Подготовлено Дэвидом Уиджером

ПИСЬМА К СЫНУ 1749

Графа ЧЕСТЕРФИЛДА

об искусстве стать

СВЕТСКИМ ЧЕЛОВЕКОМ
и

ДЖЕНТЛЬМЕНОМ
ПИСЬМО LXII

ЛОНДОН, 10 января 1749 г. (ст. ст.)

ДОРОГОЙ МАЛЬЧИК: Я получил твое письмо от 31 декабря (н. ст.). Твоя благодарность за мой подарок, как ты его называешь, превышает ценность самого подарка; но то, как ты, по твоим заверениям, собираешься им распорядиться, — это именно та благодарность, которую я желал бы получить. Должное внимание к содержанию книг и должное пренебрежение к их внешнему виду — вот правильное отношение здравомыслящего человека к своим книгам.

Теперь, когда ты начинаешь больше вращаться в свете, я воспользуюсь случаем, чтобы объяснить свои намерения относительно твоих будущих расходов, дабы ты знал, чего ожидать от меня, и строил свои планы соответственно. Я не стану ни отказывать тебе в деньгах, ни жалеть их, если они будут необходимы для твоего совершенствования или твоих удовольствий: я имею в виду удовольствия разумного существа. Под совершенствованием я подразумеваю лучшие книги и лучших учителей, чего бы они ни стоили; я также имею в виду все расходы на жилье, экипаж, одежду, слуг и т. д., которые, в зависимости от места твоего пребывания, будут необходимы, чтобы позволить тебе находиться в лучшем обществе. Под разумными удовольствиями я подразумеваю, во-первых, подобающую благотворительность по отношению к тем, кто действительно в ней нуждается и вызывает сострадание; во-вторых, подобающие подарки тем, кому ты обязан или кому желаешь сделать приятное; в-третьих, соответствие расходов расходам того общества, в котором ты вращаешься, например, посещение публичных зрелищ, твоя доля в небольших развлечениях, несколько пистолей в карточных играх и другие случайные расходы, свойственные хорошему обществу. Единственные две статьи расходов, которые я никогда не буду оплачивать, — это расточительство в низких кутежах и праздное мотовство, проистекающее из небрежности и лени. Глупец разбрасывается деньгами, не получая ни признания, ни выгоды для себя, больше, чем разумный человек тратит с пользой и удовольствием. Последний распоряжается своими деньгами так же, как и своим временем, и не тратит ни шиллинга, ни минуты впустую, а лишь на то, что полезно или разумно приятно ему самому или другим. Первый же покупает то, что ему не нужно, и не платит за то, что действительно необходимо. Он не может устоять перед соблазнами лавок с безделушками; табакерки, часы, набалдашники тростей и т. д. — его погибель. Его слуги и торговцы в сговоре с его собственной ленью обкрадывают его, и очень скоро он с изумлением обнаруживает, что посреди всех этих нелепых излишеств он лишен всех реальных удобств и предметов первой необходимости. Без бережливости и порядка даже самое большое состояние не покроет расходов, а при их наличии — даже самое малое позволит оплатить все необходимое. Насколько это возможно, плати наличными за все, что покупаешь, и избегай счетов. Плати эти деньги сам, а не через руки слуг, которые всегда либо выторговывают себе комиссионные, либо требуют подарка за свое «доброе слово», как они это называют. Там, где без счетов не обойтись (например, за еду, питье, одежду и т. д.), оплачивай их регулярно каждый месяц и собственноручно. Никогда из ложной экономии не покупай вещь, которая тебе не нужна, только потому, что она дешева; или из глупой гордости — потому, что она дорога. Веди в книге учет всего, что получаешь, и всего, что тратишь; ибо человек, который знает свои доходы и расходы, никогда не окажется в долгах. Я не имею в виду, что ты должен вести учет шиллингов и полукрон, которые можешь потратить на наем кресла, оперы и т. д.: они не стоят времени и чернил, которые на них уйдут; оставь такие мелочи скучным, мелочным людям; но помни: в экономии, как и во всем остальном в жизни, нужно проявлять должное внимание к важным вещам и должное пренебрежение к пустякам. Сильный ум видит вещи в их истинных пропорциях; слабый же рассматривает их через увеличительное стекло, которое, подобно микроскопу, делает из блохи слона: увеличивает все мелкие объекты, но не способно охватить великие. Я знал многих людей, которые слыли скрягами, экономя пенни и споря из-за двух пенсов, в то же время разоряя себя жизнью не по средствам и не обращая внимания на существенные статьи расходов, которые были им не по карману. Верный признак здравого и сильного ума — находить во всем те определенные границы, «quos ultra citrave nequit consistere rectum». Эти границы отмечены очень тонкой линией, которую может обнаружить только здравый смысл и внимание; она слишком тонка для вульгарных глаз. В манерах эта линия — учтивость; за ней начинается назойливая церемонность, а не доходя до нее — неподобающая небрежность и невнимательность. В морали она отделяет показное пуританство от преступной распущенности; в религии — суеверие от нечестивости: и, короче говоря, каждую добродетель от родственного ей порока или слабости. Думаю, у тебя достаточно ума, чтобы обнаружить эту линию; держи ее всегда в поле зрения и учись ходить по ней; опирайся на мистера Харта, и он будет поддерживать твое равновесие, пока ты не сможешь идти самостоятельно. Кстати, людей, которые хорошо ходят по этой линии, меньше, чем тех, кто ходит по канату; и поэтому хороший мастер ценится тем выше.

Твой друг граф Пертинге, который постоянно справляется о тебе, написал графу Сальмуру, губернатору Академии в Турине, чтобы тот немедленно после Вознесения подготовил для тебя комнату; и рекомендовал тебя ему таким образом, что, надеюсь, ты не дашь ему повода раскаяться или устыдиться этого. Поскольку сын графа Сальмура, ныне проживающий в Гааге, является моим близким знакомым, я буду получать регулярные и достоверные отчеты обо всем, что ты делаешь в Турине.

Во время твоего пребывания в Берлине я ожидаю, что ты досконально ознакомишься с нынешним состоянием гражданского, военного и церковного управления во владениях прусского короля; особенно военного, которое в этой стране находится в лучшем состоянии, чем в любой другой в Европе.

Ты будешь посещать смотры, наблюдать за учениями войск и наводить справки о численности войск и рот в соответствующих полках кавалерии, пехоты и драгун; о количестве и званиях офицеров и унтер-офицеров в различных частях и ротах; а также позаботься о том, чтобы выучить технические военные термины на немецком языке; ибо, хотя ты и не будешь военным, эти военные вопросы столь часто становятся предметом разговоров, что ты будешь выглядеть весьма неловко, если окажешься в них невежественен. Более того, они часто являются объектами переговоров и, как таковые, входят в сферу твоей будущей профессии. Ты должен также ознакомиться с реформой, которую прусский король недавно провел в законодательстве; благодаря которой он как сократил число судебных процессов, так и уменьшил их продолжительность; великое дело, достойное столь великого государя! Поскольку он, бесспорно, самый способный монарх в Европе, каждая часть его управления заслуживает твоего самого прилежного изучения и самого серьезного внимания. Должен признать, что ты неплохо начал как молодой политик, начав с Берлина, а затем отправившись в Турин, где увидишь следующего по способностям монарха после прусского; так что, если ты способен делать политические выводы, эти два государя предоставят тебе для них достаточно материала.

Я хотел бы, чтобы ты постарался познакомиться с Мопертюи, который столь выдающимся образом отличается всеми видами знаний и заслуг, что было бы досадно и стыдно находиться с ним в одном месте даже день и не увидеть его. Если у тебя не будет иного способа представиться ему, я пришлю тебе письмо отсюда. Господин Кадженони в Берлине, которому, как я знаю, ты рекомендован, — очень способный деловой человек, досконально осведомленный обо всех частях Европы; и знакомство с ним, если ты заслужишь его и будешь поддерживать, как следует, может быть тебе весьма полезно.

Не забудь взять лучшего учителя танцев в Берлине, скорее для того, чтобы научить тебя грациозно сидеть, стоять и ходить, нежели чтобы красиво танцевать. Грации, грации; помни о грациях! Прощай!

ПИСЬМО LXIII

ЛОНДОН, 24 января 1749 г. (ст. ст.)

ДОРОГОЙ МАЛЬЧИК: Я получил твое письмо от 12-го (н. ст.), в котором с удивлением не обнаружил упоминания о твоей предстоящей поездке в Берлин, которая, согласно первоначальному плану, должна была состояться 20-го (н. ст.), и в расчете на что я некоторое время адресовал свои письма тебе и мистеру Харту в Берлин. Я был бы рад, если бы твои письма были более подробными в отношении твоих передвижений и дел; и я желаю, чтобы впредь они содержали отчеты о том, что и кого ты видишь и слышишь в местах своего пребывания; ибо я интересуюсь обществом, в котором ты вращаешься, и удовольствиями, которые ты получаешь, не меньше, чем занятиями, которым ты следуешь; и поэтому в равной степени желаю быть осведомленным обо всем этом. Еще одно, о чем я прошу: подтверждай получение моих писем, указывая их даты, чтобы я знал, какие из них ты получаешь, а какие нет.

Поскольку ты обнаружил, что холод значительно влияет на твой мозг, было весьма благоразумно с твоей стороны не обращать его к поэзии в такой ситуации; и не менее рассудительно — отказаться от заемной помощи печки, чье окуривание вместо вдохновения в лучшем случае произвело бы то, что мистер Поуп называет «недоноском остроумия». Я покажу твое письмо Дювалю в качестве оправдания того, что не ответил на его вызов; и думаю, он должен признать его обоснованность; ибо замороженный мозг так же не пригоден для ответа на поэтический вызов, как тупой меч — для поединка.

Ты можешь, если захочешь, и поэтому я льщу себя надеждой, что ты так и сделаешь, значительно выиграть от своего пребывания в Берлине в плане манер и полезных знаний. Внимание к тому, что ты там увидишь и услышишь, вместе с надлежащими расспросами и небольшой долей старания и метода при записывании наиболее существенного, принесут тебе много полезных знаний. Многие молодые люди настолько легкомысленны, рассеянны и любопытны, что едва ли можно сказать, что они видят то, что видят, или слышат то, что слышат: то есть они слушают настолько поверхностно и невнимательно, что им было бы лучше вовсе не видеть и не слышать. Например, если они видят общественное здание, такое как колледж, больницу, арсенал и т. д., они довольствуются первым «coup d'oeil» (взглядом) и не тратят ни времени, ни труда, чтобы ознакомиться с их существенными частями; а именно: устройством, правилами, порядком и экономией внутри. Ты, надеюсь, пойдешь глубже и проникнешь в суть вещей. Например, если ты увидишь смотр полка в Берлине или Потсдаме, вместо того чтобы довольствоваться общим блеском строя и говорить «par maniere d'acquit» (для отвода глаз), что это очень красиво, я надеюсь, ты спросишь, из какого количества войск или рот он состоит; какое количество офицеров штаба и какое количество субалтерн-офицеров; сколько «bas officiers», или унтер-офицеров, таких как сержанты, капралы, «anspessades, frey corporals» и т. д., их жалованье, их обмундирование и кем оно оплачивается; полковниками ли, капитанами или комиссарами, назначенными для этой цели; кому они подотчетны; метод вербовки, комплектования и т. д.

То же самое в гражданских делах: узнавай о юрисдикции суда; о правилах, численности и пожертвованиях колледжа или академии, а не только о размерах соответствующих зданий; и пусть твои письма ко мне содержат эту информацию по мере того, как ты будешь ее приобретать.

Я часто размышляю с самыми лестными надеждами о том, как буду гордиться тобой, если ты воспользуешься, как можешь, теми возможностями, которые имел, имеешь и будешь иметь для достижения совершенства; и, с другой стороны, с ужасом думаю о горе и стыде, которые ты доставишь мне, если не воспользуешься ими. Да будет первое! Да благословит тебя Бог!

ПИСЬМО LXIV

ЛОНДОН, 7 февраля 1749 г. (ст. ст.)

ДОРОГОЙ МАЛЬЧИК: Ты достиг возраста, способного к размышлению, и я надеюсь, что ты сделаешь то, что, впрочем, немногие люди в твоем возрасте делают: применишь его ради самого себя в поисках истины и здравого знания. Признаюсь (ибо я не прочь открыть тебе свои секреты), что прошло не так много лет с тех пор, как я осмелился размышлять самостоятельно. До шестнадцати или семнадцати лет у меня не было размышлений; и еще много лет после этого я не пользовался тем, что имел. Я принимал понятия из книг, которые читал, или общества, в котором вращался, не проверяя, справедливы они или нет; и предпочитал рисковать легким заблуждением, нежели тратить время и силы на исследование истины. Таким образом, отчасти из лени, отчасти из рассеянности, а отчасти из «mauvaise honte» (ложной стыдливости) перед тем, чтобы отвергнуть модные понятия, я был (как я с тех пор обнаружил) увлечен предрассудками, вместо того чтобы руководствоваться разумом; и тихо лелеял заблуждение, вместо того чтобы искать истину. Но с тех пор, как я взял на себя труд рассуждать самостоятельно и набрался смелости признать, что делаю это, ты не можешь себе представить, насколько изменились мои представления о вещах и в каком ином свете я теперь вижу их, нежели в том, в котором я прежде рассматривал их сквозь обманчивую призму предрассудков или авторитета. Более того, я, возможно, все еще сохраняю многие заблуждения, которые от долгой привычки, быть может, превратились в реальные мнения; ибо очень трудно отличить привычки, рано приобретенные и долго поддерживаемые, от результата нашего разума и размышлений.

Моим первым предрассудком (ибо я не упоминаю предрассудки мальчиков и женщин, такие как домовые, призраки, сны, просыпанная соль и т. д.) был мой классический энтузиазм, который я получил из прочитанных книг и учителей, объяснявших их мне. Я был убежден, что в мире за последние полторы тысячи лет не было ни здравого смысла, ни честности; но что они полностью угасли вместе с древними греческими и римскими правительствами. Гомер и Вергилий не могли иметь недостатков, потому что они были древними; Мильтон и Тассо не могли иметь достоинств, потому что они были современными. И я почти мог бы сказать в отношении древних то, что Цицерон, весьма нелепо и неподобающе для философа, говорит в отношении Платона: «Cum quo errare malim quam cum aliis recte sentire» (С кем я предпочел бы заблуждаться, чем с другими правильно мыслить). В то время как теперь, без каких-либо чрезвычайных усилий гения, я обнаружил, что природа была такой же три тысячи лет назад, как и сейчас; что люди были лишь людьми тогда, так же как и сейчас; что моды и обычаи часто меняются, но человеческая природа всегда остается прежней. И я не могу предполагать, что люди были лучше, храбрее или мудрее полторы тысячи или три тысячи лет назад, так же как не могу предполагать, что животные или растения были лучше тогда, чем они есть сейчас. Я осмелюсь также утверждать, вопреки сторонникам древних, что герой Гомера, Ахилл, был и скотом, и негодяем, и, следовательно, неподходящим персонажем для героя эпической поэмы; он настолько мало заботился о своей стране, что не хотел действовать в ее защиту, потому что поссорился с Агамемноном из-за шлюхи; а затем, движимый только личной обидой, он ходил и убивал людей подло, я назову это так, потому что знал, что он неуязвим; и все же, неуязвимый, каким он был, он носил самые прочные доспехи в мире; что, по моему скромному разумению, является ошибкой; ибо подковы, прибитой к его уязвимой пятке, было бы достаточно. С другой стороны, с почтением к сторонникам современников, я утверждаю вместе с мистером Драйденом, что дьявол, по правде говоря, является героем поэмы Мильтона; его план, который он составляет, преследует и в конце концов исполняет, являясь предметом поэмы. Из всех этих соображений я беспристрастно заключаю, что древние имели свои достоинства и свои недостатки, свои добродетели и свои пороки, точно так же, как и современные; педантизм и аффектация учености решают вопрос явно в пользу первых; тщеславие и невежество — столь же категорично в пользу последних. Религиозные предрассудки шли рука об руку с моими классическими; и было время, когда я считал невозможным для самого честного человека в мире спастись вне лона Церкви Англии, не учитывая, что вопросы мнения не зависят от воли; и что столь же естественно и допустимо, чтобы другой человек расходился со мной во мнении, как и то, что я расхожусь с ним; и что если мы оба искренни, мы оба безупречны; и, следовательно, должны проявлять взаимную снисходительность друг к другу.

Следующими предрассудками, которые я принял, были предрассудки «beau monde» (света), в котором, поскольку я был полон решимости блистать, я считал так называемые светские пороки необходимыми. Я слышал, как их таковыми называли, и без дальнейших расспросов верил в это, или, по крайней мере, мне было бы стыдно отрицать это, из страха подвергнуть себя насмешкам тех, кого я считал образцами светских джентльменов. Но теперь мне ни стыдно, ни страшно утверждать, что эти светские пороки, как их ложно называют, являются лишь пятнами на характере даже светского человека и того, что называют изысканным джентльменом, и унижают его в глазах тех самых людей, которым он надеется понравиться с их помощью. Более того, этот предрассудок часто заходит так далеко, что я знал людей, которые притворялись порочными, не будучи таковыми, вместо того чтобы тщательно скрывать те пороки, которые у них были.

Используй и отстаивай свой собственный разум; размышляй, исследуй и анализируй все, чтобы сформировать здравое и зрелое суждение; пусть никакой авторитет не навязывает тебе свое мнение, не вводит в заблуждение твои действия и не диктует твои разговоры. Будь с ранних лет тем, кем, если не станешь, будешь жалеть, что не был, когда станет слишком поздно. Советуйся со своим разумом заблаговременно: я не говорю, что он всегда будет безошибочным проводником; ибо человеческий разум не непогрешим; но он окажется наименее ошибочным проводником, которому ты можешь следовать. Книги и разговоры могут помочь ему; но не принимай ни то, ни другое слепо и безоговорочно; проверяй и то, и другое тем лучшим правилом, которое дал нам Бог для нашего руководства, — разумом. Из всех трудностей не избегай, как делают многие люди, труда думать. О толпе человечества едва ли можно сказать, что она думает; их понятия почти все заимствованы; и, в общем, я считаю, что лучше, чтобы так оно и было, поскольку такие общие предрассудки способствуют порядку и спокойствию больше, чем их собственные отдельные рассуждения, некультивированные и неразвитые, какими они являются. У нас в этой стране много таких полезных предрассудков, которые я был бы очень огорчен видеть устраненными. Доброе протестантское убеждение, что Папа есть и Антихрист, и Вавилонская блудница, является в этой стране более эффективным средством против папизма, чем все твердые и неопровержимые аргументы Чиллингворта.

Праздная история о том, что претендент был внесен в постель королевы в грелке, хотя и лишена всякой вероятности, как и всякого основания, нанесла гораздо больший ущерб делу якобитов, чем все, что мистер Локк и другие написали, чтобы показать неразумность и абсурдность доктрин неотъемлемого наследственного права и неограниченного пассивного повиновения. И то глупое, оптимистичное убеждение, которое твердо укоренилось здесь, что один англичанин может побить трех французов, поощряет, а иногда и позволяло одному англичанину в действительности побить двоих.

