образцы американцев. Я не знала таких людей, что на самом деле большинство из нас вполне спокойные и обычные, и как все остальные. Лорд Дерби скорее подстрекал его и был позабавлен нашей совершенно дружеской дискуссией. После обеда мы поехали в Крокстет, поместье лорда Сефтона. Парк прекрасен, и у них отличная охота. Наш вечер был тихим, и мы разошлись рано, так как у них всегда есть полуночная служба в часовне в канун Нового года для семьи, слуг и всех гостей, которые хотят присутствовать. Мы вышли из гостиной в 10:30, чтобы слуги могли погасить свет, закончить свою работу и т. д., а также чтобы успеть снять наши декольтированные платья и драгоценности. Незадолго до 12 часов леди Маргарет Сесил (дочь леди Дерби от первого брака, лорда Солсбери) зашла за нами, и мы отправились в часовню. Я надела темное суконное платье и жакет, на голове ничего не было. Часовня была полна, все слуги (включая мою французскую горничную) и домочадцы. Леди Маргарет, похожая на святую в своем простом черном платье и с прекрасным искренним выражением лица, сидела за маленьким органом, и все — садовники, егеря, кучера, повара, горничные — присоединились к пению. Это было очень торжественно и впечатляюще. В конце службы мы все вышли первыми, а затем леди Маргарет и ее брат лорд Лайонел стояли в верхней части лестницы и пожимали руки всем гостям и всем слугам, желая всем «Счастливого Нового года». Это было хорошее начало Нового года. Лорд Дерби надеется, что наш следующий год также пройдет в Англии и в Ноусли, но все так неопределенно и так недолговечно в нашей стране (особенно кабинеты министров), что мы едва ли можем заглядывать на год вперед.

Лутон, 3 января 1886 г.

Наше путешествие вчера из Ноусли было не очень долгим, и некоторые места вокруг Мэтлока, в Дербишире, совершенно дикие и прекрасные. Наш хозяин здесь — М. де Фальбе, датский посланник, который женился на миссис Ли, владелице этого очаровательного места. Мы застали компанию, в основном молодежь, собравшуюся в гостиной за чаем, все дамы, как обычно, в очень нарядных чайных платьях. Я не могу совсем привыкнуть к этой моде, хотя вижу, что она очень практична в деревне в это время года. Все выходят (обычно в любую погоду) с обеда до чая, и, конечно, нужно снять короткие юбки и грязные ботинки, прежде чем спускаться в гостиную. Мы поднялись пораньше, чтобы переодеться, так как мадам де Фальбе хотела обедать ровно в 8 часов из-за бала после этого. Дом большой, с бесконечными углами и коридорами, прекрасными гостиными, библиотекой и большой часовней с хорошим органом. Обед был роскошным и очень хорошо организованным, пять круглых столов, множество серебра, цветов, слуг и т. д. Около 10:30 начали прибывать гости, многие соседи по графству, Солсбери, Литтоны, Каледоны и т. д., привозя с собой свои компании. У нас был очень красивый котильон. В конце вошел детский пони, несущий две большие корзины, наполненные подарками. Бедное маленькое существо было очень кротким, но, очевидно, боялось поскользнуться на паркетном полу.

Покойный граф Дерби. С фотографии Франца Баума, Лондон

Воскресенье, 3-е.

Сегодняшний день был очаровательным; сначала служба в домовой часовне, очень хорошая органная музыка — мадам де Фальбе музыкальна и все организует. После завтрака они организовали бумажную охоту для «jeunesse» (молодежи) в парке, а пожилые люди гуляли. Местом встречи была молочная — образцовая, совершенно восхитительная, с плиткой, вьющимися растениями, бегущими по стенам и заглядывающими повсюду в окна. Один за другим собирались молодые люди, раскрасневшиеся и утомленные бегом, и все требовали чаю. Граф Жак де Пуртале (один из наших секретарей), молодой офицер «Блюз» и Форбс, зять мадам де Фальбе, были зайцами и пришли некоторое время до гончих. После чая Фальбе отвел меня в конюшни, где было много лошадей, а также на «vacherie» (ферму), которая была идеальной. У них 40 маленьких олдернейских коров, все одной породы и масти, хорошенькие маленькие животные, и такие удивительно чистые, их содержат как домашних любимцев.

Обед и вечер были очень оживленными, хоры, банджо (который является любимым инструментом в английских домах) и всякие игры, включая музыкальные стулья — М. де Фальбе за пианино. Думаю, все играли, кроме Фальбе и нас самих. У. и Фальбе удалились после этого в курительную комнату и были погружены во внешнюю политику. Фальбе — идеальный тип дипломата, высокий, красивый и с очаровательными, вежливыми манерами. Мы, дамы, ушли около 11 часов, а час спустя услышали самые неземные звуки в доме. Все мужчины маршировали по коридорам с банджо, колокольчиками, гонгами и т. д. и пели (если это можно назвать пением) во весь голос. Они останавливались у каждой двери, чтобы исполнить серенаду. Компания разъезжается завтра, и мы все возвращаемся в Лондон.

Г. К. С.

Лондон, воскресенье, 17 января 1886 г.

Вчера вечером у нас был музыкальный обед для мисс Грисволд и Альбанези, и они пели и играли весь вечер. У Альбанези очаровательное, тонкое прикосновение, и он играет со всем итальянским «brio» (огнем). Он сказал мне — что меня удивило — что он всегда ужасно нервничает, когда играет на публике, и очень озабочен «composition de la salle» (составом зала) — если он видел одно или два несимпатичных лица, у него сразу возникало неприятное ощущение! У Гертруды Грисволд всегда тот же прекрасный голос с красивым чистым звоном, и она поет очень артистично.

Сегодня утром мы были в церкви Святого Павла. Это прекрасная служба, великолепный орган и очень хороший, хорошо обученный хор — но совсем не торжественный. Я чувствовала себя так, будто нахожусь в одном из великих католических соборов Италии. Люди все время приходили и уходили, и ходили по церкви. Она настолько огромна, что это целая прогулка от больших дверей до небольшого (сравнительно) огороженного пространства, где собирается приход.

Я весь день была дома, принимала гостей — только мужчин, что является обычной лондонской привычкой. Адамс зашел к чаю. Они с У. всегда любят хорошо поговорить о старых временах. Они вместе учились в школе и колледже, и Адамс, когда был поверенным в делах в британском посольстве, имел всевозможные вопросы для обсуждения с У., который тогда был министром иностранных дел в Париже. Они всегда начинали свои разговоры по-французски, а затем переходили на английский, на котором, конечно, всегда говорили друг с другом.

Сегодня вечером у нас небольшой обед для Рустем-паши, и я пригласила одного-двух человек на вечер. Я хотела бы всегда быть дома в воскресенье вечером, как мы делали на Елисейских полях, но мне говорят, что англичане не придут. Многие из них не выходят в воскресенье вечером, не выводят своих лошадей и дают слугам отдых. Я спросила леди А., которая очень светская, придет ли она на обед, чтобы встретиться с несколькими коллегами, и она сказала: «Дорогая мадам Уоддингтон, позвольте мне прийти в другой вечер; я никогда не вывожу свой экипаж и слуг в воскресенье».

Джин Гордон Камминг очень обеспокоена тем, что она называет моими французскими привычками, и постоянно говорит мне, что люди не делают таких-то вещей в Англии; но я всегда говорю ей, что французское посольство — это не Англия; однако она довольно беспокоится обо мне и находит меня неанглийской (что неудивительно) и нетрадиционной, что также неудивительно, учитывая мою национальность.

Х. Л. К.

21 января 1886 г.

Сегодня у нас было большое событие, королева открыла парламент. Мы все поехали в парадном облачении, графиня Д'А. и П. с нами, мужчины в форме, я в красном атласном декольтированном платье, с бриллиантами и перьями. Дорога была выстроена полицейскими и конными солдатами вместо пехоты, как это было бы у нас. Когда мы проезжали через конную гвардию, трубачи салютовали. Мы сразу вошли в большой зал лордов, который был прекрасным зрелищем. Все пэры были в своих алых мантиях, отороченных белым мехом, а женщины в декольтированных платьях, бриллиантах и перьях (перья играют большую роль во всех английских туалетах). Судьи также были в парадной форме, в париках и мантиях. Около 1:30 начали прибывать принцы, принц Уэльский, герцоги Эдинбургский, Коннаутский и Кембриджский, все также в алых мантиях с полосами горностая и золота, и с орденом Подвязки. Мы сидели близко к трону (графиня Каройи не пришла, так что я была дуайеном), затем мадам де Стааль и герцогини Бедфорд, Гамильтон, Сазерленд и другие. Принц Уэльский некоторое время стоял рядом со мной, представляя герцога Коннаутского, которого я не видела, и говорил довольно приятно, объясняя мне разные вещи; также сказал, что немного стеснялся занимать свое место на возвышенной платформе до последнего момента. У него было кресло справа от трона. Я спросила его, для кого другое кресло, и он сказал, что это кресло его отца, оно никогда не использовалось после его смерти, и показал мне саксонский герб на нем. Три брата, Уэльский, Эдинбургский и Коннаутский, оставались стоять вместе. Другие принцы, Кристиан, герцог Текский и Генри Баттенберг, были напротив нас; Баттенберг, у которого стройная, стильная фигура, выглядел красиво в форме британских добровольцев (темно-зеленой) с орденом Подвязки. Тек выглядит плохо, старше и худее. Должно быть, он был очень красивым мужчиной (что, кстати, он часто говорит). Когда принц Александр Баттенберг был на одном из придворных балов, все говорили о нем и говорили, какой он великолепный мужчина. Тек, который танцевал со мной кадриль, был очень расстроен и сказал мне: «Вы действительно находите Баттенберга таким уж красивым? Жаль, что вы не знали меня, когда я был в его возрасте; я был намного красивее», и обратился к графу Д., австрийскому послу, старому другу и «compagnon d'armes» (соратнику), чтобы тот подтвердил его слова, что, должна сказать, он сделал очень тепло, и это вполне можно увидеть.

Все послы и мужчины дипломатического корпуса стояли лицом к нам — английские женщины были наверху. Около 2:30 (мы были там с 1:30) мы услышали сигнал трубы, и вся компания встала. Мы, женщины, сбросили плащи, и принц занял свое место, стоя на возвышении. Вскоре появились герольдмейстер ордена Подвязки и различные должностные лица двора. Герцог Портленд стоял справа от трона, держа королевскую корону на подушке. Лорд Солсбери (премьер-министр) нес большой меч с двойной рукоятью, а затем вошла королева в сопровождении принцессы Беатрисы и принцев Эдди и Джорджа Уэльских. Королева была одета в черное атласное платье с длинным шлейфом, подбитым и отороченным горностаем, с множеством бриллиантов на шее и корсаже, синей лентой Подвязки, закрытой бриллиантовой короной и белой вуалью. Когда она вошла, принц Уэльский вышел вперед, коснулся земли одним коленом, поцеловал ей руку и подвел ее к трону. Он выполнил свою роль очень легко и изящно и совсем не выглядел смущенным. Шлейф королевы несли сэр Генри Понсонби и два пажа в красном и золотом. Принцесса Беатриса и герцогиня Баклю (обер-гофмейстерина) стояли позади королевы справа от нее, принцы Эдди и Джордж слева, лорд Солсбери, Халсбери, Латом и некоторые другие также были на возвышении. Как только королева устроилась на своем троне, она поклонилась нам всем направо и налево. Мы сделали глубокие реверансы, а затем она сделала знак, чтобы мы сели. Несколько мгновений стояла тишина, пока они ходили вызывать общину. Затем послышался шум беготни и суеты в коридорах — и они появились; спикер, выглядящий очень хорошо в своем парике и мантии, вошел первым, его буквально втиснули в зал, как бомбу, нетерпеливой толпой позади него. Затем лорд-канцлер, испросив разрешения королевы, прочитал ее речь ясным, отчетливым голосом, так что было слышно каждое слово. Она была очень короткой, и как только она закончилась, королева ушла с той же церемонией, что и пришла. Когда она дошла до подножия возвышения, она сделала очень красивый полуреверанс. Принцы ушли сразу после этого — мы тоже. Толпа на улице была огромной, все всегда стремятся увидеть королеву и очень взволнованы кремовыми ганноверскими лошадьми, которых она использует, когда куда-то едет в полупарадном выезде. Поскольку они выезжают очень редко, для шталмейстера большая ответственность следить за тем, чтобы они были совершенно спокойны.

Виндзор, 8 марта 1886 г.

Мы в Виндзоре во второй раз, чтобы пообедать и переночевать, и теперь мы «дуайены», поэтому у нас более шикарные апартаменты в одной из башен — стены такие толстые, что они образуют великолепные глубокие оконные ниши (и пианино). Мы попросили об аудиенции у принцессы Беатрисы, которая приняла нас перед обедом около 7 часов. Я была в своем коричневом бархатном платье, в котором приехала, и мы застали ее в маленьком салоне с пианино, красивыми картинами и безделушками. Она была в обычном красном костюме и поначалу была довольно холодна и застенчива, но оттаяла, когда появился Баттенберг. У него восхитительная легкая манера, тот особый шарм, который есть у многих поляков. Компания была небольшой — никаких других дипломатов, кроме мистера и миссис Фелпс, оба очаровательны, и несколько англичан. Церемония была точно такой же, как и раньше. Королева пришла около девяти часов и вошла в столовую одна, имея по обе стороны своих двух зятьев, Кристиана и Баттенберга. У. пригласил принцессу Беатрису, а мистер Фелпс — меня, так что я была совершенно счастлива. Королева говорила мало, в основном по-немецки со своими соседями, англичане почти совсем не говорили, и почти шепотом. Не знаю, что бы со мной стало, если бы я часто обедала при дворе, я не могла бы сидеть за столом час, не поговорив с кем-нибудь. Мистер П. говорит, что американские женщины не созданы для дворов и условностей. Они теряют все свое очарование, если не естественны, и я думаю, он прав. Серкль длился около часа. Мы с королевой говорили о музыке. Она сожалеет о Мюнстере, который уезжает в Париж.

Лондон, 9 марта.

Сегодня утром нас спросили, не хотели бы мы съездить в мавзолей, прежде чем вернуться в город, на что мы, конечно, согласились. Мы с У. поехали в открытом экипаже, пара лошадей с форейтором, и лорд Терло, лорд в ожидании, с нами. В следующем ехали мистер и миссис Фелпс с миссис Ф., дамой в ожидании. Мы проехали по «длинной аллее» к мавзолею, который находится недалеко от замка. Это красивое здание с прекрасным мраморным полом, как в некоторых старых итальянских часовнях. Гробница принца-консорта очень хороша, с лежащей мраморной статуей и местом рядом для королевы, когда придет ее черед. Есть красивый памятник «In Memoriam» принцессе Алисе (Гессенской) с ребенком на руках и мемориальная доска в память о Джоне Брауне как «благодарная дань от королевы Виктории верному слуге и другу 34 лет». Затем мы поехали во Фрогмор и осмотрели ферму, птичий двор, молочную и т. д., и сели на поезд в 12:30 обратно в Лондон. Сегодня вечером у нас был роскошный обед и прием в русском посольстве; весь дом открыт, играет оркестр, и весь Лондон там. Герцогиня Эдинбургская обедала. Корти впервые появился в «grand monde» (высшем свете) в качестве посла. Он очень рад быть в Лондоне. Не знаю, будут ли они с У. очень сердечными коллегами, так как Корти решительно возмущался позицией У. на Берлинском конгрессе.

Дж. К.

Кливеден, Мейденхед, воскресенье, 29 марта 1886 г.

Я начну свое письмо сегодня вечером, дорогая Джен, в этом прекрасном месте герцога Вестминстерского, которое Каройи, австрийский посол, всегда арендует до Пасхи, так как его жена ненавидит проводить зиму в городе. Мы приехали вчера днем с одним из их секретарей, приятным молодым человеком. Мы застали Каройи одних в очаровательной библиотеке, наполненной книгами на всех языках, и с самым восхитительным видом на Темзу — совсем как вид с Ричмонд-террасы, если ты его помнишь. Они угостили нас чаем, и около 7 часов мы поднялись в свои комнаты. Моя — та, в которой всегда останавливается герцогиня, а у У. гардеробная рядом, большая комната, вся обтянутая розовым шелком, который теперь выцвел до желтого, огромная кровать с желтыми шелковыми шторами и покрывалом, ванная комната с мраморной ванной, выходящая из небольшого коридора, совершенно укомплектованная, и всегда тот же божественный вид. Комнаты заполнены картинами, сувенирами всех Сазерлендов (чьим поместьем это было изначально), Вестминстеров и всей английской королевской семьи всех возрастов. В 8 часов прозвучал гонг, и мы спустились в библиотеку (где они живут постоянно) и застали их там вместе с графом Виктором Каройи, кузеном. Обед был хорошим, 4 слуги, их шассеры в венгерской форме, 2 в черной и один в простой ливрее. После обеда двое мужчин Каройи сели играть в карты, У. и молодой человек разговаривали, также мадам К. и я — и все мужчины курили. Было достаточно легко, так как все много говорили. Мы разошлись в 11. Сегодня утром мы завтракали в 10, а после этого мадам К. показала мне дом, который очень красив, одна большая, прекрасная гостиная, выходящая на террасу с видом на реку. Они живут только в библиотеке, так как остальное слишком огромно, чтобы освещать и отапливать. В 12 часов прибыли М. и мадам де Стааль, русский посол с женой, и мы отправились на прогулку по территории. Снова вышли после обеда на долгую прогулку вниз по реке в коротких юбках и толстых ботинках, так как было очень сыро — почти всегда так на берегах, обычно низких, Темзы. Было очень красиво и весело, довольно много лодок, и некоторые люди, которых мы все знали, остановившись в одном из домов поблизости, вышли из своих лодок и пошли вместе с нами. Мы вернулись к чаю в 5:30, а после этого разошлись по своим комнатам до обеда. Вечер был приятным, так как нас было больше, и Стааль много говорит. Теперь я иду спать, так как уже 11 часов, а завтра мы завтракаем без четверти десять и возвращаемся в Лондон в 11:30.

Графиня Фанни Каройи, 1888 год, супруга австрийского посла. С фотографии работы Уолери, Лондон.

Лондон, понедельник, 30-е.

Мы вернулись сегодня утром к часу дня, чтобы пообедать, и с тех пор пребываем в крайне возбужденном состоянии из-за дурных вестей из Тонкина и поражения наших войск. Министерство в отставке, и одному Богу известно, что будет дальше. У. чернее тучи из-за этих новостей, ведь он был так самоуверен насчет Тонкина, особенно в сравнении с английскими промахами в Судане. В здешних клубах уже ходят слухи, что У. предложили возглавить Министерство иностранных дел. Конечно, никто ему ничего не предлагал, и я надеюсь, что и не предложат, ибо мне совсем не хочется снова начинать эту официальную жизнь в Париже, а здесь я сейчас очень счастлива — впрочем, в политической жизни никогда ничего не знаешь наверняка. Ты что-нибудь знаешь о Фелпсе? У. очень хочет узнать твое мнение. Он говорит, что ты должен знать что-то об этом человеке из Вермонта. Ему предстоит непростое «наследство». Мистера Лоуэлла здесь очень любят и ценят.

Лондон, 10 апреля 1886 г.

Мы приятно провели утро за ланчем в Роллс-Корт с лордом Эшером, который показал нам множество интереснейших старинных рукописей. Письмо «Кровавой Мэри» кардиналу Поулу с известием о ее «беременности» (ожидании принца), а также признание и подпись Гая Фокса после пыток — такая дрожащая, слабая подпись: «Guido». Поразительно, как сохранились все эти бумаги и почерк. Все эти вещи из старого мира так интересны мне, кажется, я гораздо лучше начинаю понимать историю. Надеюсь выбраться в Париж ненадолго в этом месяце. Сегодня вечером мы были на приятном приеме (с музыкой) у Луизы, леди Эшбертон, где собралась интересная компания: светские люди, литераторы и представители Армии спасения. Дом переполнен статуями, картинами и всяческими художественными сокровищами.

Дж. К.

Посольство Франции в Лондоне, воскресенье, 29 мая 1887 г.

Дорогой Ян, сегодня после обеда, кажется, выглянуло солнце после нескольких недель промозглых восточных ветров и серых небес, и мы собираемся воспользоваться этим, чтобы съездить в Уайт-Лодж, в Ричмонд-парк, навестить семейство Тек. Мы наслаждаемся перерывом на Троицын день, никаких обедов или банкетов до пятницы, когда состоится второй придворный концерт. Вчера вечером я ходила в Оперу со Сталями. Давали «Фауста», очень хорошо, с Альбани, Скальки и Гайаре. Зал был довольно блестящим, хотя и не полон — принц и принцесса Уэльские, Ротшильды и некоторое количество людей, пришедших послушать Альбани (она здесь большая любимица). Полагаю, это убыточное предприятие. Передай Джанет, что мадемуазель де Сталь выглядит так мило, стала гораздо оживленнее, очень хорошенькая, такая породистая и всегда хорошо одета. Прием у леди Солсбери в Министерстве иностранных дел во вторник по случаю дня рождения королевы был очень блестящим; было множество принцев: датский принц, брат принцессы Уэльской; молодой русский великий князь, сын покойного принца Фридриха Карла, брат герцогини Коннаутской, и огромное количество махараджей, покрытых золотым и серебряным шитьем, бриллиантами и изумрудами величиной с яйцо. При дворе всегда так носятся с индийскими принцами — обращаются с ними как с особами королевской крови и отводят им очень почетные места. Дипломатический корпус всегда протестует. Гвоздем программы был Герберт Бисмарк. Начиная с принца Уэльского, все, и мужчины, и женщины, осыпали его вниманием. Не думаю, что датский принц был этим доволен. Он заметил, что «у Бисмарка пренеприятнейший голос». Лиззи П. бродила вокруг, выглядя очень эффектно. Я не видела Буффало Билла, что меня несколько удивило. Полагаю, он настоящий, не так ли? Он уверял, что прекрасно помнит капитана Кинга, когда я сказала, что у меня есть брат, который некоторое время был в прериях со своим полком. Безусловно, «Шоу Дикого Запада» весьма оригинально и занимательно. Индейцы выглядят достаточно дикими, чтобы удовлетворить кого угодно, а Буффало Билл и Король ковбоев — великолепные образцы фронтирменов.

Понедельник.

Закончу сегодня утром; все еще пасмурно и дождливо. Вчера мы ездили в Уайт-Лодж и приятно провели время. Было слишком холодно, чтобы сидеть на улице, поэтому мы пили чай в галерее и получили большое удовольствие. Принцесса Мэри всегда так непринужденна. Юная принцесса Мэй выглядела очень мило в светлом твидовом костюме с белым жилетом. Она спрашивала о Джанет и хотела знать, будет ли она здесь в этом сезоне. Я спросила принцессу Мэри, что она собирается надеть на благодарственный молебен по случаю юбилея в Вестминстере. Она ответила, что понятия не имеет, но ей сказали: длинное платье, нарядный чепец, ордена и бриллианты. Похоже, королева собирается надеть белый чепец, усыпанный бриллиантами. Я не стала задавать вопросов и намерена надеть короткое платье — никто не увидит, так как мы не присоединяемся к кортежу. Мы приедем совершенно просто и сразу пройдем на свои места. Я надену белое кружево с муссовым бархатом и муссовый чепец с розовыми розами. Передай Джанет, что я убеждена: я никогда не надену свое платье из муарового абрикосового шелка от Roulf, которое не смогла надеть в прошлом году ни на один из придворных праздников. Я уверена, что немецкий принц умрет. Говорят, это может случиться в любой момент, так как нарост в горле может увеличиться, и тогда он задохнется. Разве не было бы странно, если бы старый император пережил сына? Ни сани, ни веера еще не прибыли. Полагаю, скоро появятся. У нас есть пара вещей, которые мы намерены отправить, как только представится возможность — перчатки и т. д. Думаю, некоторые из 75 000 американцев, которые приезжают, вернутся обратно в течение лета. Принцесса Мэри сказала мне вчера, что одна хорошенькая американка — наследница, она не могла вспомнить имя, — я не знаю? — вероятно, выйдет замуж за графа Бтетю, адъютанта датского принца. Похоже, он увидел ее здесь и сразу влюбился. Должна закончить сейчас. Нужно написать кучу записок.

Г. К. С.

Лондон, 14 июня 1887 г.

Лондон готовится к юбилею, улицы переполнены. Прибыли различные королевские особы, и на каждом шагу встречаешь королевские кареты, эскорты и усиленные отряды полиции. Сегодня тепло и чудесно — так же было и вчера. У., Фрэнсис и я поехали в Шин, где У. играет в теннис на частном корте лорда Ф. Я бродила под деревьями, а Фрэнсис пускал свою лодочку в пруду и был совершенно счастлив. Такой отдых — провести несколько часов за городом, когда постоянно куда-то выходишь, как мы здесь, — и, главное, не нужно разговаривать. Вчера вечером мы были на замечательном приеме, устроенном гавайским секретарем (который является немцем-американцем) для своей королевы с Сандвичевых островов. Мы прибыли вовремя, хотя я и протестовала.

После обеда был большой прием, и хозяйка дома спросила нас, не постоим ли мы рядом с королевой, чтобы образовать некое подобие круга, и какой забавный контраст мы составили — миссис П. в прекрасном платье из белого атласа и кружев, леди Р. в великолепных драгоценностях, я в своей розовой парче и старинных венецианских кружевах. Это было действительно слишком нелепо. Я немного поговорила с принцессой, которая достаточно умна. Королева — большая сторонница этикета и настояла на тех же почестях, что и любые другие королевские особы, на эскорте из лейб-гвардейцев; не согласилась ни на какой менее значимый эскорт.

Лондон, 18 июня 1887 г.

У нас был довольно забавный день. Кажется, я писала тебе, что мы с миссис Фелпс хотели уйти из Вестминстерского аббатства, как только закончится церемония, пробраться сквозь строй войск и вернуться в дом друга на Пикадилли, чтобы посмотреть кортеж. Наши мужья были настроены крайне скептически (как всегда мужчины), но вчера вечером мы обедали у Ноулза с герцогом Кембриджским, и я рассказала Его Королевскому Высочеству, что мы хотим сделать, и спросила, не может ли он нам помочь. После небольшого обсуждения он сказал, что посоветовал бы нам обратиться прямо к сэру Чарльзу Уоррену (начальнику полиции) и посмотреть, что он сможет для нас устроить. Наши мужья снова возражали: «Уоррен завален просьбами всякого рода, работает до изнеможения, и это очень неразумно», но при поддержке герцога мы решили попробовать.

Я сказала Его Королевскому Высочеству, что надену свой самый подходящий парижский чепец и пойду в логово льва. Он ответил: «Совершенно верно, дорогая, мужчине всегда льстит, когда женщина пытается ему понравиться», поэтому около трех часов мы с миссис Фелпс отправились в Скотленд-Ярд. Джордж был несколько удивлен, когда я отдала приказ. Мы проехали через один или два двора, и нас однажды остановил огромный полицейский, который пропустил нас, когда мы сказали, что это французская посольша. Нас сразу провели в кабинет сэра Чарльза, и должна сказать, он был очарователен, очень любезен и обходителен. Мы заранее договорились, что я буду выступать от нашего имени, и я сразу перешла к делу. Он сидел за своим столом, заваленным письмами, бумагами и телеграммами, телеграф постоянно тикал, приносили депеши и телеграммы, и я никогда не видела человека более занятого. Он немедленно послал за картами маршрута, дислокации войск и т. д. и сказал, что, по его мнению, сможет это устроить. У нас должна быть легкая карета (конечно, мы должны ехать в аббатство с помпой в парадной карете), ожидающая у Уголка поэтов, как можно ближе к дверям; он пришлет нам пропуск, чтобы прорваться сквозь линии, и у него будут ждать три или четыре полицейских на углу Пикадилли и одной из небольших улиц, чтобы провести нас сквозь толпу. Мы действительно не сильно его побеспокоили. Весь разговор длился около десяти минут, и его несколько позабавило это внезапное появление двух «светских дам» в его «среде» из клерков, полицейских, телеграфистов, машинисток и суетящейся, шумной толпы служащих всех мастей. Мы вернулись триумфаторами в свои дома.

Вчера вечером у нас был прекрасный прием в австрийском посольстве в честь принца Рудольфа. Мы приехали поздно, так как обедали вне дома. Принц очень красив, стройная, элегантная фигура, очаровательные манеры и улыбка. Весь свет был там — множество хорошеньких женщин и красивых платьев — графиня Каройи всегда самая статная.

Лондон, 20 июня 1887 г.

Лондон сегодня — настоящее зрелище, улицы украшены флагами, драпировками, трибунами, иллюминацией, и множество людей глазеют весь день напролет. Я ездила на прогулку с Мэри Шеридан, дочерью мистера Мотли, бывшего посланника Соединенных Штатов при Сент-Джеймсском дворе. Мы не пытались ехать по Пикадилли, так как видели, какая там плотная толпа и затор, поэтому свернули на Конститьюшн-хилл. Мы объехали вокруг Вестминстерского аббатства; я хотела увидеть Уголок поэтов, куда мы должны войти завтра, и трибуну Палаты общин, где она будет со своей сестрой. Мы застряли на четверть часа, стоя близко к набережной. Некоторые девизы очень милы. Мне больше всего нравятся скромные: «Боже, благослови нашу королеву». Мы долго возвращались в посольство, Пикадилли почти непроходима. Было забавно, так как все обустраивали свои балконы, и мы узнавали разных друзей, стоящих у окон и на балконах, руководя расстановкой стульев, растений, флагов и т. д. После обеда У. взял свою сигару, и мы немного прогулялись по Пикадилли. Некоторые иллюминации уже зажглись, и толпа была плотной, но никакой давки или хулиганов, все в хорошем настроении и безумно заинтересованы в украшениях. Лондон на мгновение преобразился и выглядит как большой континентальный город, весь в огнях, флагах и с «праздничной атмосферой». Мы не задержались допоздна, так как завтра у нас длинный день. Говорят, королева здорова, но несколько «взволнована» и слегка нервничает, что вполне ожидаемо. Я надену белое, единственный недостаток этого в том, что драгоценности не будут выделяться так, как на более темном цвете.

Х. Л. К.

Альберт-Гейт, Лондон, 22 июня 1887 г.

Я все еще измождена, дорогая, видениями блестящей, пестрой, движущейся толпы, когда закрываю глаза. Вчера был прекрасный, великолепный летний день. Я проснулась в 6:30 от глухого грохота карет и людей, которые уже были в движении. Я подумала, что они, должно быть, забыли меня разбудить, но дом был еще погружен в сон, и хотя было всего 6:30, парк был полон карет, мужчин в форме и женщин в парадных платьях. Мы выехали в 9:30 в парадной карете, У. в форме, и за нами следовала вторая карета, ландо, мужчины также в парадном. Мы долго стояли в заторе на Пикадилли, казалось невозможным проехать; растерянные полицейские, конные и пешие, и офицеры делали что могли, но мы так и стояли, и, что любопытно, все кареты послов вместе. Наконец был отдан приказ пропустить кареты послов, и мы немного продвинулись. Мимо нас проезжали различные придворные кареты — одна такая милая, с тремя маленькими дочерьми герцога Эдинбургского, все в белом, в соломенных шляпках с длинными белыми перьями, сидели на заднем сиденье, улыбались, кланялись и выглядели совершенно очаровательно со своими светлыми волосами, рассыпанными по плечам. С ними на переднем сиденье был шталмейстер в форме. Как только мы проехали Сент-Джеймс-стрит, мы довольно быстро проехали сквозь длинные ряды солдат, а за ними — множество людей, терпеливо ожидающих, чтобы увидеть великое зрелище. Мы вошли в аббатство через Уголок поэтов, где был зарезервирован вход для дипломатического корпуса и придворных чиновников. Это было прекрасное зрелище; ярус за ярусом сиденья, покрытые красной тканью и заполненные мужчинами в форме и женщинами в красивых платьях. Пэры и пэрессы сидели прямо под нами и выглядели очень хорошо; так как был день ордена Подвязки, все кавалеры ордена носили свои белые плечевые узлы, которые смотрелись очень эффектно. Было очень трудно различить людей, здание такое огромное, но так как мы были близко к помосту, мы прекрасно видели всех королевских особ. Наконец вошли различные члены королевской семьи, и первым сувереном, который вошел, была Ее Величество королева Сандвичевых островов со своим кортежем; затем быстро последовали король бельгийцев, король Дании, другие принцы, и все они заняли свои места на платформе напротив помоста королевы. Мы некоторое время ждали, а затем раздался трубный глас, возвестивший о прибытии королевы. Было очень интересно видеть, как она идет по проходу — совсем одна впереди — ее три сына, Уэльский, Эдинбургский и Коннаутский, прямо за ней. Она была одета в черное с серебряным шитьем, белый кружевной чепец с перьями и кружева, заколотые бриллиантовыми булавками. Дойдя до помоста, она поднялась на него совсем одна и, подойдя к краю, сделала изящный реверанс собравшимся королевским особам. Затем последовала длинная процессия принцев семьи во главе с принцем Уэльским и немецким кронпринцем, который выглядел великолепно в своем белом мундире, и принцессой Уэльской и немецкой кронпринцессой. Все они прошли перед королевой, и было очень поразительно видеть ее, сидящую там, тихую фигуру в черном, очень спокойную и улыбающуюся, но также «взволнованную», когда длинная вереница детей и внуков, представляющих всю Европу, проходила, чтобы отдать ей дань уважения. Это была роскошная толпа мундиров, орденов, драгоценностей и действительно сверкающих одежд всех видов; но каждый взгляд был прикован к центральной фигуре. Служба началась сразу и была впечатляющей. «Te Deum» принца-консорта звучал великолепно с органом и полным оркестром. Должна признаться, что во время службы я сильно отвлекалась, так как была полностью поглощена тем, что все рассматривала. Когда церемония закончилась — или почти закончилась — мы сразу отправились в путь, снова нашли нашу карету (обычное ландо) у Уголка поэтов и быстро поехали через Белгравию и Альберт-Гейт (один или два раза нарушив линии войск, но без затруднений, так как были отданы приказы) к углу Гамильтон-плейс и Пикадилли. Там нам пришлось оставить карету, но до дома моего друга, где мы должны были смотреть прохождение процессии, было всего несколько шагов; однако мы бы никогда туда не добрались, если бы не нашли 4 гигантских полицейских, которые ждали нас и которые доставили нас к дверям, немного потрепанных, но целых. Мы обнаружили, что балкон красиво украшен и заполнен людьми, и у нас был отличный вид на процессию. Карета королевы была красивой, открытое ландо красного с золотом цвета, с шестью кремовыми лошадьми в красной с золотом сбруе и бегущими лакеями. Она была одна на заднем сиденье; принцессы Уэльская и Германская на переднем. Эскорт принцев был очень блестящим. Принц Уэльский хорошо смотрелся на прекрасной лошади, а немецкий кронпринц — превосходно, возвышаясь над всеми остальными, и его шлем сиял в ярком солнечном свете. Ликование было огромным, когда проезжала королева, и чувствовалось, что оно абсолютно искреннее (ничего «commandé»), ее народ (мне всегда так нравится эта фраза «Мой народ», когда она использует ее в речи или прокламации) был действительно рад, что она все еще с ними. Еще одна, кого также очень приветствовали, была принцесса Мэри Текская. Ее любят, и она выглядела такой счастливой и улыбающейся, когда отвечала на приветствия. У нее всегда такие любезные манеры со всеми — никогда не кажется скучающей. Впрочем, должна сказать это и о принце Уэльском; независимо от того, что это за мероприятие (а ему, должно быть, очень часто бывает скучно), он никогда этого не показывает, а всегда делает все любезно, как будто ему это нравится, за что бы он ни брался. У леди Бортвик для нас был приготовлен очень основательный ланч, и как только кортеж исчез, я потребовала чего-нибудь поесть, так как было почти 3:30, а я ничего не ела, кроме утренней чашки чая и кусочка тоста около 8:30. После ланча я сразу вернулась в посольство — даже тогда, в 4 часа, нам приходилось ехать шагом сквозь толпу — и больше не выходила весь день, но у меня были посетители во время чая, так как, конечно, окна и балконы, выходящие на парк, были очень привлекательны. В парке все еще были тысячи людей, королевские кареты и эскорты приходили и уходили; музыка, флаги и общее впечатление движения и цвета повсюду.

Королева Виктория в платье, в котором она была во время государственного празднования юбилея, 21 июня 1887 г. С фотографии, авторское право Hughes & Mullins, Райд, Англия.

Вечером мы отправились в 10 часов во дворец, и они думали, что будет такая толпа, что нам дали конного полицейского, но у нас не было никаких проблем. Все уступали дорогу карете, хотя, конечно, общее движение было остановлено, и все (включая наших собственных секретарей, которые не были приглашены во дворец, а только «главы миссий») были посреди улиц, глядя на иллюминацию. Во дворце была большая неразбериха — обеды все еще продолжались, и слуги бегали взад-вперед с блюдами, а на полу лежали груды тарелок, когда мы проходили по длинному коридору. Нам пришлось пройти через большой зал, где обедали многочисленные «свиты» — и мы, естественно, на мгновение замешкались, так как они все еще были за столом, — но полковник Бинг вышел вперед и проводил нас наверх, в одну из больших комнат. Людей было очень мало — «главы миссий», нунций, который приехал специально, лорд и леди Солсбери и лорд К., министр по делам Индии (так как было много индийских принцев). Мы прождали почти час, а затем нас вызвали в бальный зал, где собрались королева и двор. Королева стояла, одетая точно так же, как она всегда бывает на приеме, со своей маленькой бриллиантовой короной и вуалью, и снова фон из принцев и мундиров создавал поразительный контраст с одной фигурой в черном. Принц Уэльский стоял немного позади, справа от нее, также лорд Латом (лорд-камергер). Мы все прошли перед ней, по двое, с нашими мужьями, и она сказала несколько слов каждому, но никакого настоящего разговора; это было явно усилием, и мы чувствовали, что не должны оставаться ни на мгновение дольше, чем необходимо. Я разговаривала с одним или двумя людьми, пока проходили остальные. Немецкая кронпринцесса подошла и поговорила с нами. Я спросила ее, не очень ли устала королева. Она сказала, что совсем не так сильно, как она ожидала, это скорее ожидание дня заставило ее нервничать, что она была очень взволнована, когда начинала, но это прошло, и она не очень устала сегодня вечером, и очень счастлива, как и все ее дети. Я сказала: «Вы могли бы добавить, мадам, и ее народ, ибо я никогда не видела такого великолепного всплеска лояльности». Сама кронпринцесса совершенно восхитительна, такая умная и образованная, и такая непринужденная, с такими красивыми, ясными, улыбающимися глазами. Помнишь, как сильно я восхищалась ею в Риме, когда впервые встретила? Она всегда так добра к нам. У. любит с ней разговаривать; они не всегда согласны, но она вполне понимает, что люди имеют свое мнение, скорее предпочитает это, я думаю, так как она неизбежно должна так часто сталкиваться с людьми, которые никогда не решаются с ней не согласиться. Кронпринц Швеции также подошел и напомнил о себе, и герцог д'Аоста. Королева оставалась около часа; затем королевская партия двинулась процессией, и мы получили наши кареты так быстро, как могли. Я написала тебе целый том (но ты должна сказать, что это случается нечасто с моего ленивого пера, но я чувствовала, что должна написать немедленно, иначе у меня никогда не хватит смелости). Пожалуйста, отправь письмо семье в Америку. Я смертельно устала, и глаза закрываются сами собой.

Лондон, 22 июня 1887 г.

Сегодня днем мы отправились с Флорианами, графом де Флорианом, секретарем посольства, и графиней де Флориан, Фрэнсисом, баронессой Хильдой Дейхманн и ее детьми, а также некоторыми сотрудниками посольства на детский праздник в Гайд-парке. Было очень красиво и очень хорошо организовано; 30 000 детей со всех концов Лондона, развлечения, еда и юбилейные кружки, предоставленные всем. Мы добрались туда немного после 3 часов, и было тепло и утомительно стоять и ходить. Были различные палатки с прохладительными напитками для «комитета знати» и т. д., и дети получили мороженое и пирожные в свое удовольствие, а также каждый по юбилейной кружке, чему они были очень рады. Принц и принцесса Уэльские с некоторыми иностранными принцами приехали около 4 часов (и ужасно скучающими выглядели иностранцы — естественно). Мы стояли и ходили до 6 часов, когда прибыла королева. Ее процессия была довольно красивой, просто отряд конной полиции, затем лейб-гвардейцы, индийский контингент и королева в открытой карете с 4 лошадьми, форейторы в черном и два слуги-горца в костюмах позади. Кронпринцесса Германии, принцесса Кристиан и герцог Эдинбургский в карете с ней; и герцог Кембриджский (смотритель парка), едущий у дверцы. Несколько королевских карет следовали за ними, все женщины в нарядных платьях, а мужчины в мундирах, так как королева должна была совершить свой официальный юбилейный въезд в Виндзор после отъезда из Лондона после праздника. Была такая давка и толкотня, когда приехала королева — даже женщины толкались и пробивались вперед, что я была бы почти раздавлена с двумя детьми (у меня были Хильда и Фрэнсис), если бы принц Герман Саксен-Веймарский не узнал меня и не пришел мне на помощь. Он очень высокий и широкоплечий, поэтому он расчистил мне путь, поставил детей вперед, а затем встал позади меня, чтобы никто не мог до меня добраться. Должна сказать, это была знатная борьба, дамы доблестно использовали свои руки. У маленькой хрупкой женщины не было бы никаких шансов. Королева не выходила из своей кареты. Принц стоял с непокрытой головой у дверцы кареты все время, пока королева была там, и различных людей подводили и представляли ей. Я нашла много людей для разговора, среди прочих немецкого кронпринца, который, как говорят, в очень плохом состоянии; он не выглядит изменившимся, может быть, немного похудел, но голос пропал. Он говорил шепотом. Он заметил детей, сказал, что Фрэнсис очень похож на своего отца. Я сказала ему, что Хильда — маленькая соотечественница, и назвала ее ему. Он хорошо знает ее родителей. Королеву очень приветствовали, когда она уезжала; затем было еще больше приветствий принцу, который отвечал на них очень любезно, как он делает всегда. Нам снова пришлось потрудиться, чтобы пробраться сквозь толпу и перейти к посольству, а затем в 6:30 я выпила чаю, надела чайное платье и отказалась двигаться снова. У. пытался завлечь меня в Министерство иностранных дел, где был большой прием, но я была совершенно неспособна произнести еще хоть слово (жара всегда так на меня действует); поэтому он ушел с грустью, но не остался надолго — просто показался. Он сказал, что толпа была ужасная, а лорд Крэнборн, сын хозяина дома, в безумном состоянии на лестнице со своим списком ужина, так как не мог найти половину людей. У. сказал ему не беспокоиться о нас, так как он идет домой, а я в постели.

Кронпринц Германии Фридрих в мундире, в котором он был на праздновании юбилея, Лондон, июнь 1887 г. С фотографии Loescher & Petsch, Берлин.

Х. Л. К.

Лондон, 24 июня 1887 г.

Вчера у меня был довольно спокойный день, я все еще была так смертельно устала после детского праздника. Мы с Джин ездили днем. Она хотела увидеть «Черную королеву», как называют королеву Сандвичевых островов, и мы пару раз пересеклись с ней, когда она ехала в парке. Это выглядит забавно — видеть, как она сидит в королевской карете с красной ливреей. Вчера вечером у нас был прекрасный бал, устроенный лордом и леди Розбери в Лэнсдаун-хаусе для всех королевских особ. Дом был прекрасно оформлен; бальный зал наполовину обшит красными розами и зелеными листьями. Я танцевала кадриль с королем Греции, который непринужден и много разговаривает; он говорит по-английски совершенно свободно. Он спрашивал о Шайлерах и отзывался о них очень тепло — сказал, что Шайлер был одним из немногих совершенно умных людей, которых он когда-либо встречал, «знал все обо всем», я должна написать им об этом. Ужин был очень хорошо организован, маленькие столики на восемь или десять человек. Почти все королевские особы были там, но не гавайская королева. Я спросила нашего хозяина, почему он не пригласил королеву Капиолани, но он сказал, что действительно не мог. Бал был небольшим, и леди Розбери не пригласила многих своих друзей, которые, естественно, были недовольны. У. действительно остался на ужин — я была так удивлена, так как он ненавидит это.

24 июня 1887 г.

Сегодня днем все светские люди отправились в Раннела, чтобы посмотреть матч по поло, но я решила поберечь себя для дворцового бала. Королева не появилась, но у нас были две другие: королева бельгийцев и, как всегда, Капиолани. Сначала все было плохо организовано, в результате чего, когда пришел двор, у нас была толпа людей, офицеров, пажей и т. д., около четырех рядов перед нами, так что мы не могли ни видеть, ни быть увиденными, ни даже пошевелиться. Когда танцевали первую «кадриль чести», мы ничего не видели, поэтому после совещания мы все покинули бальный зал. Затем были различные «переговоры», и в конце концов они сделали то, что должны были сделать с самого начала, расширили круг, так что мы оказались вне толпы и рядом со двором. Также была большая давка за ужином, так что им пришлось на мгновение закрыть одну дверь. Я не видела многих людей, с которыми можно было бы поговорить, но, конечно, это было очень трудно. Великая княгиня Сергиевская выглядела прекрасно, с великолепными изумрудами (она дочь принцессы Алисы), а герцогиня Брагансская (дочь графа Парижского) была очаровательна, такая очень породистая, высокая и стройная, с хорошенькой маленькой темной головкой. Я всегда нахожу принцессу Уэльскую самой представительной. Она выделяется везде. Наша «дуайен», графиня Каройи, была великолепна — также с роскошными драгоценностями. Индийские принцы, конечно, произвели большое впечатление своими шелковыми, богато расшитыми туниками и множеством драгоценностей, но они часто не очень хорошо огранены и не очень хорошо оправлены, а сами они, безусловно, не в своем цвете — они выглядят варварами и у них такие фальшивые лица — я бы не доверилась ни одному из них.

Лондон, 3 июля 1887 г.

Сейчас восхитительная летняя погода, и вчера мы ездили в Букингемский дворец, чтобы посмотреть, как королева проводит смотр волонтеров. Я впервые надела свою юбилейную медаль. Она пришла в пятницу с запиской от герцогини Роксбургской, в которой говорилось, что королева надеется, что я буду носить ее как сувенир о ее юбилее. Это простая маленькая серебряная медаль размером с двухшиллинговую монету, с головой королевы на одной стороне и надписью на другой, прикрепленная к банту из сине-белой ленты. Мы, три посольши, — единственные женщины дипломатического корпуса, у которых она есть. У всей свиты королевы она есть, у герцогинь Бедфорд, Баклю, Роксбург и т. д. У принцесс, конечно, тоже, но их — из золота.

Было очень забавно ждать во дворе дворца, наблюдая, как все прибывают. Все королевские особы заняли свои места у подножия трибуны королевы и ждали ее. Наша трибуна была с одной стороны от ее, а трибуна для индийских принцев — напротив. Волонтеры выглядели и прошли очень хорошо; так как была суббота после обеда, а магазины в Лондоне в субботу всегда закрываются рано, все мясники, булочники и изготовители свечей могли оставить свои магазины и пройти парадом, и некоторые из них выглядели чрезвычайно хорошо; плотные, тяжелые мужчины, двигающиеся довольно легко и непринужденно в своих жестких мундирах. Было красиво видеть, как различные принцы отделяются от своих мест в штабе герцога Кембриджского и едут впереди различных полков, почетными полковниками которых они являются. Принц Уэльский хорошо смотрелся на своем красивом каштановом коне, который идеально выезжен и прекрасно ступает. Герцог Коннаутский — красивый солдат. Мы долго выбирались, но так как у нас не было званого обеда, это не имело никакого значения. Было таким удовольствием не надевать декольте и бриллианты. Я всегда ворчу по поводу надевания своей диадемы — как правило, я никогда ничего не ношу в волосах, даже перьев (кроме как при дворе), а диадема тяжелая. После обеда мы с У. отправились на прогулку вдоль набережной Темзы — наше любимое развлечение после долгого жаркого дня. Там все еще есть люди, и общее ощущение праздника.

Лондон, 21 июля 1887 г.

Ровно четыре года сегодня с тех пор, как У. приехал в Лондон. Мы вернулись из Москвы и с коронации 6-го, и почти сразу министр предложил У. Лондон. Мой «шурин» сказал, что даст нам два года, когда мы приехали. Интересно, сколько еще это продлится. Сегодня вечером у нас был большой обед, и лорд Латом, лорд-камергер, сидел рядом со мной. Он сказал, что никто не может себе представить, как трудно было все организовать для юбилейных церемоний; что с королевой советовались по каждому пункту, так как она знала об этикете и придворных церемониях больше, чем кто-либо другой. Однажды у него было 42 телеграммы от нее. Мы сказали ему, что считаем, что все было хорошо организовано (кроме бала, где все молодые офицеры толпились перед нами и наступали нам на ноги и на шлейфы). Он вполне признал, что это могло быть сделано лучше, но также заметил, что считает дипломатический корпус немного требовательным; так что, как обычно, у каждой медали две стороны.

Х. Л. К.

Лондон, 25 июля 1887 г.

У нас была приятная поездка, дорогая, благодаря морскому смотру; два таких прекрасных интересных дня. Я загорела до коричневого цвета, но, так как сезон закончился, это не имеет значения, и у меня будет много времени в Борнвилле, чтобы отбелить кожу. Мы отправились в субботу в 9:30 в Портсмут с Флорианами, Вару и Р., военно-морским атташе, специальным поездом. Гавань выглядела так красиво, когда мы ее увидели. Все виды судов (даже «Виктория», старый корабль Нельсона, теперь учебный корабль), и всевозможные броненосцы, большие пароходы, яхты и самые маленькие прогулочные лодки, украшенные флагами. Мы сразу поднялись на борт «Геликона», небольшого посыльного судна, специально предназначенного для дипломатического корпуса и почетных гостей. На борту было около 150 человек, все коллеги, а также эрцгерцог Ренье Австрийский и два молодых сына герцога д'Аоста со своими свитами. Сразу за нами подошли два больших английских транспорта, выкрашенных в белый цвет, один для лордов, другой для общин, а вокруг нас — флот обычных гребных лодок и барж, заполненных людьми — множество женщин и детей. Мы медленно проплыли через Солент к Осборну, чтобы встретить королеву, и прошли близко к большим броненосцам, которые выглядели монстрами, и грозными. На борту у нас был красивый основательный ланч, который мы все почтили. Иностранных кораблей было немного. Наши два выглядели очень хорошо и вызывали восхищение: старый фрегат «Ифигения», теперь учебный корабль с гардемаринами на борту, и «Элан», красивое маленькое посыльное судно. Было только два других иностранных судна: немецкое и голландское. Итальянские корабли зашли в Спитхед, а затем ушли в Дартмут, никто не знает точно почему. Некоторые говорят, что они не были удовлетворены своим местом (они прибыли после французских кораблей и были бы значительно дальше и позади наших), другие — что они были не в хорошем состоянии, недостаточно нарядные; однако их там не было, и итальянские принцессы, которые ожидали переночевать на борту и встретиться со своим братом, который находится на одном из кораблей, были очень разочарованы. Как только «Осборн» с королевой, принцем Уэльским и королем Греции (мы сначала не поняли греческий флаг, так как не знали, что король на борту) прошел, мы последовали за ним и пошли вдоль линии. Это было прекрасное зрелище, и Англия, безусловно, могла гордиться своими большими броненосцами, заполняющими гавань и демонстрирующими ее силу как морской державы. Мы шли медленно, и было забавно слушать критику и оценки всех собравшихся иностранцев этого шоу — впрочем, я полагаю, все броненосцы сейчас довольно похожи, только у Англии их в три раза больше, чем у любого из нас. Около 6 часов была остановка. Мы, конечно, пили чай на палубе, и вдруг увидели множество паровых катеров, идущих по воде во всех направлениях. Вдалеке они выглядели как огромные белые птицы. Они были почти все белые, низко сидели в воде и шли очень быстро. Капитанов всех кораблей вызвали на борт королевской яхты, чтобы их приняла королева. Это вызвало долгую задержку, и наши коллеги начали проявлять нетерпение, так как предвидели, что очень поздно вернутся в Лондон. Мы воспользовались этой возможностью, чтобы попросить капитана «Геликона» повернуть к «Ифигении», так как мы должны были обедать и ночевать на борту. Мы немного изменили курс, и через 10 минут два очень нарядных французских катера подошли к борту, подошли с большим шиком. Три английских офицера стояли на мостике и помогали нам сойти, и должна сказать, все было сделано восхитительно — ни малейшей путаницы, а нас была большая компания. Наши попутчики определенно завидовали нам. Биландты (голландский посланник) были очень расстроены. Они просили капитана своего корабля позволить им обедать и ночевать на борту, но он отказался категорически; сказал, что только что прибыл из долгого плавания и не готов никого принимать. Мы добрались до «Ифигении» минут за 15. Командир, Ноккомор, стоял на мостике. У. вышел первым, затем Т., и как только У. ступил на палубу, где были выстроены все матросы, офицеры и гардемарины, раздался салют барабанов и горнов (они не могли дать обычный пушечный салют послу, так как, когда королева в гавани, никто другой не может быть салютован). Командир предложил мне руку, и мы сразу прошли в его каюты (или, скорее, «carré», как говорят на корабле). Мы прошли через прекрасную комнату или зал, во всю ширину фрегата, где был готов обеденный стол приличного размера. Командир спросил, когда мы будем обедать; мы сказали через «четверть часа», как раз время умыться, так как наши лица были черными от дыма и красными от солнца, и он показал У. и мне наши каюты (конечно, его), и очень удобные. Каюта большая, с гардеробом и большим «туалетным кабинетом» с английским умывальником, ванной и т. д. Для одного человека она была вполне просторной. Конечно, когда в «туалетный кабинет» поставили вторую кровать, она стала немного тесноватой. У мадам де Флориан и Эртэль была каюта второго офицера, а у мужчин — гамаки в какой-то части корабля.

Обед был хорошим и красивым. С другой стороны от меня сидел «капеллан». Он был умен, готов говорить о чем угодно, и обед был очень приятным. Много разговоров. У. много говорил, и морские офицеры были интересны, как всегда. Они так много видели и имели такой разнообразный опыт. После обеда мы пили кофе в салоне командира, а затем вышли на палубу, где провели восхитительный вечер. Море было совершенно спокойным, ни ряби, и повсюду огни — все корабли освещены и периодически пускают фейерверки. Мы едва могли видеть свои, но маленький «Элан» выглядел очень нарядно и щеголевато. Мы разошлись около 11 часов, и я не знаю, когда я получала такое удовольствие, как от той совершенно тихой летней ночи на воде; такой отдых после долгого дня и раннего выезда из Лондона. Мы пообещали быть готовыми без четверти 10 к мессе и осмотру корабля. Ты была бы забавлена, увидев, как хорошо Дреже выполнял мои поручения (они спросили меня, смогу ли я обойтись без горничной одну ночь, так как они действительно не знали, что с ней делать). Он сказал Аделаиде, что может сделать для меня все, кроме прически и завязывания пояса, что казалось ему серьезным делом, и действительно, все мои туалетные принадлежности были разложены, а «ночной халат» изящно перекинут через спинку стула, точно так же, как всегда делала А. Я полагаю, она его проинструктировала. Я встала достаточно рано на следующее утро, но я тоже не могла завязать пояс, поэтому я вышла на палубу, чтобы выпить утренний чай, и графиня де Флориан помогла мне закончить мой туалет. Мы обошли весь корабль перед мессой. Каюты гардемаринов маленькие, но, конечно, прекрасно содержатся, и молодые люди выглядели как можно более улыбающимися и процветающими и были очень довольны визитом посла. В 10 часов мы собрались на палубе для мессы. Часть палубы была покрыта флагами, и в качестве комплимента моей национальности они поместили «Звездно-полосатый флаг» прямо над моей головой. Я была очень довольна, так как прошло много лет с тех пор, как я сидела под старым флагом. Полагаю, я больше не могу сказать «мой флаг», но я все равно чувствую это. Прямо перед алтарем стояли три кресла — два больших для У. и меня и одно поменьше между ними для командира. Как только мы сели, пришел аббат, поклонился У. и мне и начал свою мессу. Это было очень впечатляюще — так тихо, ни звука, кроме маленьких волн, бьющихся о борт корабля, и команды для морских пехотинцев при поднятии Гостии, когда раздался прекрасный салют барабанов и горнов. У нас был очень веселый завтрак, капитан «Элана» присоединился к нам, и в час дня мы покинули наш гостеприимный фрегат ради «Элана», который собирался крейсировать с нами весь день. Они, безусловно, приняли нас очень гостеприимно и очаровательно; я часто буду вспоминать те тихие часы на палубе и мессу сегодня утром, которая произвела на меня большое впечатление. У нас был прекрасный день на «Элане», практически повторив смотр и подойдя вплотную к большим броненосцам, таким уродливым, тяжелым массам, какими они кажутся, когда находишься рядом с ними. Мы переправились в Каус, подошли к яхте принца Уэльского, но не останавливались. Капитан рассказал нам интересную историю об их приеме на «Осборне». Похоже, произошла какая-то ошибка в приказах, принесенных адъютантом адмирала флота. Командир «Ифигении» думал, что может взять с собой нескольких офицеров, и когда он появился на «Осборне» с 5 или 6 офицерами, адмирал был очень смущен и не знал, что делать, так как королева намеревалась принять только командиров. Однако принц Уэльский, с его неизменным тактом, сказал, что все уладит, и через несколько минут им сказали, что королева будет очень рада принять всех французских офицеров. Они рассказали нам, что видели даму в глубоком трауре, с совершенно белыми волосами, стоящую позади королевы, которая так пристально смотрела на французские мундиры и была взволнована, когда они проходили; они только потом поняли, что это была Императрица. Интересно, увижу ли я ее когда-нибудь, я бы так хотела. Мы обедали на борту, бросив якорь недалеко от Портсмута, и вернулись в Лондон около 11 часов, получив огромное удовольствие от наших двух дней. Это был прекрасный финал юбилея и прекрасное зрелище. «Рамка» была такой прекрасной для всех этих больших кораблей. Вся линия острова Уайт такая красивая, прекрасно зеленая, а Солент покрыт лодками всех описаний, и всем хватило места. Некоторые маленькие гребные лодки казались опасно близкими к большим пароходам, но ничего не случилось. Когда я вернусь в Борнвиль и начну свою тихую жизнь в лесу, эти последние дни покажутся чем-то вроде сказки.

Графиня де Флориан. С фотографии работы Уолери, Лондон.

Лондон, 29 июля 1887 г.

Мы уезжаем завтра. У меня была прощальная прогулка сегодня утром, в Роу почти никого не было, Дэнди шел прекрасно (ты знаешь, это тот каштановый конь, которого я назвала в честь знаменитой лошади из одного рассказа Чарли), если не считать хорошего лягания время от времени, что досадно не только для меня (я потеряла шляпу на днях), но и для соседей. Вчера вечером мы обедали у лорда А., и он рассказал нам забавную историю о своем опыте на лодке Палаты лордов. Во-первых, у него были большие трудности с получением билетов, и он не смог получить ни одного для своих дочерей, только для себя и леди А. (а он наследственный лорд-камергер), и когда он наконец попал на лодку, он обнаружил, что она переполнена всякими неизвестными людьми, очень мало пэров и очень мало еды. Они падали в обморок от голода до конца дня, поэтому я рассказала ему о нашем роскошном обеде и гостеприимном приеме на нашем фрегате. Биландт затем рассказал нам, как плохо им пришлось. Они некоторое время крейсировали на «Геликоне» после того, как мы сошли, затем, наконец, пассажиры умоляли высадить их. Их наконец высадили в Портсмуте, и тогда они бросились к буфету на железнодорожной станции, но он был полностью «разграблен», не было ни крошки, даже сухого печенья. Затем их с большой помпой проводили в зарезервированные кареты, которые были заперты, и там они оставались более часа, видя, как отправляются различные поезда, и наконец прибыли в Лондон в час ночи. Бедный Биландт был очень разочарован. Мы думали немного о том, чтобы попросить оставить «Элан» на неделю и провести неделю в Каусе, но У. подумал, что в целом это будет тесновато, и не очень стремился к этому. Мне бы это понравилось. Сегодня вечером мы пригласили обедать всех сотрудников, которые остаются. Лондон удивительно пуст — все стулья убраны из парка, что придает ему явный вид «конца сезона».

Г. К. С.

Альберт-Гейт-хаус, 2 марта 1888 г.

Я вернулась около двух недель назад и уже вполне освоилась. Каждый раз, возвращаясь из Франции, я переживаю два-три неприятных дня. Угольные камины очень меня утомляют, и я с сожалением вспоминаю огромные дымоходы в Борнвиле и деревья, которые мы там жгли. У нас туман и очень холодно. Вчера мы с Фрэнсисом ходили кататься на коньках в Ботанический сад. Лед был очень плохой, места было мало, повсюду роились дети, с трудом передвигавшиеся на своих маленьких коньках, но прогулка была приятной. Еще я как-то ездила с подругой в Уимблдон, там было лучше. Мы доехали на экипаже и хорошо провели день, но лед был мягким, и на этом все закончилось. Впрочем, в марте в Англии вряд ли стоит ожидать хорошего катания.

8 марта.

Сегодня утром Хильда принесла очень плохие новости о германском императоре. Кронпринц должен был выехать с Ривьеры, и я боюсь, что он тоже в тяжелом состоянии. На празднествах по случаю юбилея он выглядел таким величественным человеком. Конечно, уже тогда по его голосу и цвету лица было видно, что что-то не так, но трудно было поверить, что смертельная болезнь подтачивает его силы. Весь день мы получали телеграммы, а в 5 часов нам сообщили, что император скончался. Мы немедленно отправили запрос миссис Джун, у которой мы были приглашены на обед, где должны были встретиться с принцем и принцессой Кристианом Шлезвиг-Гольштейнскими, чтобы узнать, не отменен ли обед; но пришел ответ, что обед состоится. Мы, конечно, поехали и встретили там принцессу Кристиан и леди Солсбери. Принц Кристиан, как немецкий принц и родственник германской королевской семьи, не приехал; не было и лорда Солсбери, который получил из Берлина телеграмму с известием о смерти императора. Принцесса выглядела встревоженной и, очевидно, очень переживала из-за поездки кронпринца в такую погоду, учитывая его болезненное состояние. Она уехала почти сразу после обеда. Прием при дворе отложен. Кронпринц выезжает завтра утром. Все взоры устремлены на него, и все будут следить за его путешествием с надеждами и страхами.

Воскресенье, 18 марта.

Сегодня утром мы все ходили на заупокойную службу по германскому императору в немецкую лютеранскую церковь рядом с Мальборо-хаус. На этот раз я была одета подобающим образом, закутанная в креп; миссис Леки одолжила мне свою длинную креповую вуаль, которая, вероятно, пригодится снова, поскольку все, кажется, считают, что император Фридрих обречен. Все мужчины были в мундирах с креповыми повязками на рукавах и эфесах шпаг (немцы — в касках, покрытых крепом), а женщины — в шерстяных платьях с креповыми вуалями. Были почти все принцессы (кроме принцессы Уэльской), но принцы находились в Берлине. Служба была долгой и, как ни странно, это была не лютеранская служба, а обычная служба Церкви Англии, переведенная на немецкий язык. По-видимому, так было заведено еще при Георге II, который был обязан посещать службу Церкви Англии и не понимал ни слова по-английски. Было много песнопений, два обращения и проповедь.

Все, конечно, говорят и строят догадки о том, что произойдет в Германии. Все врачи говорят, что император Фридрих близок к концу. Никто, кажется, точно не знает, какова будет позиция нынешнего кронпринца. Он молод, умен, обладает железной волей — все это хорошие качества для государя, но у него мало опыта и абсолютная уверенность в собственном суждении.

Х. Л. К.

Лондон, 25 апреля 1888 г.

Мы здесь много слышим о Буланже, и, похоже, здесь, как и во Франции, наблюдается самое необычайное «увлечение» им. Рустан, военно-морской атташе, только что вернулся из Парижа и говорит, что положение дел очень серьезное, люди потеряли голову из-за Буланже. Он (Р.) считает, что это самый серьезный кризис, который Франция пережила со времен Коммуны. У. менее пессимистичен — он мало знает знаменитого генерала, но не думает, что в нем много характера или твердости.

На днях у нас был большой обед у лорда Ротшильда, и лорд Хартингтон, известный политический и общественный деятель, сидел между мной и принцессой де Ваграм. Он, естественно, спросил нас, двух единственных француженок за столом, что мы думаем о Буланже. Принцесса говорила о нем с большим восторгом. Единственный человек во Франции, который мог бы возродить страну и которого поддержали бы все партии. Я сказала прямо противоположное и добавила, что считаю его популярность и влияние сильно преувеличенными. Лорда Хартингтона позабавили два столь диаметрально противоположных мнения.

На днях нас навестили Дейхманы, только что вернувшиеся из Берлина и пребывающие в отчаянии из-за императора. Дейхман сказал, что тот вошел в комнату с той же прямой, солдатской выправкой, что была у него всегда, и, если не считать того, что он похудел, выглядел прежним; но он не мог говорить, и его друзья опасаются худшего. Его также беспокоят трения между императрицей и Бисмарком — сталкиваются две слишком сильные воли.

Лондон, 26 апреля 1888 г.

Интересно, так же ли вам холодно сегодня, как мне. Я ездила в открытом экипаже, дрожа от холода, и моя шуба из котика казалась мне тонкой тканью. Думаю, я простудилась вчера вечером. У нас был приятный обед у лорда Натсфорда. Рядом со мной сидел граф Куфштейн. Он много лет был в Париже в австрийском посольстве как раз тогда, когда я только вышла замуж и делала свои первые шаги в официальном мире. Сейчас он здесь на сахарной конференции, и мы с удовольствием вспомнили старые времена, так как он знает всех в Париже: империалистов, роялистов и республиканцев. Иностранцу не всегда было легко ладить со всеми и никого не обидеть. По дороге домой У. предложил заехать на минутку к У. Г. Смитам, у которых был большой политический прием. В минуту слабости я согласилась. На самом деле не обязательно ходить на эти большие приемы — можно просто записаться в книгу у одного из секретарей или передать имена даме из «Морнинг Пост», которая сидит в шляпке и пальто за дверью и записывает столько имен, сколько успевает. Думаю, у нее должен быть постоянный ревматизм, так как входная дверь открыта и сквозняк просто ужасный. Как только я ступила в холл, сердце мое упало: такая толпа на лестнице, мне кажется, вся Палата общин и все их родственницы. Был двойной поток людей — туда и обратно, и я была благодарна, что мне не порвали платье. Мы встретили Тома Ли, который спускался вниз. Он сказал, что простоял 15 минут на одной ступеньке. Однако нам удалось подняться наверх — мы попытались найти хозяина или хозяйку, но они, очевидно, отошли от дверей, поэтому, пробившись через одну или две комнаты, набитые людьми, я обнаружила высокий деревянный табурет за одной из дверей, который, очевидно, использовали, чтобы зажигать свечи, и забыли, поэтому я села на него и сказала У., что буду ждать его там, так как он решил попытаться найти кого-нибудь из семьи. Я просидела там некоторое время, с интересом наблюдая за потоком совершенно незнакомых лиц, пока меня не спас Корреа, бразильский посланник, который не мог поверить, что это действительно французская посольша сидит одна на трехногом табурете за дверью. У. вернулся примерно через четверть часа, никого из знакомых не встретив, и тогда мы начали спускаться по лестнице, где нас ждала та же борьба, а холодный воздух дул мне на обнаженные плечи. Я была сердита, когда вернулась домой — впрочем, полагаю, то же самое происходит, когда у нас большой прием, так как посольство совсем не такое большое. На днях, когда герцог Кембриджский обедал у нас, после этого у нас был прием. У. проводил его до дверей и больше не смог подняться обратно, такая была толпа на лестнице.

Х. Л. К.

Лондон, 19 мая 1888 г.

Сезон достаточно оживленный, и мы выходим каждый вечер (не весь день, как многие, так как мы отказываемся от всех завтраков и чаепитий). Наша музыкальная программа на днях с Вольфом, молодым голландским скрипачом, и мадам Клееберг была хороша. Мы пригласили всего около 50 человек, все любители музыки. Все могли сидеть (что мужчины оценили, так как обычно они весь концерт стоят в дверях), и нам также не пришлось расставлять эти ряды позолоченных стульев, которые так действуют мне на нервы. Я знаю, как женщины ненавидят, когда их рассаживают рядами очень близко друг к другу, а рядом нет ни одного мужчины. Вольф играл божественно, с таким чувством и глубиной. Он имел большой успех. Мадам Клееберг всегда играет прекрасно. Она здесь хорошо известна и очень любима. Вольф играл в Лондоне впервые, и немного нервничал.

Вчера вечером мы обедали у леди Делавар, где встретились с принцессой Луизой и лордом Лорном. Принцесса очаровательна; красивая, грациозная фигура и привлекательные манеры, абсолютно то, что итальянцы назвали бы «simpatica». Лорд Лорн провожал меня к обеду, и я нашла его очень интересным и оригинальным собеседником. Он много говорил о Канаде и Америке и, безусловно, знает и ценит «Штаты». Он сказал, что если бы не родился старшим сыном английского герцога, то непременно эмигрировал бы на Запад Америки и обосновался там.

Вечером был прием и музыка, Вольф играл прекрасно, но, увы, никто не слушал. Леди Бортвик (которая хорошо разбирается в музыке) и я по его просьбе перешли в большую гостиную, когда он начал играть, и я действительно не думаю, что кто-то еще почти слушал, и уж точно никто не заметил, когда, поиграв несколько мгновений в очень трудных условиях (люди все время ходили туда-сюда и разговаривали), он спокойно положил скрипку на рояль и перестал играть. Он подошел ко мне, чтобы объяснить то, что я и так прекрасно поняла: он не слышал ни своей скрипки, ни аккомпанемента, и я не могла просить его продолжать. Это очень тяжело для артистов, такие вечера. Если они играют не очень хорошо, все критикуют; а если они совсем перестают играть, люди считают это высокомерием и критикуют точно так же. Теперь я по опыту знаю и никогда не приглашаю много людей, когда у меня музыка.

22 мая 1888 г.

Мы приятно провели вчерашний вечер у сэра Артура Салливана, который давал обед для принца Уэльского и герцога и герцогини Павла Мекленбургских. Были артисты всех жанров — пели, читали стихи и танцевали. Американская девушка с очень красивым голосом пела очень хорошо, а Летти Линд была очаровательна. Герцогиня Павла выглядела очень красиво и шикарно, и была очень любезна. Принц так мил с артистами — всегда найдет доброе слово и улыбку. Салливан — отличный хозяин, и у него все идет как по маслу. Как раз когда мы приехали, погас электрический свет. Я не могла понять, почему дом выглядит таким темным, когда мы подъехали, ведь я знала, что принц обедает, и была красная дорожка, которая всегда указывает на присутствие особ королевской крови, так что ошибки быть не могло, но входная дверь была открыта, и отовсюду несли лампы и свечи. Мы снимали плащи в темноте, но через несколько минут все наладилось, и комнаты были ярко освещены. У. никогда не задерживается долго на таких мероприятиях, но я осталась до конца, даже на ужин, который был очень веселым.

Лондон, 24 мая 1888 г.

Мое небольшое музыкальное чаепитие для герцогини Павлы прошло, я думаю, очень успешно вчера. У меня не смог быть скрипач Йоханнес Вольф, о чем я крайне сожалела. Он играет совершенно прекрасно, с таким «entrain» и чувством. Кажется, я уже писала вам о нем, он голландец, которого прислала мне мадам де Зюлен (вы помните Зюлена, который так долго был голландским посланником в Париже). Сначала было немного обескураживающе, в Лондоне такая огромная конкуренция, и англичане любят слушать одних и тех же артистов, которых они хорошо знают; Йоахим, Сарасате и мадам Неруда здесь вне конкуренции. Однако я устроила для него небольшой вечер, все любители музыки: леди Бортвик, миссис Рональдс, Тости, лорд Латом и др., и он сразу покорил свою публику. Это была великолепная игра и стиль совершенно особенный. Мы заменили его мадам Ле Валлуа, которая играет очень хорошо; и были еще Пиколелли (из Флоренции), который хорошо играет (виолончель), и Карпе, итальянский баритон, у которого большой голос и который поет в итальянском стиле. Публика сначала слушала довольно хорошо, потом началось чаепитие и звон чайных чашек в голубой комнате, где собралась вся молодежь, разговаривая, смеясь и попивая чай с прекрасным неведением о музыке, звучащей в соседней комнате. Они действительно очень утомительны. Это напоминает мне Грига, который был очень «difficile» и не выносил ни звука, когда играл. Он с женой как-то вечером пришел в посольство, они играли и пели совершенно очаровательно, и все были в восторге. В самый последний момент одна из особ королевской крови немного поговорила во время его игры, и я видела момент, когда он готов был встать из-за рояля. Однако мы с Вольфом вдвоем сумели его успокоить. Когда все закончилось, я сказала ему, какой успех он имел — что принцу очень понравилась его игра, на что он ответил: «Ja, der hat es laut gesagt».

Герцогиня Павла была очень любезна, оставалась до после 7 и, казалось, наслаждалась вечером; по крайней мере, она слушала и очень мило разговаривала с артистами после выступления. У меня было как раз время одеться к обеду в австрийском посольстве.

26 мая 1888 г.

Сегодня вечером мы обедали у наших кузенов Айворов Гербертов, обед в честь герцога и герцогини Павлы Мекленбургских. Нас пригласили к 8:15, а они пришли только к 9, выглядя совершенно невозмутимыми. Не представляю, как повара справляются. Жюто рвет на себе волосы, когда мы так опаздываем, но он уже привыкает к английским часам и сам не начинает готовиться раньше, чем через четверть часа после назначенного времени. Сначала мы были сущим наказанием для всех наших друзей со своей французской пунктуальностью и пару раз приезжали раньше хозяина дома. У. советовался с лордом Гранвиллем, который сказал ему, что его правило — выходить из дома в час, назначенный для обеда; но так как мы обедаем иногда за углом, а иногда в Кенсингтоне, это не всегда практично. Люди в Париже очень пунктуальны и никогда не ждут никого больше четверти часа. Я прекрасно помню, когда я только вышла замуж и мой муж был министром, мы опоздали к обеду у графа Поля де Сегюра. Когда мы приехали, они уже были за столом. Среди гостей был герцог д'Одифре-Паскье, председатель Сената — он приехал вовремя, и они не стали ждать его дольше, чем «четверть часа милости». Я была очень удивлена, так как, в конце концов, мой муж был важной персоной, но должна сказать, что считаю это правило хорошим. Я сидела рядом с герцогом и нашла его очень приятным. Он брат великой княгини Владимира, и он рассказывал о коронации и некоторых любопытных, полуварварских церемониях. Он обедал в Шине у графа Парижского и был очень впечатлен унылым, печальным видом этого места. Оно действительно выглядит мрачно, окруженное высокими стенами, такой контраст с Э и прекрасными, светлыми солнечными домами, где орлеанские принцы провели свои детские годы.

Альберт-Гейт, 30 мая.

Сегодня вечером мы отдыхаем, и рады возможности поговорить о Буланже (который собирается сюда) и различных сложных вопросах. Вчера вечером мы обедали у герцогини Вестминстерской, где встретились с принцессой Марией и герцогом Текским. Обед был роскошным и приятным, а после него был небольшой бал. Танцевали в картинной галерее, красивой, большой комнате, где платья и драгоценности смотрелись очень выигрышно. Мы не остались допоздна, так как У. никогда не танцует, даже обязательную «Quadrille d'Honneur» при дворе. Он и Каройи — единственные дипломаты, которые никогда не танцуют.

Х. Л. К.

Лондон, 5 июня 1888 г.

Вчера был прекрасный летний день, идеальное воскресенье епископа Кибла — «Свадьба земли и неба». Возвращаясь из Вестминстера, мы прошли через «Church Parade». В парке было множество хорошеньких девушек, выглядевших такими свежими и прохладными в своих белых платьях. У меня было несколько визитов. Воскресенье в Лондоне — день мужчин, и вторая половина дня обычно интересна. Заходил испанский посол. Он обедал в Шине у графа Парижского и рассказал мне, что принц спросил его, видел ли он в последнее время своего коллегу из Франции и что он думает о положении дел во Франции, и особенно что он думает о Буланже. Я сказала ему, что не думаю, что французский посол разделяет энтузиазм графа Парижского по поводу этого героя, но что ему лучше спросить его самого.

Около 5:30 мы с У. отправились в Уайт-Лодж, Ричмонд-парк, обедать у принцессы Марии и герцога Текского. Мы застали целую компанию, собравшуюся в саду вокруг чайного стола, принцесса сама разливала чай, принцесса Мэй и кто-то из младших помогали. Разговор был приятным и непринужденным, принцесса Мария — очаровательная хозяйка и любит поговорить (что, безусловно, не про всех английских женщин можно сказать). Она очень полная, но у нее прекрасная голова и величественная осанка. Тости и Пиколелли обедали с нами и после обеда играли божественно. Вечер был волшебным. Мы все сидели в большой гостиной, выходящей в сад. Было не очень светло, луна светила сквозь деревья, и два артиста играли как вдохновенные все, что их просили, от сонаты Шпора до итальянской канцонетты. Я думала, что мы останемся там всю ночь — никто не хотел уходить домой. Дорога домой была прекрасной, лондонские улицы такие тихие в воскресенье вечером.

6 июня.

Сегодня утром был большой сбор экипажей, и наша терраса, конечно, пользуется большим спросом, так как выходит прямо на парк. Это всегда красивое зрелище, так как все выезжают. Лорд Файф был с принцем Уэльским, а принцесса каталась со своими тремя дочерьми в виктории. Новости о германском императоре очень плохие.

10 июня.

Сегодня днем мы слушали прекрасную музыку у Фрэнка Шустера. И Вольф, и Холлман играли божественно. Они большие соперники, оба голландцы, и оба большие любимцы (Холлман играет на виолончели). Трио с ними и мадам Клееберг за роялем — это абсолютно идеально.

Наш обед у Монков был приятным. Рядом со мной сидел сэр Риверс Уилсон, он очаровательный сосед, был везде, знает всех и говорит легко, без всякой позы. Вечером был концерт — очень хороший — Требелли, Ллойд, Нордика и др. Я познакомилась с Нордикой, она американка, мисс Нортон, кажется, из Бостона. Она поет прекрасно. Я сказала ей (они все громко разговаривали между песнями): «Какой шум! Вы когда-нибудь сможете начать?» «О, конечно, — сказала она, — я буду шуметь гораздо больше, чем они», и она была совершенно права. Ее голос звенел по всей комнате. Одной из ее песен была «Filles de Cadiz» Делиба, которую она спела великолепно.

12 июня.

Сегодня днем мы осматривали достопримечательности. Жан пришла к завтраку, и мы отправились с Жюссераном и Сен-Жени смотреть панораму Ниагары, которая, говорят, сделана чрезвычайно хорошо. Я хотела, чтобы иностранцы получили представление о наших великих водопадах, потому что думаю, что в глубине души они были склонны согласиться с утверждением в одном из швейцарских путеводителей, где о Рейнском водопаде в Шаффхаузене говорится: «общепризнанно превосходит знаменитый Ниагарский водопад в Америке». Однако они были приятно разочарованы и остались очень довольны и заинтересованы. Панорама действительно очень хороша. Прошло так много лет с тех пор, как я видела Ниагару, что я забыла, как великолепен водопад «Подкова», и почти ожидала услышать рев водопада и увидеть маленького индейского мальчика, продающего мокасины и кленовый сахар. Интересно, понравился бы мне кленовый сахар сейчас. Одна из моих французских подруг, мадам Казимир-Перье, которой я предложила в качестве большого угощения американский домашний пряник, едва смогла его проглотить и заверила меня, что я бы тоже не смогла его есть, если бы это не было «souvenir d'enfance». Уйдя с Ниагары, мы отправились в Аквариум на выставку собак. Там были неплохие экземпляры, но я не думаю, что кто-то из фокстерьеров так хорош, как мой Бонифас. Мы также видели соревнования по плаванию, молодые леди резвились в воде в самых удивительных костюмах. Затем, чтобы сменить обстановку, мы зашли в Вестминстерское аббатство, как раз успев к концу вечерней службы. Мы слышали гимн, который был прекрасен. Там такой хороший хор — некоторые мальчишеские голоса божественны, и они выглядят как маленькие ангелы в своих белых стихарях. Многие люди ждали, чтобы обойти аббатство после службы, и нам было трудно отделаться от различных гидов, которые бродят по церкви и набрасываются на незнакомцев. Мы бродили с Жюссераном в качестве нашего чичероне. Он знает все обо всем, и мы провели интересный час. Некоторые старые гробницы такие любопытные. Мы вернулись в посольство к чаю, получив огромное удовольствие. Думаю, в глубине души Жан была немного шокирована представлением в Аквариуме — не думала, что это место как раз для меня — полагаю, именно поэтому мне оно и понравилось, я так часто сейчас бываю там, где должна быть.

Х. Л. К.

Лондон, 12 июня 1888 г.

Сегодня снова прекрасная погода. Мы хорошо покатались верхом в Роу. Все говорили о германском императоре и строили догадки о будущем. Существует странное недоверие к молодому принцу. Никто, кажется, точно не знает, что он будет делать и какова будет его позиция по отношению к Англии. Сегодня днем мы ездили в Чизик с Флорианами и Фрэнсисом на спуск миноносца, построенного для французского флота компанией Торникрофт. Мы нашли Торникрофта и некоторых его друзей, ожидающих нас у входа на верфь. Они отвели нас на платформу, покрытую красной тканью, возведенную совсем рядом с лодкой, которая была красиво украшена флагами — мужчины говорили, что ее форма изумительна (для миноносца, который никогда не может быть грациозным). Они дали мне бутылку шампанского и сказали, что делать. Я изо всех сил швырнула бутылку в корму лодки, сказав: «Удачи

13 июня.

Вчера я совершенно внезапно решила поехать в Аскот. Был прекрасный день, не слишком жаркий, и Флорианы были вполне готовы поехать со мной. У. ненавидит скачки и долгий день в деревне. Мы доехали благополучно, по дороге слыша смутные слухи о смерти императора, но королевская ложа была открыта, очевидно, подготовленная для принцев, и на лужайке было множество людей. Мы стояли у ворот, ожидая появления процессии, когда внезапно лорд Ковентри, шталмейстер, въехал один. Мгновенно все сказали, что должны быть плохие новости от германского императора (что было правдой). Принц Уэльский получил телеграмму, как раз когда садился в свой экипаж, от королевы, что новости очень плохие и никто из них не должен ехать на скачки. Очень скоро прибыли некоторые джентльмены из свиты принца, среди прочих Каройи, который сказал, что император умирает — вероятно, в тот момент уже умер. Слуг принца и обед отправили обратно как можно скорее (конечно, все их провизию и слуг отправили в Аскот, так как у них там каждый день большой обед), поэтому мы все обедали с лордом Ковентри. После обеда я поднялась на верх трибуны, чтобы посмотреть скачки, и получила удовлетворение, увидев, что французская лошадь пришла последней с большим отрывом.

Мы пили чай у леди Дианы Хаддлстон, у которой есть хорошенький коттедж рядом с ипподромом, и некоторое время сидели под деревьями. Я отказалась от обеда в Лондоне и не спешила возвращаться. Мы вполне ожидали увидеть известие о смерти императора в вечерних газетах, но, кажется, он снова немного оправился. Бедный человек, как ужасно то, как он борется за свою жизнь — и, говорят, он с самого начала знал, что надежды нет. Мне так жаль ее — она такая умная, такая амбициозная и сделала бы так много для Германии.