Француз рискует своей жизнью с готовностью «pour l'honneur du Roi» (ради чести Короля); если бы вы изменили объект, который он был приучен иметь в виду, и сказали ему, что это «pour le bien de la Patrie» (ради блага Отечества), он, весьма вероятно, убежал бы. Такие грубые местные предрассудки преобладают у толпы человечества и не вводят в заблуждение культурные, информированные и размышляющие умы. Но существуют понятия, столь же ложные, хотя и не столь вопиюще абсурдные, которые разделяются людьми с превосходящим и развитым интеллектом, просто из-за отсутствия необходимых усилий для исследования, должного внимания для проверки и проницательности, необходимой для определения истины. Это те предрассудки, против которых я хотел бы, чтобы ты защищался мужественным напряжением и вниманием своей способности рассуждать. Упомяну один пример из тысячи, которые я мог бы тебе привести: это общий предрассудок, который распространяется уже шестнадцать сотен лет, что искусства и науки не могут процветать при абсолютном правительстве; и что гений должен обязательно быть стеснен там, где свобода ограничена. Это звучит правдоподобно, но ложно по факту. Механические искусства, такие как сельское хозяйство и т. д., действительно будут подавлены там, где прибыль и собственность, в силу природы правительства, не защищены. Но почему деспотизм правительства должен стеснять гений математика, астронома, поэта или оратора, я, признаюсь, никогда не мог обнаружить. Это может, конечно, лишить поэта или оратора свободы трактовать определенные темы так, как они хотели бы, но оставляет им достаточно тем, чтобы проявить гений, если он у них есть. Может ли автор с полным основанием жаловаться, что он стеснен и закован в кандалы, если он не волен публиковать богохульство, непристойности или подстрекательство к мятежу? Все это в равной степени запрещено в самых свободных правительствах, если они мудры и хорошо регулируемы. Это нынешняя общая жалоба французских авторов; но, правда, главным образом плохих. Неудивительно, говорят они, что Англия производит так много великих гениев; люди там могут думать, как им угодно, и публиковать то, что они думают. Очень верно, но что мешает им думать, как им угодно? Если, конечно, они думают образом, разрушительным для всей религии, морали или хороших манер, или к нарушению спокойствия государства, абсолютное правительство, безусловно, более эффективно запретит им или накажет их за публикацию таких мыслей, чем свободное могло бы сделать. Но как это стесняет гений эпического, драматического или лирического поэта? Или как это портит красноречие оратора на кафедре или в суде? Количество хороших французских авторов, таких как Корнель, Расин, Мольер, Буало и Лафонтен, которые, казалось, оспаривали это у века Августа, процветали при деспотизме Людовика XIV; и знаменитые авторы века Августа не блистали до тех пор, пока оковы не были заклепаны на римском народе тем жестоким и никчемным императором. Возрождение литературы также не было обязано никакому свободному правительству, а поощрению и защите Льва X и Франциска I; один был столь же абсолютным папой, а другой — столь же деспотичным принцем, как когда-либо правившие. Не ошибись и не вообрази, что, пока я только разоблачаю предрассудок, я говорю в пользу произвольной власти; которую я всей душой ненавижу и рассматриваю как грубое и преступное нарушение естественных прав человечества. Прощай.

ПИСЬМО LXV

ЛОНДОН, 28 февраля 1749 г. (ст. ст.)

ДОРОГОЙ МАЛЬЧИК: Я был очень доволен рассказом, который ты дал мне о своем приеме в Берлине; но я был еще больше доволен рассказом, который мистер Харт прислал мне о твоей манере принимать этот прием; ибо он говорит, что ты вел себя с теми коронованными особами со всем уважением и скромностью, подобающими им; но в то же время, не будучи более смущенным, чем если бы ты беседовал со своими равными. Это непринужденное уважение есть совершенство хорошего воспитания, которое ничего, кроме превосходного здравого смысла или долгого использования света, не может произвести, и поскольку в твоем случае это не могло быть последним, это приятный признак для меня первого.

Ты теперь, в течение нескольких месяцев, будешь обтесан при трех значительных дворах Европы — Берлине, Дрездене и Вене; так что я надеюсь, что ты прибудешь в Турин довольно гладким и готовым для последней полировки. Там ты можешь получить лучшую, поскольку нет двора, который я знаю, который формирует более воспитанных и приятных людей. Помни теперь, что хорошее воспитание, светская манера держаться, учтивость и даже одежда (до определенной степени) стали серьезными объектами и заслуживают части твоего внимания.

День, если хорошо использован, достаточно длинный для них всех. Одна половина его, отданная твоим занятиям и твоим упражнениям, завершит твой ум и твое тело; оставшаяся часть его, проведенная в хорошем обществе, сформирует твои манеры и завершит твой характер. Что бы я не дал, чтобы ты читал Демосфена критически по утрам и понимал его лучше, чем кто-либо; в полдень вел себя лучше, чем кто-либо при дворе; и по вечерам бездельничал более приятно, чем кто-либо в смешанных компаниях? Все это ты можешь достичь, если хочешь; у тебя есть средства, у тебя есть возможности. Используй их, ради Бога, пока можешь, и сделай себя тем всесторонне совершенным человеком, которым я желаю тебя видеть. Это полностью зависит от этих двух лет; они — решающие.

Я посылаю тебе здесь приложенное рекомендательное письмо к господину Капелло в Венеции, которое ты вручишь ему немедленно по прибытии, сопровождая его комплиментами от меня ему и мадам, обоих из которых ты видел здесь. Он будет, я уверен, и очень любезен, и очень полезен тебе там, как он будет также впоследствии в Риме, куда он назначен послом. Кстати, где бы ты ни был, я бы посоветовал тебе часто посещать, насколько можешь, венецианских министров; которые всегда лучше осведомлены о дворах, при которых они проживают, чем любой другой министр; строгие и регулярные отчеты, которые они обязаны давать своему собственному правительству, делают их очень прилежными и любопытными.

Ты останешься в Венеции столько, сколько длится Карнавал; ибо хотя я нетерпелив иметь тебя в Турине, все же я хотел бы, чтобы ты тщательно увидел все, что можно увидеть в таком своеобразном месте, как Венеция, и в такое показное время, как Карнавал. Ты также примешь особое внимание, чтобы осмотреть все те собрания правительства, которые иностранцам позволено видеть; как Ассамблея Сената и т. д., а также ознакомиться с той своеобразной и запутанной формой правления. Есть книги, которые дают отчет о ней, среди которых лучшая — Амело де ла Уссе, которую я посоветовал бы тебе прочитать предварительно; она не только даст тебе общее понятие об этой конституции, но также снабдит тебя материалами для надлежащих вопросов и устных справок на месте, которые всегда лучшие. Есть также много очень ценных остатков, в скульптуре и картинах, лучших мастеров, которые заслуживают твоего внимания.

Я полагаю, ты будешь в Вене, как только это письмо дойдет туда; и я полагаю также, что я не должен адресовать более одного письма тебе туда. После чего мое следующее будет адресовано тебе в Венецию, единственное место, где письмо, вероятно, найдет тебя, пока ты не будешь в Турине; но ты можешь, и я желаю, чтобы ты писал мне из различных мест на твоем пути, откуда идет почта.

Я пришлю тебе некоторые другие письма для Венеции, в Вену или твоему банкиру в Венеции, к которому ты по прибытии туда пошлешь за ними: Ибо я позабочусь о том, чтобы ты был так рекомендован от места к месту, что ты не будешь пробегать через них, как большинство твоих соотечественников делают, без преимущества видеть и знать то, что лучше всего заслуживает быть увиденным и известным; я имею в виду людей и манеры.

Да благословит тебя Бог и заставит тебя ответить моим желаниям: я теперь скажу, моим надеждам! Прощай.

ПИСЬМО LXVI

ДОРОГОЙ МАЛЬЧИК: Я адресую это письмо твоему банкиру в Венеции, самое верное место для тебя встретить его, хотя я полагаю, что оно будет там некоторое время до тебя; ибо, так как твое промежуточное пребывание где-либо еще будет коротким, и так как почта отсюда, в этот сезон восточных ветров, неопределенна, я не адресую больше писем в Вену; где я надеюсь, и ты, и мистер Харт получили два письма, которые я послал вам соответственно; с рекомендательным письмом к господину Капелло в Венеции, которое было вложено в мое к тебе. Я буду полагать также, что внутренняя почта на твоей стороне воды не отдала тебе справедливости; ибо я получил только одно единственное письмо от тебя и одно от мистера Харта во время всего твоего пребывания в Берлине; откуда я надеялся на и ожидал очень подробных отчетов.

Я убеждаю себя, что время, которое ты проведешь в Венеции, будет должным образом использовано, в том, чтобы увидеть все, что можно увидеть в этом необычайном месте: и в беседе с людьми, которые могут информировать тебя, не о редких зрелищах города, а об устройстве правительства; для каковой цели я посылаю тебе приложенные рекомендательные письма от сэра Джеймса Грея, королевского резидента в Венеции, который, однако, сейчас в Англии. Эти, вместе с моими к господину Капелло, проведут тебя, если ты пойдешь, во все лучшее общество в Венеции.

Но важный пункт; и важное место — это Турин; ибо там я предлагаю твое пребывание значительное время, чтобы продолжать твои занятия, выучить твои упражнения и сформировать твои манеры. Признаюсь, я не без своего беспокойства за последствия твоего пребывания там, которое должно быть либо очень хорошим, либо очень плохим. Для тебя это будет совершенно новая сцена. Где бы ты до сих пор ни был, ты беседовал, главным образом, с людьми мудрее и рассудительнее тебя самого; и был одинаково вне пути плохого совета или плохого примера; но в Академии в Турине ты, вероятно, встретишь и то, и другое, учитывая разнообразие молодых парней твоего возраста; среди которых следует ожидать, что некоторые будут рассеянными и праздными, другие порочными и распутными. Я буду верить, пока обратное не проявится, что у тебя достаточно проницательности, чтобы отличить хорошие от плохих характеров; и как здравого смысла, так и добродетели достаточно, чтобы избегать последних и связывать себя с первыми: но, однако, для большей безопасности и ради тебя одного, я должен уведомить тебя, что я послал положительные приказы мистеру Харту увести тебя, немедленно, в место, которое я назвал ему, при самом первом симптоме, который он обнаружит в тебе, питья, азартных игр, праздности или непослушания его приказам; так что, информирует ли меня мистер Харт или нет о подробностях, я смогу судить о твоем поведении в целом по времени твоего пребывания в Турине. Если оно короткое, я буду знать почему; и я обещаю тебе, что ты скоро обнаружишь, что я знаю; но если мистер Харт позволит тебе продолжать там, так долго, как я предлагаю, чтобы ты должен, я буду тогда убежден, что ты делаешь надлежащее использование своего времени; что есть единственная вещь, которую я должен просить у тебя. Один год — это максимум, который я предлагаю, чтобы ты должен остаться в Турине; и этот год, если ты используешь его хорошо, совершенствует тебя. Один год больше твоего недавнего прилежания, с мистером Хартом, завершит твои классические занятия. Ты будешь также мастером своих упражнений в это время; и сформируешь себя так хорошо при том дворе, чтобы быть пригодным появиться выгодно при любом другом. Это будут счастливые эффекты твоего годового пребывания в Турине, если ты ведешь себя и применяешь себя там, как ты делал в Лейпциге; но если либо плохой совет, либо плохой пример повлияют и соблазнят тебя, ты погублен навсегда. Я смотрю на тот год как на твой решающий год испытания; пройди его хорошо, и ты будешь всесторонне совершенным и закрепленным в моей нежнейшей привязанности навсегда; но если зараза порока праздности овладеет тобой там, твой характер, твое состояние, мои надежды и, следовательно, моя милость — все взорваны, и ты погублен. Чем больше я люблю тебя сейчас, из хорошего мнения, которое я имею о тебе, тем больше будет мое негодование, если я должен иметь причину изменить его. До сих пор ты имел каждое возможное доказательство моей привязанности, потому что ты заслужил его; но когда ты перестаешь заслуживать его, ты можешь ожидать каждую возможную отметку моего негодования. Чтобы оставить ничего сомнительного по этому важному пункту, я скажу тебе честно, заранее, по какому правилу я буду судить о твоем поведении — по отчетам мистера Харта. Он не будет, я уверен, более того, я скажу больше, он не может быть неправ в отношении тебя. Он не может иметь никакой другой цели, кроме твоего блага; и ты, я уверен, позволишь, что он должен быть лучшим судьей его, чем ты можешь возможно быть в твоем возрасте. Пока он удовлетворен, я буду также; но всякий раз, когда он недоволен тобой, я буду гораздо больше. Если он жалуется, ты должен быть виновен; и я не буду иметь ни малейшего внимания к чему-либо, что ты можешь утверждать в своей собственной защите.

Я теперь скажу тебе, что я ожидаю и настаиваю от тебя в Турине: Во-первых, что ты продолжаешь свои классические и другие занятия каждое утро с мистером Хартом, так долго и в какой манере мистер Харт будет доволен требовать; во-вторых, что ты учишь, непрерывно, свои упражнения верховой езды, танцев и фехтования; в-третьих, что ты делаешь себя мастером итальянского языка; и наконец, что ты проводишь свои вечера в лучшем обществе. Я также требую строгого соответствия часам и правилам Академии. Если ты только закончишь свой год в этой манере в Турине, я не имею ничего дальнейшего просить у тебя; и я дам тебе все, что ты можешь просить у меня. Ты будешь после того совершенно своим собственным мастером; я буду думать, что ты в безопасности; отложу всю власть над тобой, и дружба будет нашей взаимной и единственной связью. Взвесь это, я прошу тебя, обдуманно в своем собственном уме; и рассмотри, не будет ли прилежание и степень сдержанности, которую я требую только на один год больше, щедро вознаграждена всеми преимуществами и совершенной свободой, которую ты получишь в конце его. Твой собственный здравый смысл, я уверен, не позволит тебе колебаться ни на мгновение в своем выборе. Да благословит тебя Бог! Прощай.

P. S. Письма сэра Джеймса Грея еще не посланы мне, как я думал, они будут, я вложу их в мое следующее, которое, я верю, дойдет до Венеции так же скоро, как ты.

ПИСЬМО LXVII

ЛОНДОН, 12 апреля 1749 г. (ст. ст.)

ДОРОГОЙ МАЛЬЧИК: Я получил, с последней почтой, письмо от мистера Харта, датированное Прагой, 1 апреля (н. ст.), за которое я желаю, чтобы ты вернул ему мою благодарность и заверил его, что я чрезвычайно одобряю то, что он сделал и предлагает в конечном счете сделать, на твоем пути в Турин. Кто бы подумал, что ты был достаточно взрослым, чтобы быть так хорошо знакомым с героями «Bellum Tricennale» (Тридцатилетней войны), чтобы искать их правнуков в Богемии, с той привязанностью, с которой, я информирован, ты ищешь Валленштейнов, Кинских и т. д. Поскольку я не могу приписать это твоему возрасту, я должен приписать это твоему совершенному знанию истории, которое делает каждую страну и каждый век, как будто, твоим собственным. Серьезно, мне говорят, что ты и очень силен, и очень корректен в истории; чему я чрезвычайно рад. Это полезное знание.

Граф дю Перрон и граф Ласкарис прибыли сюда: первый дал мне письмо от сэра Чарльза Уильямса, последний принес мне твои приказы. Они очень милые люди и имеют как знания, так и манеры; которые, хотя они всегда должны, редко идут вместе. Я экзаменовал их, особенно графа Ласкариса, относительно тебя; их отчет — очень благоприятный, особенно на стороне знаний; быстроту восприятия, которую они допускают у тебя, я могу легко поверить; но внимание, которое они добавляют к нему, радует меня больше, так как я признаюсь, я ожидал его меньше. Продолжай в преследовании и увеличении знаний; более того, я уверен, ты будешь, ибо ты теперь знаешь слишком много, чтобы остановиться; и, если бы мистер Харт позволил тебе быть праздным, я убежден, ты бы не был. Но теперь, когда ты покинул Лейпциг и вошел в большой мир, помни, что есть другой объект, который должен идти в ногу с и сопровождать знания; я имею в виду манеры, учтивость и грации; в которых сэр Чарльз Уильямс, хотя и очень твой друг, признает, что ты очень дефицитен. Манеры Лейпцига должны быть стряхнуты; и в этом отношении ты должен надеть нового человека. Никакой суеты за твоими трапезами, как в немецкой столовой; никаких неловких опрокидываний стаканов, тарелок и солонок; никаких грубых игр. Напротив, мягкость манер, грациозная осанка и вкрадчивая манера держаться должны занять их место. Я повторяю и никогда не перестану повторять тебе, ГРАЦИИ, ГРАЦИИ.

Я желаю, чтобы как только ты доберешься до Турина, ты применил себя прилежно к итальянскому языку; чтобы до того, как ты покинешь то место, ты мог знать его достаточно хорошо, чтобы быть способным говорить сносно, когда доберешься до Рима; где ты скоро сделаешь себя совершенно мастером итальянского, от ежедневной необходимости, под которой ты будешь, говорить на нем. В то же время я настаиваю на том, чтобы ты не пренебрегал, тем более не забывал, немецкий, который ты уже знаешь; который ты можешь не только продолжать, но и улучшить, говоря на нем постоянно со своим саксонским мальчиком, и так часто, как можешь, с различными немцами, которых ты встретишь в своих путешествиях. Ты помнишь, без сомнения, что ты никогда не должен писать мне из Турина, кроме как на немецком языке и шрифтом.

Я посылаю тебе приложенное рекомендательное письмо к мистеру Смиту, королевскому консулу в Венеции; который может, и я смею сказать, будет, более полезен тебе там, чем кто-либо. Пожалуйста, сделай свой двор и веди себя наилучшим образом перед господином и мадам Капелло, которые будут очень полезны тебе в Риме. Прощай! Твой нежно.

ПИСЬМО LXVIII

ЛОНДОН, 19 апреля 1749 г. (ст. ст.)

ДОРОГОЙ МАЛЬЧИК: Это письмо, я верю, все еще найдет тебя в Венеции во всей рассеянности маскарадов, ридотто, опер и т. д. От всего сердца; они — приличные вечерние развлечения и очень правильно следуют за тем серьезным занятием, которому я уверен, ты посвящаешь свои утра. Есть либеральные и нелиберальные удовольствия, так же как либеральные и нелиберальные искусства: Есть некоторые удовольствия, которые унижают джентльмена так же, как некоторые ремесла могли бы сделать. Пьянство, неразборчивое обжорство, вождение экипажей, деревенские виды спорта, такие как охота на лис, скачки и т. д., по моему мнению, бесконечно ниже честной и трудолюбивой профессии портного и сапожника, которые, как говорят, «deroger» (унижают достоинство).

Поскольку ты теперь в музыкальной стране, где пение, игра на скрипке и дудке — не только общие темы разговора, но почти главные объекты внимания, я не могу не предостеречь тебя против того, чтобы поддаваться этим (я назову их нелиберальными) удовольствиям (хотя музыка обычно считается одним из либеральных искусств) до той степени, до которой большинство твоих соотечественников делают, когда они путешествуют в Италии. Если ты любишь музыку, слушай ее; ходи в оперы, концерты и плати скрипачам, чтобы они играли тебе; но я настаиваю на том, чтобы ты ни дудел, ни играл на скрипке сам. Это ставит джентльмена в очень легкомысленный, презренный свет; приводит его в большое количество плохого общества; и занимает много времени, которое могло бы быть гораздо лучше использовано. Немногие вещи огорчили бы меня больше, чем видеть тебя принимающим участие в концерте, со скрипкой под подбородком или дудкой во рту.

У меня было много разговоров с графом дю Перроном и графом Ласкарисом на твою тему: и я скажу тебе, очень правдиво, что граф дю Перрон (который есть, по моему мнению, очень милый человек) сказал о тебе: «Il a de l'esprit, un savoir peu commun a son age, une grande vivacite, et quand il aura pris des manieres il sera parfait; car il faut avouer qu'il sent encore le college; mars cela viendra» (У него есть ум, знания, необычные для его возраста, большая живость, и когда он приобретет манеры, он будет совершенен; ибо надо признать, что от него еще веет колледжем; но это придет). Я был очень рад услышать, от того, кого я считаю таким хорошим судьей, что тебе не хватало только «des manieres» (манер), которые, я убежден, ты теперь скоро приобретешь, в обществе, которое отныне ты, вероятно, будешь держать. Но я должен добавить также, что если ты не приобретешь их, все остальное будет мало полезно тебе. Под «manieres» я не имею в виду просто обычную учтивость; каждый должен иметь это, кто не хотел бы быть выгнанным из общества; но я имею в виду привлекательные, вкрадчивые, блистательные манеры; выдающуюся учтивость, почти неотразимую манеру держаться; превосходящую грациозность во всем, что ты говоришь и делаешь. Это одно может дать всем твоим другим талантам их полный блеск и ценность; и, следовательно, это то, что должно теперь быть твоим главным объектом внимания. Наблюдай детально, где бы ты ни был, разрешенные и установленные модели хорошего воспитания и формируй себя по ним. Все, что нравится тебе больше всего в других, будет безошибочно нравиться другим в тебе. Я часто повторял это тебе; теперь твое время применять это на практике.

Пожалуйста, передай мои комплименты мистеру Харту и скажи ему, что я получил его письмо из Вены от 16-го (н. ст.), но что я не буду беспокоить его ответом на него, пока не получу другое письмо, которое он обещает мне, по предмету одного из моих последних. Я жажду услышать от него после твоего поселения в Турине: месяцы, которые ты должен провести там, будут очень решающими для тебя. Упражнения Академии и манеры дворов должны быть посещаемы и приобретены; и, в то же время, твои другие занятия продолжены. Я уверен, ты не проведешь, ни пожелаешь, ни одного праздного часа там: ибо я не предвижу, что ты можешь, в любой части своей жизни, вложить шесть месяцев с большим интересом, чем те следующие шесть в Турине.

Мы поговорим впоследствии о твоем пребывании в Риме и в других частях Италии. Это только я буду теперь рекомендовать тебе; что есть, извлечь дух каждого места, куда ты идешь. В тех местах, которые только отличаются классической славой и ценными остатками древности, имей свои классики в своей руке и в своей голове; сравнивай древнюю географию и описания с современными и никогда не забывай делать заметки. Рим снабдит тебя достаточным количеством дел такого рода; но тогда он снабжает тебя многими другими объектами, хорошо заслуживающими твоего внимания, такими как глубокая церковная хитрость и политика. Прощай.

ПИСЬМО LXIX

ЛОНДОН, 27 апреля 1749 г. (ст. ст.)

ДОРОГОЙ МАЛЬЧИК: Я получил твое письмо из Вены от 19-го числа нового стиля, которое вызвало у меня большое беспокойство за мистера Харта. У нас с тобой есть все основания проявлять особый интерес ко всему, что его касается. Я, однако, рад, что у него нет ни переломов, ни вывихов; а раз так, надеюсь, он смог продолжить свое путешествие в Венецию. В этом предположении я адресую это письмо тебе в Турин; оно либо застанет тебя там, либо, по крайней мере, не будет долго ждать, так как я рассчитываю, что ты будешь там к концу следующего месяца по новому стилю. Надеюсь, ты понимаешь, как много тебе предстоит там сделать, и твердо намерен посвятить этому каждый момент своего времени. Тебе предстоит продолжать свои классические и более серьезные занятия с мистером Хартом; тебе нужно осваивать упражнения; перенять манеры и обхождение двора, всегда оставляя время для приличных развлечений и удовольствий джентльмена. Ты видишь, я никогда не был против удовольствий; я сам любил их в твоем возрасте, и вполне разумно, чтобы ты любил их сейчас. Но я настаиваю на том, что удовольствия прекрасно сочетаются как с делами, так и с занятиями, и от такого сочетания становятся только приятнее. Человек, который не умеет совмещать дела и удовольствия, — либо чопорный щеголь в первом, либо чувственный скот во втором. Поэтому я отвожу твои вечера для общества, собраний, балов и тому подобных развлечений, поскольку считаю их лучшей школой манер джентльмена, которые ничем, кроме практики, наблюдения и опыта, приобрести невозможно. Кроме того, тебе нужно учить итальянский, на что я прошу тебя усердно налечь; ибо, хотя французский, как я полагаю, является языком двора в Турине, итальянский будет тебе очень нужен в Риме и других частях Италии; и если ты хорошо овладеешь им, пока будешь в Турине (что тебе легко сделать, ибо это очень простой язык), твое последующее пребывание в Риме доведет его до совершенства. Я также хотел бы, чтобы ты получил общее представление о фортификации; я имею в виду настолько, чтобы не быть невеждой в терминах, которые ты часто будешь слышать в обществе, таких как равелин, бастион, гласис, контрэскарп и т. д. Для этого я не предлагаю тебе изучать фортификацию так, словно ты собираешься стать инженером, но очень простой способ узнать о них столько, сколько тебе нужно, — это часто посещать укрепления Турина в компании какого-нибудь старого офицера или инженера, который покажет и объяснит тебе сами сооружения; благодаря этому ты получишь более ясное представление о них, чем если бы семь лет подряд рассматривал их только на бумаге. Обращайся к оригиналам, когда можешь, и как можно меньше доверяй копиям и описаниям. В свободные часы, пока будешь в Турине, прошу тебя прочитать историю Савойского дома, который породил множество великих людей. Покойный король Виктор Амедей, несомненно, был одним из них, а нынешний король, на мой взгляд, другой. В целом я считаю, что мелкие князья с большей вероятностью становятся великими людьми, чем те, чьи обширные владения и превосходящая сила льстят им чувством безопасности, которое обычно порождает небрежность и праздность. Мелкий князь в соседстве с великими должен быть настороже и смотреть в оба, если хочет сохранить свои владения, а тем более — если хочет их расширить. Он должен выжидать удобного случая или стараться его создать. Никто из князей не владел этим искусством лучше, чем представители Савойского дома, которые за столетие колоссально расширили свои владения, пользуясь благоприятными обстоятельствами.

Я посылаю тебе здесь письмо от графа Ласкариса, который является твоим горячим другом: я хочу, чтобы ты ответил на него очень скоро и сердечно, и не забудь передать в нем свои комплименты графу дю Перрону. Молодой человек никогда не должен пренебрегать подобными знаками внимания; они мало стоят, но приносят много пользы, создавая тебе добрую славу и расположение людей. Они завоевывают сердце, к которому я всегда советовал тебе обращаться в первую очередь; оно направляет десять тысяч человек, в то время как разум влияет лишь на одного.

Я не могу закончить это письмо или (как я полагаю) любое другое, не повторив свою рекомендацию относительно ГРАЦИЙ. Их можно встретить в Турине: ради бога, принеси им жертву, и они будут к тебе благосклонны. Люди глубоко заблуждаются, полагая, что малейшая неловкость — в деле или манерах, в уме или теле — есть вещь безразличная и не заслуживающая внимания. Возможно, это моя слабость, но, короче говоря, мы все так устроены: признаюсь тебе прямо, что когда ты вернешься домой и я впервые увижу тебя, если я найду твою манеру держаться неграциозной, а твою фигуру и одежду — неловкими, мне будет невозможно любить тебя и наполовину так сильно, как я любил бы в противном случае, какими бы великими ни были твои внутренние достоинства и знания. Если бы так было со мной, а это действительно было бы так, суди сам, насколько хуже это может быть с другими, у которых нет ко мне той же привязанности и пристрастности и к сердцам которых тебе придется прокладывать путь самому.

Не забывай писать мне постоянно, пока ты в Италии, на немецком языке и немецким шрифтом, пока не сможешь писать мне по-итальянски; а это будет не раньше, чем ты некоторое время побудешь в Риме.

Прощай, мой дорогой мальчик: пусть ты станешь тем, кем желаем тебя видеть мистер Харт и я. Должен добавить, что если этого не случится, то это будет и твоей виной, и твоим несчастьем.

ПИСЬМО LXX

ЛОНДОН, 15 мая, старого стиля, 1749 г.

ДОРОГОЙ МАЛЬЧИК: Надеюсь, это письмо застанет тебя за серьезными занятиями и необходимыми упражнениями в Турине после суеты и рассеянности карнавала в Венеции. Я хочу, чтобы твое пребывание в Турине стало полезным и украшающим периодом твоего образования, и льщу себя надеждой, что так оно и будет; но в то же время должен сказать тебе, что вся моя привязанность к тебе никогда еще не вызывала у меня такой тревоги, какую я чувствую сейчас. Пока ты в опасности, я буду в страхе; а в Турине ты в опасности. Мистер Харт своей заботой вооружит тебя против нее насколько сможет, но только твой собственный здравый смысл и решимость могут сделать тебя неуязвимым. Мне сообщили, что сейчас в Академии в Турине много англичан, и я боюсь, что все они — опасности, с которыми тебе предстоит столкнуться. Кто они, я не знаю, но хорошо знаю общую дурную репутацию, непристойное поведение и ограниченные взгляды моих молодых соотечественников за границей, особенно там, где их собирается много. Дурной пример сам по себе достаточно опасен, но те, кто его подает, редко останавливаются на этом; они добавляют свои постыдные увещевания и приглашения, а если это не помогает, прибегают к насмешкам, которым человеку твоего возраста и неопытности труднее противостоять, чем всему вышеперечисленному. Будь поэтому начеку против этих батарей, которые будут направлены на тебя. Ты послан за границу не для того, чтобы общаться со своими соотечественниками: среди них, как правило, ты получишь мало знаний, не выучишь языков и, я уверен, не приобретешь никаких манер. Я требую, чтобы ты не заводил никаких связей и (как они нагло называют это) дружбы с этими людьми; на самом деле это лишь союзы и заговоры против доброй нравственности и хороших манер. У молодых людей обычно есть податливость, которая заставляет их не желать отказывать в чем-либо, о чем их просят; есть «ложный стыд» (mauvaise honte), который заставляет их стесняться отказать, и в то же время — честолюбие нравиться и блистать в обществе, в котором они вращаются: все эти причины производят наилучший эффект в хорошем обществе, но самый худший — в дурном. Если бы у людей не было пороков, кроме собственных, мало у кого их было бы так много. Что касается меня, я бы скорее надел чужую одежду, чем чужие пороки; и они сидели бы на мне точно так же. Надеюсь, у тебя их не будет, но если когда-нибудь появятся, умоляю, пусть они будут хотя бы твоими собственными. Заимствованные пороки — самые постыдные и непростительные из всех. Существуют степени пороков, как и добродетелей, и я должен отдать должное моим соотечественникам, сказав, что они обычно выбирают пороки низшей степени. Их галантность — это постыдный низкий разврат в притонах, справедливо сопровождаемый и вознаграждаемый потерей здоровья, а также репутации. Их застольные удовольствия заканчиваются скотским пьянством, низкими дебошами, разбитыми окнами и очень часто (как они того и заслуживают) сломанными костями. Они играют ради самого порока, а не ради развлечения, и поэтому доводят его до крайности; разоряют или бывают разорены своими товарищами. Из-за такого поведения и в такой компании за границей они возвращаются домой необразованными, ограниченными и невоспитанными существами, какими их видишь ежедневно, то есть в парке и на улицах, ибо в хорошем обществе их никогда не встретишь; у них нет ни манер, чтобы представиться, ни достоинств, чтобы быть принятыми. Но, имея манеры лакеев и конюхов, они перенимают и их одежду; ведь ты, должно быть, замечал их здесь на улицах в грязных синих сюртуках, с дубовыми палками в руках, с волосами сальными и непудреными, заправленными под шляпы огромных размеров. Так отделанные и украшенные своими путешествиями, они становятся возмутителями спокойствия в театрах; они бьют окна и, как правило, разоряют хозяев таверн, где пьют; и являются одновременно опорой, ужасом и жертвами публичных домов, которые посещают. Эти бедные заблудшие люди думают, что блистают, и так оно и есть, но это блеск гниения в темноте.

Я сейчас не проповедую тебе, как старик, на их религиозные или моральные темы; я убежден, что ты не нуждаешься в лучших наставлениях такого рода: но я советую тебе как друг, как светский человек, как тот, кто не хотел бы, чтобы ты был старым, пока ты молод, но хотел бы, чтобы ты брал все те удовольствия, на которые указывает разум и которые оправдывает приличие. Поэтому я предположу, ради аргумента (ибо ни по какой другой причине это нельзя предположить), что все вышеупомянутые пороки были совершенно невинны сами по себе: они все равно унижали бы, позорили и опускали тех, кто их практиковал; препятствовали бы их продвижению в мире, принижая их репутацию; и придавали бы им низкий склад ума и манеры, абсолютно несовместимые с тем, чтобы играть какую-либо роль в высшем свете и важных делах.

То, что я сейчас сказал, вместе с твоим собственным здравым смыслом, я надеюсь, достаточно, чтобы вооружиться против соблазнов, приглашений или распутных увещеваний (ибо я не могу назвать их искушениями) этих несчастных молодых людей. С другой стороны, когда они захотят вовлечь тебя в эти планы, ограничься приличным, но твердым отказом; избегай споров по таким очевидным вопросам. Ты слишком молод, чтобы обратить их в свою веру, и, я надеюсь, слишком мудр, чтобы быть обращенным ими. Избегай их не только на деле, но даже по виду, если хочешь быть хорошо принятым в хорошем обществе; ибо люди всегда будут опасаться принимать человека, который приехал из места, где свирепствует чума, как бы здоровым он ни выглядел. Есть некоторые выражения, как во французском, так и в английском языке, и некоторые характеры, как в этих двух, так и в других странах, которые, смею сказать, ввели в заблуждение многих молодых людей к их погибели. «Une honnete debauche, une jolie debauche»; «Приятный повеса, человек, знающий толк в удовольствиях». Не думай, что это означает разврат и распущенность; ничего подобного. Это означает, самое большее, случайные и нечастые беспорядочности молодости и живости в противовес скуке, формализму и отсутствию духа. «Commerce galant», незаметно завязавшийся со светской женщиной; бокал-другой вина, неосторожно выпитый в тепле и радости хорошей компании; или какая-нибудь невинная шалость, от которой никто не пострадал, — вот крайние пределы той жизни в удовольствиях, которую человек разумный и приличный, заботящийся о своей репутации, позволит себе или которую ему позволят другие. Те, кто преступает их в надежде блеснуть, промахиваются и становятся позорными или, по крайней мере, презренными.

Длительность или краткость твоего пребывания в Турине достаточно проинформирует меня (даже если мистер Харт этого не сделает) о твоем поведении там; ибо, как я уже говорил тебе раньше, мистер Харт имеет строжайшие приказы немедленно увезти тебя оттуда при первом же и малейшем симптоме заразы, который он обнаружит в тебе; и я знаю, что он слишком добросовестно щепетилен и слишком большой друг тебе и мне, чтобы не исполнить их в точности. Более того, сообщу тебе, что я буду получать постоянные отчеты о твоем поведении от графа Сальмура, губернатора Академии, чей сын сейчас здесь и является моим близким другом. У меня есть и другие хорошие каналы информации, о которых я тебя не уведомляю. Но, предполагая, что в Турине все сложится хорошо, все же, поскольку я планирую твое пребывание в Риме на юбилей, на Рождество, я хочу, чтобы ты усердно занимался упражнениями в танцах, фехтовании и верховой езде в Академии; как ради здоровья и роста, так и для того, чтобы придать тебе изящество и гибкость. Ты не должен пренебрегать и своей одеждой, а позаботься о том, чтобы быть «bien mis» (хорошо одетым). Прошу тебя, вызови лучшего зубного врача в Турине, где, полагаю, есть какой-нибудь знаменитый, и пусть он приведет твои зубы в идеальный порядок; а затем сам старайся поддерживать их в таком состоянии. У тебя были очень хорошие зубы, и я надеюсь, что они такие до сих пор; но даже те, у кого плохие, должны содержать их в чистоте; ибо грязный рот, на мой взгляд, — это дурные манеры. Короче говоря, не пренебрегай ничем, что может хоть как-то понравиться. Тысяча безымянных мелочей, которые никто не может описать, но которые все чувствуют, способствуют формированию того ЦЕЛОГО, что нравится; подобно тому как отдельные кусочки мозаики, хотя по отдельности не представляют особой красоты или ценности, при правильном соединении образуют те прекрасные фигуры, которые нравятся всем. Взгляд, жест, поза, тон голоса — все они играют свою роль в великом искусстве нравиться. Искусство нравиться особенно необходимо в твоей будущей профессии, возможно, больше, чем в любой другой; это, по правде говоря, первая половина твоего дела; ибо если ты не понравишься двору, к которому послан, ты будешь очень мало полезен двору, от которого послан. Понравься глазам и ушам, они введут тебя в сердце; а в девяти случаях из десяти сердце управляет разумом.

Оказывай особое расположение и выказывай подчеркнутое внимание таким мужчинам и женщинам, которые лучше всех при дворе, выше всех в моде и в общественном мнении; отзывайся о них с похвалой за их спиной в компаниях, о которых у тебя есть основания полагать, что они передадут это им. Выражай свое восхищение многими великими людьми, которых породил Савойский дом; заметь, что природа, вместо того чтобы истощиться от этих усилий, кажется, удвоила их в лице нынешнего короля и герцога Савойского; подивись, к чему это приведет, и сделай вывод, что это должно закончиться правлением всей Европой. Говори это также там, где это, вероятно, будет повторено; но говори это непринужденно, и последнее, особенно, с некоторой долей «enjouement» (живости). Эти маленькие хитрости вполне допустимы и должны использоваться в свете; они приятны одной стороне, полезны другой и никому не вредят.

То, что я сказал о моих соотечественниках в целом, не распространяется на всех без исключения; есть некоторые, у кого есть и достоинства, и манеры. Твой друг, мистер Стивенс, принадлежит к последним; и я одобряю твою связь с ним. Тебе может случиться встретить и других, чья дружба может быть очень полезна тебе в будущем, либо благодаря их выдающимся талантам, либо благодаря их рангу и состоянию; культивируй их; но при этом я хочу, чтобы мистер Харт был судьей этих лиц.

Прощай, мой дорогой ребенок! Подумай серьезно о важности двух следующих лет для твоего характера, твоего облика и твоего состояния.

ПИСЬМО LXXI

ЛОНДОН, 22 мая, старого стиля, 1749 г.

ДОРОГОЙ МАЛЬЧИК: Я рекомендовал тебе в своем последнем письме невинную хитрость: льстить людям за их спиной в присутствии тех, кто, чтобы сделать себе приятное, гораздо больше, чем ради тебя, не преминет повторить и даже приукрасить похвалу заинтересованному лицу. Это самая приятная и, следовательно, самая эффективная из всех видов лести. Существуют и другие, многие другие безобидные искусства такого рода, которые необходимы в свете и которые тот, кто практикует их раньше всех, будет больше всех нравиться и быстрее всех возвысится. Дух и живость молодости склонны пренебрегать ими как бесполезными или отвергать как обременительными. Но последующее знание и опыт жизни напоминают нам об их важности, обычно когда бывает уже слишком поздно. Главное из этих вещей — владение своим темпераментом, а также то хладнокровие и безмятежность лица, которые мешают нам обнаружить словами, действиями или даже взглядами те страсти или чувства, которыми мы внутренне движимы или взволнованы; обнаружение которых дает более хладнокровным и способным людям бесконечные преимущества над нами не только в важных делах, но и во всех самых обычных жизненных ситуациях. Человек, который не владеет собой настолько, чтобы выслушивать неприятные вещи без видимых признаков гнева и изменения лица, или приятные — без внезапных вспышек радости и оживления лица, находится во власти любого хитрого плута или дерзкого щеголя; первый будет провоцировать или радовать тебя намеренно, чтобы поймать неосторожные слова или взгляды, с помощью которых он легко расшифрует секреты твоего сердца, ключ от которого ты должен хранить сам и не доверять его никому на свете. Последний же своей нелепостью, сам того не желая, приведет к тем же открытиям, которыми воспользуются другие люди. Ты, возможно, скажешь, что это хладнокровие должно быть врожденным и, следовательно, не зависит от воли: и я допущу, что конституция имеет некоторую власть над нами; но я также буду утверждать, что люди очень часто, чтобы оправдать себя, очень несправедливо обвиняют свои конституции. Забота и размышление, если их правильно использовать, возьмут верх: и человек может так же верно приобрести привычку позволять своему разуму преобладать над своей конституцией, как и позволять, как это делает большинство людей, последней преобладать над первым. Если ты обнаружишь, что подвержен внезапным вспышкам страсти или безумия (ибо я не вижу между ними разницы, кроме их продолжительности), реши про себя, по крайней мере, никогда не произносить ни слова, пока чувствуешь это волнение внутри себя. Реши также сохранять свое лицо как можно более невозмутимым и непринужденным; эту устойчивость можно выработать привычкой, постоянным вниманием. Я не пожелал бы ничего лучшего в любых переговорах, чем иметь дело с одним из тех людей с горячими, быстрыми страстями; которые я бы постарался привести в движение. Искусными провокациями я бы вырвал опрометчивые, неосторожные выражения; и, намекая на все различные вещи, которые я мог бы подозревать, безошибочно обнаружил бы истинную по изменению, которое она вызвала на лице человека. «Volto sciolto con pensieri stretti» (лицо открытое, мысли скрытые) — полезнейшая максима в делах. Это настолько необходимо в некоторых играх, таких как «Berlan Quinze» и т. д., что человек, не владеющий своим темпераментом и лицом, был бы неизбежно побежден теми, кто владеет, даже если бы они играли честно. Тогда как в делах ты всегда играешь с шулерами; которым, по крайней мере, не следует давать никаких честных преимуществ. Могут возразить, что я сейчас рекомендую тебе притворство; я и признаю, и оправдываю его. Давно сказано: «Qui nescit dissimulare nescit regnare» (кто не умеет притворяться, не умеет царствовать): я иду еще дальше и говорю, что без некоторого притворства вообще невозможно вести никакие дела. Именно СИМУЛЯЦИЯ (притворство как действие) является ложной, подлой и преступной: это та хитрость, которую лорд Бэкон называет кривой или левосторонней мудростью и которая никогда не используется теми, у кого нет истинной мудрости. И тот же великий человек говорит, что диссимуляция (скрытность) нужна лишь для того, чтобы скрыть свои собственные карты, тогда как симуляция надевается для того, чтобы заглянуть в чужие. Лорд Болингброк в своей «Идее о короле-патриоте», которую он недавно опубликовал и которую я пришлю тебе при первой возможности, очень справедливо говорит, что симуляция — это СТИЛЕТ, — не только несправедливое, но и незаконное оружие, и использование его очень редко может быть оправдано, а оправдано — никогда. Тогда как диссимуляция — это щит, как секретность — доспех; и невозможно сохранить секретность в делах без некоторой степени диссимуляции, так же как невозможно преуспеть в делах без секретности. Он продолжает и говорит, что эти два искусства диссимуляции и секретности подобны сплаву, смешанному с чистой рудой: немного необходимо, и это не обесценит монету ниже ее надлежащего стандарта; но если используется больше этого малого (то есть симуляция и хитрость), монета теряет свое хождение, а чеканщик — свой кредит.