Уоберн-Эбби, 15 июня 1888 г.

Мы прибыли сюда вчера к чаю. Утром шел сильный дождь. Мы с У. катались верхом и делали наш обычный быстрый галоп в дальнем конце парка (Мраморная арка), когда началась гроза. Мы добрались до дома так быстро, как могли, но оба были насквозь мокрые. Вода лилась с моей шляпы, как из душа, когда я ее сняла. У нас было как раз время обсохнуть и одеться перед отъездом на станцию, где нас ждал управляющий герцога с «вагоном-салоном». У нас была короткая поездка по железной дороге через красивую английскую сельскую местность; затем полчаса езды привезли нас сюда. Парк огромный, прекрасные деревья и удивительно зеленый — такой отдых после лондонского дыма. Дом очень большой, с большим квадратным двором и коридорами, идущими вокруг него, заполненными семейными и историческими картинами. Герцогиня и ее дочери ждали нас в утренней гостиной. Мы выпили чаю и почти сразу пошли наверх, так как было поздно. У меня очаровательная большая комната с таким видом на парк. В этих больших домах всегда есть прелестные кусочки старинной мебели, картины, старинный фарфор и т. д. Обед был роскошным — множество золотых и серебряных блюд, а стол был покрыт азалиями. Герцог много говорил. Он говорит по-французски и по-немецки как родной (воспитывался в Германии) и обладает вежливыми, достойными манерами старомодного английского джентльмена — немного жестковат, возможно (говорят, люди, даже его дети, боятся его), но я нахожу его очень привлекательным, особенно в наши дни, когда у людей, по-видимому, нет времени быть вежливыми. Компания в доме небольшая — лорд Тависток, сын хозяев, с его красивой женой, леди Амптхилл, вдова лорда Амптхилла (которого вы хорошо помните как Одо Рассела в Риме, и который много лет был британским послом в Берлине). Мы видели его там, когда останавливались на три или четыре дня по пути в Москву на коронацию. Его любили в Берлине, так же как и в Риме. Помните, как расстроились все женщины там, когда было объявлено о его помолвке? Леди Амптхилл выглядит печальной и, конечно, очень беспокоится об императоре Фридрихе и жаждет новостей, она так хорошо знала его и императрицу в Берлине. Есть также Бём, скульптор, и один или два молодых человека. Вечер был коротким, все, конечно, говорили об императоре. Герцог говорит, что его смерть будет огромной потерей для всего мира. Дамы поднялись наверх около 10:30 — мужчины пошли в курительную комнату. Сегодня утром идет дождь — я не спускалась к завтраку, но около 12:30 нашла дорогу в гостиную, и герцогиня показала мне дом перед обедом. Потребовались бы недели, чтобы увидеть все, что в нем есть. Галерея, которая идет вокруг двора, заполнена портретами Расселов всех степеней, а также различных королей и королев Англии. По всему дому великолепные картины — одна гостиная абсолютно обшита панелями с Каналетто. Когда мы осмотрели дом, мы вышли в сад, чтобы открыть фонтан, который сделал Бём, а также увидеть статую герцогини в полный рост, которую он также только что закончил для сада. Я очень рада знакомству с Бёмом. Он умный и симпатичный, к тому же оригинальный. Они с У. долго разговаривали вчера вечером в «fumoir», и, кажется, он был очень впечатлен У. и сказал потом герцогу: «Der weiss alles».

После обеда, как раз когда мы собирались пить чай в Амптхилле, мы получили две телеграммы — одну из посольства, а другую от Дейхмана — с известием о смерти императора в 11 часов утра — так что эта долгая борьба окончена. Мы поехали в Амптхилл и гуляли по саду с зонтиками и в непромокаемых плащах, но, конечно, место выглядело triste и темным, так как рядом с домом стоят огромные деревья. В одной из гостиных была очень хорошая картина лорда Амптхилла, и повсюду сувениры их дипломатической жизни; подписанные фотографии самых разных выдающихся людей — табакерки, медали и т. д.

16 июня.

Все еще серо и сыро, но дождя нет. Герцогиня повезла нас на прекрасную прогулку по траве через мили рододендронов, совершенно очаровательно — я никогда не видела ничего подобного; — но опять же отсутствие солнечного света имело большое значение. Контраст между глубокой зеленью лужайки и необычайным количеством и разнообразием цветов был самым поразительным. Мы уехали около 3 — сразу после обеда. Я довольно долго разговаривала с герцогом, пока мы ждали экипаж. Он сказал мне, что был так рад видеть У. в своем доме и слышать, как он говорит. Он сказал: «Я не республиканец, но должен сказать, что пока Республика находит таких людей, как он, чтобы служить ей, ничего лучшего для Франции быть не может».

Лондон, 24 июня.

Сегодня утром мы все ходили на заупокойную службу по императору Фридриху, все мы были закутаны в креп с длинными креповыми вуалями. Это была точно такая же служба, что и та, которую мы слушали по старому императору несколько месяцев назад. Жара была просто ужасная — так много людей — и это было очень долго. Вечером я обедала в Харлингем с сэром Родериком Кэмероном, и это было приятно; восхитительно прохладно, повсюду огни, и играет венгерский оркестр.

Х. Л. К.

Лондон, 12 июля 1888 г.

Вчера вечером у меня был новый и очень забавный опыт. Я поехала с графом и графиней де Флориан (они всегда готовы сделать все, что я хочу) обедать в Мэншн-хаус. У. не смог поехать. Как только мы прибыли, они проревели мое имя, или, скорее, мой официальный титул — «Ее Превосходительство французская посольша», и я пошла одна (Флорианы немного позади) через большой зал, заполненный людьми, туда, где стоял лорд-мэр в своих мантиях, цепях и т. д., с булавоносцем с одной стороны и своего рода трубачом с другой. Он стоял совершенно неподвижно, пока я не подошла к нему близко, затем пожал руку и попросил моего разрешения снять мантию (горностаевую). Затем мы прошли к обеду. Лорд-мэр и его жена сидели рядом, а я была по правую руку от него. Обед был довольно хорошим (настоящий банкет, 70 или 80 человек), с музыкой и речами. Мне довольно нравится церемония «loving cup». Кубок был красивой тяжелой золотой кружкой с ручками и крышкой, и его принесли сначала лорду-мэру. Он встал — я сделала то же самое, и он попросил меня снять крышку, что я и сделала, и держала ее, пока он пил. Затем он вытер край салфеткой и передал его мне. Человек рядом со мной встал и держал крышку, пока я пила. (Кубок очень тяжелый, и мне пришлось брать его обеими руками.) Та же церемония повторялась вокруг огромного стола, и это было красивое и любопытное зрелище — видеть пару, которая всегда стоит — женщины в вечерних платьях и драгоценностях хорошо выделялись на фоне черных фраков мужчин. Кажется, это очень старый обычай, пережиток суровых феодальных времен, когда человек, пьющий из кубка, был обязан иметь друга, стоящего рядом, чтобы отразить возможный удар, так как его руки были заняты. Не знаю, что мы пили — думаю, какой-то вид горячего пряного вина. Конечно, просто касаешься края кубка. Замечательный человек в старомодном наряде и с громоподобным голосом стоял всегда за стулом лорда-мэра и выкрикивал все имена, тосты и т. д. После этого мы поехали к миссис Оппенгейм, у которой был музыкальный вечер — все хорошенькие женщины, и мадам Нордика пела прекрасно под аккомпанемент оркестра Оперы.

Лондон, 14 июля 1888 г.

Я сегодня вечером довольно устала, но думаю, вы должны услышать о комедии, пока она еще свежа в моей памяти. Все прошло действительно очень хорошо. Мы устроили своего рода рампу с цветами и лентами (по предложению Тенар) в конце бального зала и сделали фон из ширм, занавесок и т. д. Маленькая труппа была хорошо подготовлена Тенар, которая приложила много усилий не только к их дикции, но и к их движениям. Сначала они все время стояли кучей и натыкались друг на друга или настаивали на том, чтобы повернуться спиной к публике. «Ce n'est pas bien joli, ce que vous montrez au public, mes enfants», — говорит Тенар. Вот программа:—

ФРАНЦУЗСКАЯ КОМЕДИЯ

ПОСОЛЬСТВО ФРАНЦИИ В ЛОНДОНЕ

Samedi, 14 Juillet, 1888

ВОСПИТАНИЕ ПО МОДЕ

АВТОР БЕРКЕН

MADAME VERTEUIL
Mlle. Béatrice de Bunsen

MADAME BEAUMONT
Mlle. de Langhe

LÉONORA, sa nièce
Lady Mary Pepys

DIDIER, son neveu

M. DUPAS, Maître de danse
M. Francis Waddington

TRUETTE, soubrette
Mlle. Cameron

Я очень гордилась своей маленькой труппой. Беатрис выглядела очень хорошо и величественно в пудре, черном атласе и кружевах. Мадемуазель де Ланг и Дэйзи были очень хорошо одеты, а двое детей — просто прелесть. Леди Мэри Пепис была такой милой, и они станцевали свой менуэт идеально. Раздался взрыв смеха, когда Фрэнсис появился в роли «учителя танцев» с белым париком и скрипкой. Дети совсем не стеснялись, получили огромное удовольствие. Б. была немного «émue» сначала, когда увидела, сколько людей, но это длилось недолго, и она была превосходна, так совершенно правильна, не легкомысленна и скучна. Фрэнсис прочитал свое маленькое стихотворение «Le bon Gîte» Деруледа довольно мило. У. был удивлен и вполне доволен, а Тенар сияла, так как она его тренировала. Она читает некоторые из этих «Chants du Soldat» Деруледа божественно. Это настоящее удовольствие слышать, как она читает своим прекрасным богатым голосом «Le Petit Clairon», а также «La Fiancée du Timbalier» под аккомпанемент тихой музыки.

Все дети (так как мы пригласили юных друзей Фрэнсиса посмотреть представление) пили чай вместе после этого, и закончили танцами. Мужчины из посольства были очень довольны, особенно Жюссеран, который довольно «difficile». Они очень хвалили Б.; говорили, что она говорит так отчетливо и с очень небольшим акцентом. Для нее было довольно трудно играть перед всем посольством и бывшим членом «Комеди Франсез». Синий бархатный камзол Фрэнсиса и кружевные жабо были ему очень к лицу. Вольф показал ему, как держать скрипку, жаль, что вы не видели. Это было гораздо красивее, чем оригинальная маленькая пьеса в Борнвиле, когда мы исполняли как могли менуэт.

У нас была очень избранная публика, среди прочих Уиндем из «Критериона», который интересный человек и очаровательный актер. Когда вы приедете, я отведу вас посмотреть его «Дэвида Гаррика», который я считаю идеальным актерским мастерством. Я написала и попросила его «assister aux débuts d'un jeune collaborateur». Забавные формальные старомодные фразы Беркена его позабавили. Он хорошо знает французский.

Лондон, август.

Мы решили поехать в Шотландию с сэром Родериком Кэмероном и его семьей и отправляемся через день или два. Лондон скучный и пустой, внезапно стал покинутым городом. Даже магазины пусты, а парк — пустыня. Все наши коллеги уехали. Думаю, У. — единственный посол в Лондоне, и он хочет уехать во Францию и провести несколько дней на Эне, прежде чем отправиться в Генеральный совет. «Мы» означает Фрэнсис и я в Шотландию.

Х. Л. К.

Инверейлорт, 17 августа 1888 г.

Я постараюсь рассказать вам о нашем путешествии, дорогая. Мы прибыли в это самое прекрасное место к позднему обеду вчера и почти сразу легли спать, начав наш день в 7 часов. Мы выехали из Лондона во вторник утром на «Летучем шотландце», и с огромной скоростью мы ехали. На станции было множество людей, все, по-видимому, ехали нашим поездом — дети, собаки, ружья, удочки, корзины с провизией, высокие лакеи, бегущие за растерянными французскими горничными, и груды багажа. У нас был зарезервирован наш салон-вагон (так как нас была приличная компания — К., четыре девушки, Дункан, подруга мисс У., Фрэнсис и я, и две или три горничные). У нас также было приличное количество корзин, шалей, подушек и т. д. Было прекрасное утро, не слишком теплое, и я думаю, У., который пришел на станцию проводить нас, был наполовину огорчен, что не едет тоже.

Мы остановились на обед в Йорке и прибыли в Эдинбург в 6:30. Скорость была ужасающей, но мы ехали так плавно, что едва осознавали ее. Мы сразу поехали в отель, чтобы посмотреть наши комнаты и заказать обед, а затем вышли на прогулку. Улицы были переполнены; омнибусы и кэбы с багажом во всех направлениях. Старый город и замок выглядели очень живописно в мягком летнем свете. Мы с Дэйзи вышли снова после обеда, и, немного послонявшись возле отеля, увидели трамвай, спросили, куда он идет, и залезли наверх, сказав человеку, что поедем так далеко, как сможем, а потом вернемся. Это была прекрасная лунная ночь, и нам было очень прохладно и удобно, сидя на крыше вагона. Когда человек пришел собирать деньги за места, я обнаружила, что у меня нет мелочи — только соверен. Старый джентльмен, высокий шотландец с белой бородой, довольно долго ворчал и делал различные нелестные замечания про себя вполголоса. Однако через некоторое время он появился с горстью серебра. Я механически взяла деньги и начала запихивать их в свой портмоне, как он посмотрел на меня строго и сказал: «Сначала пересчитайте свои деньги, чтобы убедиться, что их правильно, а потом дайте мне то, что вы должны за свои места».

На следующее утро мы встали рано — позавтракали в 9 часов, так как хотели немного посмотреть Эдинбург перед отъездом в Обан в 12 часов. Это было очаровательное утро, не слишком теплое, и мы сначала поехали в замок. Внутри смотреть нечего — всегда прекрасный вид на море и холмы. Есть часовня и несколько старых комнат, в которых в разное время жили короли и королевы Шотландии. Рота горцев в пледах Кэмеронов упражнялась во дворе, и это были статные, крепкие мужчины.

Оттуда мы проехали через некоторые старые улицы (Кэннонгейт и т. д.) к Холируду, который был очень интересен. Дети, конечно, очень хотели увидеть место, где был убит Риччо, и пятна крови на полу, но они исчезли много лет назад. Мы были в восторге от картин. Там, конечно, множество портретов Марии, королевы Шотландии — один большой портрет с этим прекрасным, печальным лицом Стюартов — как будто они все предвидели свои судьбы. Я забыла, какие маленькие и низкие там комнаты. В наши роскошные дни ни одна обычная леди не была бы удовлетворена спальней и будуаром королевы Марии; а слуги, привыкшие быть такими же комфортными, как их хозяева, сразу бы уволились. Мы поехали прямо из дворца на станцию, где нас ждал наш вагон. Все наши накидки, подушки и т. д. были аккуратно разложены; и мы отправились в Обан, очень красивое путешествие, особенно вокруг озера Лох-Эйв. Мы прибыли в Обан около 7 часов, и я часто буду вспоминать этот прекрасный вечер. Гавань, полная яхт и парусных лодок всех видов — вода синяя и танцующая, и самые божественные мягкие розовые огни на холмах, немного похожие на те, что мы любили на Капри и Искье — совершенно красиво. Мы с Дэйзи немного походили по магазинам перед обедом — купили чистые воротнички для детей, которые выглядели явно хуже после двухдневного путешествия, а также побеседовали с известным Юэном в магазине тартанов по поводу килтов. Д. сразу нашла свой тартан, конечно, так как Кэмеронов так много — наш было найти сложнее, так как осталось мало Чисхолмов (моя свекровь родилась Чисхолм), и власти в Лондоне сказали нам, что мы, безусловно, можем носить семейный плед. Продавцы обещали достать его для меня. Мужчина очень заинтересовался юбкой для мисс У. Будучи американкой, семейного тартана не было, и она не могла решиться. Однако он пришел на помощь, сказав ей, что «все американские леди берут Королевский Стюарт, мисс». У нас был отличный обед в очень маленьком отеле, куда мы были вынуждены пойти — все шикарные отели были полны — и на улицах множество людей, и лодки приходят и уходят с яхт. Англичанки все выглядят так мило в своих яхтенных платьях, почти все из темно-синей саржи и в матросской шляпе или обычной яхтенной кепке. Кепка довольно требовательна, но молодые и красивые женщины выглядят в ней очаровательно. Некоторые туристы и их дамы удивительны. Мы стояли рядом с парой, которая как раз отправлялась на Скай на одном из пароходов. Мужчина был в удивительном клетчатом костюме, а дама в ярко-красном и зеленом тартане (не очень похожем на Чисхолм), на ее голове была шотландская кепка, которая не шла к красному круглому лицу. Однако она была довольна, как и ее спутник, который смотрел на нее с восхищением, говоря: «Скажу тебе, ты очень привлекательна в этой кепке». «Il y en a pour tous les goûts». Когда мы вернулись в отель, мы обнаружили, что сэр Р. полностью изменил наш «itinéraire». Он видел лодку, прекрасную большую, которая совершала внешний переход в Аришейг, поэтому вместо того, чтобы плыть по Каледонскому каналу и высаживаться в Форт-Уильяме, где для нас были заказаны экипажи и повозки, он решил, что мы должны поехать морем и попытать счастья в поиске транспорта. Он, однако, отправил телеграмму в Аришейг, так как владелец отеля сказал ему, что он никогда не найдет никакого транспорта для такой большой компании.

Мы отправились в 9 часов, и плавание было восхитительным. Около 12 мы подошли довольно близко к небольшому мысу, и капитан сказал нам, что мы прибыли. По-видимому, мы были в открытом Атлантическом океане, а вдали виднелся скалистый берег, однако появилась лодка — одна из тех широких, плоскодонных лодок, которые повсюду встречаются в Шотландии. Наша высадка была затруднительна, так как нас было 11 человек с множеством сундуков и узлов. К счастью, море было совершенно спокойным. Все пассажиры проявляли живейший интерес к этой операции и столпились у борта парохода. Когда вся наша компания наконец сошла на берег с сундуками, сумками, птицей в клетке и котенком в корзинке, один из пассажиров заметил: «Им не хватает только пони в этой лодке, чтобы компания была полной».

Сказать, что мы нашли пристань, было бы полным вымыслом. Приблизившись к берегу, мы увидели множество черных скользких скал, на которые и высадились: лодочники удерживали лодку как могли, а мы карабкались, скользили и пробирались на берег. Наш багаж был свален на скалы, и вот мы оказались там — ни жилья, ни души в поле зрения. Наконец мы нашли некое подобие дома за грудой скал и увидели вдалеке несколько экипажей, которые, как мы полагали, предназначались для нас. Вовсе нет! Телеграмма сэра Р. не была получена, и это были экипажи, ожидавшие «корпус», который перевозили на яхте. Мы попытались убедить их взять хотя бы часть из нас, и в конце концов с большим трудом нам предоставили один экипаж. Переговоры были чрезвычайно сложными, так как никто, кроме одной старухи, не говорил ни на чем, кроме гэльского, а она была так сердита и, по-видимому, так подозрительна ко всей нашей компании, что мы лучше договорились с помощью жестов и нескольких дополнительных шиллингов. Сэр Р. и горничные пошли пешком (4 мили по прекрасной местности), и все мы наконец прибыли в маленькую рыбацкую деревушку Арисейг, где есть хороший постоялый двор. Это маленькое местечко: три или четыре рыбацких домика, почтовое отделение и две церкви — большой римско-католический собор и небольшая государственная церковь. Мы хорошо пообедали и отправились в путь в 3:30, добравшись сюда в 5:30. Какая чудесная поездка — кругом синее небо, вереск почти такого же синего цвета и огромные серые горы. Мы поднялись на два очень крутых холма, но наверху открылись такие великолепные виды, что мы не пожалели о подъеме.

Это место очаровательно — дом довольно большой. Он стоит в низине у озера или морского залива, а позади него сосновые леса и высокие горы. Здесь совершенно безлюдно — поблизости нет домов, кроме одного или двух (агента и фермера), принадлежащих поместью. Местность прекрасная, дикая и живописная, но было бы ужасно находиться здесь, если бы не большая компания. В радиусе 10 миль ничего нет, а до настоящего села или поселения — 25 миль. Мы находимся примерно на полпути между Форт-Уильямом и Арисейгом (до каждого из них 20 или 25 миль). Думаю, все наши припасы доставляются из Форт-Уильяма. Дилижанс проходит дважды в день, утром и вечером. Наш багаж прибыл в 10:30, и мы все были рады лечь спать, так как начали день рано. Сегодня вечером так тихо — я пишу в своей комнате — озеро выглядит прекрасно в лунном свете, и не слышно ни звука.

Инверейлорт, воскресенье, 19 августа.

Мы очень удобно устроились в доме, который довольно велик, но мы никогда не бываем в помещении, кроме как для еды и сна. Вчера мы совершили прекрасную поездку по всему этому владению и к соседу, где стоит колонна, отмечающая место, где высадился принц Чарли. В этих краях много католиков, что и объясняет наличие большой церкви в маленькой рыбацкой деревушке Арисейг.

Сегодня утром у нас была служба в «прачечной» — рыжеволосый шотландский крестьянин был «священником». Это была любопытная независимая служба: импровизированные молитвы и длинная проповедь. Прихожанами были мы сами и домочадцы. Мисс Кэмерон, владелица этого места, которая остановилась в коттедже своего агента в поместье, некоторые ее друзья и люди из маленького постоялого двора, где останавливается на отдых и обед ежедневный дилижанс из Форт-Уильяма. Других жилищ, кроме нескольких хижин крофтеров на другой стороне озера, нет. После обеда мы отправились на долгую прогулку вдоль ручья, где полно рыбы, и вернулись домой через холмы. Они синие и темно-фиолетовые от вереска, и во всех направлениях открываются божественные виды.

Четверг, 22 августа.

Снова прекрасный день. Мы собирались доплыть на лодке до друзей сэра Р., живущих примерно в 5 или 6 милях отсюда, у устья озера, где оно впадает в море, но возникли какие-то проблемы с лодками. У нашей «владелицы», мисс К., по-видимому, своеобразные представления о правах владельцев и арендаторов. Было так хорошо и прохладно, что мы решили пойти пешком, а Б. пообещали отправить нас обратно на своей лодке. Путь был долгим, но тропа вдоль озера была не слишком крутой, и мы прибыли не слишком утомленными. Они напоили нас чаем, показали дом и сад, и около 9 часов мы отправились в обратный путь. Путь домой на лодке был восхитительным, но странным — вокруг не было видно абсолютно ничего, кроме тюленей, которые подплывали близко к лодке. Я никогда не видела их вблизи и сначала приняла их за собак, и была так удивлена, увидев, как много их плавает вокруг; ни звука, кроме всплеска наших весел в воде, когда мы повернулись спиной к морю, а покрытые вереском горы окружали нас со всех сторон. Это было совершенно дико и красиво, но такое одиночество было бы пугающим, если бы жить здесь постоянно.

Инверейлорт, 27 августа.

В конце концов, они не собираются оставаться на месяц, сэр Р. и его арендодатель не могут прийти к соглашению, и я думаю, они, вероятно, возьмут яхту и немного поплавают. Озеро сегодня утром определенно неспокойное, но мы все же решили переправиться на лодке к хижинам крофтеров. Нам сказали, что они самые бедные, и мы хотели посмотреть, какова их жизнь и дома. Жалкие маленькие домишки (нашим лошадям в конюшнях гораздо лучше), обычно одна комната, иногда две; пола нет, только утоптанная земля, покрытая соломой. Сегодня шел дождь; в углах были лужи, а солома была явно сырой. Горел торфяной огонь, а единственным отверстием (окон нет) была дыра в соломенной крыше, через которую выходит дым и попадает дождь. Старуха пряла, а старик сидел в углу, чиня рыболовную сеть. Это были высокие, изможденные фигуры — трудно сказать, сколько им лет. Они говорили только по-гэльски, но вскоре появилась молодая женщина, знавшая английский. Она выглядела такой же старой, как ее мать, но с проницательным, острым лицом. Я заинтересовалась прялкой, и женщины предложили мне попробовать, но у меня ничего не вышло. Либо я крутила слишком быстро и рвала пряжу, либо колесо оставалось совершенно неподвижным. Я купила немного пряжи, так как порвала несколько кусочков, и мы отправились домой, унося с собой впечатление о жалкой нищете и тяжелой жизни, полной труда, в которой мало что может облегчить бремя.

Обан, 29 августа.

Мы вернулись сюда после весьма насыщенного событиями путешествия из Инверейлорта. Мы выехали под дождем, туман сгустился вокруг нас, скрыв весь пейзаж. У нас было два экипажа, но повозка с пони потерпела аварию, и обе девушки и Фрэнсис выпали. У мисс У. была неприятная рана на лице, а бедная Н. лежала на земле, бледная и страдающая, уверенная, что у нее сломана рука. Когда мы подъехали к ним, мы пересадили ее в фургон и как можно скорее направились в Копар, наш пункт назначения, где нам рассказывали о замечательном костоправе, хорошо известном во всех этих краях. Он сразу понял, в чем дело — у нее был вывих плеча, и сказал, что она не должна продолжать путешествие, поэтому мы оставили ее там с сестрой и братом, а сами поехали дальше. Сегодня днем они все появились — Н. с рукой на перевязи, выглядящая довольно хорошо. Она сказала, что он вправил ее так быстро и осторожно, что она едва успела почувствовать боль.

Обан, 3 сентября.

Вчера у нас был прекрасный день для экскурсии на Стаффу и Иону. Море было совершенно спокойным, а свет и тени на горах — восхитительными. Это было чудесное плавание; иногда мы заходили в маленькие тенистые гавани с двумя-тремя коттеджами и отелем, приютившимся высоко на вершине горы, а иногда проходили так близко к берегу под огромными скалами, что можно было добросить камень до суши. Острова очень интересны своими старыми церквями и любопытными каменными крестами, и на лодке было не слишком много людей. Возвращение было восхитительным, мы сидели на палубе, наблюдая, как все краски исчезают с моря и холмов.

Завтра мы уезжаем в Лондон и Париж, и мне очень жаль уезжать. Мы получили огромное удовольствие от этих трех недель. Местность такая красивая, к тому же было большим удовольствием побыть со своими родными; мы так долго были в отъезде, что семейные узы ослабевают. Фрэнсис был вполне счастлив, бегая с кузенами.

Г. К. С.

Альберт-Гейт, 21 мая 1889 г.

Я вернулась из Парижа вчера вечером, с сожалением. Погода была восхитительной, теплой и солнечной, и, конечно, огромное количество людей на Выставке. Она еще и наполовину не готова, но очень интересна — так много всего можно увидеть. Я несколько раз обедала и завтракала там в различных ресторанах — один вечер с Уолтером Бернсом и компанией, а потом мы пошли смотреть «светящиеся фонтаны», которые действительно сказочны; но такая толпа. Я также слышала двух американских примадонн — мисс Имс, которая очень красива, обладает свежим, молодым голосом и является идеальной Джульеттой. Она действительно видение в своем подвенечном платье Джульетты. Мисс Сандерсон тоже очень красива, но совсем в другом стиле. У нее очень высокий и чистый голос; она пела «Эсклармонду» в Опера-Комик. Массне научил ее всему. Я нашла здесь массу приглашений, на самом деле была вынуждена приехать, так как послезавтра у нас большой обед и придворный бал.

Вторник, 28 мая 1889 г.

Сегодня утром мы впервые встретились с Буланже. У. и я ехали верхом по Роу, когда встретили трех джентльменов, скачущих нам навстречу. Проезжая мимо, мы услышали, что они говорят по-французски, но не обратили особого внимания. Я лишь сказала: «Интересно, кто эти люди», — ведь в Роу так редко слышишь французскую речь. Через несколько минут мы встретили лорда Чарльза Бересфорда, который немного проехал с нами и сказал У.: «Другой выдающийся француз тоже в Роу», — тогда мы догадались. Через несколько мгновений (Роу такая маленькая, что постоянно с кем-то пересекаешься) мы встретили их снова: Буланже посередине на своем знаменитом черном коне, а по бокам — по человеку на хороших лошадях, гнедых. Все они были в цилиндрах, чего англичане сейчас по утрам не делают. Мужчины носят мягкие шляпы, женщины тоже, а также куртки-коверт, девушки — хлопковые блузки; совсем не тот правильный стиль, которым мы восхищались в детстве в «Панче», когда те прекрасные женщины с рисунков Лича, скачущие в Парке, наполняли наши детские сердца завистью. Мне было любопытно, что произойдет, так как У. немного знаком с Буланже и обращался к нему, когда тот был военным министром, по поводу чего-то, касающегося военного атташе; однако никаких трудностей не возникло, так как Буланже, по-видимому, был слишком поглощен разговором со своими спутниками, чтобы кого-то заметить. Интересно, встретим ли мы его где-нибудь еще? Нам говорят, что некоторые светские люди собираются пригласить его, но я полагаю, вряд ли они пригласят нас вместе.

Четверг, 30 мая.

Вчера был последний прием в этом сезоне. У меня такое чувство, что он был моим последним в Лондоне, но никогда не знаешь наверняка. Мы (дипломатический корпус) все еще были в черном, англичане — в цветном. Это было долго и утомительно. Мы обедали у лорда Садли — я жалела, что у меня нет других планов. Я всегда устаю после этих часов стояния, и диадема тяжелая, и шлейф тоже, который приходится держать на руке; однако я была вполне вознаграждена, так как у меня был очаровательный сосед. Я совсем не знала, кто он, так как в Англии редко представляют, поэтому мы начали один из тех банальных, пустых разговоров, которые ведешь с незнакомцем, о котором ничего не знаешь, и плавно беседовали ни о чем, когда он небрежно заметил: «Полагаю, вы никогда не ходите в церковь». Я сразу же возмутилась, поэтому он объяснил, что не знал, так как я француженка, вероятно, католичка (как будто они не ходят в церковь) и т. д. Оказалось, что это каноник Роджерс, очаровательный, умный, известный человек, очень независимый в своих словах и поступках. Он настоятель церкви Св. Ботольфа в Бишопсгейте, самом неблагополучном районе Лондона. Мы стали большими друзьями, и он спросил, не приду ли я к нему как-нибудь в воскресенье на обед, и он покажет мне Петтикоут-Лейн. Я, конечно, согласилась, и мы договорились на следующее воскресенье. Он сказал, что у него никогда не было гостьей-француженки и жены посла, и он не совсем знает, что делать. Стоит ли ему пригласить принца Уэльского и заказать шампанское? Я сказала ему, что у меня очень простые вкусы, и если я могу взять с собой свою кузину Хильду и одного из секретарей, я буду вполне счастлива — а еще я люблю яблочный пирог, который, по его словам, его кухарка делает очень хорошо. У меня давно не было такого приятного обеда.

Понедельник, 3 июня.

Вчера мы совершили нашу экспедицию в Бишопсгейт, и это было очень интересно. Я поехала с Хильдой и г-ном Леконтом, одним из секретарей, который знает английский и очень хочет увидеть что-нибудь необычное. Мы долго ехали к церкви через Сити и прибыли как раз к концу проповеди каноника Роджерса, которая была сильной и практичной. Как только служба закончилась, мы подошли к дверям и нашли его и его викария, ожидающих нас. Первым делом он отослал мой экипаж, который уже привлек много внимания высоким лакеем, бархатными кюлотами, кокардами и т. д. Он сказал, что никогда не рискнул бы отправиться в Петтикоут-Лейн в таком экипаже, и не могли бы мы воспользоваться его скромным транспортом; поэтому Хильда и я сели в его викторию, а Леконт и викарий пошли рядом с экипажем позади. У нас было два полицейских впереди, два позади и детектив. Я немного возражала против такой демонстрации муниципальной силы из-за меня, но он сказал, что это необходимо, он предпочитает, чтобы они были, он боялся, что люди столпятся вокруг нас и будут настаивать, чтобы я что-нибудь купила. Улица была узкой, переполненной людьми, так как там еще проходила ярмарка, и продавалось все, что только можно вообразить (это единственное место в Лондоне, где можно купить один ботинок или один чулок!). Люди были почти все евреи, и должна сказать, они были неприятными на вид, ужасно грубые экземпляры. Некоторые женщины, девушки тоже, с такими угрюмыми, хмурыми лицами. Мы ехали шагом (единственный экипаж) и не испытали ни малейших трудностей в продвижении. Все знали мистера Роджерса и заговаривали с ним: «Доброе утро, губернатор», «Бог благословит вас, сэр». Двое или трое детей подбежали к нему, одна хорошенькая маленькая девочка с темными глазами, запыхавшись, чтобы сказать ему, что она была в церкви, хотя пришла поздно. Он был так мил со всеми ними, называл всех по имени, гладил детей по голове и увещевал некоторых женщин держать своих мужей подальше от питейных заведений и мыть лица своим детям. Говорят, он делает огромное количество добра там, но это, должно быть, тяжелый труд. Я редко видела такую отталкивающую группу людей. Некоторые женщины подходили довольно близко к низкой виктории и делали замечания по поводу наших нарядов. (Мы оделись очень просто по его просьбе. Я была в своем синем фуляровом платье и синей соломенной шляпке с ирисами. Хильда была в светло-сером с черной шляпкой.) «У вас красивая шляпка, миледи. О, посмотрите на ее зонтик!» «Зонтик» привлек много внимания. Сначала я не могла понять почему, так как он был довольно темным и простым; потом вспомнила, что в ручке были часы, на которые, конечно, были устремлены все взгляды. Думаю, детектив тоже следил за ним, так как он подошел довольно близко с моей стороны. Детектив отвел Леконта в известный ювелирный магазин неподалеку в Уайтчепеле, где несколько дней назад произошло убийство. Мы проехали через всю ярмарку, окруженные этими злодейскими лицами (кое-где попадалось хорошенькое, светлое, невинное детское личико), и я не была огорчена, вернувшись к цивилизации и в дом настоятеля, хотя очень рада, что видела это. Дом настоятеля — большой старомодный дом на Девоншир-сквер, окруженный высокими домами и высокими деревьями, и, думаю, луч солнца никогда не мог пробиться туда. Чувствуешь себя за много миль от Лондона и какой-либо жизни. Это был любопытный контраст с шумной, бурлящей толпой, которую мы только что покинули. У нас был очаровательный завтрак, мистер Роджерс все время говорил восхитительно, такой оригинальный и такой искренний, убежденный, что каждый в их маленьком кругу может сделать так много, чтобы помочь не только бедным, но и действительно плохим людям, хотя бы примером и небольшим сочувствием; он говорит, что никто никогда не помогает плохим, только о достойных бедняках заботятся.

Около 3:30 мы снова отправились посмотреть Народный дворец, к которому он проявляет большой интерес и надеется, что ему удастся удержать мужчин от посещения питейных заведений по вечерам. Он выглядел уютным и практичным, особенно читальный зал, который большой и просторный, со всеми видами утренних и вечерних газет (некоторыми иностранными), иллюстрированными журналами и хорошими классическими книгами. Библиотекарь сказал мне, что Вальтера Скотта спрашивают всегда, а также некоторые американские книги, особенно индейские истории и путешествия всех видов. Мне было довольно интересно это услышать, так как всякий раз, когда У. дарит книги в школьную библиотеку или в качестве призов во Франции, Вальтер Скотт или Фенимор Купер все еще остаются фаворитами (конечно, в переводе. Я читала «Последнего из могикан» на французском, и это было очень хорошо сделано). Людей было немного, но мистер Роджерс говорит, что в хороший теплый воскресный день все предпочитают быть на свежем воздухе. Есть также большой плавательный бассейн, подаренный лордом Розбери. Мы расстались с нашим хозяином у дверей, проведя восхитительный день. Давно я не слышала никого, кто интересовал бы меня так сильно.

Поездка домой вдоль набережной была приятной — множество людей на улице, совсем как в воскресенье во Франции. Мы тихо поужинали дома. У. был очень заинтересован моим днем. Думаю, если бы он точно знал, куда я направляюсь и что необходим полицейский эскорт, он не согласился бы на эту экспедицию.

Х. Л. К.

Четверг, 4 июня 1889 г.

Придворный бал вчера вечером был блестящим. Принц открыл бал с принцессой Луизой, а принцесса — с лордом Файфом. Помолвка принцессы Луизы Уэльской с лордом Файфом только что объявлена и, конечно, произвела сенсацию. Разумеется, существуют два течения мнений — старомодные люди несколько шокированы идеей о том, что королевская принцесса выходит замуж за подданного; но я полагаю, окружение принца и принцессы Уэльских довольно, — а Файф — всеобщий любимец. Английским принцессам не так легко выйти замуж. Они должны выходить замуж за протестантов, а не так много протестантских принцев, которые не являются близкими родственниками.

Я немного поговорила с шахом, но не нашла это очень забавным. Он очень плохо знает английский или французский и имеет крайне неприятную манеру пристально смотреть на собеседника. Он встал прямо передо мной, очень близко, и сказал, что «думает, что уже видел меня раньше», что, конечно, было правдой, в Париже.

Кажется, одна из принцесс указала ему в столовой на даму, не очень молодую и не очень красивую, которая была покрыта великолепными драгоценностями, думая, что они могут его заинтересовать. Он остановился прямо перед ней, а затем сразу же повернулся к ней спиной, сказав «монстр». Говорят, он не находит красивой ни одну женщину, которой больше двадцати.

Вторник, 2 июля.

Вчера был великолепный летний день, идеальный для прибытия шаха по воде. Мы поехали к спикеру, чтобы посмотреть, как он прибудет. Улицы были оцеплены войсками, и вокруг было множество людей. Нам разрешили проехать через Мэлл и к Вестминстеру между рядами солдат (все движение было остановлено). Почти все дома и балконы по пути были украшены красным и заполнены женщинами в их легких, ярких летних платьях. У спикера было довольно много людей, он угостил нас чаем и клубникой. Королевская баржа прибыла очень пунктуально. Она была не очень красивой — обычный речной пароход, выкрашенный в светло-серый цвет, с золотыми линиями, украшенный пальмами, красными подушками, коврами и т. д. Темза представляла собой красивое зрелище, такое количество лодок всех видов. Мы все прекрасно видели. Была целая процессия государственных карет и эскорт лейб-гвардии; но каким варваром выглядит шах в своем расшитом мундире, с большими драгоценностями и грубым, неприятным лицом — однако он улыбался и, казалось, был доволен приемом.

Мы подождали, пока толпа немного рассеется, а затем вернулись домой тем же путем через Конститьюшн-Хилл. Мы встретили принца и принцессу, возвращавшихся из Букингемского дворца. Оба выглядели очень хорошо — он в мундире, а она в белом, необычайно молодая лицом и фигурой. С ними были два принца, Эдди и Джордж, и их горячо приветствовали, когда они проезжали. Вечером у нас была музыкальная вечеринка у Блюменталя. Сад был освещен, и все сидели снаружи. Вечеринка была в честь принцессы Луизы, и музыка была очень хорошей, как всегда у них. Мадам Грондаль, шведка, играла прекрасно, а Планкетт Грин пел очень хорошо. Он всегда срывает овации песней «I'm Off to Philadelphy in the Morning». Лорд Лорн пригласил меня на ужин. Мне всегда нравится разговаривать с ним. Он тоже не был впечатлен его персидским величеством — считал, что дни восточных властителей прошли. Я спросила его, зачем он приехал и почему англичане так вежливы с ним; на что он ответил: «О, полагаю, некоторые из вельмож хотят концессий или железных дорог».

Понедельник, 8 июля 1889 г.

Сегодня утром мы отправились в Хэтфилд, где был обед в честь шаха. Погода была определенно серой и неопределенной, на самом деле, когда мы выезжали, немного накрапывал дождь, и я пару раз посмотрела на свое платье из кремового линона, отделанное валансьенским кружевом, — но так как я заказала его специально для этого случая, я решила надеть его. Я надела длинный плащ для поезда. Приемы в Хэтфилде всегда очень хорошо организованы — поезда отправляются каждые десять минут. Это всего в трех четвертях часа от Лондона. Было много людей, и короткий путь пролетел достаточно быстро. Все женщины разглядывали друг друга, чтобы увидеть наряды, так как погода была действительно плохой. В Хэтфилде один из сыновей лорда Солсбери был на станции, чтобы встретить вельмож. В толпе я отделилась от У., поэтому лорд Эдвард посадил меня в брогам и спросил, не возьму ли я другого посла, так как мой на мгновение потерялся. Я, конечно, согласилась, и граф Хацфельд поехал со мной. В доме остановилась большая компания, включая принца и принцессу, шаха и различных членов семьи и двора. Леди Солсбери стояла у одной из больших дверей, выходящих на террасу. Лорд Солсбери, сказала она мне, повез шаха на прогулку в парк. Мы все немного слонялись по террасе. Дождь прекратился, и, хотя солнца не было, дом выглядел прекрасно со своими серыми стенами и великолепными линиями. Первым, кого я увидела, был герцог Омальский, и мы довольно долго беседовали в ожидании обеда. Принц тоже вышел и разговаривал. Обед был подан за маленькими круглыми столами в большом обеденном зале. Как дуайены, мы были за королевским столом. Принц пригласил меня, а рядом со мной сидел Великий визирь, который привел леди Лондондерри. Она очень красива, очень хорошо одета, и Великий визирь был очень доволен. Кажется, он очень сложный джентльмен, и на каком-то приеме, кажется, у Фердинанда Ротшильда, он остался недоволен приемом или своим местом за столом и отказался спускаться вниз. На обеде было около 70 человек, и, как мне сказали, столько же наверху. Множество цветов, серебра, слуг и т. д., и играл оркестр. После завтрака мы все перешли на террасу, и были сделаны несколько фотографических групп. Американцы показали потрясающую стрельбу, которая очень заинтересовала персов, и один из свиты шаха очень хотел попробовать свои силы и силой отобрал винтовку у американца, который энергично протестовал, но перс продолжал держать ружье и явно намеревался стрелять, поэтому американец обратился прямо к принцу, сказав, что произойдет несчастный случай, если ему позволят продолжать; и принц вмешался и убедил разгневанного восточного гостя отдать оружие.

Они пригласили очень много людей на чай, но, очевидно, дождь многих удержал. Туалеты были самыми разнообразными — все виды костюмов, от герцогини Ратленд в белом атласе и бриллиантах (крупные камни были нашиты по всему лифу платья) до самого простого синего сержа, куртки-коверт и даже непромокаемого плаща, перекинутого через руку. Я собиралась пойти выпить чаю, когда снова встретила герцога Омальского, который тоже искал чайный стол, поэтому мы ушли вместе и провели приятную «четверть часа». Он всегда так мил с У. и со мной и так выделяется, где бы он ни был — такое необычайное обаяние манер и такой военный вид. Его очень позабавили истории, которые он слышал о странностях персидской свиты. Одна из дам, остановившихся в доме, обнаружила двух джентльменов, сидящих на ее кровати, когда она поднялась, чтобы переодеться к обеду. Должна сказать, я думаю, это было очень любезно со стороны леди Солсбери пригласить их всех остановиться.

Группа в Хэтфилд-хаусе во время визита шаха Персии, 8 июля 1889 г. Среди присутствующих на снимке: принц Уэльский, лорд Солсбери, шах Персии, принцесса Уэльская, Рустем, турецкий посол, Хацфельд, германский посол, лорд Халсбери, лорд-канцлер, М. де Сталь, российский посол, герцог Омальский, графиня Кадоган, М. Уоддингтон, французский посол, мадам Уоддингтон, графиня Галлоуэй, герцогиня Девонширская. С фотографии Рассела и сыновей, Лондон.

Суббота, 27 июля.

Принцесса Луиза Уэльская и Файф поженились сегодня утром в маленькой часовне Букингемского дворца. Было приглашено очень мало людей, никаких дипломатов, кроме Фальбе, датского посланника, который является большим любимцем при дворе, и его приглашают всегда. Улицы, особенно Пикадилли, были переполнены людьми. Нам пришлось ехать в объезд через Белгрейв-сквер и Букингемский дворец, чтобы добраться до Мальборо-хауса. Нас пригласили в 2 часа посмотреть на невесту и подарки. Свадебная компания подъехала как раз когда мы прибыли. Экипаж Файфа, темно-зеленый с зеленой и золотой ливреей, был очень красив. Принцесса Уэльская выглядела сияющей, а невеста — очаровательной, прекрасно одетой и как раз достаточно бледной, чтобы быть интересной. Король Греции и кронпринц Дании были там. Подарки были прекрасны — все, что только можно вообразить, в бриллиантах и серебре. Тиара принца и принцессы очень красивая — также и Файфа. В саду, а также в гостиных был буфет и чай; и мы подождали, чтобы увидеть, как молодая пара отправится в путь. Они выглядели очень счастливыми и улыбались. Их экипаж был очень красив, с четырьмя черными лошадьми и форейтором. Все приветствовали их и бросали вслед рис. Они отправились в путь с королевским эскортом, но в конце парка Файф отослал его, и они въехали в Шин только в своем экипаже. Говорят, он поставил условие, чтобы не было фрейлины, чтобы его жена была только герцогиней Файф; но, конечно, она никогда не может потерять свой ранг. Никого, кроме послов, не пригласили на прием в Мальборо-хаус — никаких других дипломатов.

30 июля.

У нас был последний обед в этом сезоне — музыкальный, и все итальянцы: Тости, Винчи и Пиколеллис. Мадам де Флориан пришла поздно со своими гостями, среди прочих герцогиня де Ришелье, которая очень любит музыку. Тости восхитителен, как только садится за фортепиано, поет (без голоса) и играет все, что хочешь — свою музыку, чью угодно, и всегда так просто. Было очень тепло. Мы все сидели и стояли на балконе, когда не играли и не пели.

Г. К. С.

Хэтфилд, 8 января 1891 г.

Мы приехали вчера вечером к обеду. Было очень холодно, снег и лед в Лондоне, и везде катались на коньках. У нас не очень большая компания — семья, некоторые секретари лорда Солсбери, Каса Лаиглесия (только что назначенный послом — очень счастлив. У Испании здесь до сих пор был только посланник), герцог и герцогиня Ньюкасл и т. д. После обеда старшие члены компании играли в вист, а молодые танцевали в большом зале. В этот раз у нас комнаты короля Якова I, огромная кровать (с королевской короной наверху), где он действительно спал. Мы были на улице весь день; джентльмены рано ушли на охоту, а я спустилась около 12. Я нашла некоторых молодых дам, леди Крэнборн и Норткот, в зале, и мы решили, что пойдем кататься на коньках. Было ужасно холодно, но без ветра, а пруд недалеко, прямо в конце террасы. На краю был маленький деревянный домик, где мы надевали коньки, и много стульев и тростей. Леди Норткот и Гвендолин Сесил катаются очень хорошо. Леди Солсбери спустилась к пруду, взяла метлу у одного из многочисленных дворников и усердно мела, чтобы согреться. После обеда я отправилась на прогулку на санях с леди Солсбери в красивых маленьких одноконных санях, которые она купила на Выставке. В парке было очень хорошо ехать, но мы иногда подпрыгивали, пересекая поля. Сегодня вечером мы разошлись довольно рано; мы все устали от первого дня катания на коньках, а мужчины — от своей охоты.

Лорд Солсбери. С фотографии Уэстона и сына, Дувр.

Пятница.

Снова был прекрасный зимний день, и мы катались на коньках весь день до темноты. Леди Солсбери снова пришла со своей метлой и энергично мела. Кажется, многие врачи сейчас рекомендуют подметание женщинам, которым нужны физические упражнения и которые не могут ездить верхом или ходить пешком. Мы очень старались заставить Каса Лаиглесию спуститься к пруду, но он отказался наотрез — это совсем не было его представлением об удовольствии. Мы провели некоторое время в библиотеке, просматривая старые рукописи времен королевы Елизаветы и короля Филиппа Испанского, и видели, как он совершал короткую, очень короткую прогулку по террасе на солнце, закутанный так, что был почти «неузнаваем».

Лондон, 18 января.

Все еще очень холодно — Серпентайн совсем замерз, и множество людей катается на коньках. Лед очень плохой, скорее похож на вспаханное поле, но забавно видеть всех этих людей. Сегодня днем мы были в Уимблдоне, и там было восхитительно. Там была довольно большая часть, зарезервированная и прекрасно гладкая, принадлежащая клубу; поэтому граф де Сен-Жени (один из секретарей), который был с нами, послал свою карточку, сказав, что он здесь с французским послом; и они были очень любезны, принесли нам стулья и просили приходить, когда захотим. Мы видели красивое фигурное катание, как мужчин, так и женщин. После этого мы немного покатались на большом озере, чтобы посмотреть на людей. Был прекрасный день и очень красивое зрелище, совсем как голландская картина.

Меня прервал визит мистера Брайса. Он пришел на самом деле спросить о вас и узнать, останетесь ли вы в Алассио. Он говорил о Скайлере так тепло и с таким восхищением, что было приятно его слушать. Он сказал, что тот, безусловно, самый умный, самый культурный американец, которого он когда-либо видел, что он никогда не встречал никого, кто знал бы так много вещей хорошо. Он не мог понять, как любое правительство, имеющее такого человека, могло позволить каким-либо партийным чувствам помешать им дать ему видное место, в их собственных интересах.

Альберт-Гейт, четверг, 19 февраля.

У нас был забавный день. В Криклвуде, месте недалеко от Лондона, где есть очень хорошие лошади, была распродажа лошадей, преимущественно охотничьих. Мы были там несколько раз с Дайхманном, у которого всегда прекрасные лошади, и купили двух или трех сами. Я ищу верховую лошадь, поэтому У. и я поехали туда на днях, и я попробовала двух, которые мне очень понравились (там есть школа верховой езды, где можно попробовать). Затем Ньюман, главный человек, проскакал на них через несколько барьеров, чтобы показать мне, как хорошо они прыгают. Они обещали дать нам знать, когда будет распродажа, и вчера прислали сообщение, что мы должны приехать сегодня. Я поехала с Хильдой в ее повозке с пони. Мы подъехали близко к рингу и трибуне аукциониста и все хорошо видели. Ее лошадей вывели, и мы устроились как могли с мехами и покрывалами. Было ужасно холодно, с сильным ветром, который пронизывал до костей. У. и Дайхманн бродили в толпе. Сборище людей было самым удивительным, до крайности «лошадиным»; торговцы лошадьми, тренеры, жокеи, скаковые мужчины и женщины — кое-где несколько джентльменов, не много. У Ньюмана был обед с шампанским, но мы отказались — поэтому нам принесли чай и отличный хлеб с маслом к экипажу. Две лошади, которых я пробовала, были среди первых, и я надеялась, что получу одну из них, но они принесли гораздо больше, чем предполагали торговцы. Они выглядели чрезвычайно хорошо, когда их вывели в первый раз, проскакали по траве, а затем красиво перепрыгнули через барьеры, легко преодолевая их длинным шагом (конечно, ими прекрасно управляли, каждый момент был использован по максимуму). У. делал различные ставки, но когда цена превысила определенную сумму, он больше не давал, так как это была причудливая цена, и она могла расти бесконечно. Я была довольно разочарована, так как положила глаз на черную лошадь. Было холодно ехать домой против ветра. Мы обедали у Дайхманнов с некоторыми из наших коллег, и все обсуждали визит императрицы Фридрих в Версаль. До тех пор все шло как по маслу, но, конечно, все французы были «оскорблены» этим. Я не совсем понимаю ее поездку. Она такая умная и, по-видимому, вполне осознавала, как трудно ей будет когда-либо поехать в Париж. Много лет назад в Риме, где мы встречались с ней почти каждый вечер, она говорила нам, что очень хочет поехать в Париж, но боится, что не сможет этого устроить. Она очень хотела встретиться с Ренаном — так восхищалась его книгами и его большим умом; и я думаю, она была бы в восторге от него. Он был очаровательным собеседником на любую тему, и с ним было так легко.

Г. К. С.

Альберт-Гейт, вторник, 10 марта 1891 г.

Вчера у нас был ужасный шторм, настоящая метель и ужасная ночь в проливе. Один из хороших кораблей, «Виктория», был в море всю ночь, не осмеливаясь причалить ни в Дувре, ни в Кале. На борту был один из наших молодых атташе, везший депеши, и говорят, он выглядел зеленым, когда наконец прибыл. Поезда были занесены снегом повсюду, даже между Фолкстоном и Лондоном, а пассажиры почти замерзли и голодали. Это кажется невероятным на таком коротком расстоянии. Молодые люди обычно довольно охотно возят депеши, но я скорее думаю, что этот больше не попробует, по крайней мере зимой. Мне необычайно везет с переправами, потому что, вероятно, я хороший моряк. Я езжу туда и обратно во все сезоны и всегда имею хорошую погоду. У Флорианов были удивительные переправы, девять часов между Кале и Дувром, оба они были привязаны к своим креслам, а кресла привязаны к мачте.

Четверг, 12 марта 1891 г.

Вчера мы были в Виндзоре, чтобы пообедать и переночевать. Компания была небольшой — Сталь, российский посол, лорд Хартингтон, сэр Фредерик Лейтон, лорд и леди Керзон, графиня Перпончер и граф Зекендорф в свите императрицы Фридрих, и, конечно, постоянные члены двора королевы. Леди Антрим была в свите. Мы собрались, как обычно, в длинном коридоре рядом с дверью, через которую вошла королевская особа. Мы все были в черном, так как там была императрица. Королева и императрица вошли вместе. Королева пожала руку мне и двум послам — императрица только мне, поклонившись остальным. Она все еще в глубоком трауре — ее платье черное (какая-то шерстяная ткань), покрытое крепом, и креповая вуаль, уложенная углом, или своего рода чепец Марии Стюарт, на макушке и спадающая сзади до края юбки. Корсаж был немного открыт, и на ней было великолепное жемчужное ожерелье, а также миниатюра императора Фридриха, оправленная в бриллианты, приколотая спереди на лифе. Платье было очень к лицу — она выглядела очень величественно и грациозно, когда шла по коридору. Она подала руку королеве, и они первыми вошли в столовую, императрица сидела рядом с королевой справа от нее. У. следовал с принцессой Беатрисой, сидя слева от королевы; Сталь с принцессой Маргаритой и сидел справа от императрицы. Лорд Хартингтон пригласил меня. Королева много разговаривала с У. — императрица иногда присоединялась. Они обе очень интересовались протестантами во Франции и хотели знать, так же ли сильны чувства, как в старые времена гугенотов и католиков. Я думаю, есть очень сильное чувство, и редко бывает, когда француз-протестант женится на католичке — еще реже, когда они становятся католиками.

Обед всегда подается быстро, а разговор никакой. Никто не разговаривает, кроме тех, кто рядом с принцессами. Серкль был, как обычно, в коридоре между двумя дверями. Королева немного постояла, но не все время. Она говорила со мной об Иоганнесе Вольфе — очень восхищалась его игрой. Императрица долго разговаривала с У. и сразу заговорила о своем визите в Париж и Версаль, что было довольно неловко для него, так как он очень сожалел, что она поехала. Вся первая часть ее пребывания прошла так хорошо. Она сказала У., что встречала только уважение и даже сочувствие, где бы она ни была, и что была очень удивлена и расстроена, когда увидела газеты и обнаружила, какая буря бушует в прессе. Королева сказала мне несколько слов о визите и, казалось, думала, что это радикальная демонстрация против правительства. Я ответила расплывчато, что все радикалы создают неприятности — это была не очень легкая тема для обсуждения. Серкль был не очень долгим — около трех четвертей часа — а затем двор удалился, два монарха вышли так же, как и вошли, вместе. Мы закончили вечер в гостиной, но разошлись рано. У. ушел курить, а я провела приятный час в красивом маленьком желтом салоне. У меня был великолепный огонь, множество свечей (всегда моя мания — я ненавижу лампы, особенно в эти дни нефти), и я была вполне счастлива. Аделаида была очень красноречива по поводу стиля комнаты экономки и забавно рассказывала о Шарле, нашем французском лакее, и его возмущении тем, что его исключили из общества камердинеров и горничных. Человек У. был болен, поэтому он взял французского лакея, который часто выполнял его обязанности. Этот джентльмен в ливрее считался одним из низших слуг (сидел далеко от почетного места), и когда вельможи (Аделаида, конечно, включена) удалились в комнату экономки на десерт и кофе, он остался с младшими слугами. Все эти домашние порядки совершенно неслыханны во Франции — любые различия такого рода привели бы все заведение в бурю.

Была холодная ночь, снег лежал толстым слоем на земле, облака были темными и низкими, а огромные башни выглядели мрачными и грозными. У. пришел около 12 — сказал, что разговор в курительной был приятным. Ему очень нравится граф Зекендорф, он находит его умным, умеренным и рассудительным в своих мнениях — как и всех людей, которые много ездили и знают не только другие страны, но и людей этой страны. В конце концов, церкви, дворцы и картинные галереи имеют определенное «сходство», но люди разные, а иногда очень интересные. Мы уехали сегодня утром в 10:30. Я никого не видела, кроме леди Антрим, так как никогда не хожу в столовую на завтрак. Я была готова немного раньше времени и немного побродила по коридору, рассматривая все картины. Я встретила Сталя, делающего то же самое. Там так много всего можно увидеть.

Прекрасный яркий день, и Гайд-парк выглядел очень оживленным, когда мы проезжали через него. Все ждали, чтобы увидеть, как проедет королева. Она прибыла примерно через час после нас, так как завтра прием. Сегодня днем у нас была музыка — 2 фортепиано, 8 рук — и мы довольно хорошо играем великолепную симфонию Брамса — совсем не легкую. Мы обедали у мистера Генри Питра, один из самых изысканных обедов в Лондоне. У него дома всегда приятно — говорят, это потому, что он холостяк, что не очень лестно для нас, но я думаю, это правда, не знаю почему. Так как мы были на улице, мы пошли дальше, как здесь говорят, к леди Абердин, у которой был небольшой танцевальный вечер, но не остались надолго, так как компания была довольно молодой. Люди всегда говорят, что в Лондоне до сезона ничего не происходит, но мы обедаем вне дома каждый вечер и часто имеем (я, по крайней мере) что-то днем — чай или музыку. Я не верю, что кто-то в Лондоне когда-нибудь обедает дома. Театры всегда переполнены, совсем как в Париже. Хильда и я ходили на днях с графом Зекендорфом смотреть «Тетку Чарли», нелепый фарс, который имеет большой успех. Он сначала протестовал против нашего выбора — предпочел бы что-то более классическое, но был совершенно развлечен (хотя все время протестовал). Пьеса абсолютно глупая, но так хорошо сыграна, что зал был в реве от смеха, а это всегда заразительно. Человек, который играл роль тетушки-девы, был необычайно хорошо загримирован. Его черное шелковое платье и митенки были прелестны — он выглядел действительно чопорной старой девой и так хорошо управлялся со своими юбками.

Суббота, 4 апреля 1891 г.

Сегодня мы обедали у Фердинанда Ротшильда, чтобы встретиться с императрицей Фридрих. Мы были небольшой компанией, преимущественно дипломаты. Деймы, Хацфельд, Соверал, Гарри Уайты и т. д. Императрица пришла (пунктуально) с графиней Перпончер и Зекендорфом. Обед был очень красивым, быстро поданным и очень оживленным, все разговаривали. У меня был Хацфельд с другой стороны (я сидела между ним и Ротшильдом), так что я была вполне счастлива — нет никого, с кем мне так нравится разговаривать. Он очень умен, очень воодушевлен, прекрасно говорит по-французски и говорит обо всем — как раз достаточно «насмешлив», чтобы держать ум в тонусе. Мы обсуждали, каково происхождение «миссис Гранди». Никто из нас не знал. Я должна спросить Жюссерана, который, я уверена, сможет нам сказать.

Мы все были одеты в черное бархатное, можно было подумать, что это «mot d'ordre» (пароль). Императрица очень непринужденна и любит поговорить. Она спросила меня, знаю ли я Деруледа, и сказала, что слышала, будто некоторые его стихи очаровательны. Я ответила ей, что «Песни солдата» восхитительны, но я не могла их ей послать (они все о франко-германской войне). Одна из дам, кажется, миссис Уайт, сказала, что сделает это.

Вторник, 21 апреля 1891 г.

В воскресенье вечером у нас был приятный небольшой ужин для Вормсера, композитора «Блудного сына», который имел здесь огромный успех. Вольф тоже пришел, и они играли весь вечер. Я еще не видела эту пьесу, поэтому была рада послушать музыку. Я пообещала ему, что пойду в среду, в свой первый свободный вечер.

Вчера вечером я ходила с леди Норткот в оперу; давали «Лоэнгрина» с мисс Эймс и братьями Решке. Девушка выглядела прекрасно, настоящая патрицианка, и пела очень хорошо; немного холодно, но в этой опере это менее важно, чем в «Ромео и Джульетте», которая требует больше страсти. Зал был полон, и ей много аплодировали. Жан де Решке выглядел великолепно и пел божественно. Что за голос, и как хорошо он умеет им пользоваться. Мне кажется, Ковент-Гарден — гораздо лучший зал для пения, чем наша большая Парижская опера. Там голоса кажутся такими далекими, и все певцы жалуются и быстро устают. У. пришел поздно, как и я. У него был восхитительный ужин у мистера Мюррея (издателя) с мистером Гладстоном. Он сказал, что мистер Г. был в отличной форме, говорил обо всем: книгах, политике, теориях, и всегда с совершенным знанием каждого предмета, выраженным на прекрасном английском языке. У него, должно быть, изумительная память.

Г. Л. К.

Французское посольство, 6 июня 1891 г.

Тебя позабавит, дорогая, узнать, что мы все-таки решили поставить детскую комедию. Момент не самый подходящий в разгар лондонского сезона, когда каждая минута на счету, но я думаю, мы можем сделать что-то красивое, и мадам Тенар очень этим увлечена. Мы возьмем «Королеву фей», но сильно измененную, с добавлением ролей для каждого ребенка, а также гавотом и хором. Я виделась вчера с некоторыми мамами: графиней Дейм, мадам де Бий, леди Лондондерри, Кланвильям и другими, и они позволят мне взять своих дочерей. Тенар будет руководить всем процессом, а граф де Сен-Жени (секретарь французского посольства в Лондоне) будет режиссером и декоратором, так как он уже начал писать очаровательные декорации (интерьер коттеджа бейлифа). Мадам де Ланг возьмет на себя хоры и уроки дикции, и я пока не знаю, кого мы найдем для гавота или сколько детей нам потребуется. Костюмы будут красивыми — два комплекта: Мария-Антуанетта и все ее дамы в пудре (костюмы Трианона) и крестьяне, торговки и т. д. Конечно, мальчики — это сложность. Здесь так мало старых друзей Фрэнсиса — все они в школе. У Тенар есть маленькая подружка (девочка), которую она нарядит маркизом — говорит, что она отлично справится с ролью. Фрэнсис очень взволнован — он будет жестоким бейлифом, который забирает все деньги и все, что может, у бедных крестьян. Сен-Жени позаботится о его костюме и сделает эскиз с какой-нибудь картины той эпохи.

12 июня 1891 г.

Мы все (кроме посла) полностью поглощены комедией, и сегодня у нас была первая репетиция гавота в гостиной. Я не подумала предупредить молодых людей о танцах, и, кажется, «канцелярия» чуть не сошла с ума; их комнаты находятся прямо под салонами, они слышали все: музыку, начинавшуюся снова и снова, и тяжелые маленькие ножки, которые не могли долго стоять на цыпочках. У меня были трудности с поиском учительницы танцев — сначала я подумала об американке, у которой здесь был класс танцев, куда ходили все дети, но она, казалось, не совсем понимала, что мне нужно. Наконец, кто-то сказал мне, что гораздо лучше пригласить миссис Роффи, балетмейстера из «Альгамбры», которая иногда ставила менуэты и гавоты для «светских дам»; поэтому я написала ей, чтобы она пришла ко мне. Она точно знала, что мне нужно, взялась за все дело — сколько детей, какой танец — была очень деловитой, и мы сразу назначили первую репетицию. Было около 20 детей всех возрастов и размеров, от 3 до 14 лет: Мюриэл Уайт, Гэй Эдвардс и ее брат, маленький де Брёнен, Эльза Дейхман и другие. Миссис Роффи выглядела очень мило. Она очень высокая, но довольно грациозная — у нее была маленькая черная сумочка, в которой лежали черные шелковые чулки и остроносые туфли, и она попросила комнату, чтобы переодеться, так что Кларисса взяла ее под опеку. Я села за пианино, и это было ужасно отвлекающе, так как ни один ребенок не начинал движения одновременно с другим. Было забавно наблюдать за миссис Роффи. Она двигалась необычайно грациозно для такой высокой женщины и была очень терпелива — приподнимала платье, вытягивала носки и все время разговаривала с ними: «Голову выше, дорогие! Голову выше! Смотрите на меня — очень гордо, пожалуйста». Я бы сдалась в отчаянии через четверть часа. Все маленькие ручки и ножки двигались не вовремя и не в ту сторону, и, казалось, никто не имел ни малейшего представления о ритме. Она даст один или два частных урока самым маленьким.

Мадам де Ланг тоже занята хором «Да здравствует королева», но я думаю, что ей нужен кто-то за кулисами, чтобы спеть соло, а затем дети вступят в хоре. Роли распределены: Бьянка Дейм — высокая красивая девушка — будет Марией-Антуанеттой; а другие придворные дамы — леди Хелен Стюарт (дочь леди Лондондерри), леди Дж. Мид (дочь леди Кланвильям), Маргарита Фелпс, Анна Лоуренс, Эльза де Бий и другие. Думаю, будет красиво.

15 июня 1891 г.

Мы с Хильдой сегодня объездили пол-Лондона в поисках декораций. Нам нужны настоящие, изображающие что-то вроде леса, где у рыночных торговцев стоят прилавки, а королева с дамами приходят покупать цветы, а также достаточно места для гавота. Человек обещает прислать все за день до выступления, так как дети должны хотя бы раз отрепетировать с настоящими декорациями — их выходы всегда вызывают небольшие трудности. Девочки постарше справляются хорошо, а маленькие вбегают, говорят очень быстро и всегда смотрят на Тенар, которая стоит сбоку, пристально глядя на нее, чтобы понять, правильно ли они делают, и совершенно не обращая внимания на Ее Величество королеву Марию-Антуанетту. Мюриэл Уайт очень хороша, очень рассудительна, очень внимательна и отлично улавливает все французские нюансы и интонации. Гэй Эдвардс тоже очень хороша — ее французский красив и легок, она выучила его совсем маленькой в Париже. Одна из других (не помню, кто именно) брала частный урок в углу с Фрэнсисом, который пытался заставить ее произносить «р» на правильный французский манер. У нее была жалоба на свой сад — все про «морковь» и «левкои», и в предложениях чувствовался истинно британский акцент. Фрэнсис очень важен, воспринимает себя «всерьез» и очень заинтересован в правильной дикции всех юных леди. Я посидела некоторое время в гостиной, пока Сен-Жени писал декорации. У нас были разные посетители (даже У., который сделал много комплиментов декорациям), чай, и мы с Тенар договорились о цветочном бордюре и гобеленовой занавеске.

Суббота, 20 июня 1891 г.

Я сегодня утром немного ленива и чувствую себя так, будто у меня внезапно не осталось дел. Комедия прошла вчера очень хорошо и была красивым зрелищем. До последнего момента я сомневалась, так как у нас было много перипетий. На генеральной репетиции в четверг Бьянка Дейм (Мария-Антуанетта) была так охрипшей, что едва могла говорить. Девушка выглядела очень красивой и аристократичной в пудре (très bien coiffée) и одном из красивых придворных платьев своей матери, но Тенар не позволила ей говорить — сама произносила всю ее партию и велела Бьянке уделять большое внимание голосу и жестам. У Тупе (Фрэнсиса), жестокого бейлифа, была такая боль в шее и горле, что он едва мог двигаться — его сильно натерли мазью Эллимана и отправили в постель, как только репетиция закончилась. Его костюм был очень хорош — камзол и длинный жилет из сливового сукна, кружевное жабо, треуголка и трость с золотым набалдашником, одолженная у одного из английских кузенов, ну и парик, конечно, который его совершенно изменил. Девочки выглядели очаровательно — не знаю, что было более к лицу: пудра и придворное платье или короткие юбки и высокие чепцы крестьянок. Гавот прошел очень хорошо. Маленькие дети впереди, а те, что постарше, позади. Я никогда не могла бы поверить, что кто-то сможет создать нечто похожее на гавот из того вихря рук и ног, который был моим первым впечатлением. М. Леконт (секретарь посольства), который очень хороший музыкант, был за пианино и очень точно отбивал такт, что было совершенно необходимо для таких юных исполнителей.

Разные друзья и мамы пришли посмотреть и покритиковать — именно этого мы и хотели — и все остались довольны. Тенар и Сен-Жени были в полном восторге, а так как они видели все с самого начала и отмечали улучшения, это было обнадеживающе. Генри Эдвардс пришел, очень довольный и слегка удивленный выступлением своих детей (мальчик был так хорош). Он сказал мне, что считает его совершенно замечательным. Он предложил взять на себя руководство артистической уборной в день выступления, и я с удовольствием согласилась, так как уверена, что дети будут немного взволнованы и, вероятно, неуправляемы.

Я получила записку от мисс Ноллис во время репетиции, в которой говорилось, что принцесса Уэльская и две ее дочери, принцессы Виктория и Мод, будут присутствовать в пятницу на представлении. Я сразу же объявила об этом своей юной труппе, и они были полны радости и ужаса от пугающей перспективы играть перед королевскими особами. В пятницу утром я ездила верхом с Понтависом, а когда вернулась, мне передали взволнованную записку от графини Дейм, в которой говорилось, что у Бьянки полная «потеря голоса» и что можно сделать. Если бы кто-то другой мог взять на себя роль (что было невозможно в такой короткий срок), она прислала бы все платье своей дочери, которое было очень красивым, или Бьянка пришла бы и выглядела как персонаж, а Тенар говорила бы из-за кулис. Конечно, я выбрала последнее и немедленно отправила Клариссу в австрийское посольство с лекарством, которое дала мне мадам Ришар из Оперы. С Фрэнсисом все было в порядке, шея совершенно прошла. После завтрака у меня была последняя репетиция с ним и Леконтом для гавота. Я привезла маленькое пианино от Эрара (мое большое занимало слишком много места за кулисами), а затем выбросила все из головы и пошла одеваться. Я велела детям быть на месте в 4:30, чтобы начать, как только приедет принцесса. Она сказала, что приедет в пять.

Маленький голубой салон был красивым зрелищем, когда наполнился детьми в костюмах. Маркиз Тенар выглядел слишком мило — она так хорошо одела девочку в атласный камзол, жабо и шелковые чулки, с огромными пряжками на туфлях. Она исполнила свою роль идеально — так непринужденно и с таким красивым французским. Принцесса приехала вовремя с двумя дочерьми, и спектакль начался сразу же. Думаю, было около 100 человек — мы не могли рассадить больше, так как сцена занимала много места. Самыми красивыми сценами были Трианон и Рыночная площадь. В Трианоне Мария-Антуанетта сидела в окружении своих дам, а маркиз рассказывал им «маленькие новости двора». Ребенок был уморителен, когда доставала табакерку и произносила цветистые фразы. Рынок был очень хорошо оформлен цветами и овощами. Вайолет Фримен была великолепной старухой у одного прилавка, а Хильда Дейхман очень хорошо исполнила свою мужскую роль. После того как королева совершила свой обход (голос вернулся, хотя она все еще была немного охрипшей), она и ее дамы немного отошли на задний план, где двор образовал блестящую группу, пока крестьяне пели свой хор «Да здравствует королева». Затем последовал гавот, который действительно прошел очень хорошо. Миссис Роффи была без дыхания от рекомендаций до последнего момента. И хор, и гавот были исполнены на бис, и когда занавес упал, было много аплодисментов.

Вайолет Фримен Фрэнсис Уоддингтон

Детская комедия во французском посольстве. С фотографии Баркера и Прэгнелла, Лондон

Принцесса, которая всегда так любезна, спросила меня, что бы я хотела, чтобы она сделала, поэтому я сказала, что если она позволит всей труппе пройти перед ней, я назову каждого — и я знала, что это доставит им огромное удовольствие. Она сразу согласилась, поэтому процессия во главе с Марией-Антуанеттой прошла мимо, и принцесса пожала руку каждому, немного поговорив с теми, кого знала. Все аплодировали, когда появился Тупе в своем парике и с тростью. Затем я представила мадам Тенар и Роффи — и хотела бы я, чтобы вы видели реверансы этих дам (особенно великолепный реверанс мадам Роффи), а также Сен-Жени и Леконта. Все длилось неполный час, даже с повторением хора и гавота. Мы пили чай в гостиной, а дети внизу. Принцесса сказала мне, что находит это очаровательным — просто чудесно. Единственными двумя французскими детьми были Фрэнсис и маркиз, но должна сказать, что остальные были просто замечательны. Когда принцесса уходила, все дети собрались в холле у подножия лестницы, кланяясь и делая реверансы — это было красивое зрелище, такая масса красок и раскрасневшихся, восторженных маленьких лиц. Принцесса снова сказала им всем, как сильно ей понравилось представление, и это была очень счастливая маленькая толпа, которая вскоре разошлась по домам. У. сделал много комплиментов Тенар, которая приложила массу усилий, а также мадам де Ланг, которая взяла на себя хор. Некоторые дамы очень хотели, чтобы мы повторили представление в пользу какой-нибудь благотворительной организации, но У. не хотел устраивать платные мероприятия в посольстве; а в одном из общественных залов это было бы не очень легко — некоторые дамы возражали.

Я обедала дома, но вечером пошла на концерт и получила много комплиментов для своей труппы. Принц Уэльский сказал мне, что принцесса передала ему, что это было совершенно очаровательно. Думаю, в целом У. был доволен. Он сомневался, стоит ли приглашать принцессу — думал, что это слишком неформально и ей будет скучно, но не думаю, что это так.

Вторник, 23 июня 1891 г.

У нас было несколько заметок во французских газетах о комедии; в основном «хорошая пресса», но одна или две крайне республиканские газеты выразили огромное удивление по поводу такой «роялистской демонстрации» — не могли понять, почему мы выбрали именно этот хор, «Да здравствует королева», в посольстве, представляющем Французскую Республику!

Жаль, что ты не смогла приехать — все репетиции тебя бы очень позабавили. Нет ничего смешнее, чем видеть Фрэнсиса постоянно в углу с кем-то из девочек. Мадам Кампан (Эльза де Бий) должна была произнести длинную речь и очень беспокоилась о правильном акценте.

Г. Л. К.

Лондон, 8 июля 1891 г.

Вчера вечером я тихо поужинала с некоторыми сотрудниками, и у нас была Текла Стааль, так как ее мать и отец уехали в Виндзор на государственный банкет в честь германского императора. Мадам де Стааль заглянула на минутку по пути домой — она сказала, что все было очень красиво, очень хорошо сделано, как всегда в Виндзоре, только им всем было довольно неудобно, так как они ехали из Лондона специальным поездом в парадной форме — бриллианты и перья — а когда прибыли в замок, их попросили снять накидки в холле, никакой гардеробной не было предусмотрено. Не знаю, как выглядели бы мои непослушные волосы. Конечно, я не могла поехать из-за своего траура.

Весь Лондон был «на взводе» этим утром, так как германский император должен был совершить свой официальный въезд в Лондон. Я решила не ехать в карете и не занимать позицию, поэтому миссис Эдвардс предложила мне пойти с ней на Конститушн-Хилл, где у нее были места, и посмотреть, как император проедет там; мы отправились пешком довольно бодро, но как только вышли за пределы парка и захотели пересечь площадь, столкнулись с рядами солдат и полицейских, которые отказались нас пропустить. Я объяснила, кто я такая и что просто иду на Конститушн-Хилл, но они, очевидно, не придали значения амбассадорше в простом черном платье без экипажа и слуг, и мы уже начали падать духом, когда я увидела паркового смотрителя, который знал меня, поэтому он немедленно побежал за одним из начальников конной полиции, который появился, расчистил нам путь и сопровождал нас (верхом) через площадь. Некоторые наши друзья, наблюдавшие из окон домов напротив, были довольно встревожены — думали, что нас арестовали. Мы немного подождали, и вскоре появилась голова процессии. Мы постарались стать как можно меньше и прижались к воротам, но конная гвардия на своих больших черных лошадях подошла неприятно близко, и малейший рывок или удар копытом был бы катастрофическим. Королевская карета проехала совсем рядом с нами быстрой рысью. Император выглядел очень бодрым и по-военному в синей драгунской форме; императрица, высокая и светлая, в белом, сидела рядом с ним; принц Уэльский и герцог Эдинбургский на переднем сиденье. Особого энтузиазма не было, лишь несколько шляп (не все) были приподняты. Император все время салютовал, механически. Когда он увидел меня, он подался вперед, улыбнулся и поклонился в явном узнавании. Не могу понять, как он узнал меня, стоящую там в толпе нянек и детей. Он видел меня всего дважды до этого, и то вечером в парадном платье. Полагаю, это та необычайная память, почти инстинкт, который есть у всех принцев и который так хорошо им служит. Все довольны и польщены тем, что их узнала королевская особа. Я тоже, как и все остальные. Я не ошиблась, думая, что он меня узнал. Он сказал одному из наших секретарей на приеме во дворце, что видел мадам Уоддингтон, стоящую в толпе.

Хильда пришла к обеду с графиней Эйленбург (женой обер-церемониймейстера германского двора) и ее сыном. Они сильно опоздали, так как графиня была в Букингемском дворце, чтобы увидеть императрицу. Она сказала, что неразбериха была просто ужасной. Ей с большим трудом удалось войти, ее посылали из стороны в сторону, и в конце концов карете разрешили въехать через конюшенный двор. Она была рада провести спокойный вечер. Ее муж был на гала-представлении в опере с императором и императрицей. Она много говорила об императоре, сказала, что невозможно находиться рядом с ним и не почувствовать, какая это сильная личность; что то, что он считал правильным и лучшим для Германии, он обязательно сделает — а также что он никогда не уклонится от ответственности и не переложит вину на других, если совершит ошибку. Странно быть внезапно в стороне от всего. У. все еще во Франции, и, конечно, наш глубокий траур делает все придворные и гала-мероприятия невозможными для нас. Думаю, У. должен вернуться до отъезда императора и попытаться увидеть его на частной аудиенции, если ничего другого нельзя устроить.

Четверг, 9-е.

Весь дипломатический корпус был принят сегодня утром в Букингемском дворце — мужчины императором, женщины императрицей. Хатцфельд представил мужчин. В отсутствие У. д'Эстурнель представлял посольство (конечно, со всеми секретарями). Поскольку он был лишь временным поверенным в делах, он не мог занять место У. как дуайена во главе ряда — напротив, он был в самом конце, после всех министров малых держав, однако они образовали небольшую группу отдельно. Император немного поговорил с д'Эстурнелем — очень сожалел, что не видит У., знал, что он все еще во Франции, и велел ему передать мне, что сразу узнал меня в парке. Он сказал несколько слов каждому члену посольства. Дам представляла мадам де Стааль — мои молодые женщины сказали мне, что она сделала это очень хорошо, проходя по ряду с императрицей и называя каждую. Они также нашли императрицу очень любезной, она сказала что-то каждой — конечно, на таких мероприятиях никогда не бывает настоящего разговора, люди обычно спешат и хотят поскорее закончить свою функцию.

Сегодня днем был садовый прием в Мальборо-хаусе — мадам д'Эстурнель и Флориан зашли позже, чтобы рассказать мне об этом; также мадам де Бий (жена датского посланника), она американка, урожденная Забриски. Они сказали, что была огромная толпа и такая живая изгородь из лояльных подданных вокруг королевских особ, что их было почти невозможно даже увидеть. Принцесса Монако (урожденная Гейне), которая была с двором (ее муж, безусловно, «правящий принц» крошечного княжества), сделала знак графине де Флориан подойти и поговорить с ней, и у нее также был долгий разговор с принцессой Амелией Шлезвиг-Гольштейнской, кузиной германского императора, которую она знала еще девушкой в По, когда ее отец, маркиз де Надайяк, был там префектом. Стааль зашел поздно и надеется, что У. вернется (он всегда такой хороший коллега). Он думает, что это произведет плохое впечатление, если французский посол будет единственным отсутствующим. Он считает, что он должен приехать на завтрак в Мэншн-хаус, который является строго официальным и где император, вероятно, произнесет речь. Я напишу ему сегодня вечером и расскажу, что они все говорят.

Пятница, 10 июля.

Я ездила сегодня утром с Понтависом, военным атташе, и едва разминулась с императором, который ехал верхом с шестью или семью офицерами, все в форме, что кажется странным, так как офицеры никогда не носят форму, кроме как при исполнении служебных обязанностей. Мы иногда видим дежурного офицера, едущего в Роу в форме, но никогда других. В Париже все совсем иначе; все офицеры парижского гарнизона, который очень велик, всегда ездят в форме в Булонском лесу по утрам. После этого я поехала в Военное министерство, чтобы увидеть, как император, императрица, принц и принцесса проезжают на банкет лорд-мэра. Показ войск был довольно скудным — гренадеры стояли так далеко друг от друга, что между ними были группы уличных мальчишек. Королевских особ довольно тепло приветствовали (принца и принцессу всегда приветствуют, когда они появляются). Император был в белой форме, но его шлем такой большой и тяжелый, и так низко на лице, что его почти не было видно. Мы с Фрэнсисом тихо поужинали в российском посольстве, и Стаали рассказали нам обо всех празднествах. Они сказали, что отъезд из Мэншн-хауса был ужасным — когда джентльмены из свиты пытались проложить путь для принцессы Уэльской, произошла всеобщая стычка, одну из дам дипломатического корпуса ударил по плечу один из джентльменов, и поднялся большой шум — муж дамы в ярости, несчастный шталмейстер протестует, говоря, что он неспособен на такую грубость и т. д. Однако извинения были принесены, и мир восстановлен.

Суббота, 11 июля.

Я ездила сегодня утром с Понтависом, и мы несколько раз встречали императора, который тоже ехал верхом; но в этот раз он не узнал меня в моем костюме для верховой езды. С ним было шесть или семь офицеров и два конюха. Все офицеры, и император тоже, были в форме и носили те длинные немецкие сабли, которые висят свободно и сильно гремят. Они все скакали галопом и заставили всех лошадей в Роу навострить уши. У меня действительно были проблемы с моим спокойным животным, которое прыгало и лягалось во все стороны. У меня было несколько визитов во время чая. Мои окна и балконы, выходящие на парк, очень привлекательны, так как вокруг полно людей — в воздухе чувствуется всеобщее возбуждение, постоянно проезжают королевские кареты и солдаты. Зашел д'Эстурнель и рассказал мне о параде. Он сказал, что войска выглядели великолепно, но организация была очень плохой — места не были зарезервированы, он, его жена и многие дамы все время стояли. Мадам д'Эстурнель была смертельно усталой и ушла домой спать. У. вернулся к обеду; он выглядит серьезным и печальным. Мы сидели на балконе после обеда, пока он курил. Он сказал, что должен поехать на завтрак в Хэтфилд к императору и императрице. Пока он был послом, он не имел права позволить никакому личному горю помешать ему принять участие в официальном мероприятии, особенно в этом случае, когда его отсутствие могло быть истолковано превратно.

Воскресенье, 18 июля.

Сегодня днем я ходила советоваться с некоторыми коллегами по поводу моего платья для Хэтфилда. Конечно, я в глубоком трауре и не знала, могу ли я встретиться с королевскими особами в черном. При некоторых дворах, например, в России, черное не допускается — когда люди в трауре, они носят белое. После различных консультаций я решила, что пойду в своем черном платье; поэтому я пришила немного кружева поверх оборки из «шерстяного крепа», что на самом деле является очень глубоким трауром.

Г. Л. К.

Вторник, 19 июля 1891 г.