Сделай себя, следовательно, абсолютным хозяином своего темперамента и своего лица, по крайней мере настолько, чтобы не было заметно никаких видимых изменений ни в том, ни в другом, что бы ты ни чувствовал внутри. Это может быть трудно, но отнюдь не невозможно; и, как человек разумный никогда не пытается совершить невозможное с одной стороны, с другой — он никогда не падает духом из-за трудностей: напротив, он удваивает свое усердие и свое старание; он упорствует и неизбежно побеждает в конце концов. В любом вопросе, который благоразумие велит тебе преследовать и который сопровождается явной пользой, пусть трудности только оживляют твое усердие, а не отвращают тебя от цели. Если один путь не удался, попробуй другой; будь активен, упорствуй, и ты победишь. Некоторых людей нужно убеждать, некоторых — льстить, некоторых — запугивать, а некоторых — изводить, чтобы добиться своего; но, в общем, всех можно в конце концов склонить к этому, если умело подойти, правильно управлять и неустанно атаковать их слабые места. Время также следует выбирать рассудительно; у каждого человека есть свои «mollia tempora» (мягкие времена), но это далеко не весь день; и ты очень плохо выбрал бы время, если бы обратился к человеку по одному делу, когда его голова была полна другого, или когда его сердце было полно горя, гнева или любого другого неприятного чувства.

Чтобы судить о внутреннем мире других, изучай свой собственный; ибо люди в целом очень похожи; и хотя у одного есть одна преобладающая страсть, а у другого — другая, все же их действия почти одинаковы; и все, что занимает или отвращает, радует или оскорбляет тебя в других, будет, «mutatis mutandis» (с учетом необходимых изменений), занимать, отвращать, радовать или оскорблять других в тебе. Наблюдай с величайшим вниманием за всеми операциями своего собственного ума, природой своих страстей и различными мотивами, которые определяют твою волю; и ты можешь в значительной степени познать все человечество. Например, находишь ли ты себя уязвленным и униженным, когда другой заставляет тебя почувствовать его превосходство и твою собственную неполноценность в знаниях, способностях, ранге или состоянии? Ты, конечно, будешь очень осторожен, чтобы не заставить человека, чье расположение, доброе слово, интерес, уважение или дружбу ты хотел бы завоевать, почувствовать это превосходство в тебе, в случае если оно у тебя есть. Если неприятные намеки, ехидные насмешки или постоянные противоречия раздражают и выводят тебя из себя, стал бы ты использовать их там, где хочешь расположить к себе и понравиться? Конечно, нет, а я надеюсь, что ты хочешь расположить к себе и понравиться почти повсеместно. Искушение сказать остроумную и умную вещь, или «bon mot» (остроту); и злорадные аплодисменты, с которыми ее обычно встречают, сделали людей, которые могут их говорить, и еще чаще людей, которые думают, что могут, но не могут, и все же пытаются, большими врагами, причем непримиримыми, чем что-либо другое, что я знаю: когда такие вещи случаются, что их говорят за твой счет (как иногда, конечно, будет), поразмысли о чувствах беспокойства, гнева и негодования, которые они вызывают в тебе; и подумай, благоразумно ли теми же средствами вызывать те же чувства в других против себя. Это явная глупость — потерять друга из-за шутки; но, на мой взгляд, не меньшая степень глупости — нажить врага из безразличного и нейтрального человека ради «bon mot». Когда такие вещи случаются, что их говорят о тебе, самый благоразумный способ — сделать вид, что не предполагаешь, что они направлены на тебя, но скрыть и утаить любую степень гнева, которую ты можешь чувствовать внутри; но, если они настолько ясны, что нельзя предположить, что ты не понимаешь их смысла, — присоединиться к смеху компании над самим собой; признать удар справедливым, а шутку — хорошей, и обыграть все это с видимым хорошим настроением; но ни в коем случае не отвечай тем же; это лишь показывает, что ты уязвлен, и обнародует победу, которую ты мог бы скрыть. Если сказанное действительно задевает твою честь или моральный облик, есть только один правильный ответ; который, я надеюсь, тебе никогда не придется давать.

Поскольку женская часть мира имеет некоторое влияние, а часто и слишком большое, на мужскую, твое поведение по отношению к женщинам (я имею в виду светских женщин, ибо не могу предположить, что ты способен общаться с какими-либо другими) заслуживает некоторого внимания в твоих размышлениях. Они — многочисленный и разговорчивый корпус: их ненависть была бы более вредной, чем их дружба может быть полезной для тебя. Поэтому общая любезность и внимание к этому полу установлены обычаем и, безусловно, необходимы. Но там, где ты хочешь особенно понравиться кому-то, чье положение, интересы или связи могут быть тебе полезны, ты должен выказывать особое предпочтение. Малейшие знаки внимания радуют, величайшие — очаровывают. Невинная, но приятная лесть их внешности, какой бы грубой она ни была, жадно проглатывается и любезно переваривается: но кажущееся уважение к их уму, кажущееся желание и почтение к их совету, вместе с кажущимся доверием к их моральным добродетелям, полностью вскружит им голову в твою пользу. Ничто не шокирует их так сильно, как малейшее проявление того презрения, которое они склонны подозревать у мужчин по отношению к их способностям; и ты можешь быть совершенно уверен, что завоюешь их дружбу, если будешь казаться, что считаешь ее стоящей того, чтобы ее завоевать. Здесь притворство очень часто необходимо, а иногда даже допустима симуляция; которая, поскольку она им нравится, может быть полезна тебе и никому не вредит.

Этот порванный лист, который я не заметил, когда начал писать на нем, поскольку он меняет формат, сокращает также длину моего письма. Оно вполне может себе это позволить: моя тревога за тебя незаметно доводит меня до таких длин. Я склонен льстить себя надеждой, что мой опыт в конце моей жизни может быть полезен тебе в начале твоей; и я не жалею величайшего труда, если он может принести тебе хоть малейшую пользу. Я даже часто повторяю одни и те же вещи, чтобы лучше запечатлеть их в твоем молодом и, полагаю, еще легкомысленном уме; и я буду считать ту часть своего времени лучше всего потраченной, которая способствует тому, чтобы ты хорошо использовал свою. Да благословит тебя Бог, дитя мое!

ПИСЬМО LXXII

ЛОНДОН, 16 июня, старого стиля, 1749 г.

ДОРОГОЙ МАЛЬЧИК: Я не угадываю, где это письмо застанет тебя, но надеюсь, что оно застанет тебя здоровым: я адресую его в конечном итоге в Лайбах; откуда, полагаю, ты позаботился, чтобы твои письма пересылали вслед за тобой. Я не получил отчета от мистера Харта с последней почтой, и почта, причитающаяся сегодня, еще не пришла; так что мои сведения не ниже 2 июня нового стиля, даты последнего письма мистера Харта. Поскольку я теперь спокоен за твое здоровье, я лишь любопытствую о твоих передвижениях, которые, надеюсь, были либо в Инсбрук, либо в Верону; ибо я крайне не одобряю твое предложенное долгое и утомительное путешествие в Швейцарию. Где бы ты ни был, я рекомендую тебе получить как можно больше итальянского, прежде чем ты отправишься в Рим или Неаполь: немного будет очень полезно тебе в дороге; а знание грамматической части, которую ты легко можешь приобрести за два или три месяца, не только облегчит твой прогресс, но и ускорит твое совершенство в этом языке, когда ты отправишься в те места, где на нем говорят повсеместно; как Неаполь, Рим, Флоренция и т. д.

Если состояние твоего здоровья еще не позволяет тебе обычных занятий с книгами, ты можешь в значительной степени, и я надеюсь, что ты это сделаешь, восполнить эту потерю полезными и поучительными беседами с мистером Хартом: ты можешь, например, попросить его дать тебе в беседе контуры, по крайней мере, логики мистера Локка; общее представление об этике и устный эпитоме риторики; обо всем этом мистер Харт даст тебе более ясные идеи за полчаса, на словах, чем книги большинства скучных парней, которые писали на эти темы, сделали бы за неделю.

Я так долго ждал почту, которая, как я надеялся, придет, что почта, которая только что уходит, заставляет меня сократить это письмо. Да благословит тебя Бог, мой дорогой ребенок! и вернет тебя скоро к полному здоровью!

Мои комплименты мистеру Харту; чьей заботе твоя жизнь — это самое малое, чем ты обязан.

ПИСЬМО LXXIII

ЛОНДОН, 22 июня, старого стиля, 1749 г.

ДОРОГОЙ МАЛЬЧИК: Внешний вид твоего письма от 7-го числа нового стиля, адресованного твоей собственной рукой, доставил мне больше удовольствия, чем содержание любого другого письма когда-либо. Я получил его вчера одновременно с письмом от мистера Харта от 6-го числа. Они прибыли в очень подходящее время, ибо застали консилиум врачей в моей комнате по поводу лихорадки, которая была у меня четыре или пять дней, но которая теперь полностью покинула меня. Поскольку мистер Харт ГОВОРИТ, ЧТО ТВОИ ЛЕГКИЕ ВРЕМЯ ОТ ВРЕМЕНИ ДОСТАВЛЯЮТ ТЕБЕ НЕБОЛЬШУЮ БОЛЬ, и что ТВОИ ОТЕКИ ПОЯВЛЯЮТСЯ И ИСЧЕЗАЮТ ПЕРЕМЕННО, но так как он не упоминает о твоем кашле, отхаркивании или потении, врачи принимают как должное, что ты полностью свободен от этих трех плохих симптомов: и отсюда заключают, что боль, которую ты иногда чувствуешь в легких, является лишь симптоматической для твоего ревматического расстройства, из-за давления мышц, которое препятствует свободной работе легких. Но, однако, поскольку легкие — это вопрос величайшей важности и деликатности, они настаивают на том, чтобы ты пил, во всяком случае, ослиное молоко дважды в день, и козью сыворотку так часто, как хочешь, чем чаще, тем лучше: в своем обычном рационе они рекомендуют внимание к грудным средствам, таким как саго, ячмень, репа и т. д. Эти правила одинаково хороши как при ревматических, так и при чахоточных случаях; ты поэтому, надеюсь, будешь строго их соблюдать; ибо я принимаю как должное, что ты выше глупых симпатий или антипатий, в которых глупые люди потакают своим вкусам за счет своего здоровья.

Я одобряю твою поездку в Венецию так же сильно, как не одобрял твою поездку в Швейцарию. Полагаю, что к этому времени ты уже прибыл; и в этом предположении я адресую это письмо туда. Но если ты найдешь жару слишком сильной или воду неприятной в это время года, я хотел бы, чтобы ты немедленно отправился в Верону и оставался там, пока не спадет сильная жара, прежде чем вернешься в Венецию.

Время, которое ты, вероятно, проведешь в Венеции, позволит тебе овладеть той запутанной и своеобразной формой правления, о которой мало кто из наших путешественников знает что-либо. Читай, спрашивай и смотри все, что к ней относится. Там также много ценных остатков глубочайшей древности и много прекрасных произведений Antico-moderno (древне-современного), все из которых заслуживают иного внимания, чем то, которое обычно уделяют им твои соотечественники. Они едут смотреть их, как едут смотреть львов и королей верхом в Тауэре здесь, только чтобы сказать, что они их видели. Ты, я уверен, посмотришь на них в другом свете; ты будешь рассматривать их как поэму, к которой они, действительно, близки. Ты заметишь, оживил ли скульптор свой камень или художник свой холст в точное выражение тех чувств и страстей, которые должны характеризовать и отмечать их различные фигуры. Ты изучишь также, есть ли в их группах единство действия или надлежащая связь; правдивость одежды и манер. Скульптуру и живопись очень справедливо называют свободными искусствами; живое и сильное воображение, вместе с точным наблюдением, абсолютно необходимы, чтобы преуспеть в любом из них; что, на мой взгляд, отнюдь не относится к музыке, хотя она и называется свободным искусством и сейчас в Италии ставится даже выше двух других; доказательство упадка этой страны. Венецианская школа породила много великих художников, таких как Паоло Веронезе, Тициан, Пальма и т. д., чьи очень прекрасные произведения ты увидишь как в частных домах, так и в церквях. «Тайная вечеря» Паоло Веронезе в церкви Св. Георгия считается его главным достижением и заслуживает твоего внимания; как и знаменитая картина «Семья Корнаро» Тициана. Вкус к скульптуре и живописи, на мой взгляд, так же подобает человеку света, как вкус к игре на скрипке и дудке — не подобает. Первое связано с историей и поэзией; второе — ни с чем, что я знаю, кроме дурной компании.

Учи итальянский так быстро, как только можешь, чтобы ты мог понимать его сносно и немного говорить на нем, прежде чем отправишься в Рим и Неаполь. В этом языке много хороших историков и отличных переводов древних греческих и латинских авторов; которые называются Collana; но единственные два итальянских поэта, которые заслуживают твоего знакомства, — это Ариосто и Тассо; и они, несомненно, обладают большими достоинствами.

Передай мои комплименты мистеру Харту и скажи ему, что я консультировался по поводу его ноги, и что если это был только растяжение, он должен держать тугую повязку на этой части в течение значительного времени и больше ничего с ней не делать. Прощай! Jubeo te bene valere (Желаю тебе быть здоровым).

ПИСЬМО LXXIV

ЛОНДОН, 6 июля, старого стиля, 1749 г.

ДОРОГОЙ МАЛЬЧИК: Поскольку я теперь больше не беспокоюсь о твоем здоровье, которое, я верю, полностью восстановлено; и поскольку, согласно различным отчетам, которые я имел о тебе, мне не нужно беспокоиться о твоем обучении, наша переписка может в будущем касаться менее важных моментов, сравнительно; хотя все еще очень важных: я имею в виду знание мира, приличия, манеры, умение держаться и все те (обычно называемые маленькими) достижения, которые абсолютно необходимы, чтобы придать большим достижениям их полную ценность и блеск.

Если бы у меня было чудесное кольцо Гигеса, которое делало владельца невидимым; и если бы у меня в то же время были те магические силы, которые были очень распространены раньше, но сейчас очень редки, переноситься по желанию в любое заданное место, моей первой экспедицией была бы Венеция, чтобы там РАЗВЕДАТЬ тебя, будучи невидимым самому. Я бы сначала застал тебя утром за завтраком с мистером Хартом и следил бы за твоим естественным и неосторожным разговором с ним; откуда, я думаю, я мог бы довольно хорошо судить о твоем естественном складе ума. Как бы я радовался, если бы подслушал, как ты задаешь ему уместные вопросы на полезные темы! или делаешь суждения о занятиях того утра, или о событиях предыдущего дня! Затем я последовал бы за тобой в различные компании дня и внимательно наблюдал бы, каким образом ты представляешься и ведешь себя с людьми здравого смысла и достоинства; была ли твоя манера держаться уважительной, и все же непринужденной; твой вид скромным, и все же непринужденным; и я бы в то же время проник в их мысли, чтобы узнать, произвел ли твой первый «abord» (подход) то выгодное впечатление на их воображение, которое определенная манера держаться, вид и манеры никогда не преминут произвести. Я бы после этого последовал за тобой в смешанные компании вечера; такие как собрания, ужины и т. д., и там наблюдал бы, бездельничаешь ли ты изящно и благородно: проложили ли твое хорошее воспитание и учтивость путь твоим способностям и знаниям. С каким удовольствием я услышал бы, как люди восклицают: «Che garbato cavaliere, com' e pulito, disinvolto, spiritoso» (Какой любезный кавалер, как он чист, непринужден, остроумен)! Если бы все эти вещи сложились по моему вкусу, я бы немедленно принял свой собственный облик, стал бы видимым и обнял бы тебя: но если бы случилось обратное, я бы сохранил свою невидимость, отправился бы домой и скрыл бы свое разочарование от тебя и мира. Поскольку, к сожалению, эти сверхъестественные силы гениев, фей, сильфов и гномов разделили судьбу оракулов, которым они последовали, и прекратились некоторое время назад, я должен довольствоваться (пока мы не встретимся естественно, обычным путем) письменными отчетами мистера Харта о тебе и устными, которые я время от времени получаю от людей, видевших тебя. Однако я полагаю, что тебе не повредило бы, если бы ты всегда представлял, что я присутствую и вижу и слышу все, что ты делаешь и говоришь.

Существует определенное совпадение различных маленьких обстоятельств, которые составляют то, что французы называют «l'aimable» (любезность); и которые, теперь, когда ты входишь в мир, ты должен сделать своим особым предметом изучения. Без них твои знания будут педантизмом, твой разговор часто неуместным, всегда неприятным, а твой вид, как бы хорош он ни был сам по себе, неловким и непривлекательным. Алмаз, пока он необработан, действительно имеет свою внутреннюю ценность; но, пока не отполирован, он бесполезен, и его не будут ни искать, ни носить. Его великий блеск, это правда, происходит от его твердости и сильного сцепления частей; но без последней полировки он остался бы навсегда грязным, грубым минералом в кабинетах немногих любопытных коллекционеров. У тебя, я надеюсь, есть эта твердость и сцепление частей; приложи теперь столько же усилий, чтобы получить блеск. Хорошее общество, если ты правильно им воспользуешься, обточит тебя и придаст тебе истинный блестящий полированный вид. Кстати об алмазах: я послал тебе с сэром Джеймсом Греем, королевским министром, который будет в Венеции около середины сентября, свои собственные алмазные пряжки; которые больше подходят твоим молодым ногам, чем моим старым: они должным образом украсят тебя; меня они только скомпрометируют. Если сэр Джеймс найдет кого-нибудь, кому он может доверять и кто будет в Венеции раньше него, он отправит их с этим человеком; но если он этого не сделает, и ты уедешь из Венеции раньше, чем он туда доберется, он в этом случае отдаст их твоему банкиру, господину Корне, чтобы тот переслал их тебе, где бы ты тогда ни был. Ты сейчас в том возрасте, в котором украшение своей персоны не только не смешно, но уместно и подобающе. Небрежность означала бы либо безразличие к тому, чтобы нравиться, либо дерзкую уверенность в том, что нравишься, не используя те средства, к которым другие вынуждены прибегать. Тщательная чистоплотность в твоей персоне так же необходима для твоего собственного здоровья, как и то, чтобы не быть неприятным другим людям. Мытье и частое растирание тела и конечностей щеткой для тела будет способствовать как здоровью, так и чистоплотности. Особое внимание к чистоте рта, зубов, рук и ногтей — это лишь обычное приличие, чтобы не оскорблять глаза и носы людей.

Я посылаю тебе здесь вложенное рекомендательное письмо к герцогу де Ниверне, французскому послу в Риме; который, на мой взгляд, один из самых приятных людей, которых я когда-либо знал в своей жизни. Я не знаю лучшей модели, по которой ты мог бы формировать себя; прошу, наблюдай за ним и бывай у него так часто, как можешь. Он покажет тебе, что такое манеры и грации. Я буду с последующими почтами присылать тебе больше писем, как для Рима, так и для Неаполя, где будет исключительно твоя вина, если ты не будешь вращаться в самом лучшем обществе.

Поскольку ты будешь встречать толпы немцев, куда бы ты ни пошел, я требую, чтобы ты постоянно общался с ними на их собственном языке, что улучшит тебя в этом языке и будет в то же время приятным проявлением вежливости к ним.

Твое пребывание в Италии, я не сомневаюсь, сделает тебя критически мастером итальянского; я знаю, что это может произойти, если ты захочешь, ибо это очень правильный и, следовательно, очень простой язык. Прощай! Да благословит тебя Бог!

ПИСЬМО LXXV

ЛОНДОН, 20 июля, старого стиля, 1749 г.

ДОРОГОЙ МАЛЬЧИК: Я писал мистеру Харту в прошлый понедельник, 17-го числа старого стиля, в ответ на его письмо от 20 июня нового стиля, которое я получил лишь за день до этого, после интервала в восемь почт; в течение которых я не знал, существуешь ли ты или он, и, признаться, я начал думать, что нет. Согласно этому письму, ты должен быть в это время в Венеции; где, надеюсь, ты прибыл в полном здравии, после ванн Тифлера, в случае если ты ими воспользовался. Надеюсь, это не горячие ванны, если твои легкие все еще нежны.

Твой друг, граф д'Айнзидлен, прибыл сюда: он был у моей двери, и я был у его; но мы еще не встретились. Он будет обедать со мной в какой-нибудь день на этой неделе. Граф Ласкарис спрашивает о тебе очень часто и с большой привязанностью; прошу, ответь на письмо, которое я переслал тебе очень давно от него. Ты можешь вложить свой ответ мне, и я позабочусь передать его ему. Эти знаки внимания никогда не должны быть упущены; они мало стоят и очень радуют; но пренебрежение ими оскорбляет больше, чем ты можешь себе представить. Великие достоинства или великие недостатки заставят тебя уважать или презирать; но мелочи, маленькие знаки внимания, сущие пустяки, сделанные или упущенные, заставят тебя либо любить, либо не любить в общем ходе мира. Проанализируй сам, почему тебе нравятся такие-то люди, а не нравятся такие-то другие; и ты обнаружишь, что эти различные чувства происходят от очень незначительных причин. Моральные добродетели — это основа общества в целом и дружбы в частности; но знаки внимания, манеры и грации как украшают, так и укрепляют их. Мое сердце так настроено на то, чтобы ты нравился и, следовательно, преуспевал в мире, что, возможно, я уже (и, вероятно, буду снова) повторять одни и те же вещи снова и снова тебе. Однако, чтобы ошибиться, если я ошибаюсь, на более верной стороне, я продолжу сообщать тебе те наблюдения о мире, которые долгий опыт позволил мне сделать и которые я обычно находил верными. Твоя молодость и таланты, вооруженные моим опытом, могут далеко пойти; и эти доспехи очень к твоим услугам, если ты пожелаешь их носить. Я заранее говорю, что не мое воображение, а моя память дает тебе эти правила: я пишу не красивые, а полезные размышления. Человек здравого смысла быстро обнаруживает, потому что он внимательно наблюдает, где и как долго он желанный гость; и заботится о том, чтобы покинуть компанию, по крайней мере, как только его присутствие перестает быть желательным. Глупцы никогда не замечают, где они не вовремя или не к месту.

Я в этот момент приятно остановлен в ходе своих размышлений прибытием письма мистера Харта от 13 июля нового стиля к мистеру Гревенкопу с вложенным письмом для твоей мамы. Я обнаруживаю из него, что многие из его и твоих писем ко мне, должно быть, затерялись; ибо он говорит, что я получал регулярные отчеты о тебе: тогда как все эти отчеты были только его письмо от 6-го и твое от 7-го июня нового стиля; его от 20 июня нового стиля ко мне; и теперь его от 13 июля нового стиля к мистеру Гревенкопу. Однако, поскольку ты так здоров, как говорит мистер Харт, все хорошо. Я чрезвычайно рад, что у тебя нет жалоб на легкие; но я хочу, чтобы ты думал, что они есть, в течение трех или четырех месяцев. Придерживайся курса ослиного или козьего молока, ибо одно так же хорошо, как другое, и, возможно, последнее лучше; и пусть твоя обычная пища будет настолько грудной, насколько ты можешь удобно ее сделать. Прошу, скажи мистеру Харту, что, согласно его желанию, я написал благодарственное письмо мистеру Фирмиану. Надеюсь, ты тоже пишешь ему время от времени. Рекомендательные письма человека его достоинств и знаний, безусловно, будут очень полезны тебе среди ученого мира в Италии; то есть при условии, что ты позаботишься соответствовать той репутации, которую он дает тебе в них; иначе они только добавят тебе позора.

Учтите, что из-за болезни вы потеряли немало времени; теперь, когда вы здоровы, наверстайте упущенное. Сейчас вам следует быть экономным в отношении своих минут, значительную часть которых будут отнимать общество и осмотр достопримечательностей, так что те, что остаются для занятий, должны быть использованы не просто внимательно, но с жадностью. Впрочем, я не подозреваю вас в том, что вы проводите в праздности хоть единый миг в течение дня. Праздность — это лишь прибежище слабых умов и праздник дураков. Я не называю праздностью приятное общество и достойные развлечения; отнюдь нет: я рекомендую вам и то, и другое в достаточной мере.

Я прилагаю к сему письмо для кардинала Александра Альбани, которое вы вручите ему, как только прибудете в Рим, и прежде чем передадите любые другие; пурпур ожидает этого предпочтения; затем отправляйтесь к герцогу де Ниверне, которому вас рекомендовали многие люди в Париже, а также я сам. После этого вы можете вручать остальные свои письма по мере надобности.

Не забывайте внимательно вникать во все части управления Венецией: осведомляйтесь об истории этой республики, особенно о ее самых примечательных эпохах, таких как Камбрейская лига 1509 года, из-за которой она едва не была уничтожена, и заговор, организованный испанским послом маркизом де Бедмаром с целью подчинить ее испанской короне. Знаменитые споры между этой республикой и Папой стоят того, чтобы вы о них знали, а сочинения знаменитого и ученого фра Паоло Сарпи по этому поводу — того, чтобы вы их прочли. Некогда она была величайшей торговой державой в Европе и в XIV и XV веках занимала значительное положение, но в настоящее время ее торговля пришла в упадок, а богатства, следовательно, уменьшились; и, отнюдь не вмешиваясь ныне в дела континента, она обязана своей безопасностью лишь своему нейтралитету и бессилию; и эта безопасность продлится лишь до тех пор, пока одна из великих держав Европы не поглотит остальную Италию — событие, которое этот век, возможно, еще увидит, но которое, вероятно, увидит следующий.

Ваш друг граф д'Энзидлен и его наставник только что были у меня и передали ваше письмо из Берлина от 28 февраля по новому стилю. Они оба мне так нравятся, что я рад, что вы с ними познакомились, и еще больше рад слышать, что они говорят о вас. Продолжайте в том же духе и заслуживайте похвалы тех, кто сам достоин похвалы. Прощайте.

Я распечатываю это письмо, чтобы подтвердить получение вашего от 30 июня по новому стилю, которое я получил только что, хотя оно датировано тринадцатью днями ранее последнего письма мистера Харта. Я никогда в жизни не слышал о купании по четыре часа в день, и мне не терпится услышать о вашем благополучном прибытии в Венецию после столь необычной процедуры.

ПИСЬМО LXXVI

ЛОНДОН, 30 июля 1749 года по старому стилю.

ДОРОГОЙ МАЛЬЧИК: Письма мистера Харта и ваши приходят ко мне крайне нерегулярно; так, с последней почтой я получил письмо от мистера Харта от 9-го числа по новому стилю, а то, что мистер Гревенкоп получил от него почтой ранее, было от 13-го; в конце концов, полагаю, я получу их все.

Я очень рад, что мое письмо с мнением доктора Шоу заставило вас сократить купания, ибо с тех пор, как я родился, я никогда не слышал о купании по четыре часа в день; это было бы, безусловно, слишком много даже в котле Медеи, если бы вам требовалось (как пока еще не требуется) заново вариться.

Хотя в том своем письме я предлагал вам отправиться в Инсбрук, это было лишь в противовес Лозанне, которая показалась мне слишком долгим и утомительным для вас путешествием; но из моих последующих писем вы поймете, что я полностью одобрил Венецию, где, надеюсь, вы уже некоторое время находитесь и которая является гораздо лучшим местом для вашего пребывания до отъезда в Неаполь, чем Тиффер или Лаубах. Я чрезвычайно люблю столицы; именно в столицах всегда можно найти лучшее общество, а следовательно, и научиться лучшим манерам. Даже в самых лучших провинциальных местах есть некоторая неловкость, отличающая их манеры от столичных. Кстати о столицах: я посылаю вам здесь два рекомендательных письма в Неаполь от господина Финокетти, неаполитанского посланника в Гааге, а в следующем письме я пришлю вам еще два от того же лица в то же место.

Я так дотошно расспрашивал графа д'Эйнзидлена о вас, что вырвал у него признание, что вы не любите говорить по-немецки, если только не с теми, кто не понимает никакого другого языка. При таком подходе вы никогда не будете говорить на нем хорошо, а я очень хочу, чтобы вы это делали, и со временем вы сами оцените преимущество этого. Тот, кто не владеет языком и не говорит на нем свободно, всегда будет казаться ниже самого себя, когда беседует на этом языке; недостаток слов и фраз будет сковывать и калечить его мысли. Поскольку вы уже знаете немецкий достаточно, чтобы объясняться сносно, частое общение на нем вскоре заставит вас говорить на нем очень хорошо, и тогда вы будете выглядеть на нем так же, как и на самом деле. Имея своего собственного саксонского слугу и толпы немцев, которых вы будете встречать повсюду, вы можете иметь возможность общаться на этом языке полдня, и я очень серьезно прошу вас делать это, иначе все усилия, которые вы уже приложили, будут напрасны. Также помните, что до тех пор, пока вы не сможете писать по-итальянски, вы всегда должны писать мне по-немецки.

Предположение мистера Харта относительно вашего недуга кажется мне весьма разумным; оно полностью совпадает с моим, что является универсальным правилом, по которому каждый человек судит о мнении другого. Но какой бы ни была причина вашего ревматического расстройства, на последствия все же следует обратить внимание; и поскольку в вашей крови должно оставаться раздражающее вещество, вам следует учитывать это как в своем обычном рационе, так и в лекарствах, которые должны быть смягчающего щелочного характера и способствовать потоотделению. Ревматические жалобы очень склонны к возвращению, и эти возвраты были бы для вас очень досадными и вредными в вашем возрасте и в ходе ваших путешествий. Ваше время сейчас особенно бесценно, и каждый его час в настоящее время стоит больше, чем год будет стоить для вас через двадцать лет. Вы сейчас закладываете фундамент своего будущего характера и состояния, и один недостающий камень в этом фундаменте важнее, чем пятьдесят в надстройке, которую всегда можно исправить и украсить, если фундамент прочен. Продолжая метафору строительства: я хотел бы, чтобы вы были коринфским зданием на тосканском фундаменте, причем последний обладает величайшей силой и прочностью для поддержки, а первый — всеми возможными украшениями для декора. Тосканская колонна груба, неуклюжа и неприятна, на нее никто не смотрит дважды; коринфская каннелированная колонна красива и привлекательна, но без прочного фундамента ее вряд ли можно увидеть дважды, потому что она вскоре должна рухнуть. С любовью, ваш.

ПИСЬМО LXXVII

ЛОНДОН, 7 августа 1749 года по старому стилю.

ДОРОГОЙ МАЛЬЧИК: Из письма мистера Харта ко мне от 18 июля по новому стилю, которое я получил с последней почтой, я наконец узнал подробности как вашего прошлого недуга, так и ваших будущих передвижений. Что касается первого, то я теперь убежден, как и доктор Шоу, что ваши легкие были затронуты лишь симптоматически и что ревматическая склонность — это то, чего вам сейчас следует главным образом остерегаться, но (для большей безопасности) с должным вниманием все же к легким, как если бы они были и остаются немного затронутыми. В любом случае охлаждающий грудной режим одинаково хорош. Под охлаждающим я подразумеваю охлаждающий по своим последствиям, а не холодный на вкус, ибо нет ничего опаснее очень холодных напитков в то самое время, когда человек больше всего жаждет их, а именно когда он очень разгорячен. Фрукты, когда они полностью созрели, очень полезны, но они должны быть в определенных пределах по количеству, ибо я знал многих своих соотечественников, которые умерли от кровавого поноса, злоупотребляя фруктами в тех странах, где из-за их добротности и зрелости они думали, что они не могут им навредить. «Ne quid nimis» — превосходное правило во всем, но обычно меньше всего соблюдаемое людьми вашего возраста в чем бы то ни было.

Что касается ваших будущих передвижений, то я ими очень доволен и гораздо больше предпочитаю ваше предполагаемое пребывание в Вероне, чем в Венеции, чьи почти стоячие воды должны в это время года портить воздух. В Вероне чистый и ясный воздух, и, как мне сообщают, много хорошего общества. Один только маркиз Маффеи стоил бы того, чтобы поехать туда. Вы можете, я думаю, вполне покинуть Верону около середины сентября, когда сильная жара совсем спадет, а затем направляться в Неаполь, где, признаюсь, я хочу видеть вас в качестве меры предосторожности (надеюсь, это скорее излишняя осторожность) на случай последних остатков легочного расстройства. Амфитеатр в Вероне заслуживает вашего внимания, как и многие здания там и в Виченце знаменитого Андреа Палладио, чей вкус и стиль зданий были поистине античными. Было бы неплохо, если бы вы потратили три или четыре дня на изучение пяти ордеров архитектуры с их общими пропорциями, и за это время вы сможете узнать все, что вам нужно о них знать. Собственная книга Палладио об архитектуре — лучшая, которую вы можете использовать для этой цели, пропуская ее механическую часть, такую как материалы, цемент и т. д.

Мистер Харт говорит мне, что ваше знакомство с классиками возобновилось, перерыв в котором был настолько коротким, что, смею сказать, не вызвал никакой холодности. Я надеюсь и верю, что вы теперь настолько овладели ими, что два часа каждый день, без перерыва, в течение еще года или двух сделают вас ими в совершенстве, и я думаю, что вы не можете сейчас выделить им большую долю своего времени, учитывая многие другие вещи, которые вам нужно изучить и сделать. Вы должны уметь говорить и писать по-итальянски в совершенстве; вы должны изучить немного логики, немного геометрии и немного астрономии, не говоря уже о ваших упражнениях, где их нужно изучать, и, прежде всего, вы должны познать свет, который не скоро познается и который можно познать, только посещая хорошее и разнообразное общество.

Подумайте поэтому, как драгоценна для вас сейчас каждая минута времени. Чем больше вы будете прикладывать усилий к своим делам, тем больше будете вкушать своих удовольствий. Упражнение ума утром обостряет аппетит к удовольствиям вечера так же, как упражнение тела обостряет аппетит к обеду. Дела и удовольствия, если их правильно понимать, взаимно помогают друг другу, вместо того чтобы быть врагами, как часто думают глупые или скучные люди. Никто не вкушает удовольствий по-настоящему, кто не заслужил их предыдущими делами, и немногие люди делают дела хорошо, кто не делает ничего другого. Помните, что когда я говорю об удовольствиях, я всегда имею в виду элегантные удовольствия разумного существа, а не скотские удовольствия свиньи. Я имею в виду «la bonne Chere» (хороший стол), не доходя до обжорства; вино, бесконечно не доходя до пьянства; игру, без малейшего азарта; и галантность без распутства. Во всем этом есть грань, которую люди здравого смысла, для большей безопасности, стараются держать с хорошим запасом в свою пользу, ибо болезнь, боль, презрение и позор лежат непосредственно по другую сторону от нее. Люди здравого смысла и достоинства во всех других отношениях могли иметь некоторые из этих недостатков, но тогда те немногие примеры, вместо того чтобы приглашать нас к подражанию, должны лишь еще больше заставить нас быть начеку против таких слабостей, и кто считает их модными, сам таковым не будет; я часто знал модного человека, имеющего какой-то один порок, но я никогда в жизни не знал порочного человека модным человеком. Порок так же унизителен, как и преступен. Да благословит вас Бог, мой дорогой ребенок!

ПИСЬМО LXXVIII

ЛОНДОН, 20 августа 1749 года по старому стилю.

ДОРОГОЙ МАЛЬЧИК: Давайте возобновим наши размышления о людях, их характерах, их манерах, одним словом, наши размышления о свете. Они могут помочь вам сформировать себя и узнать других — знание, очень полезное во все времена, очень редкое в вашем возрасте. Кажется, будто никто не обязан сообщать его молодым людям. Их учителя обучают их отдельно языкам или наукам своих ведомств и, по правде говоря, обычно не способны научить их свету; их родители часто тоже таковы или, по крайней мере, пренебрегают этим, либо из-за занятости, безразличия, либо из-за мнения, что бросить их в свет (как они это называют) — лучший способ научить их этому. Это последнее понятие в значительной степени верно; то есть свет, несомненно, никогда нельзя хорошо узнать по теории: практика абсолютно необходима, но, безусловно, очень полезно молодому человеку, прежде чем он отправится в эту страну, полную лабиринтов, извилин и поворотов, иметь хотя бы общую карту ее, составленную каким-нибудь опытным путешественником.

Существует определенное достоинство манер, абсолютно необходимое для того, чтобы сделать даже самый ценный характер уважаемым или достойным уважения.

Грубые шутки, возня, частые и громкие приступы смеха, остроты, шутовство и неразборчивая фамильярность низведут как достоинство, так и знания до степени презрения. Они составляют самое большее весельчака, а весельчак никогда еще не был уважаемым человеком. Неразборчивая фамильярность либо оскорбляет ваших начальников, либо делает вас их зависимым и прихлебателем. Она дает вашим подчиненным справедливые, но обременительные и неуместные претензии на равенство. Шутник сродни паяцу, и ни один из них ни в малейшей степени не связан с остроумием. Тот, кого допускают или ищут в обществе по какой-либо иной причине, кроме его достоинства и манер, никогда не уважаем там, а лишь используется. Мы будем иметь такого-то, потому что он мило поет; мы пригласим такого-то на бал, потому что он хорошо танцует; мы будем иметь такого-то за ужином, потому что он всегда шутит и смеется; мы попросим другого, потому что он играет по-крупному во все игры или потому что он может много выпить. Все это унижающие различия, оскорбительные предпочтения, и они исключают всякие идеи уважения и внимания. Тот, кого «имеют» (как это называется) в обществе ради чего-то одного, является только этим одним и никогда не будет рассматриваться в ином свете; следовательно, никогда не будет уважаем, каковы бы ни были его достоинства.

Это достоинство манер, которое я так сильно рекомендую вам, не только так же отличается от гордости, как истинное мужество от хвастовства или истинное остроумие от шутовства, но и абсолютно несовместимо с ней, ибо ничто не унижает и не принижает больше, чем гордость. Претензии гордого человека чаще встречают насмешкой и презрением, чем негодованием; как мы предлагаем смехотворно мало торговцу, который просит смехотворно много за свои товары, но мы не торгуемся с тем, кто просит лишь справедливую и разумную цену.

Рабская лесть и неразборчивое поддакивание унижают так же, как неразборчивое противоречие и шумные споры вызывают отвращение. Но скромное утверждение собственного мнения и любезное согласие с мнением других сохраняют достоинство.