У нас был очень интересный день в Хэтфилде, и, очевидно, мы были правы, что поехали. Мы поехали специальным поездом, У. в глубоком трауре, я в своем черном крепе, мои большие жемчуга в ушах и на шее, маленькая креповая шляпка (с оттенком джета) и обычная вуаль из тюля в горошек. Все наши коллеги были очень любезны и милы — говорили, что было так странно не видеть никого из нас ни на одном из празднеств. На станции в Хэтфилде, как обычно, было некоторое количество молодых людей, сыновей хозяев дома, секретарей и т. д.; много карет, и через несколько минут мы были в доме. Мы прошли прямо через комнаты на террасу, где собралось очень нарядное общество. Некоторые молодые женщины в белом атласе и кружевах, конечно, с высокими лифами, все очень нарядные, и все с ожерельями и драгоценностями на корсажах. Никто нас особо не встречал. Леди Солсбери ехала с императрицей, лорд Солсбери разговаривал с принцем Уэльским, а император ехал верхом. (У Солсбери была огромная компания гостей, все прибыли накануне к обеду — император и императрица со своей свитой, а также принц и принцесса со своей.) Я прогуливалась по террасе с графиней Дейм, когда мы внезапно наткнулись на принцессу Уэльскую, которая ходила со своим «Кодаком» и выглядела лет на 25 в своем простом сером фуляровом платье и большой черной шляпе. Когда мы подошли поговорить с ней, она сделала нам знак остановиться, сказав: «Я хочу, чтобы вы были на моем снимке». Мы немного поговорили с ней, а затем она сказала, что должна пойти и привести себя в порядок к завтраку. До появления принцев или завтрака оставалось еще время. Мистер Баррингтон попросил нас встать рядом с крыльцом, так как он отвечал за рассадку людей. Первыми появились император и императрица и немедленно образовали некое подобие круга. Леди Солсбери сразу представила меня императрице, и она была очень любезна, сожалела, что не видела меня на приеме в Букингемском дворце, добавив: «J'ai vu toutes vos jeunes femmes, plus jolies les unes que les autres» (Я видела всех ваших молодых женщин, одна другой краше). Император тоже был непринужденным и приятным, но к нему все время подводили так много людей, что он не мог много говорить. Было интересно наблюдать за ним. Он, конечно, был центральной фигурой, и всегда есть некоторое любопытство относительно того, что он сделает. Он держится очень прямо, у него суровое лицо и довольно жесткие манеры, не особенно любезные, говорит по-английски, конечно, совершенно свободно (на самом деле выглядит как англичанин, особенно в обычной одежде — конечно, форма его немного меняет). Думаю, он знал почти всех, кого ему представляли: солдат, государственных деятелей, художников, и казался заинтересованным в очень коротких разговорах, которые у него были с каждым. У них с У. был довольно долгий разговор, и он снова выразил свое сожаление, что не видел его раньше, а также по поводу причины, которая удерживала его. Принц и принцесса стояли на террасе, пока шли все представления, разговаривая со своими друзьями. Примерно через полчаса все двинулись в большой обеденный зал. Думаю, было около 150 гостей. Королевские особы и важные персоны обедали в большом зале за маленькими столиками по десять человек, а остальные — в обычном обеденном зале. Я была за столом лорда Солсбери, который вел императрицу; принц вел меня; Хатцфельд (германский посол) — мадам де Стааль; Рустем (турецкий посол) — принцессу Мод; Соверал (португальский посланник) — графиню Спенсер. За столом леди Солсбери были император, принцесса, Стааль, У. и другие. Разговор за нашим столом был довольно легким — Хатцфельд сказал мне довольно многозначительно: «Je suis très heureux de vous voir ici aujourd'hui, Madame Waddington» (Я очень рад видеть вас здесь сегодня, мадам Уоддингтон). Принц также сказал, что мы совершенно правильно поступили, что приехали. Я сказала, что считаю, что мое простое черное платье было несколько неуместным на таком блестящем приеме, но он заверил меня, что это вполне корректно.

Примерно в середине завтрака произошел инцидент с жемчужным ожерельем (который вы видели в газетах). Я внезапно почувствовала, что мое ожерелье расстегнулось. Оно было пришито к корсажу спереди, так как жемчужины крупные и тяжелые, и я всегда боюсь порвать нить. Я попросила Соверала, который сидел рядом со мной, не мог бы он застегнуть его для меня. Он попытался, но был нервным или неловким; во всяком случае, не смог справиться, и мы оба покраснели и разволновались, когда внезапно услышали, как император со своего стола привлекает внимание У. к тому факту, что «le Portugal était en train d'étrangler la France» (Португалия душит Францию); также Стааль, говорящий, что его «коллега из Португалии предается странной гимнастике». Они все отпускали разные шутки за мой счет, и принц сказал: «Позвольте мне сделать это», но он тоже не смог, и снова мы услышали, как император заметил: «Maintenant c'est plus sérieux — l'Angleterre s'en mêle» (Теперь это серьезнее — Англия вмешивается). У., который сидел ко мне спиной и не видел, что происходит, был решительно озадачен и недоумевал, что же я делаю, чтобы привлечь столько внимания, на самом деле был довольно раздражен. Когда мы встали из-за стола, мы с принцем отошли в угол террасы, и он своим ножом разрезал стежки, которые держали ожерелье спереди (что опять же выглядело забавно для людей, собравшихся на террасе). Он посоветовал мне положить жемчуг не в карман, а в надежное место, так как они очень красивые, поэтому я положила их внутрь платья. Конечно, все спрашивали меня, что случилось и что император говорил мне с другого стола. Я спросила императрицу, не боится ли она когда-нибудь потерять свой жемчуг, но она сказала, что все ее драгоценности очень тщательно пришиты и нанизаны на очень толстую нить или своего рода шелковый шнур.

Вскоре после завтрака император и императрица уехали, так как вечером они отправлялись в Германию и должны были заехать в Виндзор, чтобы попрощаться с королевой. Принц и принцесса быстро последовали за ними, а затем, конечно, и все мы. У. снова поговорил с императором, и все его коллеги сказали ему, что он совершенно правильно поступил, что приехал. Любой маленький инцидент между Францией и Германией всегда принимает гигантские масштабы, и газеты, как французские, так и немецкие, были бы полны разговоров о «заметном отсутствии» французского посла на всех празднествах в честь императора; его траур — предлог и т. д. Это был прекрасный прием — яркий, идеальный летний день, множество красивых женщин в прекрасных нарядах (очень многие в белом) и представительные люди всех видов. Общее впечатление было таким, что император не дамский угодник — он явно предпочитал разговаривать с военными и политиками. Мой разговор с ним был настолько банальным, что я вряд ли могу иметь мнение, но я думаю, что с ним можно легко разговаривать. Его лицо, безусловно, суровое, а манеры очень холодные, но его улыбка, как и у королевы, освещает и смягчает лицо. Я сказала одной из красивых молодых женщин, которая устроила для него завтрак, что слышала, что все было прекрасно сделано и что он остался очень доволен. Она сказала, что надеется, что он доволен, что, насколько она лично касается, он понятия не имел, 25 ей или 50.

Г. Л. К.

Лондон, 12 января 1892 г.

Мы с У. приехали вчера во время снежной бури. Было отвратительно выходить из поезда и садиться на лодку в Кале. Я довольно подавлена, оставив Фрэнсиса у профессора рядом с лицеем Жансон, чтобы он посещал там курсы как экстерн. Я буду ужасно скучать по нему, но ему было самое время поехать во Францию и пройти обычный курс обучения. Он забывал свой французский здесь. Конечно, они с отцом всегда говорят друг с другом по-французски, но он ходил в маленькую английскую школу мисс Квирим на Слоун-стрит (где было полно маленьких друзей, начинающих свое образование), весь день играл с английскими детьми, не слышал ничего другого вокруг себя и быстро становился англичанином. В доме кажется ужасно тихо без него, и бедный маленький Бонни, фокстерьер, несчастен. Он не мог понять, почему его не было с нами сегодня в нашем путешествии, и скакал в его комнату, как только приехал в посольство, спрашивая всех глазами, где его хозяин. Флориан сразу зашел к нам и сказал, что герцог Кларенс ужасно болен в Сандрингеме. Он всегда выглядел довольно болезненным, высокий, худой и бледный, но я надеюсь, что его молодость поможет ему справиться. Он был более заметен в последние месяцы после своей помолвки с принцессой Мэй, дочерью принцессы Марии, герцогини Текской. Думаю, это брак, который радует нацию. Принцесса Мэй молода и хорошенькая, с красивой фигурой и по сути англичанка — родилась и выросла в стране. Все обожают ее мать, принцессу Марию, и я думаю, это будет очень счастливый брак.

13 января 1892 г.

Боюсь, у бедного молодого принца нет шансов. Флориан зашел на минутку, только что вернувшись из Мальборо-хауса, где бюллетени вывешиваются дважды в день. Там были толпы людей, читающих их и пытающихся получить хоть какую-то подробную информацию. Флориан видел одного из шталмейстеров, который сказал ему, что надежды нет, он угасает и, вероятно, не доживет до утра. Он сказал ему, что принцесса никогда не оставляла его и убита горем — ее старший сын. Это тяжело для нее. Кажется, они думают, что это была запущенная простуда, подхваченная на охоте, которую не начали лечить вовремя. Весь персонал пришел навестить меня и принес свои новогодние подарки — 4 красивые корзинки для конфет. Они всегда дарят мне что-то на Новый год, и я очень рада получить эти сувениры. Мне трудно осознать, что мы здесь почти 9 лет. Мы приехали в 83-м и думали, что останемся, может быть, на два года. Я так привыкла к этой жизни сейчас, что чувствую, будто всегда проводила полгода в Англии, а другую половину во Франции. Полагаю, я буду скучать по многим вещам, когда мы уйдем на покой, возможно, больше всего по семейной жизни со всем персоналом посольства. У нас, конечно, были разные изменения, но я обычно хорошо лажу со всеми, и должна сказать, что они всегда готовы помочь мне во всем. У меня было не слишком много женщин, что приятно; с женщинами гораздо сложнее иметь дело, чем с мужчинами — всегда так много мелких ревностей и соперничества.

Четверг, 14 января 1892 г.

Бедный молодой герцог скончался сегодня утром в 9 часов, несмотря на все, что могли сделать нежный уход и мастерство. У него не было сил бороться с болезнью. Это ужасно тяжело в его возрасте и в его положении; особенно сейчас, когда его брак был так популярен. Флориан сразу пришел сообщить нам и сказал, что снаружи Мальборо-хауса была такая толпа, что он едва мог пробраться во двор, где полицейский показал ему телеграмму принца Уэльского: «Все кончено». У нас было несколько визитов во время чая; среди прочих Дейм, который сделал то же, что и мы — отправил телеграммы принцу, принцессе и Текским в Сандрингем. Он сказал мне, что обедал в Уайт-Лодж с Текскими в канун Рождества (на их елке) и что они все были так счастливы. Принцесса Мария отвела его наверх и показала все подарки — отрезы бархата, парчи и т. д. для платьев, а также свадебное платье, и сказала ему: «Je suis si heureuse que j'en ai peur» (Я так счастлива, что мне страшно). Бедняжка; возможно, это было предчувствие. Мне ужасно жаль их, ее, возможно, больше, чем принцессу Мэй, которая молода и, конечно, должна пережить это, так как молодость, к счастью, эластична и восстанавливается; но принцесса Мария — другое дело. У нее есть своя доля забот и разочарований, и она была так счастлива и гордилась этим браком. Это должно быть ужасным ударом для нее.

Воскресенье, 19 января 1892 г.

Я ходила сегодня утром в маленькую церковь за посольством и теперь очень жалею, что не пошла в собор Святого Павла, где была прекрасная служба — орган играл «Траурный марш» Генделя, и все прихожане стояли, многие женщины плакали, все в черном. В маленькой церкви было впечатляюще — все в черном. Объявлен всеобщий траур на три недели и придворный на шесть (что короче, чем я думала). (Я посылаю на отдельном листе то, что хотела бы, чтобы вы заказали для меня. У меня нет ничего черного, кроме моего черного атласного вечернего платья, которое, к счастью, полностью черное, без белого, кружев или цвета). Они пели погребальный гимн «Труженик, твой труд окончен», первый раз, когда я его слышала, и он был прекрасен; читали молитву за «Королевскую семью в скорби» и одну за грипп — что удивило меня, так как я не думала, что эпидемия была настолько плохой для этого. Проповедь, конечно, была вся о принце Эдди и молодой жизни, оборвавшейся так рано. Она была очень простой и искренней, и прихожане, безусловно, чувствовали и проявляли большое сочувствие. После этого я немного прогулялась в парке с Генри Эдвардсом и его детьми. Он довольно подавлен, бедняга, так как его отпуск затягивается, а в Министерстве иностранных дел, похоже, не спешат давать ему другой пост. Полагаю, он не очень хорошо ладил со своим последним начальником, и, конечно, не все начальники удобны, но в равной степени, конечно, когда возникает вопрос, секретарь всегда неправ. Эдвардс очень умен и образован. У. считает его отличным агентом. В Париже он всегда знал, что происходит, и знал так много людей всех видов.

Сегодня днем у меня были мои обычные воскресные визиты — в основном дипломаты в этот раз, и все говорили о похоронах принца Эдди. Кажется жаль, что они не устраивают грандиозные военные похороны с процессией по Лондону. Был такой поразительный всплеск сочувствия и лояльности, когда было объявлено о его смерти, что люди были бы рады присоединиться к последним обрядам. Они не приглашают всех глав миссий на похороны в Виндзор (что также кажется странным, принц Эдди был наследником), а только тех, кто из «родственных дворов». Это включает Хатцфельда, германского посла; Стааля, российского; де Бий, датского посланника; Геннадиуса, греческого; Соверала, португальского; и Сольвейнса, бельгийского. Все остальные идут на специальную службу в часовню Сент-Джеймс в форме.

Среда, 20 января 1892 г.

Сегодня похороны. Наш флаг приспущен, и все окна в гостиных закрыты. Погода мягкая и влажная, но не холодная. Мы с мадам де Флориан ездили сегодня днем, чтобы получить впечатление от улиц. Все магазины закрыты, жалюзи опущены во всех домах, флаги приспущены, и все в черном. Некоторые извозчики кэбов с кусочками черной ленты или ткани на кнутах, и все выглядят серьезными. Я не могу не думать, что жаль не позволить людям участвовать в трауре и чувствовать, что они принимают в этом участие. В наши дни демократии нужно использовать любой шанс для укрепления чувства лояльности. У. уехал в форме, с крепом на рукаве и эфесе шпаги, в 3 часа на службу в Королевскую часовню Сент-Джеймс, которая, кажется, была довольно скромной. Дипломатов (4 посла), глав миссий принимали мистер Эрик Баррингтон, секретарь лорда Солсбери; мистер Томас Сандерсон и полковник Чейн.

У. обедал вечером с Хильдой, чтобы встретиться с графом Секендорфом и Бюловом, которые приехали из Германии на похороны. Они сказали, что служба была очень простой и впечатляющей, и что принц Уэльский и принц Георг выглядели плохо, принц Уэльский был очень взволнован. Секендорф сказал, что едва смог поговорить с ними, когда они все проходили мимо него после церемонии. Принцессы все были в часовне в своего рода галерее. В самом конце принц вышел вперед и положил белый венок (подаренный принцессой Мэй) на гроб.

Суббота, 30 января 1892 г.

Все еще очень мягкая и влажная, довольно мрачная погода, и улицы удручающие, все в черном — траур очень всеобщий, вовсе не ограничивается светским миром. Мы с мадам де Флориан ездили в Уайт-Лодж, и она выглядела безрадостно, так одиноко и печально с черными зимними деревьями вокруг дома. Мы не видели ни одну из принцесс; они были в Лондоне, но Тек вышел поговорить с нами. Я никогда не видела, чтобы он выглядел так хорошо — он был так прост и огорчен за свою дочь. Он сказал, что она очень тихая, но совершенно убита горем, и что у него всегда было предчувствие, что что-то случится — все шло слишком гладко. Он сказал, что возвращение туда после похорон было чем-то слишком ужасным — все свадебные подарки, ткани и кружева, разбросанные по комнатам — письма и телеграммы с поздравлениями, букеты белых цветов, фактически все приготовления к свадьбе; и в то же время люди, ожидающие примерки траура — телеграммы с соболезнованиями и т. д. Какая трагедия! Он сказал, что у него не было надежды с самого начала. Принц Эдди был сражен сразу, и он не думал, что у принцессы Уэльской когда-либо был хоть луч надежды. Она никогда не оставляла своего мальчика, пока все не закончилось.

Г. К. С.

Среда, 10 февраля 1892 г.

Сегодня после обеда я, как обычно, отправилась пить чай к графине де Биландт, которая всегда принимает по средам. У нее всегда много людей, и время проходит приятно. Сегодня она беспокоилась о муже, который приболел. Он уже не молод, и, думаю, всегда был болезненным. Он голландский посланник и живет здесь уже много лет. Она русская по происхождению, очень умная и забавная. Мы обедали с бароном Геверсом, голландским секретарем, в новом ресторане или клубе «Амфитрион», который считается лучшим и самым дорогим в Лондоне. Его содержит Эмиль, известный парижанин. Нас была молодая компания: Флорианы, Сен-Жени и Латены (бельгийская миссия). Ужин был, безусловно, превосходным — Эмиль знал, что придет его посол, и постарался на славу. Он постоянно крутился вокруг стола, следя за тем, чтобы все было в порядке, и мы очень хвалили его за то, как все было приготовлено и подано. Я сказала ему, что у него в Лондоне очень хороший материал для работы, на что он ответил с великолепным презрением ко всему, что не было французским: «Il n'y a pas de marché à Londres, je fais venir tout de Paris» («В Лондоне нет рынка, я все привожу из Парижа»). Если вспомнить Ковент-Гарден с его грудами великолепного лосося, окороками оленины, тепличными фруктами, виноградом, ананасами и всевозможными ранними овощами, этот ответ был забавным. Мы поднялись наверх пить кофе и курить и провели очень приятный вечер. Для У. так полезно иногда бывать среди молодежи. Он много говорил, и молодым людям были интересны некоторые его воспоминания о Кембридже.

Четверг, 11 февраля 1892 г.

По-прежнему довольно мягко. После завтрака я ходила с Хильдой в Британский музей послушать лекцию молодой дамы из Оксфорда о греческих древностях и Элевсинских мистериях. Она читала очень легко — приятный, культурный голос и очень четкое произношение. Лекция длилась около часа. У нее были всевозможные фотографии барельефов, статуй, картин и т. д., и это было очень интересно, гораздо больше, чем я ожидала, поскольку греческие древности не совсем в моем вкусе. После окончания лекции мистер Томсон, директор музея (очаровательный человек), пришел за нами и показал нам столько, сколько мы успели увидеть до 4 часов, когда темнеет и музей закрывается. Читальный зал и библиотека огромны и, для Лондона, очень светлые. Коллекция миссалов, автографов и т. д. великолепна. Некоторые из очень старых миссалов до сих пор так прекрасны, цвета так удивительно сохранились. Мы зашли в кабинет мистера Томсона в здании музея на чай. Там была его дочь, которая угостила нас очень хорошим чаем с кексами. В целом мы провели очень интересный день. Мы обедали у миссис Митфорд (вдовы дипломата Перси Митфорда). У нее очень красивый и оригинальный дом, и она очень непринужденная хозяйка, так как много жила за границей. Она большая подруга принцессы Мэри и сказала мне, что я должна пойти навестить ее. Там был мистер Линкольн, американский посланник, и мы все подшучивали над ним по поводу президентских выборов (газеты пишут, что он будет следующим президентом). Мадам де Бийе и я сказали ему, что ломаем голову, о чем бы попросить его для наших друзей на родине, когда он будет в Белом доме. Он заверил нас, что нет никакой возможности, и никто не будет так огорчен, как он сам, если это когда-нибудь случится. Конечно, было бы трудно стать вторым президентом Линкольном.

Пятница, 19 февраля 1892 г.

По-прежнему очень холодно, на земле (в парках) лежит снег, что редкость для Лондона. Я только что получила короткую записку от принцессы Мэри с просьбой приехать к ней в воскресенье в Уайт-Лодж, так как она уезжает в начале недели на Ривьеру. Вольф зашел поздно вечером спросить, не возьму ли я его с собой в Уайт-Лодж, так как принцесса Мэри тоже написала ему, чтобы он приехал. У него была скрипка, и он играл около часа, и это было совершенно очаровательно. Я иногда забывала об аккомпанементе, слушая его прекрасные длинные ноты. Он не возражал, стоял посреди комнаты (играл по памяти) и продолжал совершенно безмятежно, пока я где-то не догоняла его и не продолжала снова. Я тихо поужинала с Джин (так как у У. был мужской обед в одном из клубов), и мы весь вечер музицировали. Она очень занята переводом немецкой книги, «Жизни мадам де Сталь» леди Бленнерхассет. Сначала это казалось легким, но, думаю, это довольно сложная задача, так как у леди Б. очень своеобразный стиль — очень немецкий, и, полагаю, он должен терять при переводе. Она довольно сильно споткнулась на одной странице. Я просмотрела ее и сказала, что не нахожу ее очень сложной, а я хорошо знаю немецкий, на что она ответила: «Тогда, пожалуйста, прочитай мне ее вслух на хорошем английском». Я начала, но сразу же споткнулась. Я правильно поняла смысл в своей голове, но совсем не могла сразу выразить его на правильном или беглом английском, и не думаю, что словарь мне сильно помог бы. Дело было скорее в обороте фразы и особой форме выражения.

Воскресенье, 21 февраля 1892 г.

Сегодня очень мягко — полная оттепель. Вольф пришел к завтраку, также мадам де Флориан, и мы поехали в Уайт-Лодж на чай. Ехать было приятно, так как не было ветра, но парк и само место выглядели уныло. Я всегда видела его таким веселым, с таким количеством молодежи вокруг, что едва могла поверить, что это тот же самый дом. Нас ждали — двое или трое лакеев в глубоком трауре были у дверей и сразу проводили нас в гостиную. Через несколько минут появились трое: отец, мать и дочь. Я немного нервничала, но они были такими естественными, это было такое искреннее горе, что мы почувствовали себя совершенно непринужденно и очень сочувствовали им всем. Принцесса Мэй выглядела прекрасно. Она стала намного худее, и длинное черное платье, покрытое крепом, с белым воротничком и манжетами (которые носят все вдовы в Англии), было ей очень к лицу. Ее цвет лица был прекрасен, такой нежный, а в глазах был тот особый блеск, который видишь у людей, много плакавших. Перед чаем у меня был долгий разговор с принцессой Мэри, которая сказала, что все это кажется сном — первые дни в Уайт-Лодж, когда молодая пара была так счастлива, строя всевозможные планы, ведь их будущее казалось таким ярким и блестящим; она была так убеждена, что впереди долгие годы счастья и полезной деятельности, что иногда пугалась и говорила им, что в их положении будут большие заботы и ответственность, и что они должны помогать друг другу, как только могут (она сказала, что принц Эдди был от природы застенчив и склонен недооценивать свой ум). Затем наступила внезапная перемена. Те ужасные дни в Сандрингеме, где она надеялась вопреки надежде, а затем возвращение в Уайт-Лодж, которое, должно быть, разбивало сердце. Я сказала лишь несколько слов принцессе Мэй, когда мы уходили, но мадам де Флориан немного поговорила с ней. Она сказала, что чувствует себя ошеломленной — едва может поверить, что все кончено, но что она должна попытаться снова начать жить. «Это будет очень трудно; полагаю, я была слишком счастлива».

Они немедленно отправляются на Юг, и я надеюсь, что это пойдет ей на пользу. Приходили разные люди, среди прочих миссис Митфорд, которая является преданным другом Теков и очень им сочувствует. Она сказала, что было печально видеть их в первые дни после возвращения в Уайт-Лодж. Все подарки пришлось убрать или отослать обратно; все письма и телеграммы рассортировать и убрать, и что принцесса Мэй передвигалась как призрак.

Мы провели спокойный вечер, пока не пришли поздние телеграммы, сообщающие о министерском кризисе во Франции, по-видимому, из-за пустяка. У. и его секретари были возмущены. Во Франции так много перемен, и мы никогда не знаем, кто придет в Министерство иностранных дел. Думаю, нам пора возвращаться. Мы долго отсутствовали, и мужчине не полезно слишком долго жить вне своей страны.

Альберт-Гейт, среда, 24 февраля 1892 г.

Сегодня утром очень холодно и туманно, невозможно кататься верхом; мы видим, как все конюхи тренируют верховых лошадей в парке. Я пошла пить чай, как обычно, к мадам де Биландт. Он все еще в постели, и, полагаю, ему очень плохо. Сегодня вечером мы были в «Венеции», большом представлении в Олимпии. Мы пошли семейной компанией (посольство), Флорианы, Сен-Жени, Понтавис, д'Агу. Это действительно очень красиво сделано; вы должны увидеть это, когда приедете. У нас была отличная ложа прямо в центре зала, но директор, услышав, что мы там, пришел навестить нас и перевел нас в королевскую ложу, которая очень большая и удобная — легко вмещает двадцать человек. Он прислал нам мороженого и сказал, что велит приготовить две гондолы в конце представления, чтобы покатать нас по лагунам. Представление было чем-то вроде балета — очень красивые девушки, хорошо одетые в венецианские костюмы, очень художественно сгруппированные, и море красок. Как только все закончилось, мы спустились к «Каналу», где нашли две гондолы, настоящие, с венецианскими гондольерами, которые были очень довольны, когда я заговорила с ними по-итальянски. Мы объехали вокруг всего представления, проплыли под Мостом вздохов и в конце концов оказались в неаполитанском кафе, где играли и пели все известные итальянские песни: «Санта Лючия», «Белла Наполи» и т. д. Флориан, конечно, нашел знакомую, одну из певиц, которая узнала его, видя в Риме, когда она там пела; так что, конечно, мы все подружились, и мы оставались там некоторое время, слушая все знакомые песни под аккомпанемент гитары и мандолины. У нас было полное впечатление, что мы провели вечер в Италии. У. был очень забавлен, когда мы рассказали ему о «знакомой» Флориана, так как он всегда говорит, что знает больше людей, чем кто-либо из тех, кого он когда-либо видел, и является родственником половины Франции. Он постоянно ездит на похороны какого-нибудь кузена в Париж. Французы так щепетильны в отношении похорон — никогда не упускают возможности отдать последнюю дань уважения своим умершим друзьям; также носят траур гораздо больше, чем мы. Они постоянно в настоящем трауре (не просто в черном для вида) в течение трех недель или месяца по очень дальнему кузену.

Альберт-Гейт, понедельник, 9 марта 1892 г.

Холодно и идет снег, не очень приятный день для нашей экскурсии в студию Херкомера за город; однако я получила записку от Хильды, что они вполне готовы ехать, если я не возражаю против погоды, поэтому я посоветовалась с Леконтом, одним из секретарей, который ехал с нами, и мы решили, что поедем. Мне было бы очень трудно найти другой день, так как Лондон заполняется к своему avant-saison (предсезонью), и у нас масса приглашений. Мы встретили Дейхманов на вокзале и обнаружили, что нам ждать 40 минут, поэтому мы позавтракали там в большом обеденном зале, и было совсем неплохо. Дейхман знает всех и хорошо известен на Юстоне — так что благодаря ему у нас был действительно отличный завтрак (и это оказалось очень кстати, так как мы добрались до Херкомера только к чаю, и мы были бы полуголодными). Нам ехать по железной дороге до нашего пункта назначения, Буши в графстве Хартс, было около трех четверти часа. Когда мы приехали на станцию, было ярко и красиво, но деревья были белыми от инея, а повсюду лежал снег. Мы нашли нашего хозяина во временной инсталляции. Он строит себе огромный замок, и вся работа — теска камня, резьба по дереву, живопись и т. д. — выполняется на месте его учениками, а сам Херкомер все контролирует и направляет. Он очень интересен; полон всяческих знаний и фантазий. Мы осмотрели студии и увидели все. Какое-то тускло-красное дерево, которое они использовали, пришло из Америки, сказал он мне — я забыла название дерева, кажется, калифорнийское. Вас бы позабавили жадные, умные лица молодых рабочих, особенно когда Херкомер ходил вокруг, объясняя свои идеи и критикуя или поощряя. Это напомнило мне вечер у Вильгельми (великого скрипача) давным-давно в Германии. У него была вилла недалеко от моей невестки, мадам Шарль де Бунзен, в Мосбахе, близ Бибрих-ам-Райн. Мы все поехали туда однажды вечером на музыкальный вечер, когда я гостила у сестры. Его дом был очень художественно обставлен, все «Alt Deutsch» (в старинном немецком стиле), с огромным музыкальным залом. Он ждал нас там в окружении всех своих учеников, около 10 человек, со своими скрипками и пюпитрами, и все выглядели такими нетерпеливыми и тревожными, чтобы начать. Он сам играл совершенно прекрасно, а когда ему аккомпанировали все остальные, это было очень красивое зрелище: он посередине, а все молодые вокруг него с глазами, устремленными на него. Он был одним из ближайших помощников Вагнера и часто играл с ним. Они играли, среди прочего, прелюдию к «Парсифалю», которая преследовала меня еще несколько дней после этого. Вы не можете представить ничего более божественного, чем эти прекрасные длинные ноты его и мягкие арпеджио аккомпанемента скрипок. После этого я не могла слушать ничего другого. Кто-то попросил его сыграть «Аве Марию» Шуберта, что он, конечно, сделал прекрасно, но после того, что было, она прозвучала так пресно, о чем я ему и сказала; но он ответил, что я совершенно неправа, что Шуберт написал прекрасные вещи, такие мелодичные. Тем не менее, я предпочла бы остаться с впечатлением от той чудесной прелюдии. Что напомнило мне обо всем этом, так это та же обстановка — «Maître et apprentis» (учитель и ученики), ибо Херкомер — это вполне старомодное воплощение «Мастера» со своими учениками. Мы пили чай в студии, где было несколько прекрасных портретов. Думаю, его мужские портреты мне нравятся больше, чем женские. Так трудно сделать интересную картину мужчины в обычной повседневной одежде. Херкомер, безусловно, преуспел в создании некоторых замечательных картин без мундира, костюма или какого-либо цвета, чтобы воздействовать на воображение. Мы вернулись поздно к обеду. Я была довольно уставшей и замерзшей после своего долгого дня — мы выехали рано, и я с некоторым трудом убедила У. пойти на прием к лорду Солсбери без меня. Впрочем, он неплохо провел время. Он не ушел далеко от дверей, где остался разговаривать с леди Солсбери, что ему всегда нравится. Не думаю, что его не было больше часа.

Альберт-Гейт, 28 марта 1892 г.

Сегодня утром мы хорошо поскакали. Было много людей. Вчера вечером у нас был приятный обед у леди Уинифред Гарднер, одна из тех любопытных смесей, которые увидишь только в Лондоне. Браунлоу, лорд Каррингтон, мистер и миссис Гладстон, актер Хэр с женой, а также разные случайные люди. Я нашла мистера и миссис Гладстон сильно изменившимися — гораздо старше, — но он изумителен: говорил, ел и пил как 50-летний мужчина. Хэр много говорил, и много с У., который нашел его умным и оригинальным.

Среда, 30-е.

Что ж, дорогая, вчера я открыла свой базар, и вы удивитесь, узнав, что я немного нервничала — только на один момент, должна сказать, когда они попросили меня, после одной-двух речей и небольшой «Марсельезы», произнести сакраментальную фразу и объявить базар открытым. Я вместе с комитетом сидела в красном кресле на платформе. Когда я встала (единственная из всех) и увидела толпу лиц подо мной, пристально смотрящих на меня, на мгновение я смутилась, но это длилось недолго. Они все приветствовали меня, так что я пришла в себя и сделала свое заявление, думаю, ясным голосом. У. потом хорошо подшучивал надо мной, когда я рассказала ему. Я совершила тур по базару, покупая что-то в каждой лавке, а Леконт замыкал шествие, неся большую куклу. Помните, что говорил Ластери, когда был шефом кабинета У. в Министерстве народного просвещения — что одна из его главных функций — сопровождать мадам Уоддингтон на все «Ventes de Charité» (благотворительные распродажи), неся «paquet de chemises de femme» (пакет с женскими сорочками), что означает, что я так устаю от всех этих модных коробочек, игольниц и ширм, которые накапливаю на различных распродажах, что в конце концов попросила «layettes» (приданое для новорожденных) и «vêtements de pauvres» (одежду для бедных). Конечно, их у меня в деревне никогда не бывает слишком много. Меня позабавило услышать, как одна из моих здешних подруг, которая собирает вещи для многочисленных «гильдий», распространялась о малости предметов, присылаемых ей. Она говорит, что получает платья и «brassières» (род кофточки с рукавами), которые не налезли бы ни на одного ребенка любого возраста, которого она когда-либо видела. Это в некотором роде и мой собственный опыт — люди обычно дают мне очень крошечные вещи, к тому же в самых нежных тонах, а мои дети работают в полях и на «tourbières» (торфяниках).

После того как мы посетили все лавки, мы пили чай (не в отдельной комнате) за круглым столом в одном конце зала рядом с буфетом. М. Дюпуте де ла Арп, протестантский пастор, который организовал базар, объяснял, что люди так хотели бы увидеть нас. Я всегда очень нарядна в таких случаях, поэтому была одета в черное атласное платье с большим количеством бисера и светло-голубыми перьями на шляпке. У меня было как раз время вернуться домой, выпить чаю, убедиться, что мой «орган Мюстеля» прибыл и правильно установлен и настроен, чтобы звучать вместе с пианино, и поприсутствовать на небольшой репетиции с М. Гийменом (органистом церкви Ла-Трините в Париже), для которого я сегодня устраиваю обед, Мериндолем и мисс Стюарт, американкой с прекрасным голосом. «Орган Мюстеля» небольшой и выглядит как фисгармония, но у него чудесные тона, особенно когда на нем играет мастерская рука, такая как у Гиймена.

Мой обед очень заинтересовал меня — надеюсь, у гостей осталось такое же впечатление. Я назвала его своим «обедом органистов» и пыталась собрать как можно больше великих английских органистов, но пришли только двое (предупреждение было коротким) — доктор Стейнер из собора Святого Павла и доктор Бридж из Вестминстерского аббатства. У обоих великолепные инструменты, и огромное удовольствие иногда остаться после будничной службы и услышать фугу, катящуюся по этим огромным сводчатым проходам. Я пригласила только музыкальных людей и предупредила их, что это серьезно. Нас было 24 за обедом и около 100 вечером. Музыка была в бальном зале, и орган звучал очень хорошо, целая мощь звука. Гиймен, конечно, играл прекрасно и заставил его отдать все, что мог. Дуэты для органа и пианино были очаровательны. Мисс Стюарт пела очень хорошо. Я нашла доктора Бриджа очень симпатичным. Они с Флоренс Уильямс очень подружились, и он пообещал играть ей гавот, когда она захочет, если она будет танцевать. Думаю, вам бы понравился вечер — он не был банальным. Стааль был симпатичен и заинтересован и спросил меня, какое следующее оригинальное развлечение я замышляю.

Среда, 31-е.

Сегодня утром мы получили довольно тревожное письмо от Генриетты, в котором говорится, что за их домом в Париже следит полиция, так как им угрожали динамитчики из-за судьи, который живет в этом доме. Все жильцы съезжают, и она обеспокоена и хочет знать, что ей делать с Фрэнсисом (который всегда ходит к ней по четвергам и воскресеньям). Я хочу, чтобы У. написал префекту полиции с просьбой прислать дополнительного человека, но он, кажется, не придает этому значения — говорит, что никогда не бывает вреда, когда о чем-то объявляют заранее. Я не могу не чувствовать себя неловко.

Г. К. С.

Альберт-Гейт, 3 апреля 1892 г.

Сегодня довольно приятно. После завтрака мы поехали в Баттерси-парк, не очень модное место, и гуляли вдоль реки, которая всегда оживлена — лодки, баржи, пароходы, дети в побитых старых плоскодонках, которые выглядят так, будто развалятся пополам при малейшем поводе, и бездельники всех мастей, некоторые рыбачат, большинство ничего не делают и поддерживают непрерывный поток шуток и критики. Речная жизнь играет большую роль в Лондоне — Темза — это такая магистраль по всему Лондону, и прекрасная площадка для отдыха выше по течению у Мейденхеда, Кливеден и т. д. Сегодня вечером мы обедали у леди Мэри Ллойд. Она очень хорошо пела после обеда, а позже мы поехали к леди Эшбертон, у которой прекрасный дом, набитый картинами и диковинками всех видов. У нее был концерт «старинной музыки» со старинными инструментами — спинет, виола, виола д'амур и т. д. Это было интересно по-своему как сувенир, но звучало слабо и дребезжаще. В наши дни великих оркестров никто бы не стал это слушать.

Пасхальный вторник, 19 апреля 1892 г.

Я в восторге от того, что у меня Генриетта и Фрэнсис, первые каникулы мальчика с тех пор, как он в Париже, и он чрезвычайно доволен. Он каждое утро ездит верхом с отцом и весь день проводит со своими друзьями. Мы заняты организацией «игрушечной симфонии» — мадемуазель Левизон, учительница музыки Фрэнсиса, организует ее. Фрэнсис за пианино, граф Винчи, наш римский друг (который играет чрезвычайно хорошо), — первая скрипка; маленький мальчик, друг мадемуазель Левизон, — вторая, а второстепенные инструменты распределены между всеми детьми: Эдвардсом, Лоуренсом, Бийе, Дейхманом и т. д. Мы дали юному Бийе, сыну датского посланника, барабан — но несчастный мальчик ничего не мог с ним поделать, и его мать сказала, что ему нужно взять несколько уроков. Я обратилась к Понтавису (нашему военному атташе), который сказал, что уверен, что один из его друзей, офицер гвардии, устроит это для меня, и поэтому однажды утром появился джентльмен (мистер Ллойд, кажется), который сказал, что его друг, граф де Понтавис, сказал ему, что я хочу взять несколько уроков игры на барабане и что барабанщик полка к моим услугам. Я поспешно объяснила, что уроки не для меня, а для юного друга, который должен играть на этом инструменте в игрушечной симфонии. Он совсем не выглядел удивленным моим желанием научиться играть на барабане, и все же я не могу не думать, что к нему не часто обращались за уроками игры на барабане для жены посла. Он обещал прислать своего человека в датскую миссию, и мадам де Бийе сказала мне, что все домочадцы были взбудоражены, а горничные отвлечены великолепным барабанщиком, который приходил три или четыре раза и удалялся в некое подобие подвала, где он и мальчик грохотали на барабане. Если бы я когда-нибудь представляла, что это за предприятие, я бы никогда не согласилась на это представление. Основные инструменты, пианино и скрипки, были в порядке, но все маленькие — перепелки, соловьи и кукушки (о, эти кукушки!) — были чем-то ужасным. Дети отвлекались (иногда им приходилось считать 25 тактов), мамы и гувернантки тоже, а беспристрастные помощники (у которых не было участвующих детей) с абсолютной откровенностью замечали мне, что это самый ужасный шум, который они когда-либо слышали. Граф Винчи, первая скрипка, был оплотом силы и держал их всех в порядке. Это ужасно мило с его стороны — прийти и играть со всеми этими детьми.

Пятница, 22 апреля 1892 г.

Я напишу вам о представлении сразу же, так как слишком устала, чтобы делать что-то еще, и поужинала тихо дома. Сегодня утром у нас была последняя репетиция — мадемуазель Левизон дирижировала с небольшой платформы, покрытой красной тканью. Впервые я подумала, что все получится — действительно, почти все инструменты были настроены и в такт. Фрэнсис все утро давал частные репетиции Вильгельму Дейхману (труба) и ребенку, забыла какому, у которого был треугольник. Представление началось в 4 часа, и оркестр был очень эффектным. Все барышни были в белом, а мужчины в вечерних костюмах и белых бутоньерках. Было уморительно видеть, как все глаза устремлены на мадемуазель Левизон, когда она стояла на своей платформе с поднятой палочкой. Все действительно прошло чрезвычайно хорошо. Пфеффер заглянул и сказал, что никогда не слышал, чтобы симфония Ромберга исполнялась лучше. После того как музыка закончилась, Фрэнсис и Хильда Дейхман сыграли небольшую комедию «Мышь», действительно очень хорошо — мадам Тенар подготовила их обоих. Они совсем не стеснялись и выглядели забавно, сидя на стульях, стоя, боясь воображаемой мыши. Они закончили танцем, Геверс вел самый оживленный котильон. Фрэнсис танцевал с Нэнни, которая выглядела очень мило. Он очень гордился своей американской кузиной. Мадемуазель Левизон получила много комплиментов, и, думаю, она была довольна. Она, безусловно, приложила массу усилий.

Альберт-Гейт, четверг, 28 апреля.

Сегодня утром я хорошо покаталась верхом с Понтависом. У. и Фрэнсис уехали в понедельник — У. в Лан, а Фрэнсис в школу. Вчера вечером Генриетта и я ходили в итальянское посольство, где был прием по случаю помолвки племянницы Торниелли, которая выходит замуж за маркиза Паулуччи, одного из секретарей. Невеста выглядела очаровательно в розовом атласе, с очень красивой бриллиантовой тиарой, которую подарил ей дядя. Было очень много людей. Со мной были Кэмероны — Нэнни выглядела очень мило и шикарно в красном атласе с золотыми крыльями в волосах. Я сказала ей, что платье слишком взрослое и тяжелое для нее, ей следовало быть в белом тюле, без ничего в волосах, но она говорит, что все американские девушки носят атлас. Приемы Торниелли всегда роскошны; их парадная ливрея красного цвета так эффектна. Мы с Генриеттой ездили по магазинам. Я никогда не хожу по магазинам одна, но миссис Эдвардс сказала нам, что в «Маршалл и Снелгроув» есть чудесные «occasions» (распродажи) шелка. Мы действительно подобрали несколько вещей недорого. Английские магазины совсем не похожи на французские.

Х. Л. К.

Французское посольство, Лондон, 1 мая 1892 г.