Вульгарные, низкие выражения, неловкие движения и манера держаться унижают, так как они подразумевают либо очень низкий склад ума, либо низкое воспитание и низкое общество.

Легкомысленное любопытство к пустякам и кропотливое внимание к мелким объектам, которые не требуют и не заслуживают ни минуты раздумий, принижают человека, который из-за этого считается (и не без оснований) неспособным к более великим делам. Кардинал де Рец очень проницательно отметил кардинала Киджи как человека с мелким умом с того момента, как тот сказал ему, что писал три года одной и той же ручкой и что она до сих пор превосходная.

Определенная степень внешней серьезности во взгляде и движениях придает достоинство, не исключая остроумия и приличной веселости, которые всегда серьезны сами по себе. Постоянная ухмылка на лице и суетливая активность тела — сильные признаки легкомыслия. Тот, кто спешит, показывает, что дело, которым он занят, слишком велико для него. Поспешность и суета — очень разные вещи.

Я упомянул лишь некоторые из тех вещей, которые могут и действительно, по мнению света, принижают и опускают характеры, в остальном достаточно ценные, — но я не обратил внимания на те, которые затрагивают и опускают моральные характеры. Они достаточно очевидны. Человек, которого терпеливо пинали, может так же претендовать на мужество, как человек, опозоренный пороками и преступлениями, — на достоинство любого рода. Но внешняя пристойность и достоинство манер даже удержат такого человека от падения дольше, чем это было бы в противном случае: вот какое значение имеет [****], даже если оно притворное и напускное! Прошу вас, читайте часто и с величайшим вниманием, более того, выучите наизусть, если можете, ту несравненную главу в «Об обязанностях» Цицерона о [****], или о приличии. Она содержит все, что необходимо для достоинства манер.

В следующем письме я пришлю вам общую карту дворов — региона, еще не исследованного вами, но в котором вам однажды предстоит обитать. Пути там обычно извилисты и полны поворотов, иногда усыпаны цветами, иногда завалены терновником; гнилая почва и глубокие ямы часто скрываются под гладкой и приятной поверхностью; все тропы скользкие, и каждый неверный шаг опасен. Здравый смысл и осмотрительность должны сопровождать вас в самом начале пути, но, несмотря на них, пока опыт не станет вашим проводником, вы будете время от времени сбиваться с пути или спотыкаться.

Леди Честерфилд только что получила ваше немецкое письмо, за которое она благодарит вас; она говорит, что язык очень правильный, и я ясно вижу, что почерк хорошо сформирован, если не сказать лучше, чем ваш английский почерк. Продолжайте часто писать по-немецки, чтобы это стало для вас совершенно привычным. Прощайте.

ПИСЬМО LXXIX

ЛОНДОН, 21 августа 1749 года по старому стилю.

ДОРОГОЙ МАЛЬЧИК: Из последнего письма, которое я получил от мистера Харта от 31 июля по новому стилю, я полагаю, что вы сейчас либо в Венеции, либо в Вероне и полностью оправились от своей недавней болезни, в чем я ежедневно все больше убеждаюсь, что она не имела чахоточной склонности; однако еще некоторое время «faites comme s'il y en avoit» (ведите себя так, как будто она есть), будьте регулярны и живите по грудному режиму.

Скоро вы будете при дворах, где, хотя вы и не будете вовлечены, размышления и наблюдения над тем, что вы там видите и слышите, могут быть вам полезны, когда впоследствии вы сами можете оказаться вовлечены в дела дворов. Ничто при дворах не является в точности таким, каким кажется; часто очень отличается, иногда прямо противоположно. Интерес, который является реальной пружиной всего там, в равной степени создает и разрушает дружбу, порождает и примиряет вражду, или, скорее, не допускает ни настоящей дружбы, ни вражды, ибо, как очень справедливо замечает Драйден, ПОЛИТИКИ НЕ ЛЮБЯТ И НЕ НЕНАВИДЯТ. Это настолько верно, что вы можете думать, что сегодня связали себя с двумя друзьями, а завтра будете вынуждены сделать выбор между ними как врагами; соблюдайте поэтому такую степень сдержанности с друзьями, чтобы не ставить себя в их власть, если они станут вашими врагами, и такую степень умеренности с врагами, чтобы не сделать невозможным для них стать вашими друзьями.

Дворы, несомненно, являются средоточием учтивости и хорошего воспитания; если бы они не были таковыми, они были бы средоточием резни и опустошения. Те, кто сейчас улыбается и обнимается, оскорбляли бы и закалывали друг друга, если бы манеры не вмешивались, но честолюбие и алчность, две преобладающие страсти при дворах, нашли притворство более эффективным, чем насилие, и притворство ввело ту привычку к учтивости, которая отличает придворного от сельского джентльмена. В первом случае побеждало бы самое сильное тело, во втором — самый сильный ум.

Человеку способному и эффективному не нужно льстить всем при дворе, но он должен очень заботиться о том, чтобы никого не оскорбить лично, поскольку в силах каждого человека навредить ему, кто не может ему служить. Гомер предполагает цепь, спущенную от Юпитера на землю, чтобы соединить его со смертными. При всех дворах есть цепь, которая соединяет принца или министра с пажом заднего крыльца или горничной. Жена короля или любовница имеет влияние на него; любовник имеет влияние на нее; горничная или камердинер имеет влияние на обоих, и так ad infinitum (до бесконечности). Вы, следовательно, не должны разрывать звено той цепи, по которой надеетесь взобраться к принцу.

Вы должны отречься от дворов, если не хотите потворствовать мошенникам и терпеть дураков. Их число делает их значительными. Вам следует так же мало ссориться, как и связывать себя с кем-либо из них.

Все, что вы говорите или делаете при дворе, можете быть уверены, станет известно; дело большинства тех, кто толпится на приемах и в прихожих, — повторять все, что они видят или слышат, и многое из того, чего они ни видят, ни слышат, в зависимости от того, как они расположены к заинтересованным лицам, или в соответствии с желаниями тех, кому они надеются сделать свой двор. Поэтому необходима великая осторожность, и если к великой осторожности вы сможете добавить кажущуюся откровенность и открытость, вы объедините то, что Макиавелли считает очень трудным, но очень необходимым для объединения: «volto sciolto e pensieri stretti» (лицо открытое, а мысли скрытые).

Женщины очень склонны быть замешанными в придворных интригах, но они заслуживают внимания лучше, чем доверия; держаться за них — очень ненадежное владение.

Я приятно прерван в этих размышлениях письмом, которое только что получил от барона Фирмиана. Оно содержит ваш панегирик, и с самыми сильными протестами, какие только можно вообразить, что он воздает вам только должное. Я получил этот благоприятный отчет о вас с удовольствием и сообщаю его вам с таким же. Пока вы заслуживаете похвалы, разумно, чтобы вы знали, что встречаете ее, и я не сомневаюсь, что это вдохновит вас настойчиво продолжать заслуживать ее. Это один абзац из письма барона: «Ses moeurs dans un age si tendre, reglees selon toutes les loix d'une morale exacte et sensee; son application (это то, что мне нравится) a tout ce qui s'appelle etude serieuse, et Belles Lettres» — «Несмотря на его юный возраст, его манеры регулируются самыми безупречными правилами здравого смысла и морали. Его прилежание (ЭТО ТО, ЧТО МНЕ НРАВИТСЯ) к любому виду серьезного изучения, а также к изящной словесности, без малейшего проявления показного педантства, делают его достойным вашей самой нежной привязанности, и я имею честь заверить вас, что каждый не может не быть доволен приобретением его знакомства или его дружбы. Я воспользовался этим как здесь, так и в Вене, и буду считать себя очень счастливым, если воспользуюсь разрешением, которое он мне дал, продолжать ее письменно». Репутация, как и здоровье, сохраняется и увеличивается теми же средствами, которыми она приобретается. Продолжайте желать и заслуживать похвалы, и вы, безусловно, найдете ее. Знание, украшенное манерами, неизбежно добудет ее. Подумайте, что вам осталось совсем немного до конца вашего пути, поэтому, ради Бога, не замедляйте свой шаг; еще полтора года основательного прилежания, уверяет меня мистер Харт, закончат эту работу, и когда эта работа будет закончена хорошо, ваша собственная будет очень легко сделана впоследствии. «Les Manieres et les Graces» (манеры и грации) — не несущественные части этой работы, и я прошу вас уделять им столько же внимания, сколько и вашим книгам. Все зависит от них; «senza di noi ogni fatica e vana» (без нас всякий труд напрасен). Разнообразные компании, в которые вы теперь входите, добудут их вам, если вы будете внимательно наблюдать и формировать себя по тем, кто ими обладает.

Прощайте! Да благословит вас Бог! И пусть вы всегда будете заслуживать той привязанности, с которой я сейчас, Ваш.

ПИСЬМО LXXX

ЛОНДОН, 5 сентября 1749 года по старому стилю.

ДОРОГОЙ МАЛЬЧИК: Я получил ваше письмо из Лаубаха от 17 августа по новому стилю с вложением для графа Ласкариса, которое я передал ему и которым он чрезвычайно доволен, как и я вашим отчетом о Крайне. Я очень рад, что вы обращаете внимание на политические объекты страны, через которую проезжаете, и осведомляетесь о них. Торговля и мануфактуры очень значительны, если не сказать самые важные, ибо, хотя армии и флоты являются сияющими знаками силы стран, они были бы очень плохо оплачены и, следовательно, очень плохо сражались бы, если бы мануфактуры и торговля не поддерживали их. Вы, безусловно, заметили в Германии неэффективность великих держав с большими участками земли и толпами людей, которые абсолютно бесполезны, если не оплачиваются другими державами, имеющими ресурсы мануфактур и торговли. Это мы недавно испытали на примере двух императриц Германии и России: Англия, Франция и Испания должны платить своим соответствующим союзникам, иначе им так же хорошо было бы без них.

Я не имею ни малейшего возражения против того, чтобы вы, в придачу, наблюдали за природными диковинками; они очень приветствуются, при условии, что не занимают место лучших вещей. Но формы правления, максимы политики, сила или слабость, торговля и коммерция различных стран, которые вы видите или о которых слышите, — это важные объекты, которые я рекомендую вашим самым тщательным расспросам и самому серьезному вниманию. Я думал, что республика Венеция к этому времени отложила в сторону ту глупую и легкомысленную политику попыток скрыть свою форму правления, которую любой может узнать, довольно близко, взяв на себя труд прочитать четыре или пять книг, которые объясняют все ее великие части; а что касается некоторых маленьких колесиков этой машины, знание их было бы так же мало полезно другим, как и опасно для них самих. Их лучшая политика (я могу им сказать) — это вести себя тихо и не оскорблять ни одну великую державу, присоединяясь к другой. Их спасение после Камбрейской лиги должно послужить им полезным уроком.

Я рад, что вы посещаете собрания в Венеции. Видели ли вы господина и госпожу Капелло, и как они вас приняли? Дайте мне знать, кто те дамы, чьи дома вы посещаете чаще всего. Видели ли вы графиню д'Орсельску, принцессу Голштинскую? Находится ли граф Альгаротти, который был там «арендатором», в Венеции?

Вы во многих частях Италии встретите множество людей Претендента (английских, шотландских и ирландских беглецов), особенно в Риме; вероятно, самого Претендента. Не ваше дело объявлять войну этим людям, так же как не в ваших интересах, или, надеюсь, в ваших наклонностях, связывать себя с ними, и поэтому я рекомендую вам полный нейтралитет. Избегайте их, насколько можете, с приличием и хорошими манерами, но когда не можете, избегайте любых политических разговоров или дебатов с ними; скажите им, что вы не занимаетесь политическими делами: что вы ни создатель, ни низвергатель королей; что когда вы покидали Англию, вы оставили в ней короля и с тех пор не слышали ни о его смерти, ни о какой-либо революции, которая произошла; и что вы принимаете королей и королевства такими, какими их находите; но не входите дальше в дела с ними, которые не могут быть полезны и могут привести к разгоряченности и ссорам. Когда вы говорите о старом Претенденте, вы будете называть его только шевалье де Сен-Жорж, но упоминайте его как можно реже. Если случится, что он заговорит с вами на каком-нибудь собрании (как, мне говорят, он иногда делает с англичанами), будьте уверены, что вы не делаете вида, что знаете его, и отвечайте ему вежливо, но всегда либо по-французски, либо по-итальянски, и давайте ему в первом случае обращение «Monsieur», а во втором — «Signore». Если вы встретите кардинала Йоркского, вы не будете в затруднении, ибо он имеет, как кардинал, несомненное право на «Eminenza». В целом, видитесь с любыми из этих людей как можно меньше; когда вы все же видитесь с ними, будьте вежливы к ним на правах иностранцев, но никогда не втягивайтесь в какие-либо перепалки с ними о воображаемом праве их короля, как они его называют.

Нет никакого смысла говорить с этими людьми о естественных правах человечества и особой конституции этой страны. Ослепленные предрассудками, озлобленные несчастьями и искушаемые своими нуждами, они так же неспособны рассуждать правильно, как до сих пор были неспособны действовать мудро. Покойный лорд Пембрук никогда не хотел знать ничего, что он не хотел знать, и в этом случае я советую вам следовать его примеру. Никогда не знайте ни отца, ни двух сыновей иначе, как иностранцев, и поэтому, не зная их претензий, у вас нет повода оспаривать их.

Я никогда не перестану рекомендовать вам величайшее внимание и заботу, чтобы приобрести «les Manieres, la Tournure, et les Graces, d'un galant homme, et d'un homme de cour» (манеры, осанку и грации галантного человека и придворного). Они должны проявляться в каждом взгляде, в каждом действии, в вашей манере держаться и даже в вашем платье, если вы хотите либо нравиться, либо преуспеть в свете. Что вы можете сделать и то, и другое (и то, и другое в вашей власти), горячо желает вам Ваш.

P. S. Я заставил графа Ласкариса показать мне ваше письмо, которое мне очень понравилось; стиль был легким и естественным, а французский довольно правильным. В орфографии было так мало ошибок, что немного большее наблюдение за лучшими французскими авторами сделало бы вас правильным мастером этого необходимого языка.

Я не скрою от вас, что в последнее время я получал необычайно хорошие отзывы о вас от неожиданного и рассудительного человека, который обещает мне, что с немного большим знанием света ваши манеры и манера держаться будут равны вашим знаниям. Это тем более приятно мне, что это были две статьи, в которых я больше всего сомневался. Эти похвалы, я убежден, не сделают вас тщеславным и щеголеватым, а лишь вдохновят вас продолжать идти по правильному пути.

ПИСЬМО LXXXI

ЛОНДОН, 12 сентября 1749 года по старому стилю.

ДОРОГОЙ МАЛЬЧИК: Кажется необычным, но это очень верно, что моя тревога за вас возрастает пропорционально хорошим отчетам, которые я получаю о вас со всех сторон. Я так много обещаю себе от вас, что боюсь малейшего разочарования. Вы сейчас так близко к порту, в который я так долго желал и трудился привести вас в безопасности, что моя забота удвоилась бы, если бы вы потерпели кораблекрушение в пределах видимости от него. Цель, следовательно, этого письма — (отложив в сторону весь авторитет родителя) заклинать вас как друга, привязанностью, которую вы питаете ко мне (а ведь у вас есть причины питать некоторую), и уважением, которое вы питаете к самому себе, продолжать с усердием и вниманием завершать ту работу, которую в последнее время вы вели так хорошо и которая сейчас так близка к завершению. Мои желания и мой план состояли в том, чтобы заставить вас блистать и выделяться в равной степени в ученом и светском мире. Немногие смогли сделать это. Глубокое обучение обычно испорчено педантизмом или, по крайней мере, не украшено манерами: как, с другой стороны, светские манеры и поворот света слишком часто не подкреплены знаниями и, следовательно, заканчиваются презренно, в легкомысленном рассеянии гостиных и будуаров. Вы теперь преодолели сухие и трудные части обучения; то, что остается, требует гораздо больше времени, чем труда. Вы потеряли время из-за своей болезни; вы должны наверстать его сейчас или никогда. Поэтому я самым искренним образом желаю, ради вас самих, чтобы в течение этих следующих шести месяцев по крайней мере шесть часов каждое утро, без перерыва, были нерушимо священны для ваших занятий с мистером Хартом. Я не знаю, потребует ли он так много, но я знаю, что я требую, и надеюсь, что вы будете, и, следовательно, убедите его дать вам это время; признаю, это немало: но когда и вы, и он подумаете, что работа будет сделана гораздо лучше и гораздо быстрее благодаря такому усердному и непрерывному прилежанию, вы оба не сочтете это слишком большим, и каждый найдет свою выгоду в этом. Столько об утрах, которые, благодаря вашему собственному здравому смыслу и нежности и заботе мистера Харта о вас, будут, я уверен, так хорошо использованы. Не только разумно, но и полезно, чтобы ваши вечера были посвящены развлечениям и удовольствиям: и поэтому я не только разрешаю, но и рекомендую, чтобы они были использованы на собраниях, балах, ЗРЕЛИЩАХ и в лучших компаниях; с тем лишь ограничением, чтобы последствия вечерних развлечений не вторгались в утренние занятия завтраками, визитами и праздными поездками за город. В вашем возрасте вам не нужно стыдиться, когда предлагаются какие-либо из этих утренних вечеринок, сказать, что вы должны просить извинить вас, ибо вы обязаны посвятить свои утра мистеру Харту; что я хочу, чтобы это было так; и что вы не смеете поступать иначе. Валите все на меня; хотя я убежден, что это будет в такой же степени вашим собственным желанием, как и моим. Но те легкомысленные, праздные люди, чье время висит на их собственных руках и которые желают заставить других терять свое тоже, не подлежат рассуждению: и, действительно, это было бы оказанием им слишком большой чести. Самые короткие вежливые ответы — лучшие; Я НЕ МОГУ, Я НЕ СМЕЮ, вместо Я НЕ ХОЧУ; ибо если бы вы стали входить с ними в необходимость изучения и полезности знаний, это только снабдило бы их материалом для глупых шуток; которые, хотя я не хотел бы, чтобы вы обращали внимание, я не хотел бы, чтобы вы приглашали. Я буду предполагать вас в Риме, изучающим шесть часов без перерыва с мистером Хартом каждое утро и проводящим свои вечера в лучшем обществе Рима, наблюдая за их манерами и формируя свои собственные; и я буду предполагать число праздных, слоняющихся, неграмотных англичан, как это обычно бывает там, живущих полностью друг с другом, ужинающих, пьющих и засиживающихся допоздна на квартирах друг у друга; обычно в беспорядках и переделках, когда пьяны, и никогда в хорошем обществе, когда трезвы. Я возьму одного из этих милых парней и дам вам диалог между ним и вами; такой, какой, я смею сказать, он будет с его стороны; и такой, какой, я надеюсь, он будет с вашей:—

Англичанин. Придешь ли ты завтракать со мной завтра? Там будет четыре или пять наших соотечественников; мы приготовили шарабаны, и мы поедем куда-нибудь за город после завтрака.

Стенхоп. Мне очень жаль, что я не могу; но я обязан быть дома все утро.

Англичанин. Почему, тогда мы придем и позавтракаем с тобой.

Стенхоп. Я не могу сделать и этого; я занят.

Англичанин. Ну, тогда пусть это будет на следующий день.

Стенхоп. По правде говоря, это не может быть ни в какой день утром; ибо я никуда не выхожу и никого не принимаю дома до двенадцати.

Англичанин. И что, черт возьми, ты делаешь с собой до двенадцати часов?

Стенхоп. Я не один; я с мистером Хартом.

Англичанин. Тогда что, черт возьми, ты делаешь с ним?

Стенхоп. Мы изучаем разные вещи; мы читаем, мы беседуем.

Англичанин. Очень милое развлечение, действительно! Ты что, собираешься принимать сан?

Стенхоп. Да, приказы моего отца, я полагаю, я должен принять.

Англичанин. Почему у тебя нет больше духа, чем слушаться старика за тысячу миль отсюда?

Стенхоп. Если я не буду слушаться его приказов, он не будет слушаться моих векселей.

Англичанин. Что, старый педант угрожает тогда? Угрожаемые люди живут долго; не обращай внимания на угрозы.

Стенхоп. Нет, я не могу сказать, что он когда-либо угрожал мне в своей жизни; но я полагаю, мне лучше не провоцировать его.

Англичанин. Фу! Ты получил бы одно сердитое письмо от старика, и на этом все бы кончилось.

Стенхоп. Ты сильно ошибаешься в нем; он всегда делает больше, чем говорит. Он еще никогда не сердился на меня, насколько я помню, в своей жизни; но если бы я спровоцировал его, я уверен, он никогда бы не простил меня; он был бы холодно непоколебим, и я мог бы умолять и молить, и исписать свое сердце до смерти без всякой пользы.

Англичанин. Почему, тогда он старый пес, вот и все, что я могу сказать; и скажи, ты должен слушаться и своей няньки, этого самого, и как его зовут — мистера Харта?

Стенхоп. Да.

Англичанин. Так он пичкает тебя все утро греческим, и латынью, и логикой, и всем таким. Черт возьми, у меня тоже есть нянька, но я никогда в жизни не заглядывал с ним в книгу; я даже не видел его лица на этой неделе и не дам и гроша, если никогда больше его не увижу.

Стенхоп. Моя нянька никогда не желает от меня ничего, что не было бы разумным и для моего же блага; и поэтому мне нравится быть с ним.

Англичанин. Очень сентенциозно и назидательно, честное слово! При таком раскладе тебя будут считать очень хорошим молодым человеком.

Стенхоп. Почему, это не причинит мне вреда.

Англичанин. Будешь ли ты с нами завтра вечером, тогда? Нас будет десять с тобой; и у меня есть отличное хорошее вино; и мы будем очень веселы.

Стенхоп. Я очень обязан вам, но я занят весь вечер завтра; сначала у кардинала Альбани, а затем на ужине у венецианской посланницы.

Англичанин. Как, черт возьми, тебе может нравиться быть всегда с этими иностранцами? Я никогда не хожу среди них со всеми их формальностями и церемониями. Мне никогда не легко в компании с ними, и я не знаю почему, но мне стыдно.

Стенхоп. Я ни стыжусь, ни боюсь; мне очень легко с ними; им очень легко со мной; я получаю язык, и я вижу их характеры, беседуя с ними; и это то, для чего нас посылают за границу, не так ли?

Англичанин. Я ненавижу компанию твоих скромных женщин; твоих светских женщин, как они их называют; я не знаю, что им сказать, со своей стороны.

Стенхоп. Ты когда-нибудь беседовал с ними?

Англичанин. Нет; я никогда не беседовал с ними; но бывал иногда в их компании, хотя и против своей воли.

Стенхоп. Но по крайней мере они не причинили тебе никакого вреда; что, вероятно, больше, чем ты можешь сказать о женщинах, с которыми ты действительно беседуешь.

Англичанин. Это правда, признаю; но несмотря на все это, я предпочел бы держать компанию со своим хирургом полгода, чем с твоими светскими женщинами круглый год.

Стенхоп. Вкусы разные, ты знаешь, и каждый человек следует своему собственному.

Англичанин. Это правда; но твой — чертовски странный, Стенхоп. Все утро с твоей нянькой; весь вечер в формальной изысканной компании; и весь день напролет боишься Старого Папочки в Англии. Ты странный малый, и я боюсь, что из тебя ничего не выйдет.

Стенхоп. Я тоже боюсь этого.

Англичанин. Ну, тогда спокойной ночи тебе; ты не имеешь возражений, надеюсь, против того, чтобы я напился сегодня вечером, что я, безусловно, сделаю.

Стенхоп. Ни в малейшей степени; как и против того, чтобы тебе было плохо завтра, что ты так же безусловно будешь; и поэтому спокойной ночи тоже.

Вы заметите, что я не вложил в ваши уста те хорошие аргументы, которые по такому случаю, я уверен, пришли бы вам в голову; как благочестие и привязанность ко мне; уважение и дружба к мистеру Харту; уважение к вашему собственному моральному характеру и ко всем относительным обязанностям человека, сына, ученика и гражданина. Такие солидные аргументы были бы выброшены на таких мелких щенков. Оставьте их их невежеству и их грязным, позорным порокам. Они сурово почувствуют их последствия, когда будет слишком поздно. Без комфортного прибежища обучения, и со всеми болезнями и болями разрушенного желудка и гнилой туши, если им случится дожить до старости, она — беспокойная и постыдная. Насмешка, которую такие парни пытаются бросить на тех, кто не похож на них, является, по мнению всех людей здравого смысла, самым подлинным панегириком. Продолжайте, тогда, мой дорогой ребенок, на пути, на котором вы находитесь, только еще на полтора года: это все, что я прошу от вас. После этого я обещаю, что вы будете своим собственным хозяином и что я не буду претендовать ни на какой другой титул, кроме как вашего лучшего и самого верного друга. Вы будете получать советы, но не приказы от меня; и по правде говоря, вам не понадобится никакой другой совет, кроме того, который молодость и неопытность должны обязательно требовать. Вы, безусловно, не будете нуждаться ни в чем, что необходимо не только для вашего удобства, но и для ваших удовольствий; которые я всегда желаю, чтобы были удовлетворены. Вы будете предполагать, что я имею в виду удовольствия «d'un honnete homme» (порядочного человека).

Пока вы изучаете итальянский, что, я надеюсь, вы делаете с прилежанием, прошу вас позаботиться о продолжении вашего немецкого, который вы можете иметь частые возможности говорить. Я также хотел бы, чтобы вы поддерживали свое знание «Jus Publicum Imperii» (публичного права империи), просматривая время от времени те НЕОЦЕНИМЫЕ РУКОПИСИ, которые сэр Чарльз Уильямс, прибывший сюда на прошлой неделе, уверяет меня, вы сделали по этому предмету. Это будет очень полезно для вас, когда вы придете к участию в иностранных делах; как вы будете (если вы квалифицируете себя для них) моложе, чем когда-либо был кто-либо другой: я имею в виду до того, как вам исполнится двадцать. Сэр Чарльз говорит мне, что он ответит за ваше обучение; и что, он верит, вы приобретете ту манеру держаться и те грации, которые так необходимы, чтобы придать ему полный блеск и ценность. Но он признается, что сомневается больше в последних, чем в первых. Справедливость, которую он воздает мистеру Харту в своих панегириках ему, заставляет меня надеяться, что есть также много правды в его похвалах вам. Довольны ли вы и гордитесь ли вы репутацией, которую вы уже приобрели? Безусловно, вы довольны, ибо я уверен, что я доволен. Сделаете ли вы что-нибудь, чтобы уменьшить или потерять ее? Безусловно, вы не сделаете. И не сделаете ли вы все, что можете, чтобы расширить и увеличить ее? Безусловно, вы сделаете. Это только продолжать еще полтора года, как вы продолжали последние два года, и посвящать только половину дня прилежанию; и вы будете уверены, что сделаете самую раннюю фигуру и состояние в мире, которые когда-либо делал человек. Прощайте.

ПИСЬМО LXXXII

ЛОНДОН, 22 сентября 1749 года (ст. ст.).

ДОРОГОЙ МАЛЬЧИК: Если бы я верил в любовные напитки и приворотные зелья, я бы заподозрил, что ты подпоил ими сэра Чарльза Уильямса, судя по тому, как он отзывается о тебе не только мне, но и всем остальным. Я не стану повторять тебе его слова о широте и точности твоих познаний, так как это могло бы либо сделать тебя тщеславным, либо убедить в том, что у тебя уже есть достаточно того, чего ни у кого не бывает слишком много. Ты легко представишь себе, сколько вопросов я задал и как пристрастно допрашивал его о тебе; он отвечал мне — и, смею сказать, правдиво — именно так, как я хотел бы слышать; пока, полностью удовлетворившись его рассказами о твоем характере и образовании, я не перешел к другим вопросам, по сути, менее важным, но все же имеющим огромное значение для каждого человека, а для тебя — в большей степени, чем почти для кого бы то ни было: я имею в виду твою манеру держаться, твои манеры и твой вид. На эти вопросы та же самая правда, которой он следовал ранее, вынудила его дать мне гораздо менее удовлетворительные ответы. И поскольку он счел себя обязанным, из дружбы как к тебе, так и ко мне, сообщить мне как неприятные, так и приятные истины, я, руководствуясь тем же принципом, считаю себя обязанным повторить их тебе.

Затем он сказал мне, что в обществе ты часто бываешь до крайности невнимателен, рассеян и погружен в себя; что ты входишь в комнату и держишься очень неловко; что за столом ты постоянно роняешь ножи, вилки, салфетки, хлеб и т. д., и что ты пренебрегаешь своей внешностью и одеждой до степени, непростительной в любом возрасте, а в твоем — тем более.

Эти вещи, какими бы несущественными они ни казались людям, не знающим света и человеческой природы, вызывают у меня, знающего, что они чрезвычайно существенны, очень большое беспокойство. Я давно не доверяю тебе в этих вопросах и поэтому часто делал тебе замечания; и я прямо говорю тебе, что не успокоюсь, пока не услышу о них совсем другие отзывы. Я не знаю ничего более оскорбительного для общества, чем такая невнимательность и рассеянность. Это проявление величайшего презрения, а презрения люди никогда не прощают. Ни один человек не бывает рассеянным с тем, кого он боится, или с женщиной, которую любит; это доказательство того, что каждый человек может справиться с этой рассеянностью, когда считает, что это стоит того; и, поверь мне на слово, это всегда стоит того. Что касается меня, то я предпочел бы находиться в обществе покойника, чем рассеянного человека; ибо если покойник не доставляет мне удовольствия, то, по крайней мере, не выказывает и презрения; тогда как рассеянный человек, пусть и молча, но очень ясно дает мне понять, что не считает меня достойным своего внимания. К тому же, может ли рассеянный человек делать какие-либо наблюдения о характерах, обычаях и нравах общества? Нет. Он может всю жизнь находиться в самом лучшем обществе (если его туда допустят, чего я бы на их месте не сделал) и не стать ни на йоту мудрее. Я никогда не буду беседовать с рассеянным человеком; с таким же успехом можно разговаривать с глухим. По правде говоря, это практическая ошибка — обращаться к человеку, который, как мы ясно видим, нас не слышит, не слушает и не понимает. Более того, я утверждаю, что никто, в какой бы то ни было степени, не пригоден ни для дел, ни для беседы, если он не может и не умеет направлять и подчинять свое внимание предмету, находящемуся перед ним, что бы это ни было. Ты знаешь по опыту, что я не жалею средств на твое образование, но я решительно не собираюсь держать при тебе «хлопушку». Ты можешь прочитать у доктора Свифта описание этих хлопушек и ту пользу, которую они приносили твоим друзьям лапутянам, чьи умы (как говорит Гулливер) настолько заняты глубокими размышлениями, что они не могут ни говорить, ни слушать речи других, не будучи приведенными в чувство каким-нибудь внешним воздействием на органы речи и слуха; по этой причине люди, которые могут себе это позволить, всегда держат в семье хлопушку в качестве одного из слуг и никогда не ходят гулять или наносить визиты без него. Этот хлопушка также прилежно сопровождает своего господина на прогулках и при случае дает легкий шлепок по глазам, потому что тот всегда настолько погружен в раздумья, что находится в явной опасности упасть с любого обрыва, удариться головой о любой столб, а на улице — толкнуть других или самому быть сбитым в канаву. Если Кристиан возьмет на себя и эту обязанность, я буду только рад, но не позволю ему повышать жалованье по этому поводу. Короче говоря, я честно предупреждаю тебя: когда мы встретимся, если ты будешь рассеян, я вскоре буду отсутствовать физически, ибо мне будет невозможно оставаться в комнате; а если за столом ты будешь ронять нож, тарелку, хлеб и т. д. и полчаса кромсать крылышко цыпленка, будучи не в силах его отрезать, в то время как твой рукав будет лежать в другом блюде, я должен буду встать из-за стола, чтобы избежать лихорадки, которую ты, несомненно, вызовешь у меня. Боже мой! Как я был бы потрясен, если бы ты впервые вошел в мою комнату на двух левых ногах, представляясь со всеми грациями и достоинством портного, а твоя одежда висела бы на тебе, как на вешалке в Монмут-стрит! В то время как я ожидаю, нет, требую, чтобы ты предстал передо мной с непринужденным и благородным видом светского человека, вращавшегося в хорошем обществе. Я ожидаю, что ты будешь не просто хорошо одет, а очень хорошо одет; я ожидаю грациозности во всех твоих движениях и чего-то особенно привлекательного в твоей манере держаться. Все это я ожидаю, и все это в твоей власти, при должном старании и внимании, заставить меня увидеть; но, говоря по правде, если я этого не увижу, мы не будем много общаться, ибо я не выношу невнимательности и неловкости; это угрожает моему здоровью. Ты часто видел, и я столько же раз заставлял тебя заметить, выдающуюся невнимательность и неловкость Л——. Погруженный, подобно лапутянину, в глубокие мысли, а возможно, иногда и вовсе ни о чем не думающий (что, я полагаю, очень часто случается с рассеянными людьми), он не узнает в лицо своих самых близких знакомых или отвечает им невпопад. Он оставляет шляпу в одной комнате, шпагу в другой и оставил бы туфли в третьей, если бы их не удерживали пряжки, пусть даже криво застегнутые; его ноги и руки, из-за его неуклюжего обращения с ними, кажется, прошли через чрезвычайный допрос; а голова, вечно склоненная на одно или другое плечо, кажется, получила первый удар на плахе. Я искренне ценю и уважаю его за способности, знания и добродетель, но, хоть убей, не могу любить его в обществе. Это будет повсеместно случаться в обычной жизни с каждым невнимательным, неловким человеком, какими бы великими ни были его реальные заслуги и знания. Когда я был в твоем возрасте, я стремился блистать, насколько мог, во всех сферах жизни и был так же внимателен к своим манерам, одежде и виду в вечернем обществе, как к книгам и наставнику по утрам. Молодой человек должен стремиться блистать во всем — и, выбирая из двух крайностей, всегда лучше перестараться, чем недоделать. Эти вещи отнюдь не пустяки: они имеют бесконечное значение для тех, кому предстоит быть брошенным в большой свет и кто хочет сделать в нем карьеру или состояние. Недостаточно быть достойным; нужно еще и уметь нравиться. Неловкая, неприятная заслуга никогда никого далеко не заведет. Где бы ты ни нашел хорошего учителя танцев, прошу тебя, пусть он поставит тебя на ноги; не столько ради танцев, сколько для того, чтобы ты умел входить в комнату и представляться благородно и грациозно. Женщины, которым ты должен стремиться нравиться, не могут простить вульгарного и неловкого вида и жестов; «il leur faut du brillant» (им нужен блеск). Большинство мужчин довольно похожи на них и так же легко поддаются тем же внешним грациям.

Я очень рад, что ты благополучно получил бриллиантовые пряжки; все, чего я желаю взамен, — это чтобы они были ровно застегнуты на твоих ногах и чтобы чулки не скрывали их. Я был бы огорчен, если бы ты стал законченным франтом, но, уверяю тебя, из двух зол я предпочел бы видеть тебя франтом, чем неряхой. Я думаю, что небрежность в моей собственной одежде, даже в моем возрасте, когда я, конечно, не жду никаких преимуществ от своего наряда, была бы неприличной по отношению к другим. Я покончил с щегольскими нарядами, но хочу, чтобы моя простая одежда сидела на мне хорошо и была сшита, как у других людей. По вечерам я рекомендую тебе общество светских дам, которые имеют право на внимание и требуют его. Их общество смягчит твои манеры и привьет тебе привычку к внимательности и уважению, преимущество чего ты ощутишь среди мужчин.

Мой план для тебя с самого начала состоял в том, чтобы ты одинаково блистал как в ученом, так и в светском мире; первая часть почти завершена к моему удовлетворению и, я убежден, через некоторое время будет завершена полностью. Вторая часть все еще в твоей власти, и я льщу себя надеждой, что ты сделаешь это, иначе первая часть принесет тебе очень мало пользы, особенно в твоем ведомстве, где внешняя манера держаться и грации делают половину дела; они должны быть предвестниками твоих заслуг, иначе твои заслуги будут встречены очень холодно; все могут судить о первых и делают это, немногие — о последних.

Мистер Харт говорит мне, что ты сильно вырос после болезни; если ты дотянешь до пяти футов десяти или даже девяти дюймов, твоя фигура, вероятно, будет хорошей; а если ты будешь хорошо одет и благороден, то, вероятно, будешь нравиться, что является гораздо большим преимуществом для мужчины, чем люди обычно думают. Лорд Бэкон называет это рекомендательным письмом.

Я хотел бы, чтобы ты был «omnis homo», «l'homme universel» (человеком универсальным). Ты ближе к этому, если захочешь, чем кто-либо другой в твоем возрасте; и если ты только в течение этого следующего года направишь все свое внимание на учебу по утрам, а на свою манеру держаться, манеры, вид и «tournure» (осанку) по вечерам, ты станешь тем человеком, которым я хочу тебя видеть, и человеком, которого редко встретишь.

Наши письма в лучшем случае идут так нерегулярно и так часто пропадают совсем, что для большей надежности я повторяю одно и то же. Поэтому, хотя в прошлой почте я подтвердил получение письма мистера Харта от 8 сентября (н. ст.), я подтверждаю его снова этим письмом к тебе. Если это письмо застанет тебя еще в Вероне, пусть оно известит тебя, что я хотел бы, чтобы ты поскорее отправился в Неаполь, если только мистер Харт не сочтет лучшим для тебя остаться в Вероне или в любом другом месте по эту сторону Рима, пока ты не отправишься туда на Юбилей. Более того, если ему это больше нравится, я вполне согласен, чтобы ты отправился прямо из Вероны в Рим; ибо Рима не может быть слишком много, будь то из-за языка, достопримечательностей или общества. Моя единственная причина упоминания Неаполя — это климат, ради твоего здоровья; но если мистер Харт считает, что твое здоровье теперь настолько восстановилось, что не зависит от климата, он может направлять твой путь, куда сочтет нужным: и, насколько я знаю, твой прямой путь в Рим и, следовательно, более длительное пребывание там может быть не хуже всего остального. Я думаю, что мы с тобой не можем доверить наши дела в лучшие руки, чем руки мистера Харта; и я готов поставить его непогрешимость против папской, с некоторым преимуществом на его стороне. Кстати о Папе: не забудь представиться ему, прежде чем покинешь Рим, и пройти для этого необходимые церемонии, будь то целование туфли или его б—а; ибо я никогда не лишил бы себя того, что хотел сделать или увидеть, отказываясь подчиниться установленному обычаю. Когда я был в католических странах, я никогда не отказывался вставать на колени в их церквях во время возношения Даров, ни в других местах, когда проходили со Святыми Дарами. Это любезность, должная обычаю места, и отнюдь не, как воображают некоторые глупые люди, подразумеваемое одобрение их доктрины. Телесные позы и положения — вещи настолько безразличные сами по себе, что я ни с кем не стал бы из-за них спорить. Возможно, действительно, мистеру Харту неуместно оказывать эту дань любезности в силу его сана.

Это письмо очень длинное и, возможно, очень утомительное; но моя тревога о твоем совершенстве настолько велика, особенно в этот критический и решающий период твоей жизни, что я боюсь лишь упустить, но никогда — повторить или слишком долго останавливаться на чем-то, что, как я думаю, может быть хоть сколько-нибудь полезно тебе. Испытывай ту же тревогу за себя, какую я испытываю за тебя, и все будет хорошо. Прощай, мой дорогой ребенок.

ПИСЬМО LXXXIII

ЛОНДОН, 27 сентября 1749 года (ст. ст.).

ДОРОГОЙ МАЛЬЧИК: Вульгарный, заурядный образ мыслей, действий или речи подразумевает низкое воспитание и привычку к низкому обществу. Молодые люди перенимают это в школе или среди слуг, с которыми они слишком часто привыкают общаться; но после того, как они начинают вращаться в хорошем обществе, им нужно быть очень невнимательными и лишенными наблюдательности, чтобы не отбросить это совсем; и, действительно, если они этого не сделают, хорошее общество будет очень склонно отбросить их. Различных видов вульгарностей бесконечное множество; я не могу претендовать на то, чтобы указать их тебе, но дам несколько образцов, по которым ты сможешь догадаться об остальных.