Сегодня очень холодно, и, думаю, так обычно бывает 1 мая. Невозможно представить Королеву мая, увенчанную цветами, танцующую вокруг Майского дерева. Мы довольно сильно дрожим, с хорошим огнем в комнате. Правда, мы некоторое время сидели у окна, глядя на толпы людей, стекающихся в парк на свою большую демонстрацию (антикапиталистическую). Кажется, все проходит довольно спокойно — есть процессии, знамена и духовые оркестры (такие ужасы), обычное дело, и я уверена, что не будет никаких беспорядков и ничего не случится — в Англии никогда ничего не случается.

Армия спасения также проводит свою службу в парке, так близко, что мы почти слышим гимны. Когда у них служба, рядом всегда крутятся солдаты; интересно, приносит ли это какую-то пользу. Когда мы были в Дувре в прошлом году, я довольно часто ходила на их службу — у них она была почти каждый день, поздно, на пляже. Это было любопытное зрелище: такая пестрая толпа, суровые старые рыбаки, мальчишки (полуводяные крысы), женщины, дети, а иногда хорошо одетый, процветающий мелкий торговец, часто солдаты — некоторые слоняются на окраине маленького круга, некоторые сидят на лодках, некоторые благоговейны, некоторые просто любопытны, но все подпевают гимнам. Должна сказать, это меня очень заинтересовало; не проповедь и не проповедники в общем, а маленькая искренняя группа, собравшаяся на песке под аккомпанемент плеска волн, и красные мундиры солдат, создающие пятно цвета. Некоторые женщины выглядели мило даже в своих уставных шляпках-капорах.

Французское посольство, Лондон, 18 мая.

Прекрасный, ясный день. Я не участвовала в приеме (Drawing-room), но гуляла в толпе с Понтависом, что было определенно забавно. Мы видели много людей, которых знали в каретах, и разговаривали с некоторыми из них. Они выглядели очень уставшими, простояв часами в очереди. Я тоже хотела увидеть некоторые из красивых английских экипажей, так как, когда мы едем сами, мы почти никого не видим, кроме коллег. Полицейский, который знал нас, позволил нам стоять там, где мы хотели — я сказала ему остановить карету французского посла, когда она выедет. Он сделал это, и я запрыгнула внутрь, к большому изумлению толпы. Мы приятно пообедали у леди Деламер. В середине обеда погас электрический свет, и мы несколько минут сидели в полной темноте, если не считать череды спичек, которые зажигал лорд Уимборн, сидевший рядом со мной. Слуги потеряли голову и поначалу не догадались зажечь свечи, которые были на столе. Это длилось всего несколько минут. Конечно, такие случайности будут происходить постоянно, пока система не будет доведена до совершенства и повсеместно применена.

Суббота, 20 мая.

Сегодня вечером мы приятно пообедали у лорда Твидмута, а потом я поехала на очень красивый бал к Бертонам с Нэнни и Понтависом. У них Честерфилд-хаус — один из лучших лондонских домов — цветы и электрический свет повсюду, и такие великолепные картины. Там были все модные дамы Лондона, и все в своих тиарах, кроме одной, которая объяснила мне, что тиары следует носить только в посольствах или когда приглашают на встречу с королевскими особами, «что, конечно, вы понимаете, так как вы свою не надели» — так что я не стала говорить причину, которая заключалась в том, что я забыла свою, я так редко ношу что-то в волосах, а тиара тяжелая; к тому же мне нужно быть «recoiffée» (перечесанной), что я ненавижу. Мои волосы уложены утром, и я гуляю или езжу верхом весь день, а на ночь их лишь немного распускаю.

Суббота, 21 мая 1892 г.

Сегодня вечером мы обедали у Тревельянов, все консерваторы. Там были Стэнли (африканский Стэнли). Он выглядит твердым как сталь, но, полагаю, не смог бы сделать то, что сделал, если бы не был таким. Многие говорят, что он хочет стать членом парламента и уверен в своем избрании. Его жена может ему очень помочь. Мне так любопытно видеть всех женщин, занимающихся политикой с такой энергией. Они ездят по стране, агитируя за своих мужей; носят цвета партии; и иногда имеют афиши в своих окнах. Я видела одну известную политическую даму в Лондоне, у которой на окне были расклеены большие плакаты: «Голосуйте за лорда Р.». Во Франции нас бы освистали, если бы мы делали такие вещи. Мой муж очень часто был кандидатом на многие должности, но я едва видела его имя внизу циркуляра и никогда не слышала, чтобы он выступал на каком-либо публичном собрании — на самом деле, я никогда не была в стране, когда шли выборы. Это довольно любопытно, так как женщины занимают такое сильное положение во Франции — mère de famille (мать семейства), а прежде всего бабушка, — это кто-то. Умная, сильная духом бабушка — это сила в своей семье и ближайшем окружении.

Французское посольство, Лондон, среда, 1 июня 1892 г.

Сегодня вечером у нас был забавный случай. Мы уже давно были приглашены на обед к Гладстонам, чтобы встретиться с архиепископом Кентерберийским и миссис Бенсон. Миссис Гладстон написала мне вчера, прося приехать пунктуально к 7:45, так как архиепископ не любит поздних часов (он довольно болезненный человек) и просил обедать рано. Мы приложили большие усилия, чтобы успеть — и успели; как и все остальные, кроме Бенсонов. Мы ждали один час — потом пошли обедать (они послали гонца в Ламбет, и ответ пришел, что архиепископ и миссис Бенсон выехали несколько часов назад). Все беспокоились и боялись, что должен был произойти несчастный случай. В 9:30, когда обед был практически закончен (мы дошли до желе и мороженого), мистеру Гладстону принесли сообщение. Он вышел из комнаты и появился снова с Бенсонами. Объяснение было в том, что миссис Гладстон написала свое приглашение из Доллис-Хилл, места, принадлежащего лорду Абердину, в нескольких милях от Лондона. Они часто там останавливаются, поэтому архиепископ, естественно, вообразил, что должен обедать там, и они ездили по округе. Бедная старая леди была ужасно расстроена: «Архиепископ мог бы знать, что мы в Лондоне». Конечно, обед весь принесли обратно, и наш вечер был долгим. Однако нам удалось на минутку зайти в Министерство иностранных дел. Я сказала леди Солсбери, что надеюсь, это не последний раз, когда мы ужинаем с ней в Министерстве иностранных дел (все говорят, что либералы снова приходят к власти). «Подумаете ли вы, что я очень груба, если скажу, что надеюсь на это, хотя, конечно, я всегда буду рада видеть своих друзей на Арлингтон-стрит» (их частная резиденция). Думаю, она и лорд Солсбери оба устали и будут рады отдохнуть, не то чтобы они будут отдыхать социально, ибо они всегда принимают, как в Лондоне, так и в Хэтфилде. Мы вернулись домой довольно рано, хотя улицы были переполнены, Пикадилли — что-то ужасное. Это обычная лондонская ночь — кареты катятся во всех направлениях, и весь мир обедает, танцует, ужинает. У. довольно забавно отнесся к обеду и долгому ожиданию, но сказал, что если бы он был на месте Бенсона, он бы поехал прямо домой из Доллис-Хилл и выпил чашку чаю в своей библиотеке.

Четверг, 2 июля 1892 г.

Сегодня утром у нас был небольшой обед, чтобы послушать оркестр Республиканской гвардии, который приехал из Парижа на несколько дней на выставку. Они играют великолепно — мы ходили слушать их один или два раза, и уверяю вас, когда они играют «Марсельезу», это заставляет пульс биться чаще. У нас были герцог Кембриджский, принц Эдуард Саксен-Веймарский, Стаали, Ковентри и т. д. Они играли на террасе — мы задрапировали балкон красными тканями, поставили цветы и растения и около 70 стульев на террасе. Герцог много говорил. Как только обед закончился, он пошел прямо в библиотеку, которая выходит на террасу. Мы представили шеф-дирижера, и они сразу сыграли несколько тактов «Боже, храни королеву»; затем «Марсельезу», все стояли. Кто-то сказал герцогу: «Это очень красиво, но не гимн, как наш

Х. Л. К.

Уолмер-касл, 17 июля 1892 г.

Мы приехали сюда вчера и надеялись (по крайней мере я) провести прекрасный день на воде. Лорд Дафферин — большой яхтсмен и круизирует повсюду на своей собственной маленькой лодке. В данный момент льет как из ведра — я едва вижу море — время от времени наступает частичный просвет, и я получаю проблеск огромного серого пространства воды. Мы приехали к обеду вчера вечером; небольшая компания, так как спален немного — лорд и леди Уонтейдж (он такой приятный человек, один из немногих англичан, у которых есть «Почетный легион», который он получил в Крымскую войну), маркиза Киджи из Рима и разные молодые люди. Обед был роскошным — лорд Дафферин всегда очаровательный хозяин — и мы закончили вечер в большой гостиной, где я всегда чувствую себя как в каюте корабля, она так прямо на воде. Она выглядит точно так же, как во времена леди Гранвиль, и, по правде говоря, леди Д. сказала мне, что ничего не меняла. Когда я зашла в гостиную сегодня утром, я застала трех дам, разговаривающих и пытающихся убедить себя, что после обеда прояснится. Я сказала, что не возражаю против погоды и не могу весь день сидеть в доме, поэтому мы договорились экипироваться соответствующим образом и пойти на прогулку после обеда. Тем временем леди Д. показала мне дом — мы пошли посмотреть комнату Веллингтона (где он умер). Его маленькая походная кровать все еще там, и несколько интересных реликвий, кусочки мундира и одно или два письма, вставленные в рамки и повешенные на стену. Комната маленькая, в одной из башен, ничего великолепного или герцогского в ней нет. На самом деле весь дом простой и небольшой, одна хорошая гостиная, выходящая прямо на море, так что, сидя внутри, вы видите, как большие корабли проходят, по-видимому, прямо под окнами — приличная столовая, никакой библиотеки или бильярдной, и несколько спален — идеальное место для водной жизни. Ров был превращен в сад, и где-то есть теннисный корт, хотя я точно не поняла где. Мы пошли на прогулку вдоль морской стены в непромокаемых плащах и с зонтиками, и я гадала, не сдует ли нас в море, ветер иногда налетал такими сильными порывами. Кажется, ребенка и коляску на днях сдуло, и, как ни странно, ничего не пострадало, ни ребенок, ни коляска — только у няни была истерика. Мы дошли до Дила и нанесли визит леди Хершелл. Я довольно сильно возражала против того, чтобы заходить, так как мои волосы были решительно растрепаны, а я была очень мокрой, но они все хотели, и я выглядела не хуже, чем кто-либо другой. Замок прекрасен, интересен — не такой большой, как Уолмер, но всегда с тем же прекрасным расположением близко к морю. Это один из Пяти портов, и лорд Сидней владел им, пока был жив. Хершеллы пошли обратно с нами, и возвращаться было приятнее, так как дождь прекратился, а ветер немного стих. Я поднялась после чая, так как немного устала и подумала, что воспользуюсь спокойным моментом, чтобы написать вам. Я закончу сегодня вечером, так как мы поднялись наверх рано. У нас был довольно забавный вечер. Молодые люди предложили играть в «Исторические портреты» и настояли на том, чтобы мы все приняли участие. Я протестовала яростно, так как никогда в жизни ничего не рисовала. Помню класс рисования много лет назад у миссис Уорд, когда мы все копировали греческую девушку с амфорой на голове, и слезы, которые я пролила над своим исполнением. Амфора (которая могла быть чем угодно) была кривой и заваливалась, а все ее руки и ноги были разной длины. Даже учитель рисования был вынужден сказать, что у меня нет способностей к карандашу. Игра — это действительно предприятие. Каждому дают бумагу и карандаши, и у вас есть 5 минут по часам, чтобы нарисовать исторический портрет или портреты. Мой сосед, один из сыновей, делал что-то самое сложное — множество фигур — моя другая соседка, моего калибра, выглядела беспомощной, но сказала, что должна что-то сделать. Как вы думаете, что она сделала? «Дом, который построил Джек», детское произведение с 4 линиями и трубой, то, что мы все делали в детстве. Это придало мне смелости, особенно потому, что она уже играла в эту игру раньше и знала, что может быть принято, поэтому я нарисовала «Человека на Луне». Разве вы не видите его — большой, круглый О с точками вместо глаз, носа и рта. Некоторые рисунки были действительно очень умными — «Поле золотой парчи» с множеством фигур, и Рэли со своим плащом перед Елизаветой; королева Елизавета с шиньоном и короткой велосипедной юбкой. Мы очень повеселились. Мы уезжаем завтра утром, У. первым поездом, так как у него было раннее рандеву в Лондоне. Я поеду немного позже с Уонтейджами.

Лондон, пятница, 22 июля 1892 г.

Сегодня после обеда мы с У. поехали в Лион-хаус на садовую вечеринку у герцога Нортумберлендского. Это прекрасное старое место, примерно в часе езды от Лондона, с большими железными воротами, с персидским львом с хвостом, торчащим прямо вверх. Герцог не появился — его невестка, графиня Перси (которая является дочерью герцога Аргайла), принимала гостей. Она показала нам большой коридор и большую гостиную с прекрасным потолком Адама, а затем мы вышли в сад, где было множество палаток, ковров, чайных столиков — и пол-Лондона. Все говорили о выборах. Я посочувствовала Филипу Стэнхоупу, который был побежден, и сказала: «Почему вы не потратили больше денег, пока были при деле?» Он нисколько не был возмущен таким вопросом и быстро ответил: «Я бы, конечно, потратил, если бы не был так уверен, что меня назовут». Говорят, в этот раз было потрачено очень много денег.

Лондон, 27 июля.

Вчера вечером у нас был последний выход в этом году; роскошный обед у Торниелли для герцога д'Аоста. Он высокий, красивый молодой человек, определенно лихой и склонный развлекаться. Он любопытный контраст своему отцу, который мне чрезвычайно нравился, но который был холодным и молчаливым, выглядел как испанский гранд Средневековья или солдат-монах — очень поразительное лицо и фигура. Графиня Сомалья (урожденная Гвендолин Дориа) была среди гостей с двумя дочерьми. Мы немного поговорили о старых днях в Риме. Я так хорошо помню, когда она вышла замуж.

Завтра я буду собирать наши пакеты, и мы четверо, Фрэнсис и я, Мэй и Беатрис, уезжаем в Байройт и Тироль на клубном поезде в субботу. Я заказала свои горные костюмы у Николла — две юбки к одному жакету — настоящую короткую, отделанную кожей для альпинизма, и более длинную, тоже коротковатую, для путешествий, из синей саржи; коротковатую из синего льна и из альпаки. Весь персонал обедает сегодня вечером на прощание. Это мой 9-й сезон в Лондоне — интересно, увижу ли я его когда-нибудь снова. У меня предчувствие, что в следующем году мы вернемся только для того, чтобы попрощаться.

Г. К. С.

Французское посольство, 1 февраля 1893 г.

Мы приехали вчера вечером; очень хороший переход, самый короткий, который я когда-либо совершала; мы были на лодке всего один час. Леди Солсбери была на борту, возвращаясь с Ривьеры. Мы проговорили всю дорогу. Она очень сожалеет, что мы уезжаем — говорит, что королева будет очень скучать по М. Уоддингтону; что она имела к нему большое доверие, а теперь, в своем возрасте, скорее боится видеть вокруг себя чужие лица. У. очень рад вернуться во Францию — я тоже. В конце концов, десять лет — это долгий срок, чтобы быть вдали от своей страны.

Воскресенье, 5-е.

Сегодня после обеда мы с У. поехали в Уайт-Лодж попрощаться с принцессой Мэри. Когда мы подъехали совсем близко к дому, мы очень быстро проехали мимо двух джентльменов в кэбе и едва узнали принца Уэльского и принца Георга. Все говорят, что этот брак будет устроен. Принцесса Мэри и принцесса Мэй были одни и определенно более веселые. Принцесса Мэй все еще в черном, но без крепа и с небольшим количеством бисера. Принцесса Мэри была очаровательна и дружелюбна, как всегда, и казалась действительно огорченной, что мы уезжаем, а также хотела знать, кто придет на наше место; но этого я не могла ей сказать. Она обещала прийти на чай однажды днем в посольство, прежде чем мы уедем. Разные люди приходили на чай, как они всегда делают здесь в воскресенье после обеда, и кто-то сказал, что брак определенно решен и будет объявлен после 27-го числа, которое должно было быть днем свадьбы в прошлом году. Они определенно выглядели намного светлее и счастливее, чем я ожидала их увидеть.

Французское посольство, 13 февраля 1893 г.

Сегодня днем я отправилась в Палату общин, чтобы послушать, как мистер Гладстон произносит свою великую речь об Ирландии. У меня было отличное место в первом ряду дамской галереи, откуда я все видела и слышала. Палата была переполнена, стулья стояли вдоль всего прохода; принц, герцоги Йоркский и Текский были на своих местах, присутствовало множество пэров и несколько дипломатов, но, к моему удивлению, не было ни одного посла. Я знаю, что У. всегда предпочитает читать речь на следующий день, но я думала, что кто-то из других послов придет. Когда мистер Гладстон вошел, обе стороны встретили его бурными аплодисментами (это была дань уважения его возрасту и уму, а не его политике). Он начал говорить без четверти четыре и закончил в пять минут шестого (два часа двадцать минут). Он был гораздо спокойнее и менее страстен, чем я ожидала. Не было никаких неистовых призывов исправить несправедливость по отношению к Ирландии. Это было скорее «изложение мотивов», чем настоящая речь, но для человека его возраста (83 года) это было выдающееся усилие. Его голос звучал так ясно и сильно, ни разу не дрогнув; лишь к концу он стал немного слабее и тише. Полагаю, это была последняя великая политическая речь, которую он когда-либо произнесет.

Г. Л. К.

Французское посольство, 3 марта 1893 г.

Мы начали наш цикл прощальных визитов, и сегодня ездили проститься с принцем и принцессой Уэльскими в Мальборо-хаус. Я не видела принцессу со дня смерти принца Эдди. Я была в синем бархатном платье и с юбилейной медалью. У дверей нас встретили все члены свиты: Пробин, лорд Саффилд, Стэнли Кларк, леди Саффилд и мисс Ноллис. Принц Георг был в первой гостиной. Принц и принцесса с двумя дочерьми — в большом длинном зале. Не могу сказать, что принцесса изменилась или постарела. Она выглядела печальной, но это была все та же хрупкая, юная фигура. Она по-прежнему была в глубоком простом черном платье (из шерстяной ткани) без каких-либо украшений. Она была очаровательна, с той милой, простой манерой держаться, которая ей всегда присуща. У нее на глазах выступили слезы, когда она сказала, что так долго не видела меня из-за траура. Я спросила ее о первой внучке — маленькой дочери принцессы Луизы Файф. Она сказала, что это милое дитя, много болтает, везде бегает и называет ее «бабулей». У. и принц беседовали, но мы пробыли там недолго. Я не сказала принцессе ни слова о принце Эдди (меня просили этого не делать), лишь перед самым уходом я сказала, что надеюсь, что конец года принесет ей счастье и благословение. Она сжала мою руку, но ее губы дрогнули, и она не смогла ничего ответить. Она всегда была неизменно добра к нам и сказала, что мы непременно встретимся снова и что я всегда должна давать ей знать, когда буду в Англии. Теперь, со всеми этими прощаниями, я начинаю осознавать, что мы уезжаем. В конце концов, мы прожили здесь 10 лет, а это немалая часть жизни.

Альберт-Гейт, 5 марта 1893 г.

Жаль, что вас не было вчера на прощальном обеде в честь У. в Мэншн-хаус. Это была великая дань уважения уезжающему послу — все выдающиеся люди Англии собрались, чтобы попрощаться. Леди-мэр пригласила меня обедать с ней и разрешила взять с собой кого угодно, поэтому я взяла Хильду и мадам де ла Вильстре. Мы с Хильдой выехали вместе без четверти семь. Когда мы подъехали к Мэншн-хаус, там была целая толпа; множество полицейских и отъезжающие пустые кареты. Мы вошли через тот же вход, что и мужчины, затем резко повернули направо и были препровождены в гостиную леди-мэра. Я была в черном муаровом платье с широкой полосой оранжевого бархата на корсаже и во всех своих драгоценностях — тиаре, жемчуге, бриллиантовом колье и бриллиантовых звездах, приколотых к передней части платья, так как знала, что после обеда мы будем сидеть на галерее и слушать речи. Мы застали там мадам де ла Вильстре — всего было 16 дам. Леди-мэр представила их мне. Все они были бывшими леди-мэрами — «дамами, которые уже занимали это кресло», как, по-видимому, звучит этот технический термин. Она также подарила мне великолепный букет, перевязанный трехцветной лентой. Обед был очень хорош, в меню — традиционный лондонский общественный обед: черепаховый суп, лосось и т. д. На столе было очень красивое серебро: огромные массивные чаши и кубки, прекрасные цветы — все подавалось очень быстро и было по-настоящему приятно. Через пять минут после начала все разговорились. Некоторые дамы были красивы, все хорошо одеты и в огромном количестве бриллиантов. Как раз когда мы заканчивали, пришел слуга и позвал нас на галерею. Передавали кубок дружбы, и должны были начаться речи. Леди-мэр повела нас на галерею в большом банкетном зале прямо напротив почетного стола. Это было поразительное зрелище, особенно тот стол, где сидел лорд-мэр в своих регалиях и все дипломаты со звездами и широкими лентами. Все сияло огнями, и поначалу я никого не могла узнать (мы были очень высоко), но потом увидела У., стоявшего с кубком дружбы, с лордом-мэром по одну сторону и Рустемом по другую, и постепенно я разглядела многих людей. Помимо почетного стола было еще два длинных стола, и мне сказали, что гостей около 300. Все представители английской интеллигенции собрались, чтобы пожелать доброго пути уезжающему послу. Спикер и лорд Хершелл (председатели обеих палат) были там, а также люди из всех возможных кругов, от лорда Лорна до Джеймса Ноулза из «Nineteenth Century». Как только были произнесены обычные тосты, наступила пауза, а затем прозвучал главный тост вечера «за французского посла» с «полными бокалами». Когда У. поднялся, раздался рев аплодисментов, и должен признаться, у меня перехватило горло. У. говорил (на английском, как его просили) очень просто и очень хорошо, вспоминая свои ранние годы. Когда он сказал, что всегда делал все возможное для поддержания добрых и дружеских отношений с Англией и что встречал большое сочувствие со всех сторон, его бурно приветствовали; но еще больше — когда он сказал, что, возможно, больше, чем все его государственные дела, ему принесло друзей в Англии то, что он греб в университетской восьмерке в Кембридже. Раздался рев аплодисментов, и он отчетливо услышал, как люди внизу говорили: «он совершенно прав, мы всегда это помним». Он был очень взволнован, когда закончил; его голос приобрел тот серьезный тон, который я так люблю, когда он произнес «прощайте». Каждое слово было слышно. Когда он закончил, его долго приветствовали. Леди-мэр подошла, пожала мне руку и спросила, не горжусь ли я своим мужем. Некоторые речи были очаровательны — особенно речь спикера; лорд Лорн также произнес очень милую маленькую речь, а Рустем (турок), отвечавший на тост за «Дипломатический корпус», выступил очень хорошо. Я не могу вспомнить все имена и все речи, но это было самое блестящее собрание, и, как сказала мне графиня Дейм, удивительная дань уважения У. Как только речи закончились, мы все спустились в большой зал, где я принимала бесконечные комплименты и выражения сожаления, а лорд Лорн снова повторил свои слова о том, что «отъезд У. — это национальное бедствие». У всех нашлось что-то дружеское сказать — оба лорда-судьи, судья Боуэн и сэр Фрэнсис Джен, были очень сочувственны. С. тоже сказал мне, что я должна быть очень довольна — он никогда не видел такой демонстрации в Англии по отношению к иностранцу. Конечно, некоторые молодые люди зашли в посольство обсудить обед и поделиться впечатлениями. Все они были очень довольны. У. определенно был доволен и сказал, что чувствовал себя очень взволнованным, когда видел все обращенные к нему лица и знал, что каждое его слово доходит до них — также он прекрасно понимал, что его упоминание о лодочной гонке найдет гораздо больший отклик у широкой публики, чем любые выражения добрых чувств к Англии. Ему не всегда было легко с его английским именем и английским образованием. Конечно, это было очень полезно ему здесь, так как он общался с самыми разными людьми и мог понять английскую точку зрения, но во Франции всегда боялись, что он слишком англичанин. Думаю, когда он уедет, дома поймут, какую хорошую работу он проделал здесь, потому что он их понимает.

Французское посольство, Лондон, 8 марта 1893 г.

Во вторник мы с У. вместе отправились в Мэншн-хаус, чтобы нанести прощальный визит леди-мэру, которая принимала гостей официально, с музыкой, чаем и множеством людей. Лорд-мэр тоже появился, когда узнал, что мы там, и был очень доволен, когда У. сказал, как он тронут банкетом и всеобщим выражением сожаления по поводу его отъезда. Лорд-мэр сказал ему: «Посол, вы не найдете в Франции более теплых друзей, чем те, которых вы оставляете здесь, но я прекрасно понимаю, что человек не может долго жить вдали от своей страны». У нас было как раз время вернуться в посольство, переодеться и отправиться в Виндзор, где мы обедали: наше последнее пребывание в желтых комнатах. Обед был почти полностью королевским — императрица Фридрих, принц и принцесса Кристиан, принц и принцесса Генрих Баттенбергский, герцогиня Коннаутская, дель Мазо, испанский посол, я была единственной другой дамой. Серкль был недолгим — мне показалось, что королева выглядит уставшей. Она сразу села; сказала, что не будет прощаться, так как надеется увидеть меня еще раз в Букингемском дворце. Она сказала, что в ее возрасте она скорее боится прощаться, а также видеть новые лица, и ей очень жаль, что мы уезжаем. «Кто придет вам на смену?» Я сказала, что, кажется, еще ничего не решено. Я некоторое время беседовала с другими принцессами после того, как королева отпустила меня. Императрица была, как всегда, очаровательна и сказала: «Боюсь, мы не часто будем видеться, мадам Уоддингтон, вы не поедете в Берлин, а я не могу поехать в Париж, но это не моя вина. Думаю, нам придется встретиться в Италии, где я впервые имела удовольствие видеть вас». Конец вечера мы провели, как обычно, в гостиной со «свитой». Я довольно долго беседовала с принцем Генрихом, который очень красив и привлекателен. Мы покинули гостиную около одиннадцати — У. пошел, как обычно, курить, а я — в свои комнаты. Я долго сидела перед камином в красивой маленькой желтой гостиной, гадая, увижу ли я ее когда-нибудь снова, и вспоминая наш первый визит в Виндзор, когда все было для меня так ново и странно. Интересно, где мы будем в это же время в следующем году и легко ли мы привыкнем к нашей тихой жизни во Франции. У. пришел довольно поздно из курительной комнаты: он сказал, что все мужчины были так милы с ним и, казалось, действительно сожалели, что он уезжает; также им было очень любопытно узнать, не жалеет ли он сам.

Сегодня утром (в среду) было прекрасно. Я завтракала, как обычно, в своих комнатах и долго сидела в глубокой нише окна, наблюдая за всеми приходящими и уходящими. В Виндзоре всегда так много жизни, когда там королева. Около 10 часов пришел полковник Бинг, чтобы проводить нас в часовню посмотреть саркофаг принца Эдди, который огромен и имеет слишком много цвета — почти кричащий. На днях я ходила с Хильдой в студию Гилберта посмотреть памятник, который он делает, и он мне понравился. Он очень сложный и замысловатый, но спящая фигура хороша: такая спокойная и юная; длинные прямые конечности. Сразу понимаешь, что это оборвавшаяся молодая жизнь. Гилберт умен и интересен, он просил нас свободно критиковать.

Мы вернулись домой около 12, и я совершила короткую прогулку по парку перед завтраком, который был полон, как обычно, когда проезжает королева. Она приехала сегодня днем на два приема. Завтра я сделаю свой последний — на второй я не пойду.

Французское посольство, 10 марта 1893 г.

Я заканчиваю все свои последние дела. Вчера я ходила на прием (наш последний). Графиня Спенсер представляла дам и выглядела очень величественно и красиво в черном, с великолепными драгоценностями. Королева не задержалась надолго, но, мне показалось, выглядела менее уставшей, чем в тот вечер в Виндзоре. Я попрощалась со многими людьми, которых больше не увижу. В это время года многие еще в деревне и приезжают только на день или два на приемы, в театры и т. д. Мы с Тисдейлом очень тепло попрощались. Так долго мы вместе делали наш вход в Тронный зал: он держал меня за руку, и мы оба делали глубокий поклон и реверанс у дверей, что стали совсем как марионетки.

Сегодня днем у меня была прощальная аудиенция у королевы в Букингемском дворце в 4 часа. Я была, как обычно, в синем бархатном платье, которое скоро будет ходить само по себе, так как в последнее время оно было на всех церемониях; в жемчугах и кремовой бархатной шляпке с нежно-голубыми перьями. Я поехала в обычной открытой карете (не парадной). Парадная карета с напудренными париками, большими лакеями, тростями и т. д. выезжала вчера в последний раз на прием. У меня были трудности с въездом во двор, который был заполнен каретами, багажными фургонами, солдатами и т. д., так как королева уезжала сегодня днем в Виндзор. Меня посылали от одного входа к другому, несмотря на трехцветную кокарду, и наконец я остановилась у боковой двери (где стояла потрепанная маленькая виктория). Появился человек в обычной черной ливрее, и после коротких переговоров (в которые я вмешалась сама, сказав, что я жена французского посла и у меня аудиенция у королевы) он проводил меня в комнату на первом этаже. Я прождала около 15 минут (когда я приехала, было без пяти четыре), а затем появилась леди Саутгемптон, фрейлина, с многочисленными извинениями за опоздание — она не думала, что я приеду так скоро (а я немного боялась опоздать, так долго меня держали во дворе). Мы поднялись наверх в небольшую гостиную, выходящую окнами во двор, и минут через 10 появился тот же слуга в черном, сказав: «Королева готова принять жену французского посла». Леди Саутгемптон сказала, что не может пойти, так как королева хочет видеть меня наедине, поэтому я последовала за слугой по длинному коридору — он остановился у двери, постучал, голос сказал «войдите», и я оказалась в королевском присутствии. Это была маленькая, обычная комната, скорее похожая на комнату ожидания, никаких следов жилья, ничего красивого или интересного. Королева стояла, очень просто одетая в черное (ее дорожное платье, как она сказала, она собиралась немедленно выехать в Виндзор) перед письменным столом, который стоял посреди комнаты, заваленный книгами и бумагами. Она была очень любезна, заставила меня сесть на диван рядом с ней и сказала, что боится, что заставила меня ждать, но ее задержал визит мистера Гладстона — затем она на мгновение замолчала, поэтому я сделала совершенно банальное замечание: «какой удивительный человек, такой необыкновенный ум», на что она ответила: «Он очень глух». Она выразила большое сожаление по поводу нашего отъезда и надеялась, что нам жаль покидать Англию и всех наших друзей, но, в конце концов, Париж не так уж далеко, и она надеялась, что увидит меня снова. Она была уверена, что господин Уоддингтон найдет себе много занятий, когда вернется — будет ли он продолжать свою литературную работу? Я сказала, что у него, безусловно, будет много дел, так как он сенатор и член Института, но что мы оба будем скучать по посольской жизни и разнообразным интересам, которые она приносила. Она повторила, что надеется увидеть меня снова, поэтому я спросила, если я когда-нибудь вернусь в Англию, могу ли я написать одной из ее дам и спросить, можно ли меня принять. «Пожалуйста, сделайте это, и я не скажу прощайте, а до свидания». Мы около 15 минут говорили о самых разных вещах — о некоторых наших коллегах, о нашем преемнике и т. д. Она снова спросила, кто едет в Лондон, и сказала: «Моими последними двумя послами во Франции были бывшие вице-короли». Мне показалось, что она сказала это намеренно и что она хочет, чтобы Франция прислала одного из своих лучших людей в Сент-Джеймсский дворец. Я передала это замечание мужу и канцелярии. Это совершенно верно. Нынешний британский посол, лорд Дафферин, безусловно, первый дипломат у них. Он занимал все выдающиеся посты, которые может предложить Англия — посол в Санкт-Петербурге и Риме, генерал-губернатор Канады и вице-король Индии, и сыграл большую роль. Его предшественник, лорд Литтон, также был вице-королем Индии и очень выдающимся человеком, хотя и в другом роде, чем лорд Дафферин. Мне кажется, что Монтебелло был бы приемлемой кандидатурой. Он хорошо знает английский, имеет английских родственников, и я думаю, что он хотел бы получить этот пост, но я действительно не имею ни малейшего представления. Некоторые газеты пишут, что Рибо хочет это место, но я думаю, что он предпочитает внутреннюю политику и не хотел бы покидать Францию; однако я не могла сказать королеве ничего определенного. Она поцеловала меня на прощание и дала свою фотографию с подписью в красивой серебряной рамке — затем наполовину повернулась спиной, направляясь к двери на другой стороне комнаты, чтобы я могла легко выйти и не совсем задом наперед, что было бы неловко при открытии двери. Я сунула свой сверток под мышку, сама открыла дверь (вещь, которую я не часто делаю в наши дни, кроме двери в свою спальню) и снова оказалась в длинном коридоре. Моя аудиенция закончилась, и я полагаю, что больше никогда не увижу королеву. Она была неизменно добра к нам обоим с первого момента, всегда встречала нас с той же улыбкой, всегда была склонна говорить о чем угодно и понимать и сглаживать любые мелкие трудности или недопонимания. Я думаю, что она удивительная женщина и удивительная королева. За свою долгую жизнь ей, должно быть, пришлось решать много сложных вопросов и нести большую ответственность, и, безусловно, Англия не пострадала под ее правлением. Я встретила леди С. в коридоре, которая спустилась со мной и сказала, что совершенно уверена, что королева имела в виду то, что сказала, когда говорила, что хотела бы видеть меня снова, что она никогда не говорит того, чего не имеет в виду.

Вернувшись домой, я застала Хильду и еще одного-двух друзей, которые сказали мне, что английские дамы во главе с леди Солсбери и Спенсер, представляющие две партии, консервативную и либеральную, собираются сделать мне подарок (в память о моих десяти годах в Лондоне) — какое-то украшение. Я была очень довольна. Последние дни прощаний довольно меланхоличны. Я буду рада, когда они закончатся. Я забыла сказать, что в среду около 3 часов я получила сообщение от принцессы Беатрисы, что она и принц Генрих Баттенбергский придут около 5 часов и попросят чашку чая. Предупреждение было таким коротким, что у меня не было времени пригласить никого, кроме Хильды, которая случайно зашла, и некоторых секретарей. Они пришли одни и были очень дружелюбны — сказали, что не дали мне больше времени специально, так как не хотели вечеринки, а просто хотели нас видеть. Они были максимально непринужденны и приятны, она говорила гораздо больше, чем когда-либо в большом свете. Я сказала ей, что надеюсь, что она даст мне знать, если когда-нибудь приедет в Париж. Она сказала: «О, да — и мы вместе сходим на какой-нибудь веселый спектакль».

Г. Л. К.

Альберт-Гейт, вторник, 14 марта 1893 г.

Сегодня днем я ходила с мадам де ла Вильстре на французский базар в Кенсингтон-холл, чтобы встретить принцессу Марию, которая его открывала (и гораздо лучше, чем я в тот день, когда делала то же самое). Мадам де Биландт, де Билле, мадам дю Путель де ла Арп — все они были там и ждали у подножия лестницы. Принцесса Мария была непринужденна и очаровательна, и я действительно думаю, что ей не было скучно. Ей представили всех дам, она со всеми поговорила, по-видимому, знала всех их родственников, молодых и старых, сделала им комплименты по поводу оформления их киосков, сказала, что различные предметы, изготовленные и представленные Дамской художественной ассоциацией, очень художественны и полезны (хотелось бы, чтобы вы их видели — наши игольницы на распродаже диаконисс были произведениями искусства по сравнению с ними), выпила чаю, сказала, что пирог очень вкусный, и привела всех в восторг. Когда я вижу, как легко особам королевской крови завоевывать всеобщее расположение несколькими любезными словами и улыбкой, я удивляюсь чопорной, отстраненной манере, которую некоторые из них принимают. Принцесса Мэй выглядела очень хрупкой и хорошенькой, и всегда хорошо одета. Я снова была в синем бархатном платье, которое скоро с меня свалится, но в этот раз я сменила шляпку и надела черную с перьями и красной розой, и она была не очень красивой.

16 марта 1893 г.

Сегодня у нас был последний музыкальный вечер у Мари Хумлихер: 8 рук, два фортепиано, она дирижировала, а исполнителями были графиня де Биландт, мадемуазель де Сталь, Хильда и я. Мы играли Моцарта и Шумана, на самом деле очень хорошо. У мадемуазель Хумлихер большая красивая комната над ателье портнихи на Фулхэм-роуд. После музыки она всегда угощает нас чаем, который обычно приносит опрятная маленькая английская горничная в чепчике и переднике. Она была поражена сегодня днем, когда чай принесла очень элегантная молодая особа, одетая по последней моде, в сопровождении второй, тоже очень стильной — однако, поскольку с чаем все было в порядке, она ничего не сказала; я тоже, но я подождала немного после того, как другие дамы ушли, и она вела таинственный разговор на лестнице и вошла очень довольная. Оказывается, две элегантные дамы были портниха и ее помощница. Когда они увидели у своей двери все эти посольские экипажи — огромных напудренных лакеев, парики, кокарды и т. д., а также прекрасную карету Хильды (у Дейхмана всегда великолепные лошади и все идеально), их любопытство взяло верх, и они почувствовали, что должны увидеть «шикарных» людей; поэтому они допросили горничную, установили ее в своих комнатах, чтобы она обслуживала любого клиента, который мог прийти, нарядились в свои шикарные одежды и принесли чай. Разве это не забавно? К счастью, мы все были довольно элегантны. Я иногда совершала прощальные визиты, и так получилось, что мы все были на высоте. Иногда я ходила к мадемуазель Хумлихер пешком в суконном платье, так как это недалеко от посольства. Мне жаль расставаться с этими вечерами — мадемуазель Хумлихер играет прекрасно — она ученица Рубинштейна и обладает настоящей художественной натурой.

Пятница, 17 марта.

Вчера я получила записку от леди Солсбери с вопросом, удобно ли мне сегодня в 5 часов принять дам и мой подарок. Я, конечно, согласилась, спросив ее, сколько примерно человек придет. Она ответила, что, по ее мнению, от 50 до 60. Когда момент приблизился, я занервничала, потому что У. сказал, что они наверняка произнесут мне маленькую речь и мне придется ответить, и предложил обдумать это; но я отказалась и сказала, что должна довериться вдохновению момента. Я была в своем пурпурном атласном платье. Дамы прибыли очень пунктуально. Было один или два мужчины, весь персонал, включая У., и один или два моих друга, сэр Джордж Артур, Геверс и т. д. Леди Солсбери спросила, где я буду стоять, поэтому я встала посреди большой гостиной, под люстрой. Леди Солсбери была представителем, с одной стороны ее поддерживала леди Спенсер, с другой — миссис Гладстон; все остальные дамы, включая леди Лондондерри, Кадоган, Шрусбери, Харкорт и т. д., образовали вокруг меня круг. Леди Солсбери произнесла очень милую маленькую речь, начав: «Мадам Уоддингтон, посольша», и сказав, что они надеются, что я буду иногда вспоминать Англию и своих английских друзей, что я была здесь так долго, что стала казаться одной из них, и т. д., а затем вручила мне синий бархатный футляр. Я не знаю точно, что я ответила (я была очень взволнована, а У. прямо напротив меня пристально смотрел на меня), но, очевидно, только несколько слов, чтобы сказать, что десять лет, которые я провела в Лондоне, были очень счастливыми, что Франция не так уж далеко и что я надеюсь часто возвращаться — но я думаю, они поняли, что я была довольна и благодарна за подарок, и прежде всего за чувство, которое его побудило. Украшение очень красивое, круг из крупных, прекрасных белых бриллиантов с большой жемчужиной в центре и другой в качестве подвески. Его передавали по кругу, и все сочли его очень красивым. Мы пили чай в синей комнате, и я разговаривала со всеми ними и сказала то, что было совершенно правдой, что это были десять совершенно счастливых лет, которые мы провели в Лондоне, а десять лет — это немалая часть жизни. Они оставили мне книгу с именами всех «подписавшихся». У. был очень доволен, и я думаю, что это была довольно необычная демонстрация. Однажды, когда жена Фрэнсиса будет его носить, это будет историческое украшение. После того как все гости ушли, секретари остались еще на некоторое время. Думаю, они все сожалеют, что мы уезжаем, и, безусловно, жалеют об У. как о начальнике. Все они говорят, что он абсолютно справедлив.

Альберт-Гейт, понедельник, 27 марта 1893 г.

Сегодня утром мы гуляли в Роу. Было холодно и сыро, людей было немного. Вечером мы обедали в итальянском посольстве у Торниелли. Графиня в Неаполе со своей племянницей, молодой маркизой Паулуччи, у которой только что родился прекрасный мальчик. Обед был небольшой, в основном коллеги. После обеда мы сидели в красной гостиной, которая очень живописна — прекрасный старинный резной камин, огромный, и красивые старинные красные шелковые портьеры, как раз достаточно выцветшие, чтобы придать вид старины. Он привез множество вещей из своего дворца в Италии. Линкольн был там. Он знает, кто его преемник — мистер Байард. Мы своего не знаем.

Альберт-Гейт, 29 марта 1893 г.

Принцесса Мария и принцесса Мэй обещали прийти один раз на чай перед моим отъездом, и они назначили сегодня. Я пригласила очень мало людей — герцогиню Сент-Олбанс, леди Арран, Рэндольф Черчилль, Хильду и некоторых мужчин: Дейма, Торниелли, Менсдорфа, Джорджа Артура и т. д. Леди Рэндольф очень музыкальна, играет чрезвычайно хорошо и очень добра ко всем артистам. Я пригласила мадемуазель Янсен (шведку), которая пела просто прекрасно — прекрасный голос, такой звонкий. Она собирается в Америку, и я уверена, что ее ждет большой успех. Обе принцессы были максимально сердечны и милы, сказали, что будет странно больше не видеть меня повсюду. «Конечно, вы вернетесь в Лондон», — сказала принцесса Мария; «но это никогда не будет тем же самым — вы будете гостьей; сейчас вы живете своей жизнью с нами, и Лондон — ваш дом». Принцесса Мэй выглядела очень хорошенькой и такой сияющей, что я думаю, ее помолвка решена — кажется, все так думают. Я ничего ей не сказала, но когда прощалась с принцессой Марией у подножия лестницы, не могла не сказать, что слышала, что очень скоро все ее друзья смогут ее поздравить, и что, поскольку я уезжаю, мне хотелось бы думать, что ее ждут очень счастливые дни. Она сказала: «Надеюсь — я так думаю», и поцеловала меня. У дверей она обернулась и сказала: «Интересно, когда я снова буду пить чай и слушать музыку в этих комнатах. Я всегда буду с удовольствием вспоминать французское посольство». У нас был прощальный обед у нашей кузины, миссис Мостин. Лорд Хершелл сидел рядом со мной и много говорил о банкете в Мэншн-хаус. Он сказал, что английский У. был очень хорош, даже слишком классичен, если что; сказал, что очень хотел бы послушать, как он говорит по-французски и на трибуне. Он не мог представить такую спокойную речь и манеру в пылкой французской Палате. Я сказала ему, что Сенат гораздо более степенен, чем Палата (следовательно, гораздо менее забавен), и что там он часто будет слышать совершенно спокойную академическую речь.

Французское посольство, Страстная пятница, 31 марта 1893 г.

Мы ходили на дневную службу в собор Святого Павла, где гимн был прекрасен. Было очень много людей, много мужчин, следивших за службой, а также много тех, кто ходил и рассматривал гробницы и таблички.

У нас действительно нет ни минуты в эти последние дни. Я поеду немного раньше У., около 12-го числа следующего месяца. У нас было всякого рода прощание. Императрица Фридрих принимала нас на днях — всегда очаровательная и интересная, но все еще говорит о своем визите в Париж, который она не может забыть. Она сказала мне: «Я бы так хотела видеть вас в Париже, в вашем собственном доме. Господин Уоддингтон обещал мне обед со всеми вашими умными людьми». «Я была бы очень рада и польщена, Ваше Величество; возможно, немного позже он сможет доставить себе это удовольствие — но я боюсь...»

У нас был приятный визит к принцессе Луизе в Кенсингтон, которая сказала, что непременно даст нам знать, когда приедет в Париж — я думаю, она часто приезжает. Мы, конечно, ездили в Уайт-Лодж, где все выглядят такими счастливыми, что я не могу не думать, что свадьба устроена. Мы также зашли на прощальную чашку чая к Альма-Тадеме, который принимает раз в неделю в своей прекрасной студии. Он собирается прислать мне гравюру одной из своих прекрасных греческих картин. Его ателье очень живописно и полно интересных вещей. У него есть набор панелей, расписанных всеми его друзьями-художниками, которые являются жемчужинами. Он сам очень привлекателен — такой простой. Там было довольно много людей.

На прошлой неделе у нас был обед и вечеринка (музыка) у леди Уимборн. Их приемы всегда успешны. Дом (Гамильтон-хаус) — один из лучших в Лондоне. Лорд Б., большой друг У., отвел меня за мороженым к буфету и сокрушался по поводу отъезда У. «Такая жалость, что Уоддингтон вернулся во Францию после такого блестящего окончания Кембриджа. Он, безусловно, сделал бы такую же карьеру в Англии и был бы премьер-министром в Англии, это гораздо лучше, чем быть премьер-министром во Франции» — поистине британское мнение (возможно, именно это составляет их силу), но наивное.

Г. К. С.

Альберт-Гейт, Пасхальное воскресенье, 2 апреля 1893 г.

Моя последняя Пасха в Лондоне, прекрасный яркий день. Генриетта, Фрэнсис и я утром ходили в Вестминстерское аббатство. Там было полно народу, как всегда — Пасха — это такая великолепная служба — прекрасный старинный пасхальный гимн всегда один и тот же, с «Аллилуйя», эхом отдающимся в сводах и арках. Вечером у нас был небольшой обед — Жюссеран (который вернулся, чтобы повидаться со своими друзьями, которых у него здесь тысячи), Ла Вильстре, персонал и несколько молодых людей вечером. Я была в своем украшении, которое все сочли очень красивым.

Французское посольство, 9 апреля.

Сегодня утром мы с Генриеттой и Фрэнсисом ходили в Темпл-черч. Это величественное старинное место, прямо в самом сердце Лондона. У дверей нас встретил один из «бенчеров», который дал нам очень хорошие места и после службы провел нас по всей церкви и различным залам. Фрэнсис никогда там не был и был в диком восторге, особенно от гробниц старых крестоносцев с их скрещенными ногами. Мы обедали с целой компанией бенчеров и их жен в «парламентской» комнате, очаровательной комнате с видом на реку и сад, полный роз, солнечные лучи лились во все окна. Они рассказали нам, что Война роз, белой и красной, была спланирована в этих садах, и спросили, помним ли мы старые строки:

«Если эта красная роза оскорбляет твой взор,

Носи ее на груди;

Она покраснеет, увидев, что она менее бела,

И станет ланкастерской там».

Вчера у нас был великолепный «прощальный обед» в турецком посольстве, в основном коллеги. Линкольн был там — он тоже уезжает, его жена уехала вчера. Они повысили статус дипломатической миссии Соединенных Штатов здесь до посольства, и я надеюсь, что они повысят и жалование. Никого здесь не приглашают чаще и никто не занимает лучшего положения, чем посланник Соединенных Штатов. Я всегда помню замечание одного из наших коллег, барона Сольвинса, который долго был в Лондоне и хорошо его знал. Мы однажды говорили о Дипломатическом корпусе, малых державах, посольствах и т. д. и обсуждали, кто самый важный посол в Лондоне. Сольвинс сказал: «В этом нет сомнений, американский посланник — первый посол в Лондоне».

Французское посольство, 12 апреля 1893 г.

Мое последнее письмо из Альберт-Гейт, дорогая. Вчера все наши мелкие вещи, серебро, домашнее белье и т. д. уехали. Упаковка, казалось, была сделана хорошо. Мы положили все, что должно было ехать, в бальном зале (маленькие дрезденские фигурки, стаканы, серебряные украшения), ничего не упаковывали, все разложили на столах. Пришел человек и составил опись, упаковывает все в большой фургон, который подъезжает к двери и прибывает к нашей двери на улице Дюмон-д'Юрвиль, где точно так же все вынимается и распаковывается. Он говорит, что ничего не разобьется. Это, безусловно, очень простой способ переезда, и мне не терпится увидеть, как они прибудут. У Флорианов мебель перевозили так же, и, кажется, один стол был немного разболтан. Мы уезжаем завтра; мы — это Генриетта и я. У. остается еще на некоторое время. Я забираю всех французских слуг, обоих кучеров, мою викторию и лошадей, так как должна обустроиться на весну в парижском доме. У. посылает с нами одного из секретарей, господина Леконта, и все коллеги придут на вокзал, чтобы попрощаться. Комнаты выглядят меланхолично сегодня вечером, так много вещей уехало; пианино, конечно, и все книги и маленькие столики, ширмы и т. д. — вся крупная мебель принадлежит посольству. Мы долго сидели и разговаривали, только мы трое: У., Генриетта и я, после обеда. У. только что был назначен одним из директоров Суэцкого канала. Думаю, он найдет себе много занятий, когда вернется.

Париж, 31, улица Дюмон-д'Юрвиль, 16 апреля 1893 г.

Вот я и здесь, дорогая, снова в своем маленьком салоне, пишу за своим столом в углу у окна и немного отвлекаюсь на множество проезжающих карет. На улице гораздо больше движения, чем когда мы уезжали десять лет назад, а я привыкла к такой тихой спальне и салону. Все наши жилые комнаты (кроме столовой) в Альберт-Гейт выходили в парк, поэтому мы никогда не слышали грохота и шума карет по мостовой, а так как в парке не разрешены ни кэбы, ни грузовики, проезжающие никогда нас не беспокоили. Мы очень комфортно доехали в четверг. Все наши коллеги были на вокзале, чтобы проводить нас, и я думаю, им жаль прощаться. Мы обнаружили наш вагон-салон, наполненный цветами. Сэр Джордж Артур и С. поехали с нами. Было очень холодно и очень сильное волнение. Все мужчины сразу исчезли, но мы с Генриеттой остались на палубе и были вполне счастливы, хорошо укутанные пледами, с брезентом, натянутым перед нами, чтобы не промокнуть. Леконт устроил наш обед в отдельной комнате буфета в Кале (где мы с У. всегда завтракали, когда приезжали), и было приятно видеть яркий огонь. Мне стыдно признаться, что дамы нашей компании съели очень хороший завтрак. Мужчины выглядели довольно бледными и, безусловно, не были хорошими «едоками» во время той трапезы. В Дувре мы встретили лорда Уильяма Сеймура в форме, с его адъютантом, женой и дочерью, ожидавшими нас. Он проводил меня на лодку и в каюту, где было еще больше цветов, и оставался до последнего момента, давая капитану всяческие инструкции для моего комфорта, и особенно следить за тем, чтобы в моей каюте было тепло, с большим количеством пледов и т. д. Я даже не подходила к ней. Думаю, Аделаида и Бонни очень комфортно там устроились. Фрэнсис встретил нас на Северном вокзале, очень довольный, что мы вернулись. Мы поехали обедать к Генриетте. Я была рада вернуться домой сразу после обеда и лечь спать. Ну что ж, дорогая, одна глава моей жизни закрыта — интересно, что готовит нам будущее. Мне будет неуютно несколько дней, пока не приедет мой фургон. Он уехал в тот же день, что и мы, и человек сказал, что на доставку вещей уйдет неделя, но я не жду их раньше десяти дней. Я нашла здесь множество визитных карточек и записок, и Луиза и Генриетта, конечно, будут приглашать меня на обед или что угодно, пока я не смогу полностью обустроиться. Юбер приехал только сегодня. Море было таким бурным, что он не решился переправляться в четверг; он прождал день в Фолкстоне и еще один в Булони, чтобы дать отдохнуть лошадям, которые были измучены. У. пишет, что посольство кажется совершенно пустым. Тем не менее он обедает вне дома каждый вечер (в клубе, когда его не приглашают) и приедет, как только сможет. Дом кажется таким маленьким после больших комнат в Альберт-Гейт, а конюшня и маленький двор — крошечными. Было так привычно слышать, как карета въезжает под свод, а также уличные крики. Полагаю, через несколько дней я вернусь к своей обычной парижской жизни, и Лондон покажется сном — как Москва.

Г. К. С.

Байройт, суббота, 31 июля 1897 г. [12]

Мы прибыли в четверг вечером из Нюрнберга под проливным дождем, который продолжался весь день в пятницу, и это было отвратительно — улицы переполнены, чей-то зонтик постоянно тычет в тебя и цепляется за вуаль (действительно, дважды за мою), везде грязь, кареты редки и дороги. Наши комнаты удобны, Мэри де Бунсен достала их для нас, довольно просторный салон (с пианино), три спальни и две комнаты для горничных. Мы завтракаем и ужинаем дома, но обедаем вне дома. Наш опыт в «Зонне» был не очень приятным — длинная, жаркая столовая, множество голодных людей и почти полное отсутствие слуг. Я была довольно заинтересована своим соседом, высоким, худым американцем, человеком с Запада, из Айовы, кажется, школьным учителем. Он сказал мне, что годами копил деньги, чтобы «перебраться через океан» (как он сказал) и услышать «Парсифаля». Он самостоятельно выучил немецкий по вечерам, когда заканчивались занятия. Человек был в таком трепете от радостного предвкушения, что было приятно на него смотреть. Я сказала ему, что уверена, что он не будет разочарован, так как Ван Дейк должен был петь «Парсифаля». За столом было довольно много священников, и можно было услышать немного французского, но говорили в основном на немецком и английском. Мы легко добрались до театра, так как кареты постоянно ездили туда и обратно. Опера «Парсифаль» была прекрасно исполнена — Ван Дейк как всегда хорош. Мне всегда кажется, что он так чудесно стоит в той сцене, где он стоит спиной к публике и поглощен всем, что видит. Он сказал мне, что это одна из его самых сложных партий. У нас были большие трудности с тем, чтобы выпить кофе в антрактах, и еще большие — с тем, чтобы найти нашу карету в конце. Толпа, давка и грязь были просто ужасны.

Пятница, 6 августа.

Мы уезжаем сегодня днем, проведя очаровательную неделю. Понедельник, вторник, среда, четверг — все «Кольцо» было прекрасно исполнено. Вся музыка проносится в моей голове, от прекрасного хора волн плавающих дочерей Рейна до великолепного финала «Гибели богов» со всеми проработанными мотивами. Они великолепно сыграли похоронный марш Зигфрида. Странная жизнь здесь. Утром все гуляют по городу — улицы узкие, и забавно, когда друзья, которые там остановились, окликают тебя из окон над маленькими лавками — бакалейными, булочными, часовыми. Около 3 часов в воздухе чувствуется какое-то беспокойное возбуждение, и видишь длинную процессию, поднимающуюся на холм к Оперному театру, все поглощены одной идеей. Там множество людей, которых мы знаем. Я не ходила к мадам Вагнер в этот раз, так как Генриетта и Полин ее не знают. Ее вечера, в свободный день, очень интересны. У нее дома можно увидеть всех выдающихся людей любого рода, всех артистов, критиков и т. д. Конечно, никто не решается критиковать музыку — только исполнение.

Мейнинген, Бибрих, воскресенье, 15 августа 1897 г.

Я здесь уже два или три дня и рада провести несколько спокойных часов в саду после усталости и волнения Байройта. Четыре оперы Вагнера подряд — это нагрузка на мозг (не то чтобы я не сделала бы это снова прямо на этой неделе, если бы могла, но нужен отдых между ними). Толпа в Байройте в день нашего отъезда была чем-то удивительным, так как, конечно, все уезжают после своей серии — в городе нечего делать или смотреть. В Нюрнберге тоже давка, чтобы что-то съесть, была забавной, так как было два потока: все мы уезжали из Байройта, и столько же прибывало, чтобы занять наши места. На вокзале в Нюрнберге всегда толпа, хотя они увеличили количество маленьких буфетов за пределами обычных залов ожидания с кофе, пивом, сосисками и т. д. Мы опаздывали на всем пути, и снова была такая толпа на большом вокзале во Франкфурте, что я не могла вовремя получить свои сундуки, чтобы успеть на первый поезд до Мосбаха — однако я наконец прибыла и была рада видеть широкое, добродушное лицо Генриха, и мы сразу поехали в дом, где Мэри ждала меня с ужином. Мы немного поговорили, но даже это затянуло нас до 2 часов ночи, так как было уже за полночь, когда я приехала.

Мы видели разных людей и совершали поездки в Висбаден. На днях мы написали фрейлине императрицы Фридрих (графине Перпонше, которую Мэри очень хорошо знает), чтобы сказать, что я здесь, недалеко от Кронберга, и была бы очень рада, если бы императрица приняла меня. Только что пришел ответ с приглашением на обед в Кронберг в среду. Я рада поехать — во-первых, чтобы увидеть императрицу, а во-вторых, чтобы увидеть дом, который наполнен прекрасными вещами. Императрица много путешествовала и много была в Италии, и купила всякие сокровища.

Вторник, 17 августа 1897 г.

Вчера вечером мы ходили в оперу в Висбадене. Давали «Гензель и Гретель», прекрасно исполнено — оркестр очень хороший, а сцена с ангелами, спускающимися по своего рода лестнице и кружащими вокруг спящих детей, просто изысканна. Это был забавный контраст с лондонской и парижской оперой. Мы с Мэри отправились около 5.30 в обычной летней одежде — фуляре и вуали. Мы зашли к великому кондитеру в Висбадене за чаем и пирожными, а без четверти семь пошли в оперу. Там мы сняли шляпы и жакеты, повесили их на маленький крючок, без проблем нашли свои места и провели очень приятный вечер. Антракты намного короче, чем во Франции, так что мы вышли без десяти десять. Поездка домой была прекрасной в яркую звездную летнюю ночь; около трех четвертей часа. Это был такой легкий, независимый способ передвижения, без сложностей с мужчиной, который должен нас сопровождать, слугой, чтобы взять наши плащи и т. д. Я часто думаю, что хотела бы немного пожить в Германии, мне так много нравится в этой стране, и жизнь кажется такой легкой, хотя я полагаю, немецкие женщины так не сказали бы. Они все казались обремененными заботами и, по-видимому, все с очень маленькими доходами. Интересно, читали ли вы «Потонувший колокол» Гауптмана; я очарована им. Поначалу было немного трудно читать из-за своего рода патуа, но это замечательная книга, такая странная и полная чувств. Я закончу свое письмо после нашего дня в Кронберге.

Четверг, 19 августа 1897 г.

День прошел чудесно; я так рада, что мы поехали. Мы выехали вскоре после десяти в сторону Франкфурта, где нам пришлось ждать 20 минут. Я была в своем черном вуалевом платье и маленькой черной шляпке-ток с отделкой из эгретки, украшенной белым пером, и в белых перчатках, чтобы не выглядеть слишком траурно. Путь от Франкфурта до Кронберга короткий, около часа. Нас ждали два экипажа (довольно изящные виктории цвета натурального дерева с обивкой того же цвета — выглядели они очень шикарно и по-деревенски) и высокие лакеи в напудренных париках в черно-серебряной императорской ливрее. Во втором экипаже было два или три человека, которых я сначала не узнала, но поняла, кто это, когда мы приехали. Вэл Принсеп, художник, со своей женой, очень красивой женщиной, и немецкая дама, тоже, кажется, художница. Замок находится недалеко от станции, а сам город Кронберг довольно живописен. Дом большой — архитектура ничем не примечательна, но стоит он удачно, в парке приличных размеров. Нас приняли в прекрасном холле с картинами, резьбой и множеством старинной мебели. Нас встречали графиня Перпонше и барон Рейшах. Графа Зекендорфа не было, о чем я пожалела, так как очень его люблю и была бы рада снова его увидеть. Графиня Перпонше проводила нас в небольшую комнату на первом этаже, где мы оставили зонтики, накидки и прочее, а затем мы прошли через одну или две роскошные комнаты в большой салон, где уже собралось общество. Леди Лэйард с племянницей гостили в доме, а также принц Альберт Сольмс (наш старый друг) с женой. Он очень болен, бедняга, и едва передвигается. Прибыли английские друзья из Гомбурга — леди Корк, лорд Элги Леннокс. Около половины второго пришла Императрица — все с той же очаровательной манерой держаться и все с теми же печальными глазами. Мне показалось, что она стала худее и, возможно, бледнее, но не выглядела больной. Мы сразу прошли к завтраку — сначала Императрица, одна, а мы все следом. Барон Рейшах сидел напротив нее, между мной и леди Корк. Разговор был непринужденным, Императрица много говорила. Вэл Принсеп тоже внес свою лепту, а леди Корк всегда остроумна и оригинальна. После завтрака мы вернулись в большую гостиную и рассматривали некоторые из прекрасных вещей. Последний портрет Императрицы работы Ангели только что прибыл, и его (временно) поставили в углу, где свет был не очень хорош. Это прекрасная картина — Императрица вся в черном, с великолепным жемчужным ожерельем, сидит на своего рода резном троне или стуле с высокой спинкой; все тени темные, единственное цветовое пятно — желтая лента ордена Черного орла. Это поразительный портрет, очень похожий на нее, но такой невыразимо печальный. Она по очереди подзывала каждую из нас посидеть рядом с ней. Она очень тепло отзывалась о У. и спросила, не скучаю ли я по своей лондонской жизни и не трудно ли мне было привыкать к Франции после десяти лет жизни в Лондоне, «великом центре мира». Удивительно, насколько это чувство свойственно англичанам (и «в глубине души», несмотря на все годы, прожитые в Германии, Императрица в душе остается абсолютно английской). Они считают, что жизнь в Англии — в Лондоне — портит человека для всего остального. Я сказала ей, что не думаю, будто меня стоит жалеть из-за жизни в Париже — в конце концов, мой сын француз, и все его интересы связаны с Францией. Она спросила о Фрэнсисе, сколько ему лет, и не могла поверить, что я собираюсь вернуться, чтобы отпраздновать его 21-летие, и посчитала, что для него большое счастье, что он получил начальное образование в Англии.

Императрица Фридрих в ордене Черного орла. Последний портрет Императрицы работы художника Ангели

Мы немного поговорили о французской литературе — думаю, она читает все, — и она спросила о Байройте, много ли там было французов. Я рассказала ей, что там был, среди прочих, директор Гранд-Опера, который хочет поставить «Мейстерзингеров» во Франции, но мадам Вагнер не очень расположена к этому — она считает, что хоры слишком сложны для перевода или исполнения с должным духом на любом другом языке. Императрица сказала: «Она совершенно права; это одна из самых сложных опер Вагнера, по сути немецкая по сюжету и структуре. Она едва ли поддается переводу на английский, а на французский — и вовсе невозможно; к тому же музыка, на мой взгляд, совсем не подходит французскому характеру. Мифическая легенда цикла, думаю, была бы ближе французам, чем обычная немецкая жизнь». Полагаю, она права. Когда она отпустила меня, я еще некоторое время беседовала с принцем Сольмсом, Рейшахом и другими. Затем пришло время уезжать, так как нам нужно было успеть на поезд в 16:30 до Франкфурта. Я стояла у окна, откуда открывается прекрасный вид на равнину и леса, когда подошла Императрица, чтобы попрощаться. Она предположила, что я возвращаюсь во Францию, где меня ждет сын. «Вам очень повезло, что он все еще с вами; это придает такой интерес вашей жизни». Она поцеловала меня, а затем грустно сказала: «Моя задача выполнена — я совсем одна». Я смотрела, как она выходит из комнаты, пересекает холл и поднимается по большой лестнице, волоча за собой длинное черное платье, одна — как она и сказала. Должно быть, это ужасное одиночество для нее — жить там, в своем прекрасном доме, наполненном всевозможными сокровищами искусства, и с друзьями, которые все лето живут поблизости в Гомбурге, Висбадене и т. д. и только рады приехать к ней, — но ее настоящая жизнь окончена, и она так же далека от Германии и пульса нации, как если бы была затворницей в монастыре.

Супруги Принсеп уехали вместе с нами, и мы проделали часть пути вместе, пока они не свернули в сторону Гомбурга. У него сложилось точно такое же мнение об Императрице; он говорит: «elle se ronge» (она изводит себя), что у нее всегда были такие стремления и она хотела так много сделать для интеллектуальной жизни Германии. Мэри и я благополучно добрались до Франкфурта и к обеду были дома. Мы были рады побродить по саду после обеда, когда стало восхитительно прохладно, а воздух был почти тяжелым от аромата роз, которых у нее в изобилии. Мы видели Рейн и огни Майнца вдалеке. Полагаю, это место я тоже больше никогда не увижу, так как, кажется, Мэри твердо решила продать Мейнинген. Думаю, она поселится в Ирландии, если сможет получить старое поместье Тауншендов, где она провела одно лето. Оно идеально, близко к морю, с великолепным парком, поднимающимся за замком, но для нее это будет большой переменой.

Г. Л. К.

Южный павильон, Уэст-Каус, 9 августа 1900 г.

Мы привыкаем, дорогая, к ветру, дождю и общему ощущению сырости. Не думаю, что я была по-настоящему сухой с тех пор, как мы покинули Париж. Я живу в своем шерстяном платье и непромокаемом плаще. Мне было бы вполне комфортно, если бы я могла переодеться в другое, но Бесси Талейран щеголяет в нем. Когда мы приехали, все были в трауре по герцогу Эдинбургскому; в первые дни это не так бросалось в глаза, но с тех пор, как прибыл «Осборн» с принцем и принцессой на борту, не видишь ничего, кроме черного, и Бесси была очень расстроена, имея при себе только синее. Паровые катера и лодки весь день снуют между яхтами и берегом. Все, мужчины и женщины, носят эти примечательные желтые макинтоши; их невозможно различить, и лодки выглядят так, будто они нагружены огромными желтыми «тюками». Две американские яхты, «Нахма» миссис Голет и «Итвана» мистера Армора, великолепны, это огромные пароходы, которые содержатся в прекрасном состоянии. Вчера после обеда Бесси и я, несмотря на ветер и дождь, отправились в Каус, чтобы записаться у Королевы. Боюсь, я ее не увижу, что станет для меня большим разочарованием; но здешние дамы говорят мне, что она очень опечалена смертью герцога Эдинбургского, да и принц только что вернулся с его похорон. Поездка через Каус не очень интересна, через грязные, дурно пахнущие улочки; но как только переправишься через паром (который пересекают на лодке, достаточно большой, чтобы вместить карету Королевы с четверкой лошадей), становится довольно красиво: длинный холм с прекрасными деревьями и несколькими домами. Замок мы не видели, так как нас, конечно, остановили у ворот, которые были открыты, а внутри стоял полицейский. Парк выглядел прекрасно, трава и клумбы ухожены. Мы записались, и я оставила карточку для герцогини Роксбург, которая находится при дворе. Мы пошли на чай в сад клуба, и там я увидела герцогиню Роксбург, которая сказала мне, что Королева непременно примет меня. Мы пообедали дома, довольно изысканно, но мы предпочитаем это выходам в свет. Там есть милая маленькая столовая, и прислуживает Джозеф. Как он ладит внизу с тремя старыми девами, которые управляют заведением, я не знаю. Он не говорит и не понимает ни слова по-английски и никогда раньше не был за пределами Франции. Он был почти в отчаянии от нашего примечательного железнодорожного путешествия через всю страну из Истборна в Каус, где мы пересаживались около 10 раз (весь багаж, естественно, каждый раз перегружали), пропустили все пересадки и прибыли в Каус в 10:30 вечера, выехав из Истборна в 2. Он очень впечатлен нечистоплотностью дома и сказал мне только что: «Si Madame voyait les torchons sales dont on se sert pour essuyer les assiettes propres, Madame ne mangerait jamais à la maison» (Если бы мадам видела грязные тряпки, которыми они вытирают чистые тарелки, мадам никогда бы не ела дома).

Ист-Каус, воскресенье, 12 августа 1900 г.

Сегодня утром я получила две записки: одну от мисс Ноллис о том, что принцесса примет меня, и другую от мадам д'Аркос о том, что императрица Евгения хотела бы, чтобы мы пришли к ней на чай на «Чертополох» в 5 часов. Я колебалась, стоит ли записываться у Императрицы. Я никогда ее не видела, а У. всегда был в такой яростной оппозиции к Империи, что я никогда не видела никого из императорской семьи; но мадам д'Аркос сказала, что Бесси и я — единственные француженки в Каусе; мы были везде — на «Осборне», у Королевы и т. д., и было бы грубо не сделать того же для Императрицы — в глубине души я была даже рада, что представилась такая возможность, так как никогда ее не видела. После церкви мы пошли в сад клуба, так как я хотела найти друга, который одолжил бы мне паровой катер, чтобы доплыть до «Осборна». Лорд Ллангатток предложил свой и сказал, что отвезет нас на чай на «Чертополох», так как они собирались на борт попрощаться с Императрицей (они уезжают сегодня вечером). Я была в своем черно-белом платье из фуляра и большой черной шляпе с перьями (никаких матросских шляп), в которой можно было ехать, так как день был прекрасный, а море спокойное. Принцессы не было, когда я приехала; она ушла на службу на «Виктории и Альберте». Появилась мисс Ноллис, и мы некоторое время просидели, разговаривая на палубе. Я опиралась на перила, когда прибыл королевский катер, и была поражена, спустя столько лет (7), видом принцессы. Все та же стройная, юная фигура и легкая походка. Герцог Йоркский вышел вперед первым и немного поговорил. Он был в адмиральской форме и выглядел очень хорошо. Затем пришла принцесса, совершенно не изменившаяся. Она была просто одета, в трауре, и выглядела точно так же, как в последний раз, когда я ее видела, когда она тоже была в трауре (по принцу Эдди). Она поцеловала меня, казалось, была рада меня видеть, и мы сидели на двух соломенных стульях под тентом на палубе, разговаривая о всякой всячине. Она сказала, что смерть герцога Эдинбургского — большое горе для них. Они очень его любили, и это было внезапно; и очень печально говорила об Императрице Фридрих, которая, кажется, умирает от рака. Похоже, она прекрасно знает, что с ней и что ее ждет, так как сама ухаживала за мужем во время его долгой болезни. Разве это не ужасно? Она говорила о Фрэнсисе, вспоминая его первый день в Мальборо-хаусе, когда он был совсем маленьким и горько плакал, когда появились негритянские менестрели. Я сказала ей, что он готовится к дипломатической службе, и она ответила, что будет очень рада видеть его, когда он приедет в Лондон в качестве атташе.

Вход в клуб и сады, Каус, остров Уайт. С фотографии Бродерика.

Принц подошел и немного поговорил, вспомнив нашу последнюю встречу прошлым летом на набережной в Нюрнберге, когда мы оба ехали из Мариенбада и торопливо допивали чашку очень горячего кофе. Мне показалось, что он выглядел серьезным и озабоченным. Он немного поговорил о Каусе. Сказал, что не помнит такой плохой недели — ужасная погода и мало яхт. Он очень хвалил две большие американские яхты, «Итвану» и «Нахму»; сказал, что никогда не видел «Нахму», о чем сожалеет, но он не знаком с миссис Голет — знакома ли я? «О да, очень хорошо, с тех пор как она была ребенком, а ее мать и отец еще раньше». Я была уверена, что она будет очень рада принять их. Принц сказал, что они в таком глубоком трауре, что не были ни на одной яхте, и он надеется, что не будет никаких вечеринок. Я сказала, что миссис Голет сама в глубоком трауре. После некоторого совещания с принцессой они сказали, что хотели бы приехать на борт завтра утром в 12 часов (они уезжают рано утром во вторник), и я пообещала поговорить с миссис Голет.

Он был заинтригован, когда я сказала, что мне так нравятся «японцы», поскольку он их в некотором роде изобрел. Они приходили петь ему одно лето, когда он был болен в Каусе и все время проводил на своей яхте. Там четыре человека, три женщины и мужчина (француз), все в масках, женщины в красивых японских платьях, а мужчина в обычной одежде. Одна женщина аккомпанирует на пианино по памяти, и очень хорошо; двое других и мужчина поют и танцуют — танцуют очень посредственно, своего рода «проходка», но поют очень хорошо; все на английском, кроме одной или двух маленьких французских песенок, которые мужчина поет один. Одна из их любимых песенок, «Мэри-горничная», всегда вызывает бурю восторга. Это как раз то, что позабавило бы нас в молодости, когда мы играли и пели по памяти и придумывали движения. Женщины очень грациозны — не знаю, красивы ли они, так как лиц никогда не видно, — а мужчина необыкновенный, очень забавный и никогда не вульгарный.

Думаю, я пробыла на яхте долго, и никто не мог быть более любезным и сочувствующим, чем принцесса. Она сказала мне, что Королева непременно примет меня. У меня едва хватило времени вернуться туда, где Бесси и Боргезе очень голодные ждали обеда, и снова отправиться в путь в 4 часа; на этот раз с Бесси и Ллангаттоками на «Чертополох». Нас приняли мадам д'Аркос, мадемуазель Даровилье и господин Рамбо. Они сказали нам, что у Императрицы простуда и она очень охрипла; врач запретил ей выходить на палубу, а также разговаривать, но она примет нас в каюте. Мы спустились почти сразу, в сопровождении мадам д'Аркос, которая сказала, что мы не должны задерживаться, так как Императрице нельзя разговаривать. Она стояла в своей каюте, все еще статная, величественная фигура с прекрасным лбом и глазами, с очаровательными манерами, более оживленная, чем я себе представляла. Она была очень хорошо одета в черное. Она усадила нас и сама много говорила, все о Париже, Бассано (очень тепло отзываясь о герцоге), д'Альбуфера и других общих друзьях. Она знала, что Фрэнсис собирается работать на дипломатической службе, и сказала, что не может пожелать ему ничего лучшего, чем идти по стопам отца. Мы боялись, что утомляем ее, так как она говорила все время. Дважды появлялась «дама чести», но она отмахивалась от нее. Когда она наконец отпустила нас, она сказала: «Je ne dirai pas adieu, mais au revoir» (Я не скажу прощайте, а до свидания) — очень сожалела, что не может выйти на палубу и выпить с нами чаю, но что мы обязательно должны остаться. Мы приятно провели полчаса, беседуя с остальными, а затем пришло сообщение от нее с просьбой воспользоваться ее катером и покататься по гавани. Я с радостью приняла предложение, так как хотела связаться с «Нахмой» и не совсем знала, как это сделать. Французские дамы тоже хотели увидеть американскую яхту, и мы отправились на катере Императрицы. Было забавно после стольких лет внезапно оказаться среди Императрицы и ее свиты и носиться на ее катере. Миссис Голет не было на борту, но стюард показал гостям всю яхту, и я нашла миссис Уоррен и сказала ей, что принц и принцесса хотели бы приехать на борт завтра — она ответила, что уверена, ее дочь будет очень рада их видеть. Вернувшись домой, я нашла записку от герцогини Роксбург, в которой говорилось, что Королева примет меня завтра в 16:30 в Осборне, так что мой день будет полон, так как я сказала миссис Голет, что приду на «Нахму», чтобы представить ее принцу и принцессе.

Г. Л. К.

Восточный павильон, Каус, остров Уайт, понедельник, 13 августа 1900 г.

Что ж, дорогая, я только что вернулась из Осборна. Салон в моем полном распоряжении, Бесси и Боргезе ушли, и я напишу тебе все о своей аудиенции, пока воспоминания свежи, но я должна начать с самого начала и рассказать о королевском визите на «Нахму», который прошел очень хорошо. Незадолго до двенадцати мистер Уоррен, брат миссис Голет, заехал за нами, и мы сразу отправились на яхту. Королевская чета прибыла очень пунктуально: принц и принцесса, герцог и герцогиня Йоркские, принцесса Виктория и различные джентльмены. Все они были в восторге от яхты, особенно герцог Йоркский, который осмотрел все. Он позвал офицера с «Осборна», чтобы показать какое-то устройство сигналов, которое, кажется, удивительно, и сказал, что у них на королевской яхте нет ничего столь совершенного. Миссис Голет вела себя очень хорошо и просто, встречая принцев у трапа, с сыном и дочерью по обе стороны от себя, милая, грациозная фигура в простом черном платье. Я осталась на борту обедать после того, как принцы уехали, и они отправили меня на берег в 14:30, так как у меня было как раз время одеться и поехать в Осборн.

Я снова отправилась в путь незадолго до 4 часов, надев черное тафтовое платье, отделанное кружевом, тюлевый чепец и белую эгретку (вполне городской костюм — я не могла пойти к Королеве в шерстяной юбке и большой шляпе). Я взяла с собой Джозефа в простой черной ливрее. Мы прибыли вовремя, так как на этот раз на пароме не было задержек, и большие ворота были открыты, а человек сделал нам знак въезжать. У ворот и в парке стояли два или три полицейских. Парк красивый — не очень большой, но удивительно зеленый, а когда мы подъехали к дому, там было множество цветов — сплошное буйство красок. Дом некрасивый — скорее внушительный, большой серый каменный дом с двумя крыльями и клумбами вплотную к окнам. Три или четыре лакея в простой черной ливрее ждали в холле, и они сразу проводили меня наверх в дамскую гостиную — приятная комната сбоку дома, не выходящая на море. Герцогиня Роксбург ждала меня, и мы проговорили минут пятнадцать. Затем пришел шотландский слуга и сказал: «Ее Величество готова принять леди Уоддингтон». Герцогиня и я спустились вниз, прошли через несколько галерей и остановились у двери, где не было слуги. Герцогиня постучала, голос Королевы произнес: «Войдите», и я оказалась в прекрасном большом салоне, все окна которого выходили на море. Королева, одетая, как обычно, в черное, сидела в центре комнаты лицом к двери. У меня едва хватило времени сделать один реверанс — она протянула руку и заставила меня сесть рядом с собой. Она заговорила со мной сначала по-французски (точно так же, как всегда делала, когда я была в посольстве — чтобы подчеркнуть, полагаю, что я была женой французского посла): «Je suis très heureuse de vous revoir» (Я очень рада видеть вас снова) — «Думаю, мы можем говорить по-английски — как много всего произошло с тех пор, как мы виделись»; и затем мы говорили о всякой всячине. Мне показалось, что она выглядит очень хорошо — конечно, я не могла сказать, потеряла ли она зрение, так как она знала, что я приду, и я сидела близко к ней. Ее глаза были голубыми и ясными, а память и манера беседовать — прежними. Она поблагодарила меня за письмо; сказала, что смерть герцога Эдинбургского — большой удар для нее. Это было так внезапно, она не думала, что он болен. Она потеряла троих детей, очень дорогих ей, и в ее возрасте тяжело видеть, как дети уходят раньше тебя. Она сразу (так сдержанно) заговорила о карикатурах и различных мелких инцидентах, которые произошли во Франции. Я сказала, что очень рада возможности сказать ей, что все во Франции (за исключением нескольких горячих голов-радикалов и антианглийски настроенных людей) крайне возмущены такими необоснованными оскорблениями не только в адрес Королевы, но и женщины. Она сказала, что прекрасно понимает это — что везде, где она была во Франции, все делали все возможное, чтобы сделать ее пребывание счастливым и комфортным; что она никогда не сможет этого забыть и надеется, что французская нация это чувствует — также, что она никогда не стала бы винить страну за радикальную прессу, но «мои дети и мой народ воспринимают это очень глубоко». Мы говорили об убийстве короля Италии (она была очень довольна выражением в одной из итальянских газет «è morto in piedi» — «умер стоя») и она выразила большое сочувствие королеве Маргарите — «Она любит Италию и всегда думает и планирует, что может сделать для народа». Мы также говорили о шахе и покушении в Париже. Я сказала, что это оставило меня довольно равнодушной, но она мгновенно ответила: «Вы совершенно неправы — в таких случаях атакуют принцип, а не личность». Я тогда заметила, что, по моему мнению, очень жаль, что одного из этих господ (анархистов, а не суверенов) не линчевали; что я верю, единственное, чего они боятся, — это правосудия народа. Она сказала: «Это не очень христианское чувство»; но я думаю, она не совсем со мной не согласна. Она спросила меня о Фрэнсисе — работает ли он на дипломатической службе; а затем, не знаю точно как, мы начали говорить о смешанных браках. Она сказала, что не считает, что религия должна быть непреодолимым препятствием. Я сказала, что согласна с ней, но французские протестанты очень строги. Я сказала ей, что говорили, будто мой муж, который, безусловно, был очень широко мыслящим человеком в большинстве вещей, был действительно ограничен в отношении католиков. Она сказала с такой очаровательной улыбкой: «О, я не могу думать, что господин Уоддингтон был когда-либо ограничен в чем-либо, я всегда считала его одним из самых широко мыслящих и справедливых людей, которых я знала». Должна сказать, мне было приятно, и У. всегда чувствовал, что по той или иной причине он был ей симпатичен. Мы немного поговорили об Императрице Фридрих; она сказала, что последние новости лучше, но она явно не хотела продолжать эту тему. Мы проговорили еще некоторое время, и когда она наконец отпустила меня, она сказала: «Надеюсь, вы вернетесь в Англию, и когда бы вы ни приехали, я буду очень рада вас видеть». Она пожала мне руку — я попятилась к двери, открыла ее и там нашла шотландского слугу, который проводил меня обратно в гостиную, где ждала герцогиня Роксбург. Она предложила нам прогуляться в саду, и пока она пошла за шляпой, я осмотрела комнату, которая обставлена довольно просто — рояль, удобная мебель, некрасивая и без особого стиля.

Мы немного погуляли по садам, которые красивы, такое количество цветов, и пили чай под деревьями. Вышли две дамы — миссис Грант и мисс Харборд. Им очень хотелось знать, нахожу ли я Королеву изменившейся спустя семь лет, но я действительно не могу сказать, что нахожу. Мое впечатление таково, что они находят ее постаревшей. Они говорят, что она очень тяжело переживала смерть герцога Эдинбургского и что она очень беспокоится об Императрице Фридрих, хотя сама об этом много не говорит. Было чудесно сидеть под деревьями, так прохладно и тихо после шума и блеска Кауса. Все люди кланялись, когда мы ехали домой через Каус. Думаю, они приняли Джозефа в его черной ливрее за одного из слуг Королевы.

Должна сказать тебе, что Джозеф и Элиза тоже вращаются в высшем обществе. Джозеф в субботу вечером пришел ко мне с сияющим лицом и сказал, что один из его друзей — шеф-повар на яхте Императрицы («Чертополох») и пригласил их в воскресенье на завтрак на яхту. Я сказала, что они могут идти, и когда Бесси и я шли в церковь, мы видели, как они отправляются — он в регламентированном синем шерстяном костюме для Кауса (не в коротком, очень коротком пиджаке Итон, который является парадной одеждой членов клуба) и желтых туфлях, а она в моем старом фиолетовом фуляровом платье с очень милой маленькой шляпкой. Их ждала очень нарядная маленькая лодка.

Теперь, дорогая, я должна закончить, так как я истощена и стала настоящей миссис Джеллиби, бумаги летают повсюду, так как я пишу у открытого окна, и вся в чернилах — пальцы, волосы и т. д. Я не могу сказать, как мадам де Севинье: «ma plume vole» (мое перо летает), ибо мое останавливается, царапает, делает дырки в бумаге и делает все возможное, чтобы затруднить мое письмо. Интересно, почему я так это ненавижу — ненавижу, — как только я сажусь за свой письменный стол, мне хочется выйти, или играть на пианино, или даже вязать крючком маленькие чепчики — что угодно, только не писать. Полагаю, я больше никогда не увижу Королеву — в ее возрасте это маловероятно, особенно если я прожду еще семь лет, не приезжая сюда. Я рада, что она приняла меня, это было большое удовольствие.

Примечание.

Paris, 29, Rue Auguste Vacquerie,

Dimanche, 29 Decembre, 1901.

Конечно, я больше никогда не видела Королеву. Она начала слабеть той же осенью (1900 г.) после возвращения домой из Балморала и умерла в Осборне 22 января 1901 г. — прекрасная смерть, безболезненная, во сне, в окружении всех своих детей и внуков. Исчезла не только Королева — исчез век. Англия вступит в новую фазу — но она должна отличаться от главы, которая только что закрылась.

 

УКАЗАТЕЛЬ

 

A

 

d'A——, Countess, 235

A——, Lady, 214, 235

A——, Lord, experience on the House of Lords boat at the Naval Review, 264, 265

A——, Mdme., 87, 89, 122

Aberdeen, Lady, 313

Aberdeen, Lord, 216

Abinger, Lord and Lady, 172

Adams, 234

Adelaïde, Mlle., 7, 10 et passim

d'Agoult, 343

Albanesi, 234

Albani, 242, 243

Albany, Duke and Duchess of, 179;

death of the Duke, 206

Albert, Arch Duke and Arch Duchess, of Austria, 56;

incident in Paris, 57

Albert, Prince, 177; tomb, 239

Albert Solms, Prince, 388

Albert Victor, Prince, Duke of Clarence, 184, 186, 218, 237;

illness, 333;

engagement to Princess May, 333;

death, 334;

funeral, 336;

sarcophagus, 369

d'Albufèras, 395

Alexander III., Emperor of Russia, 4;

процессия в Кремль, 44-46;

danger from the Nihilists, 52, 53;

коронация, 65-67;

завтрак после коронации, 68-70;

прием после коронации, 71-73;

at the Court Ball, 74, 75;

at the great ball at the Palace, 78;

the Fête Populaire, 82;

на дворцовом балу, 86-90;

the gala dinner, 93, 94;

ревю, 102-104;

his home at Peterhof, 116, 117

Alexander, Prince, of Battenberg, 236

Alexis, Grand Duke, at the coronation of his brother, Emperor Alexander III., 66;

at the Palace ball, 86

Alice, Princess, of Hesse, 239

Amédée, King, 92

Amélie, Princess, of Schleswig-Holstein, 326

Ampthill, Lord and Lady, 17, 281, 282

Anne, ——, 5

Antrim, Lady, 310, 312

d'Aoste, Duc, 6;

described, 91, 92, 361

Appert, General, 145, 148, 153

Appert, Madame, 153, 154;

her daughters, 154

d'Arcos, Madame, 395

Armour, Mr., 391

Arran, Lady, 377

Arthur, Sir George, 375, 377, 382

Ashburton, Lady, 349

Ashburton, Lady Louisa, 242

Астор, миссис, 357

Augusta, Empress, 18

d'Aumale, Duc, 217, 303, 304

 

B

 

Baden, Grand Duchess of, 18

Baldwin, Admiral, 58, 120, 142;

принимает Уоддингтонов и других на своем флагмане, 120-123;

impressions of the Coronation, 137

Baldwin, Mrs., 151

Barrington, Mr. Eric, 329, 337

Bassanos, 395

Bayard, Mr., 377

Beatrice, Princess, 176, 177, 192, 195;

at the opening of Parliament, 237;

at Windsor Castle, 238, 311

Bedford, Duchess of, 236, 257, 280

Bedford, Duke of, 280, 281

Belgians, King of the, 249

Belgians, Queen of the, 256

Benckendorff, Colonel, 34 et passim

Bérard, M., 24, 26

Beresford, Lord Charles, 296

Bernadotte, 138

Bernhardt, Mdme. Sarah, 135

Bille, Elsa de, 317, 323

Bille, Mdme. de, 315, 326

Bismarck, 15;

talks with M. Waddington, 17, 18, 21;

friction with the Empress, 268

Bismarck, Herbert, 243

Bleichroeder, 19

Blennerhasset, Lady, 340

Blumenthal's, 302

Böhm, 281, 282

Boleyn, Anne, 175

Bondy, M. de, 140, 142

Borghese, 395

Borthwick, Lady, 251, 271, 272

Boston, Lord, 218

Boulanger, 267, 268, 296

Bowen, Judge, 367

Braganza, Duchesse de, 256

Brandt, Mr., 163

Brasseys, 187

Brennen, Mme. and Mlle. de, 203

Bridge, Dr., 348

Brown, Mrs., 169

Brown, John, tablet in memory of, 239

Brownlows, 346

Bryce, Mr., 307

Btetju, Count, 244

Buccleuch, Duchess of, 237, 257

«Баффало Билл», 243

Bulgaria, Prince of, 218

Bülow, 337

Bunsen, George de, 15, 16, 17

Bunsen, Mlle. Beatrice de, 285

Bunsen, Mary de, 386, 390

Burns, Walter, 295

Burtons, 354

Бюри, мадемуазель де, «о Расине», 212

Bylandt, Comte de, at the Naval Review, 261, 265

Bylandt, Comtesse de, 203, 220, 222, 259, 338

Byng, Colonel, 252, 369

 

C

 

C——, Lord, Indian Secretary, 252

Calmon, Robert, 7, 95

Cambridge, Duchess of, 180

Cambridge, Duke of, 189, 195, 201, 236, 246, 258

Cameron, Sir Roderick, 283, 286;

in Scotland, 287 et seq.

Campbell, Mr., 207

Carlingford, Lord, 184

Canterbury, Archbishop of, 355, 356

Carpe, 272

Carrington, Lord, 346

Catherine II., 90, 95

Cavendish, Lord Frederick, murder of, 3

Cecil, Lady Gwendoline, 306

Cecil, Lady Margaret, 218, 231, 232

Cecil, Lord Edward, 303

Chaine, Col., 337

Chambord, Comte de, illness of, 156;

death, 159, 170

Charles IX., 143

Charles Louis, Arch Duke and Arch Duchess, of Austria, 88, 93, 96;

at the Coronation of Emperor Alexander, 66;

at the Court ball, 74;

drive with the Empress at the revue, 103

Chemin, 11

Chesterfield, Lord, 219

Chetwode, Sir George and Lady, 172

Chigi, Marchesa, 358

Childers, Mr., 182

Christian, Prince, of Schleswig-Holstein, 266, 368

Christian, Princess, 254, 266, 368

Churchill, Lady, 192

Clanwilliam, Lady, 315

Clark, Stanley, 363

Colocotroni, Mlle., 71

Compans, Ternaux, 125

Connaught, Duchess of, 368

Connaught, Duke of, 236;

at the Jubilee Te Deum, 249;

as a soldier, 258

Constantine, Grand Duchess, 60, 61, 80, 87, 88, 94

Constantine, Grand Duke, 60, 61

Corcelle, François de, 7, 13, 95

Cork, Lady, 388

Cork, Lord, 197

Correa, Brazilian Minister, 270

Corti, Ambassador, 239, 240

Courcel, Mdme. de, 16, 18, 20, 21, 159, 162

Courcel, M. de, 14, 15, 159, 162

Coutouly, M., 125, 127

Coventry, Lord, 279, 357

Cowell, Sir John, 191, 192

Cranborne, Lady, 306

Cranborne, Lord, 255

Cumming, Jean Gordon, 235

Curzon, Lord and Lady, 310

 

D

 

D——, Count, Austrian Ambassador, 236

Dalhousie, Lord, 192, 193

Darauvilliers, Mlle., 395

Deichmann, Baron, 268, 344

Deichmann, Baroness Hilda, 208, 222, 253;

described, 210

Deichmann, Elsa, 317

Deichmann, Hilda, 254, 255, 321

Deichmann, Wilhelm, 351

Delamere, Lady, 354

Delawarr, Lord and Lady, 201

Denmark, Crown Prince of, 305

Denmark, King of, 249

Derby, Lady, reception at home of, 210, 211;

принимает в Ноусли, 228-232

Derby, Lord, 218, 231, 232

Déroulède, 314

Deym, Bianca, 317, 318, 320

Deym, Countess, 315, 329

Dolgourouky, Prince, 96

Dubois, Marie, 203

Dudzeele, Countess, dances with the Emperor at the Court ball, 74

Dufferin, Lord and Lady, entertain at Walmer Castle, 358-360;

rank, 371

Duncan, 287

Dupoutet, 347

 

E

 

Eames, Miss, 295, 314

Edinburgh, Duchess of, 88, 103, 192, 200, 203

Edinburgh, Duke of, 6, 45, 93, 103, 203, 236, 254;

daughters, 249;

at the Jubilee Te Deum, 249;

death, 391, 393

Edward, Prince, of Saxe-Weimar, 203, 357

Edwardes, Gay, 317, 318, 336

Edwardes, Henry, 319

Edwardes, Mrs., 323

Érard, 320

Erroll, Lady, 176

Esher, Lord, 242

d'Estournelles, 325, 328

d'Estournelles, Mdme., 326, 328

Eugénie, Empress, 266;

at Cowes, 395, 396

Eulenbourg, Count, 81

Eulenbourg, Countess, 324

 

F

 

Falbe, Mme. de, 232, 233

Falbe, M. de, 232, 233, 305

Fawkes, Guy, confession, 242

Fayet, Commandant, 7

Fife, Duke of, 276;

engagement to Princess Louise, 301;

marriage, 305

Florian, Count de, 194, 207, 253, 259, 278, 283

Florian, Countess de, 253, 259, 262, 278, 283, 306;

at White Lodge, 341, 342

Forbes, 233

Forges, M. Blanchard de, 226

Francis, Miss W., 287

François d'Assises, King, 92

Frederick, Empress, Crown Princess, 250, 252;

described, 253;

visit to Versailles, 309;

at Windsor, 310-312, 368;

luncheonat Ferdinand Rothschild's, 314;

receives the Waddingtons, 378;

в Кронберге, 387-390;

illness, 394

Frederick III., Emperor, Crown Prince, 250, 251;

failing health, 254, 266, 267;

death, 282;

funeral service, 282, 283

Frederica, Princess, of Hanover, 204

Frederick Charles, Prince, 243

Frederick Charles, Princess, 20

Freeman, Violet, 321

Froude, J. A., 229;

on America, 231

 

G

 

Galitzin, Prince, 49

Gardner, Lady Winifred, 346

Gayare, 242

Gennadius, 336

George II., 267

George, Prince, 200, 237, 337;

report of marriage to Princess May, 362

Gevers, Baron, 338

Ghika, Princess, 222

Giers, M. de, 58, 76

Gilbert, 369

Gille, Mdme., 107

Gladstone, Mr. W. E., described, 3;

versatility, 181, 182;

gives a reception, 188, 189;

dines at Mr. Murray's, 315;

age, 346;

makes his great Irish speech, 363

Gladstone, Mrs. W. E., 3, 189, 346;

gives a dinner for the Archbishop of Canterbury, 355, 356

Gladstone, Wm., 172

Glinka's opera, "La Vie pour le Czar," 69, 75, 80

Goelet, Mrs., 391;

receives the Royal party aboard the Nahma, 397

Gordon, "Chinese," murder of, 199

Goschens, 184

Gower, Mr. Leveson, 172

Grant, General U. S., death, 218

Grant, Mrs., 400

Granville, Countess, 195

Granville, Earl, entertains M. Waddington, 170, 171, 190, 195, 273

Greece, King of, 256, 260, 305

Greece, Queen of, 71, 77, 80, 93;

described, 72;

at the Court ball, 74

Greene, Plunkett, 302

Grey, Lady Jane, 175

Grieg, 273

Griswold, Miss Gertrude, 234

Grondal, Mdme., 302

Guillemain, M., 348

 

H

 

Halsbury, 237

Hamilton, Duchess of, 236

Hamilton, Lord and Lady Claud, 201

Harbord, Miss, 400

Harcourt, Lady, 174;

presents Mme. Waddington to the Queen, 175, 176, 177

Harcourt, Sir William, 174

Hare, the actor, 346

Hartington, Lord, 199, 268, 310, 311

Hatzfeldt, Comte, 16, 303, 314, 325;

at Hatfield, 330, 331

Hawaiian Secretary, 245

Hayter, Lord and Lady, 183, 200

Henrietta ——, 10 et passim

Henry, Prince, of Battenberg, 204, 236, 368, 373

Herberts, Ivor, 273

Heretier, Grand Duke, 103

Херкомер, его студия и ученики, 344-346

Herschell, Lady, 359

Herschell, Lord, 366, 378

Heurtel, Mme., 261

Hoffman, Col. and Mrs., 147, 154, 155, 156

Hollman, 276

Hubert, 7, et passim

Hubert, Mdme., 5, 10

Huddlestone, Lady Diana, 279

Humlicher, Marie, 374, 375

Hunt, Mr. and Mrs., 37, 58, 83, 120

Hurlbert, Mr., 181, 182

 

I

 

Isabella, Queen, 92

Ivan the Terrible, 91

 

J

 

Jansen, Mlle., 377

Jaurès, Admiral, 36, 94, 105;

his hospitality, 118

Jaurès, Mdme., 36, 37, 80, 88, 117;

at the Court ball, 74;

aboard the Lancaster, 122

Jay, Anna, 39

Jersey, Lady, 187, 203;

experiences at receptions, 211

Jersey, Lord, 187

Jeune, Mr. and Mrs., 218, 266

Jeune, Sir Francis, 367

Joachim, 272

Johore, Maharajah of, 216

Jomini, M., 120

Joseph, 7

Joy, Mr., 14

Jusserand, J. J., 276, 277, 286, 380

Juteau, 191, 216

 

K

 

Kapilani, Queen, of the Sandwich Islands, 245, 249, 255, 256

Karolyi, Count, 226, 240, 241

Karolyi, Count Victor, 240

Karolyi, Countess Fanny, 189, 195, 220, 240, 241

Karolyi, Nadine, 226

Kenmare, Lord, 192

Kergorlay, M. de, 145, 147, 155;

his children, 150, 152, 156

Khiva, Khan of, 75

Kimberley, Lord and Lady, 192

King, Rufus, 179

Kleeberg, Mme., 270

Knollys, Miss, 179, 184, 320, 363

Knowles, 246

Knowles, James, 366

Knutsford, Lord, 268

Kotchoubey, Princess, 49-51, 58, 82, 88

Kufstein, Count, 269

 

L

 

Lacour, Challemel, Ministre des Affaires Étrangères, appoints M. Waddington Ambassador Extraordinary to Moscow, 5

Lagrené, M., 32, 95

La Iglesia, M. de Casa, 220, 223, 275;

appointed Ambassador, 306

Langhe, Mlle. de, 285;

helps with the children's comedy, 315 et seq.

Lasteyrie, 347

Lataings, 338

Lathom, Lord, 237, 252;

on the Jubilee ceremonies, 258, 259

Lawrence, Mrs., 148

Lawrence, Anna, 317

Layard, Lady, 388

Lecky, Mr., 229

Lecomte, M., 298, 299, 319

Leeds, Duke and Duchess of, 201

Leeven, Baron, 118

Leigh, Tom, 269

Leighton, Sir Frederick, 310

Lennox, Lord Algy, 388

Leroy, Mr., 7

Le Valloit, Mdme., 272

Левизон, мадемуазель, организует «игрушечную симфонию», 351 и след.

Lhermite, M., 8

Lincoln, Mr., 340, 377, 380

Lind, Letty, 271

Linden, Countess, 85

Lionel, Lord, 232

Llangattock, Lord, 393

Lloyd, 276

Lloyd, Lady Mary, 349

Lomatch, M., 126

London, Lord Mayor and Mayoress of, 364, 365, 367

Londonderry, Lady, 303, 315

Lonsdale, Lady, 184

Lorne, Lord, 271, 302, 366

Louis Philippe, 171

Louise, Princess, 200, 271;

announcement of her engagement, 301;

marriage, 305; at Kensington, 379

Lowell, James Russell, 180, 202, 242;

death of his wife, 200

Lowell, Mrs., 180;

death of, 200

Lyons, Lord, 3, 98, 183

Lytton, Lord, 183, 372

 

M

 

Mackay, Mr. and Mrs., 37, 58

MacMahon, Maréchal, 6, 7

Magdalen, Master of, 184

Malagache Embassy, 21

Manners, Lord and Lady John, 218

Mansouroff, Madame, 43

Margaretta, Princess, 311

Margherita, Queen, 399

Marochetti, Italian Minister, 153

Mary of Teck, Princess, 244, 251;

described, 275;

at White Lodge, 341, 342, 362;

opens the French bazaar, 373;

tea at Mme. Waddington's, 377, 378

Mary, Queen, "Bloody Mary," letter to Cardinal Pole, 242

Mary, Queen of Scots, portraits of, 288

Massanet, 295

Mathias, M., 134, 135, 136

Maud, Princess, 320, 330

Mavrocordato, 25

May, Princess, 244, 275;

engagement to the Duke of Clarence, 333;

grief for, 341, 342;

rumour of marriage to Prince George, 362, 377;

at the French bazaar, 374

Mazo, del, Spanish Ambassador, 368

Mead, Lady J., 317

Mecklenburg, Duke and Duchess Paul of, 271, 272, 273

Mensdorff, 377

Merindol, 348

Methuen, Lord, 176

Michel, Grand Duchess, receives Mme. Waddington, 59, 60, 87;

described, 94

Michel, Grand Duke, 87

Mitford, Mrs., 340, 342

Mohrenheim, M. de, Russian Ambassador, 179, 184;

at Windsor Castle, 191, 192

Mohrenheim, Madame de, 185, 191, 192, 193

Molesworth, Lady, 217

Moltke, 131, 154

Monaco, Princess of, 326

Monk, Mr. Charles, 172, 174

Monk, Miss Julia, 172, 173, 201

Montebello, 372

Montpensier, Duc de, 6, 43, 46, 93

Montrose, Duchess of, 203

Mostyn, Mrs., 378

Moulin, M., 125

Münster, German Ambassador, 179, 180, 239

Murray, Mr., 315

 

N

 

Naidillac, Marquis de, 326

Nannie, 352

Neruda, Mdme., 272

Newcastle, Duke and Duchess of, 306

Newman, 308

Nigra, Italian Ambassador, 37, 68, 80, 82, 97;

describes Russian society, 98;

in London, 179;

at Windsor Castle, 192;

departure for Vienna, 223

Noccomore, Commandant, 261

Nordica, 276, 284

Northbrook, Lord, 183

Northcote, Lady, 306, 314

Northcote, Sir Stafford, 189

Northumberland, Lord, 360

 

O

 

Oborlenski, Princess, 43, 52

Oldenburg, Duchess of, 61, 88, 103

Oppenheim, Mrs., 284

Orléans Princes, 274

Orloff, Prince, 9, 53, 96, 101

d'Orval, M., 108

Ourousoff, Prince, 105

 

P

 

P——, Lady, 213

P——, Lizzie, 243

Pahlen, Count, 49, 51, 54

Pahlen, Countess, 55, 58, 96

Palmerston, Lord, 171

Paris, Comte de, 159, 274, 275

Pasquier, Duc d'Audifret, 274

Patenôtre, M., 135, 139;

characterises the Swedes, 140, 141;

bids farewell to the Waddingtons, 143

Paul, Mr., aide-de-camp, 58, 120

Paulucci, Marquis, 352, 377

Pawel-Rammingen, Baron, 204

Peel, Sir Robert, his daughter, 201

Pepys, Lady Mary, 285

Percy, Countess, 360

Perier, Mdme. Casimir, 277

Perponcher, Countess, 310, 314, 388

Persia, Grand Vizier of, 303

Persia, Shah of, at the Court Ball, 301;

arrival by water, 301, 302;

обед в Хатфилде в его честь, 302-304

Peter the Great, portraits of, 118, 119

Petiteville, 226

Petre, Mr. Henry, 313

Pfeffer, 351

Phelps, Edward J., American Ambassador, 238, 239

Phelps, Marguerite, 317

Phelps, Mrs., 238, 239, 247

Phillipe, the coiffeur, 12

Picolellis, 272, 275

Pierson, 7

Pina, M. de, 159, 162, 163

Pittié, Général, 7, 24, 67, 98

Plunkett, Mr., 4

Ponsonby, Sir Henry, 176, 177, 237

Pontavice, 320, 326, 327

Pontécoulant, Comte de, 7, 10, 20 et passim;

death of his brother, 94;

his death, 208

Portland, Duke of, 202, 237

Pourtalès, Comte Jacques de, 233

Poutel, Mdme. du, 373

Powell, Mr. Price W., 172

Praed, Mr., 218

Prince Imperial of Germany, 18, 19

Probyn, Sir Digby, 179, 363

 

Q

 

Quirim, Miss, 333

 

R

 

Radziwill, 91, 162

Radziwill, Princess, 22

Rambaut, M., 395

Randolph Churchill, Lady, 377

Regnier, Arch Duke, of Austria, 259

Reischach, Baron, 388, 390

Renan, 309

Reszke, Jean de, 315

Ribot, 372

Richard, Mdme., 320

Richelieu, Duchesse de, 306

Richter, General, 101, 116

Rizzio, murder of, 288

Roffy, Mrs., 316, 317, 321

Rogers, aide-de-camp, 58, 120

Rogers, Canon, 297;

takes Mme. Waddington through Petticoat Lane, 298, 299;

his good work, 299, 300

Ronalds, Mrs., 272

Rosebery, Lady, 204;

gives a ball, 255

Rosebery, Lord, 255, 256

Rothschild, Ferdinand, 314

Rothschild, Lord, 268

Roustan, naval attaché, 268

Rudolph, Prince, 247

Roxburghe, Duchess of, 257, 392, 398

Russia, Empress of, 45;

коронация, 65-67;

на завтраке после коронации, 67-70;

versatility as a linguist, 73;

at the Court ball, 74, 75;

at the great ball, 78;

gives a tea between the acts at the Opera, 80;

at the gala dinner, 93, 94;

drives without escort, 98;

at the revue, 103, 104

Rustem Pacha, 235, 330, 366

Rutland, Duchess of, 304

 

S

 

Sagan, Duke of, 159

St. Albans, Duchess of, 377

St. Clair, Lady Harriet, 179

St. Genys, 276, 306, 315, 316

St. Vallier, 15, 17

Salisbury, Lady, gives reception, 210, 211;

entertains the Waddingtons at Hatfield, 215, 216;

luncheon party in honour of the Shah, 302-304;

on the ice, 306, 307;

gives luncheon for the German Emperor, 329-332;

desire for rest, 356;

crosses the channel, 362;

makes a speech, 376

Salisbury, Lord, 189;

speaks in the House of Lords, 201, 202;

at opening of Parliament, 237;

reception, 243;

entertains the Shah, 303;

и германский император, 329-331

Sancy, M. de, 20, 159, 162

Sanderson, Miss, 295

Sanderson, Mr. Thomas, 337

Sandford, Mr., 143

Sarasate, 272

Saxe-Weimar, Prince Herman, 254

Say, Léon, 3

Scalchi, 242

Scarlett, Miss, 172, 173

Schimmelpenninck, M., 27, 29, 30, 58, 122

Schubert, 345

Schuster, Frank, 276

Schuyler, 308

Schweinitz, General, 39, 80, 83;

at the Coronation Breakfast, 70;

at the Court ball, 73

Schweinitz, Madame, 81

Seckendorff, Count, 310, 312, 313, 314, 337

Sefton, Lord, 231

Ségur, Comte Paul de, 274

Serge, Grand Duchess, 256

Sermet, M., 125

Sesmaisons, Colonel Comte de, 7, 13, 15, 95 et passim

Seymour, Admiral, 89

Seymour, Lord William, 382

Seymour, Sir Francis, 202

Sheridan, May, 247

Smith, W. H., holds a political reception, 269, 270

Solvyns, Baron, 336, 381

Somaglia, Countess, 361

Southampton, Lady, 370

Soveral, Portuguese Minister, 314, 330, 331

Spain, King of, death of, 220

Spencer, Countess, 330, 369

Staal, M. de, Russian Ambassador, 223, 241, 310, 326;

at Hatfield,330, 331

Staal, Madame de, 236, 241, 323;

described, 243

Staal, Thekla, 226, 323

Stainer, Dr., 348

Stanhope, Lady, 18;

entertains the Waddingtons and others, 218, 219

Stanhope, Lord, 219

Stanhope, Mr. and Mrs. Edward, 218

Stanhope, Philip, 361

Stanley, Dowager Lady, 181, 182

Stanleys, 355

Struve, M. and Mdme. de, 120

Stewart, Lady Helen, 317

Stuart, Miss, 348

Sudely, Lord, 297

Suffield, Lady, 363

Suffield, Lord, 363

Sullivan, Sir Arthur, 271, 272

Sutherland, Duchess of, 236

Sweden, Crown Prince of, 93, 253

Sweden, King of, 142, 143

Sweden, Prince Royal of, 145

Sydney, Lord, 359

 

T

 

Tadema, Alma, 379

Talleyrand, Bessie, 391

Tavistock, Lord, 281

Teck, Duke of, 236

Teesdale, 369

Tennyson, 183

Thénard, 284, 285;

assists producing the children's comedy, 315 et seq.

Thomson, Mr., 339

Thornton, Lady, 37, 80, 88, 104;

at the Court ball, 74;

aboard the Lancaster, 121, 122

Thornton, Mary, 126

Thornton, Sir Edward, 40, 83, 89

Thornycroft, 278, 279

Toll, Count and Countess, 153

Tornielli, 352, 361, 377

Tosti, 272, 275, 306

Trebelli, 276

Trémouille, Charlotte de la, 230

Trevelyans, 355

Troubetzkoi, Princess Lise, 49, 115

Tweeddale, Lady, 201

Tweedmouth, Lord, 354

 

V

 

Val Prinsep, 388, 390

Vannutelli, Mgr., 96, 98, 118;

visits the Lancaster, 122, 123

Victoria, Princess, 320, 397

Victoria, Queen, receives Mme. Waddington, 176, 177;

described, 177;

at Windsor Castle, 192, 193, 238, 239;

Drawing-room, 206;

holds long Drawing-room, 213, 214;

открывает парламент, 235-238;

at the Jubilee ceremonies in Westminster Abbey, 249, 250;

in the procession after the service, 250, 251;

receives at the Palace, 252, 253;

at the children's fête in Hyde Park, 254, 255;

reviews the Volunteers, 257, 258;

на морском смотре, 260-264;

with the Empress Frederick at Windsor, 310, 311;

bids farewell to the Waddingtons, 368, 370-372;

принимает мадам Уоддингтон в Осборне, 397-401;

death, 401

Villiers, 226

Villestreux, Mdme. de la, 364, 365, 373

Vinci, Comte, 350

Vivian, Lady, 210

Vivian, Lord, 151, 153

 

W

 

Waddington, Francis, 10 et passim;

as an actor, 285, 315 et seq;

placed in a French school, 332

Waddington, Mme., meets Mr. and Mrs. Gladstone, 3;

М. Уоддингтон назначен Чрезвычайным послом в Москву для представления Франции на коронации императора Александра, 4-6;

подготовка к поездке в Москву, 6-12;

arrives at Berlin, 13, 14;

impression of Berlin, 15;

visits the de Bunsens, 17, 19;

goes to the races, 18;

departure from Berlin, 22;

dines at Alexandrownow with a Hessian Prince, 23;

reaches Warsaw, 24;

describes the city, 24;

visits a chateau, 25;

поездка из Варшавы в Москву, 26-31;

arrival at Moscow, 31, 32;

description of the Maison Klein, 32, 33;

experiences with a Court train, 36;

поездка по Москве, 37-39;

въезд императора в Кремль, 42-46;

принят Императрицей, 47-52;

visits Princess Obolenski, 52;

goes over the palaces at the Kremlin, 54;

famous paintings and jewels in the Church of the Assomption, 54;

visits Princess Radziwill and Countess Pahlen, 55;

на приеме эрцгерцога и эрцгерцогини Альбрехта Австрийских, 56-58;

attends reception at M. de Giers', 58;

audience with Grand Duchess Michel, 59, 60;

with the Grand Duchess Constantine, 60, 61;

with the Duchesse d'Oldenburg, 61;

and the Grand Duchess Wladmir, 61;

dines with the permanent French Embassy, 62;

the Coronation of Emperor Alexander, 63-67, 70, 71;

завтрак после коронации, 67-70;

на представлении поздравлений императору и императрице, 71-73;

 presented to the Queen of Greece, 71, 72;

appearance of the Embassies, 72, 73;

идет на придворный бал, 73-75;

dances with the Emperor and Grand Duke Wladimir, 74, 75;

the Fête Populaire, 76, 82;

gives a Russian dinner, 76, 77;

the great ball at the Palace, 77, 78;

goes shopping, 78, 95;

attends the Opera, 79, 80;

tea with the Empress, 80;

gives a diplomatic dinner, 83, 96, 99, 100;

photographing the whole establishment, 83, 84;

на дворцовом балу, 85-90;

sees the Trésor, 91;

гала-обед, 92-94;

the institution of the "Enfants Trouvés," 95, 96;

gives a reception, 100, 101;

ревю на Императорской трибуне, 102-104;

sightseeing in Moscow, 106;

preparations for leaving Moscow, 107, 108, 109;

takes a moonlight drive to the Kremlin, 109, 110;

departure from Moscow, 111;

the journey to Petersburg, 111, 112;

description of Petersburg, 113, 114;

the Hermitage, 113, 115, 116;

"La Pointe," 114, 115;

the pictures at the Hermitage, 116, 117, 118;

makes an excursion to Peterhof, 116, 117;

dinner at the Hunts', 120;

принят адмиралом Болдуином на борту флагмана «Ланкастер», 120-123;

visits the Thorntons, 124, 125;

shopping in Petersburg, 126;

путешествие на пароходе в Стокгольм, 126-134;

description of Helsingfors, 129, 130;

Abo, the old capital of Finland, 132;

the approach to Stockholm, 134;

поездка по Стокгольму, 135-139;

to Drottningholm, 138, 139;

shopping in Stockholm, 141, 142;

journeys from Stockholm to Copenhagen, 144, 145;

drives through Copenhagen, 145, 147, 151, 154, 155;

visits the Historical Museum, 146;

a pleasant expedition to Tivoli, 148, 149;

the Thorwaldsen Gallery, 149;

a Swedish wedding at the Frauen Kirche, 149, 150;

the excessive heat, 150, 153, 160;

sees the treasures at Rosenburg, 152;

M. de Kergorlay's dinner, 152, 153;

departure from Copenhagen, 157;

from Korsoe to Kiel, 157, 158;

arrives at Hamburg, 158;

view of Hamburg from the lake, 161;

a moonlight drive, 163;

leaves Hamburg, 163;

arrives at Cologne, 163, 164;

returns to Paris, 165; stays at Boulogne-sur-Mur, 167;

crosses to England, 167, 168;

inspects her future home in London, 168, 169, 170, 171;

visits the Monks, 172, 173, 174;

getting settled in London, 173, 174;

представлен Королеве, 175-177;

Windsor Castle, 177, 178;

has an audience of the Prince and Princess of Wales, 178, 179;

with the Duchess of Cambridge, 180;

domestic arrangements, 180, 181;

visits the Dowager Lady Stanley, 181;

talks with Mr. Gladstone, 181 182;

politics, 183;

принят принцем и принцессой Уэльскими в Сандрингеме, 184-186;

attends a hunt and hunt ball, 187, 188;

at Mr. Gladstone's reception, 188, 189;

приглашен обедать и ночевать в Виндзор, 191-194;

первый прием (при дворе), 194-197;

goes to the Derby, 197;

to the meet of the Coaching Club and a polo game, 197, 198;

reception at Devonshire House, 199;

dinners and routs, 199, 200;

Lady Tweeddale's dinner, 201;

at the ball of the Artillery Corps, 202;

Drawing-room, 203, 204;

sees the Queen, 204, 205;

Westminster Abbey, 205;

visits Blenheim, 209;

конференция «о Расине», 212;

long Drawing-room, 213, 214;

visits Lady Salisbury at Hatfield 215, 216;

lunches with Prince and Princess of Wales, 216;

at Lord Aberdeen's hay-making party, 216, 217;

Court concert, 217;

spends Sunday at the Stanhopes, 218, 219;

London fog, 221;

Christmas shopping, 222, 224;

farewell dinner to Nigra, 223;

celebrates Christmas, 225, 226;

impressions of a Roman Christmas, 227;

visits at Knowsley, 227, 228-232;

portraits and literary treasures at Knowsley, 229, 230;

посещает Фальбов в Лутоне, 232-234;

St. Paul's, 234;

gives dinners, 234, 235;

присутствует на открытии парламента, 235-238;

at Windsor Castle again, 238, 239;

drives to the Mausoleum, 239;

spends Sunday at the Karolyis at Clieveden, 240, 241;

defeat of the French troops at Tonkin, 241;

interesting old manuscripts at Roll's Court, 242;

Lady Ashburton's house, 242;

at the Opera, 242, 243;

visits the Tecks, 243, 244;

представлен Королеве Сандвичевых островов, 245-247;

preparations for the Jubilee, 245, 247, 248;

договаривается увидеть кортеж сразу после службы в Вестминстерском аббатстве, 245-248;

юбилейный Te Deum, 248-250;

the procession after the service, 250, 251;

прием во дворце, 251-253;

the children's fête in Hyde Park, 253, 254;

at the Rosebery's ball, 255, 256;

the Palace ball, 256, 257;

receives the Jubilee Medal, 257;

морской смотр, 259-264;

на борту «Ифигении», 261-263;

skating, 266;

funeral service for the German Emperor, 267;

at the Smiths' political reception, 269, 270;

musicales, 270-273, 276;

meets Princess Mary, 275;

осмотр достопримечательностей, 276-278;

christens a torpilleur, 278;

races at Ascot, 279;

посещает герцога и герцогиню Бедфордских, 280-282;

death of the Emperor Frederick, 282;

dines with the Lord Mayor, 283, 284;

постановка пьесы Беркена, 284-286;

decides to go to Scotland, 286;

the journey to Edinburgh, 287;

sightseeing in Edinburgh, 287, 288;

arrives at Oban, 288;

Scottish tartans, 289;

by sea to Arishaig, 290, 291;

останавливается в Инверайлёрте, 291-295;

returns to London, 296;

goes through Petticoat Lane with Canon Rogers, 298, 299;

the People's Palace, 300;

at the Court Ball, 300, 301;

the Shah's arrival by water, 301, 302;

обед в Хатфилде в честь шаха, 302-304;

wedding of Princess Louise and the Duke of Fife, 305;

skates at Hatfield, 306, 307;

and at Wimbledon, 307;

attends a horse sale, 308, 309;

в Виндзоре, 310-313;

смотрит «Тетку Чарли», 313;

luncheon with the Empress Frederick, 314;

with Lady Northcote at the Opera, 314, 315;

the children's comedy, 315 et seq.;

formal entry of the German Emperor William II. into London, 323, 324;

reception of the Emperor and Empress, 325, 326;

Garden Party at Marlborough House, 326;

идет на обед в Хатфилде для германского императора, 328-332;

places son in a French school, 332;

sickness and death of Prince Eddie, 333 et seq.;

visits the British Museum, 339;

посещает Текков, 340-342;

посещает «Венецию», 343;

экскурсия в студию Херкомера, 344-346;

opens the bazaar, 346, 347;

gives a dinner of organists, 348;

организует «игрушечную симфонию», 350-352;

at the Italian Embassy, 352, 377;

the Salvation Army, 353;

English women in politics, 355;

dines with the Gladstones to meet the Archbishop of Canterbury, 355, 356;

оркестр «Республиканской гвардии», 357;

посещает Дафферинов в замке Уолмер, 358-360;

last outings, 361;

leaves for the Tyrol, 361;

returns to England, 362;

says good-bye to Princess Mary and Princess May, 362;

hears Mr. Gladstone's speech on Ireland, 363;

farewell visits, 363, 364;

прощальный обед для М. Уоддингтона в Мэншн-хаус, 364-367;

last visit to Windsor, 368, 369;

last Drawing-room, 369;

прощальная аудиенция у Королевы Виктории, 370-372;

at the French bazaar, 373, 374;

a musical afternoon at Mlle. Humlicher's, 374, 375;

presented with a jewel, 375, 376;

entertains Princess Mary and Princess May, 377, 378;

visits Princess Louise and Alma Tadema, 379;

Easter Service in Westminster Abbey, 379, 380;

in the Temple Church, Turkish Embassy, 380;

отъезд из Лондона, 381-383;

arrival in Paris, 383;

hears the Wagner operas at Bayreuth, 384, 385;

visits Mary de Bunsen, 386;

goes to the opera in Wiesbaden, 386, 387;

принят Императрицей Фридрих в Кронберге, 387-390;

at Cowes, 391 et seq.;

встречает принца и принцессу Уэльских в Каусе, 393-395;

visits the Empress Eugénie, 395, 396;

aboard the Nahma, 397;

длительная аудиенция у Королевы в Осборне, 397-400

Waddington, Richard, 7 et passim

Waddington, M. William, report of his appointment as Ambassador to Vienna, 4;

назначен Чрезвычайным послом в Москву для представления Франции на коронации императора Александра, 4-6;

personnel of the Mission, 7;

has an audience from the Emperor of Germany, 17, 19;

visits Bismarck, 17, 18, 21;

received by Emperor Alexander, 35, 36;

на приеме эрцгерцога и эрцгерцогини Альбрехта Австрийских, 56-58;

at the Coronation of Emperor Alexander, 42 et seq.;

farewell audience with the Emperor, 99;

studies the medals at the Museum in Petersburg, 113, 115, 116, 118, 123;

his capacity for work, 122;

visits the Ministre des Affaires Etrangères at Stockholm, 139, 140;

received by the King of Sweden, 142, 143;

examines the medals in the Museum at Copenhagen, 146, 148, 149, 154, 155, 156;

dines with Gladstone, 168;

entertained by Lord Granville, 170, 171;

охотится с Чарльзом Монком, 172-174;

audience with the Prince and Princess of Wales, 178, 179;

at Windsor Castle, 191-193, 238;

goes to Paris, 198;

meets old friends, 207;

sees the Oxford and Cambridge boat race, 207;

follows Sir Walter Raleigh's example, 207, 208;

goes to Paris, 208;

talks with the Queen, 214;

shoots at Knowsley, 229;

talks with Lecky on Ireland, 229;

dislike of dancing, 274;

bids at a horse sale, 308, 309;

at Windsor, 311, 312;

dines at Mr. Murray's with Mr. Gladstone, 315;

death of his mother, n., 325;

на обеде в Хатфилде для германского императора, 328-332;

at the funeral of Prince Eddie, 337;

talks with Lady Salisbury, 346;

дан прощальный обед в Мэншн-хаус, 364-367;

farewell visit to Windsor, 368, 369;

Directeur du Canal Suez, 382

Wagner, Mdme., 389

Wagner, Richard, 345

Wagram, Princesse de, on Boulanger, 268

Waldemar de Danemark, Prince, 93, 98, 203

Wales, Prince and Princess of, 37;

receive the Waddingtons, 178, 179;

принимают в Сандрингеме, 184-186;

at Buckingham Palace, 195;

in House of Lords, 201;

at the ball given by the Artillery Corps, 202;

Drawing-room, 203;

visit to Ireland, 210;

на открытии парламента, 236-238;

at the Opera, 243;

at the Jubilee Te Deum, 249, 250;

на детском празднике, 253-255;

driving, 276;

open the Court Ball, 300, 301;

at Hatfield, 303, 304, 329-331;

на детской комедии, 320-322;

their popularity, 327;

death of Prince Eddie, 334;

bid farewell to the Waddingtons, 363, 364;

at Cowes, 393 et seq.

Warren, Mrs., 396

Warren, Sir Charles, 246, 247

Wantage, Lord and Lady, 358

Warsoe, M., 151, 152

Waru, military attaché, 226, 259

Wellington, Lord, 358

Westminster, Duchess of, 274

White, Harry, 218, 314

White, Muriel, 317, 318

Whitehouse, Harry, 145, 147

Wilhemi, 345

William I., Emperor, gives an audience to M. Waddington, 17, 19;

death, 266;

funeral service, 267

William II., Emperor, as Crown Prince, 267;

State Banquet for, 323;

formal entry into London, 323, 324;

at the Opera, 325;

receives at Buckingham Palace, 325, 326;

goes to the Lord Mayor's Banquet, 327;

rides in the Row, 327;

дан обед в Хатфилде, 328-331;

returns to Germany, 331

Williams, Florence, 226, 348

Wilson, Sir Rivers, 276

Wimborne, Lord, 354, 379

Wladimir, Grand Duchess, 61, 80

Wladimir, Grand Duke, at the coronation of his brother, Emperor Alexander, 66;

at the Court ball, 74, 75;

his care for the Emperor, 77;

at the Palace ball, 86;

at the revue, 103

Wolff, Johannes, 270-272, 276, 314

Wolseley, General, 58, 89

Wormser, 314

Worontzoff, Count, 77, 80, 116

Wurts, George, 120

Wyckham, Col., 147

Wyndham, 286

 

X

 

Xenia, Grand Duchess, 45

 

Y

 

York, Duke of, 363, 393, 397

Yves, 190

 

Z

 

Zuylen, Mdme. de, 274

СНОСКИ:

[1] У. здесь и далее в этих письмах относится к мужу мадам Уоддингтон, господину Уильяму Генри Уоддингтону; «Г. К. С.», «Г. Л. К.», «А. Дж. К.» и «Дж. К.», которым адресованы письма, относятся к сестрам мадам Уоддингтон: миссис Юджин Скайлер, мисс Генриетте Л. Кинг, покойной мисс Энн Дж. Кинг и ее невестке, покойной миссис Корнелиус Л. Кинг.

[2] После Берлинского конгресса и Министерства иностранных дел.

[3] Ричард Уоддингтон, деверь мадам Уоддингтон, ныне сенатор от Нижней Сены.

[4] Петровское.

[5] Дразнит.

[6] Мак-Магон, президент Французской Республики в то время.

[7] Ныне кардинал.

[8] Леди Харкорт — дочь покойного Джона Лотропа Мотли, историка.

[9] Императрица Евгения, вдова Наполеона III, много лет прожившая в Англии.

[10] Герцог Бедфорд.

[11] Куда он был вызван в связи со смертью матери.

[12] М. Уоддингтон умер в 1894 году. Отсюда перерыв в серии писем мадам Уоддингтон с 1893 по 1897 год.