Вульгарный человек придирчив и ревнив; нетерпелив и порывист по пустякам. Он подозревает, что его пренебрегают, думает, что все сказанное относится к нему: если общество начинает смеяться, он убежден, что смеются над ним; он злится и становится раздражительным, говорит что-то очень дерзкое и попадает в переплет, демонстрируя то, что он называет «должным духом», и отстаивая себя. Светский человек не предполагает, что он является единственным или главным объектом мыслей, взглядов или слов общества; и никогда не подозревает, что им пренебрегают или над ним смеются, если только не осознает, что заслуживает этого. И если (что случается очень редко) общество настолько абсурдно или невоспитанно, чтобы делать и то, и другое, он не обращает на это ни малейшего внимания, если только оскорбление не является настолько грубым и явным, что требует удовлетворения иного рода. Поскольку он выше пустяков, он никогда не бывает яростным и нетерпеливым из-за них и, где бы они ни были замешаны, скорее уступит, чем будет спорить. Разговор вульгарного человека всегда сильно отдает низким уровнем его воспитания и общества. Он вращается главным образом вокруг его домашних дел, его слуг, того превосходного порядка, который он поддерживает в своей семье, и маленьких анекдотов из жизни соседей; все это он рассказывает с нажимом, как интересные вещи. Он — сплетник.

Вульгарность в языке — следующий и отличительный признак дурного общества и дурного воспитания. Светский человек избегает этого с особой тщательностью. Пословичные выражения и избитые фразы — цветы риторики вульгарного человека. Хочет ли он сказать, что вкусы людей различаются, он подкрепляет и украшает это мнение хорошей старой поговоркой, как он уважительно ее называет, что «ЧТО ОДНОМУ ЕДА, ТО ДРУГОМУ ЯД». Если кто-то пытается быть «острым», как он выражается, по отношению к нему, он отвечает им «око за око», да, именно так. У него всегда есть какое-нибудь любимое словечко на данный момент, которое, ради частого употребления, он обычно искажает. Такое как «ужасно» сердит, «ужасно» добр, «ужасно» красив и «ужасно» уродлив. Даже его произношение правильных слов несет на себе клеймо зверя. Он называет землю «YEARTH», он «OBLEIGED» (обязан), а не «OBLIGED». Он говорит «TO WARDS», а не «TOWARDS» (по направлению к) такому-то месту. Иногда он щеголяет трудными словами ради украшения, которые всегда коверкает, как ученая женщина. Светский человек никогда не прибегает к пословицам и вульгарным афоризмам; не использует ни любимых слов, ни трудных слов; но очень заботится о том, чтобы говорить очень правильно и грамматически верно, и произносить слова правильно; то есть в соответствии с обычаем лучших обществ.

Неловкая манера держаться, неграциозные позы и действия и определенная неуклюжесть (если я могу использовать это слово) громко провозглашают низкое воспитание и низкое общество; ибо невозможно предположить, что человек мог вращаться в хорошем обществе, не переняв хотя бы чего-то из их вида и движений. Новоиспеченный человек в полку отличается своей неловкостью; но он должен быть непроходимо тупым, если за месяц или два не сможет выполнять хотя бы обычные строевые приемы и выглядеть как солдат. Сама амуниция светского человека — тяжкое бремя для вульгарного. Он теряется, что делать со своей шляпой, когда она не на голове; его трость (если он, к несчастью, носит ее) находится в постоянной войне с каждой чашкой чая или кофе, которую он пьет; сначала уничтожает их, а затем сопровождает их при падении. Его шпага грозна только для его собственных ног, которые, возможно, унесли бы его достаточно быстро прочь от любой шпаги, кроме его собственной. Его одежда сидит на нем так плохо и стесняет его так сильно, что он кажется скорее ее пленником, чем владельцем. Он представляется в обществе как преступник в суде; сам его вид осуждает его; и светские люди не будут иметь с ним ничего общего, так же как порядочные люди не будут иметь ничего общего с преступником. Этот отпор загоняет и погружает его в низкое общество; бездна, из которой никто после определенного возраста никогда не выбирался.

«Les manieres nobles et aisees, la tournure d'un homme de condition, le ton de la bonne compagnie, les graces, le je ne sais quoi, qui plait» (Благородные и непринужденные манеры, осанка человека знатного, тон хорошего общества, грации, то «не знаю что», которое нравится) так же необходимы, чтобы украсить и представить ваши внутренние достоинства и знания, как полировка необходима алмазу; который без этой полировки никогда не был бы надет, сколько бы он ни весил. Не воображай, что эти достоинства полезны только с женщинами; они гораздо полезнее с мужчинами. В публичном собрании какое преимущество имеет грациозный оратор с благородными движениями, красивой фигурой и свободным видом перед тем, кто может говорить с таким же здравым смыслом, но лишен этих украшений? В делах насколько влиятельны грации, насколько пагубно их отсутствие? С помощью этих качеств я знал людей, которые отказывали в просьбах менее оскорбительно, чем другие их удовлетворяли. Полезность их при дворах и в переговорах невообразима. Вы завоевываете сердца, а следовательно, и секреты девяти из десяти, с которыми имеете дело, несмотря даже на их благоразумие; которое в девяти случаях из десяти будет обмануто их сердцами и их чувствами. Рассмотри важность этих вещей, как они того заслуживают, и ты не потеряешь ни минуты в стремлении к ним.

Ты путешествуешь сейчас по стране, некогда столь знаменитой как искусствами, так и оружием, что (как бы она ни деградировала в настоящее время) она все еще заслуживает твоего внимания и размышлений. Осматривай ее поэтому с осторожностью, сравнивай ее прежнее состояние с нынешним и исследуй причины ее подъема и упадка. Рассматривай ее классически и политически, и не пробегай ее, как делают слишком многие из твоих молодых соотечественников, музыкально и (чтобы использовать нелепое слово) «KNICK-KNACKICALLY» (по-безделушечному). Никакого дудения и скрипения, умоляю тебя; никаких дней, потерянных в разглядывании почти неразличимых «инталий и камей»: и не становись знатоком-любителем безделушек. Сформируй вкус к живописи, скульптуре и архитектуре, если хочешь, путем тщательного изучения работ лучших древних и современных художников; это свободные искусства, и истинный вкус и знание их очень к лицу светскому человеку. Но за определенными пределами человек со вкусом заканчивается и начинается легкомысленный знаток-любитель.

Твой друг Мендес, добрый самаритянин, обедал со мной вчера. У него больше доброты и щедрости, чем способностей. Однако я окажу ему все знаки внимания, которых его доброта к тебе так справедливо заслуживает. Он говорит мне, что ты выше меня, чему я очень рад: я желаю, чтобы ты превзошел меня и во всем остальном; и, далеко не сожалея, я буду радоваться твоему превосходству. Он чрезвычайно хвалит твоего друга мистера Стивенса; о котором я и от других людей слышал столь хороший отзыв, что очень рад твоему знакомству с ним. Это может оказаться полезным для тебя в будущем. Когда ты встречаешь за границей таких англичан, которые благодаря своим способностям или положению могут сделать карьеру на родине, я советовал бы тебе поддерживать с ними отношения и получить их благоприятный отзыв о тебе здесь, особенно от тех, кто вернется в Англию раньше тебя. Сэр Чарльз Уильямс здесь чрезвычайно расхвалил тебя (как выражается чернь). Если еще три или четыре человека со способностями сделают то же самое, прежде чем ты вернешься, твое первое появление в Лондоне будет очень выгодным. Многие люди принимают вещи на веру, и, действительно, должны это делать; многие другие делают это, хотя им не обязательно; и немногие осмеливаются не согласиться с установившимся мнением. Прощай.

ПИСЬМО LXXXIV

ЛОНДОН, 2 октября 1749 года (ст. ст.).

ДОРОГОЙ МАЛЬЧИК: Я получил с последней почтой твое письмо от 22 сентября (н. ст.), но я не получил письма от мистера Харта, на которое ты ссылаешься и которое, по твоим словам, содержало твои причины для отъезда из Вероны и возвращения в Венецию; так что я совершенно не знаю их. Действительно, нерегулярность и небрежность почты раздражают меня, так как они разрывают нить отчетов, которые я хочу получать от тебя, и инструкций и приказов, которые я посылаю тебе почти с каждой почтой. Из этих последних двадцати почт.

Я уверен, что написал восемнадцать, либо тебе, либо мистеру Харту, и из твоего письма не видно, что все или хотя бы какие-то из моих писем были получены. Я желаю, чтобы в будущем и ты, и мистер Харт постоянно упоминали в своих письмах даты моих. Если бы не их пропажа, ты не был бы в той неопределенности, в которой, кажется, находишься сейчас относительно своих будущих перемещений. Если бы ты получил мои письма, ты был бы уже в Неаполе: но теперь мы должны принимать вещи такими, какие они есть.

Итак, по получении этого письма ты как можно скорее отправишься в Рим; куда ты прибудешь не слишком рано до юбилея, учитывая трудности с поиском жилья и других удобств там в это время. Я оставляю выбор маршрута за тобой; но я отнюдь не намерен, чтобы ты покинул Рим после юбилея, как ты, кажется, намекаешь в своем письме: напротив, я хочу, чтобы Рим был твоей штаб-квартирой по крайней мере шесть месяцев; пока ты, в некотором роде, не приобретешь там «Jus Civitatis» (гражданские права). Там можно увидеть и узнать больше вещей, чем в любом другом городе Европы; там есть лучшие учителя, чтобы обучать, и лучшие общества, чтобы отшлифовать тебя. Весной ты можешь (если хочешь) совершать частые поездки в Неаполь; но Рим все равно должен оставаться твоей штаб-квартирой, пока июньская жара не погонит тебя оттуда в какое-нибудь другое место в Италии, о чем мы подумаем к тому времени. Что касается расходов, которые ты упоминаешь, я не придаю им ни малейшего значения; с твоего младенчества до сего дня я никогда не жалел никаких расходов на твое образование, и еще меньше жалею сейчас, когда оно стало более важным и решающим: я слежу за целями твоих расходов, а не за суммами. Я, конечно, не заплачу ни шиллинга за то, что ты потеряешь свой нос, свои деньги или свой рассудок; то есть я не буду способствовать женщинам, азартным играм и пьянству. Но я с величайшей радостью обеспечу не только все необходимые, но и все приличные расходы, которые ты можешь сделать. Меня не волнует, сколько стоят лучшие учителя. Я хочу, чтобы ты был так же хорошо одет, размещен и обслужен, как любой разумный светский человек в своих путешествиях. Я хочу, чтобы у тебя были те карманные деньги, которые позволили бы тебе делать подобающие расходы «d'un honnete homme» (порядочного человека). Короче говоря, я не запрещаю никаких расходов, целью которых не являются ни порок, ни глупость; и при этих двух разумных ограничениях — трать, и добро пожаловать.

Что касается Турина, ты можешь поехать туда позже, как путешественник, на месяц или два; но ты не можешь удобно проживать там как академик по причинам, которые я ранее сообщал мистеру Харту и которые мистер Виллеттс, после своего возвращения сюда, показал мне в еще более ярком свете, чем он сделал это своими письмами из Турина, копии которых я посылал мистеру Харту, хотя, вероятно, он их никогда не получал.

После того как ты покинешь Рим, Флоренция — одно из тех мест, с которыми ты должен быть хорошо знаком. Я знаю, что там много азартных игр; но в то же время в каждом месте есть люди, чьи состояния либо слишком малы, либо чей ум слишком хорош, чтобы позволить им играть на что-то большее, чем пустяки; и с этими людьми ты будешь общаться, если у тебя нет (как я уверен, у тебя нет ни в малейшей степени) духа азартных игр. Более того, в подозрительных местах, таких как Флоренция, Турин и Париж, я буду более внимателен к твоим векселям, и те, которые превышают подобающие и приличные расходы, не будут оплачены; ибо я легко могу узнать, играешь ты или нет, не будучи об этом уведомленным.

Мистер Харт определит твой маршрут в Рим, как сочтет лучшим; вдоль ли побережья Адриатического или Средиземного моря — мне все равно; но ты заметишь, что возвращаться нужно другим путем, нежели тот, которым ты ехал.

Поскольку твое здоровье так хорошо восстановилось, я не жалею, что ты вернулся в Венецию, ибо я люблю столицы. Все лучшее — в столицах; лучшие учителя, лучшие спутники и лучшие манеры. Многие другие места стоят того, чтобы их увидеть, но только столицы стоят того, чтобы в них жить. Я очень рад, что мадам Капелло приняла тебя так хорошо. Месье, я был уверен, сделает то же: прошу, заверь их обоих в моем почтении и в моей признательности за их доброту к тебе. Их дом будет очень хорошим для тебя в Риме; и я советовал бы тебе быть там как дома, если сможешь. Но мадам, могу сказать тебе, требует большого внимания. Мадам Микели написала очень благоприятный отзыв о тебе моему другу аббату Гросса Теста в письме, которое он показал мне и в котором так много любезностей в мой адрес, что я хотел бы сказать ей, насколько я считаю себя обязанным ей. Я очень одобряю распределение твоего времени в Венеции; прошу, продолжай так по крайней мере год, где бы ты ни был. Ты найдешь в этом свою выгоду.

Мне нравится твое последнее письмо, в котором ты даешь мне отчет о себе и своих делах; ибо хотя я не рекомендую тебе ЭГОИЗМ по отношению к кому-либо другому, я желаю, чтобы ты использовал его со мной, и только со мной. Я интересуюсь всем, что ты делаешь; и пока (за исключением мистера Харта) никто другой не интересуется. Он, конечно, должен знать все, а я желаю знать очень многое.

Я рад, что ты получил и что тебе нравятся бриллиантовые пряжки. Я очень хочу, чтобы ты «произвел», но очень не хочу, чтобы ты «блистал» (CUT a figure) ими на юбилее; «блистать» — это самая низкая вульгарность в английском языке, равная по элегантности «Да, моя леди» и «Нет, моя леди». Слово «VAST» (огромный) и «VASTLY» (ужасно), ты обнаружишь из моего предыдущего письма, я исключил из лексикона джентльмена, если только они не употребляются в их собственном значении размеров и ОБЪЕМА. Не только в языке, но и во всем остальном, позаботься о том, чтобы первые впечатления, которые ты производишь о себе, были не только благоприятными, но и приятными, привлекательными, даже соблазнительными. Они часто бывают решающими; признаюсь, они во многом таковы для меня: и я не могу желать дальнейшего знакомства с человеком, чей первый «abord» (подход) и манера держаться не нравятся мне.

Так много моих писем пропало, и я так мало знаю, какие именно, что вынужден повторять одно и то же снова и снова. Это одно из них. Я дважды писал мистеру Харту, чтобы он заказал твой портрет в миниатюре, пока ты был в Венеции, и прислал мне его в письме: мне все равно, эмаль это или акварель, лишь бы он был очень похож на тебя. Я хочу, чтобы ты был нарисован точно таким, какой ты есть, и не в каком-нибудь причудливом наряде: и я придаю больше значения сходству портрета, чем вкусу и мастерству художника. Если это еще не сделано, я желаю, чтобы ты сделал это немедленно, прежде чем покинешь Венецию; и вложил его в письмо ко мне, которое, для большей безопасности, я хочу, чтобы ты попросил сэра Джеймса Грея вложить в его пакет в канцелярию; так как я, по той же причине, посылаю это под его прикрытием. Если портрет будет сделан на пергаменте, он будет наиболее портативным. Пришли мне в то же время нить шелка точно твоей длины. Я беспокоюсь о твоей фигуре; убежденный тысячами примеров, что хорошая фигура — это реальное преимущество. «Mens sana in corpore sano» (в здоровом теле здоровый дух) — это первое и величайшее благо. Я бы добавил «et pulchro» (и красивом), чтобы завершить его. Пусть у тебя будет это и все остальное! Прощай.

Получил ли ты мои рекомендательные письма к кардиналу Альбани и герцогу де Ниверне в Риме?

ПИСЬМО LXXXV

ЛОНДОН, 9 октября 1749 года (ст. ст.).

ДОРОГОЙ МАЛЬЧИК: Если это письмо вообще найдет тебя, в чем я очень сомневаюсь, оно застанет тебя в Венеции, готовящимся к поездке в Рим; которую, согласно моему последнему письму мистеру Харту, я советовал тебе совершить вдоль побережья Адриатики, через Римини, Лоретто, Анкону и т. д., места, которые все стоят того, чтобы их увидеть, но не стоят того, чтобы в них оставаться. И такими я считаю все места, где заняты только глаза. Остатки древности, общественные здания, картины, скульптуры и т. д. должны быть осмотрены, и с должной степенью внимания; но это делается быстро, ибо это только внешняя сторона. Не так обстоит дело с более важными объектами; внутреннюю сторону которых нужно видеть; и они требуют и заслуживают гораздо большего внимания. Характеры, головы и сердца людей — это полезная наука, в которой я хочу, чтобы ты стал совершенным мастером. Эта наука лучше всего преподается и лучше всего усваивается в столицах, где каждая человеческая страсть имеет свой объект и проявляет всю свою силу или все свое искусство в погоне за ним. Я полагаю, что нет в мире места, где каждая страсть была бы более деятельна, проявлялась бы в большем количестве форм и велась бы с большим искусством, чем в Риме. Поэтому, когда ты будешь там, не воображай, что Капитолий, Ватикан и Пантеон — главные объекты твоего любопытства. Но на одну минуту, которую ты уделяешь им, потрать десять дней на то, чтобы осведомиться о природе этого правительства, подъеме и упадке папской власти, политике этого двора, «Brigues» (интригах) кардиналов, уловках Конклавов; и, в общем, обо всем, что относится к внутреннему устройству этого необычайного правительства, основанного изначально на невежестве и суеверии человечества, расширенного слабостью одних принцев и амбициями других; приходящего в упадок в последнее время по мере роста знаний; и обязанного своей нынешней шаткой безопасности не религии, привязанности или страху светских держав, а их ревности друг к другу. Папских отлучений больше не боятся; его индульгенции мало востребованы и продаются очень дешево; а его территории, не грозные ни для одной державы, желанны для многих и, несомненно, в течение столетия будут растащены великими державами, которые сейчас имеют плацдарм в Италии, как только они смогут договориться о разделе медвежьей шкуры. Прошу, досконально осведомись об истории пап и папства; которая на протяжении многих веков переплетена с историей всей Европы. Читай лучших авторов, которые пишут об этих делах, и особенно Фра Паоло, «De Beneficiis» (О бенефициях), короткую, но очень существенную книгу. Ты найдешь в Риме представителей всех религиозных орденов христианского мира. Осведомись тщательно об их происхождении, их основателях, их правилах, их реформах и даже их одежде: познакомься с некоторыми из них, но особенно с иезуитами; чье общество я считаю самым способным и лучше всего управляемым обществом в мире. Познакомься, если сможешь, с их Генералом, который всегда проживает в Риме; и который, хотя и не имеет видимой власти вне своего общества, имеет (возможно) больше реального влияния на весь мир, чем любой светский принц в нем. Они почти монополизировали образование молодежи; они, как правило, являются духовниками большинства принцев Европы; и они — главные миссионеры вне ее; эти три статьи дают им самое обширное влияние и солидные преимущества; свидетель тому — их поселение в Парагвае. Католики в целом выступают против этого общества; и все же все они управляются его отдельными членами. Они по очереди были изгнаны, причем с позором, почти из каждой страны Европы; и всегда находили способы быть восстановленными, даже с триумфом. Короче говоря, я не знаю в мире правительства, которое велось бы на таких глубоких принципах политики, я не добавлю — морали. Беседуй с ними, посещай их, ухаживай за ними; но знай их.

Осведомись также об этом адском суде — Инквизиции; которая, хотя и не так значительна в Риме, как в Испании и Португалии, будет, однако, хорошим примером для тебя того, что может придумать злодейство одних людей, принять глупость других и установить и то, и другое вместе, вопреки первым естественным принципам разума, справедливости и равенства.

Это надлежащие и полезные объекты внимания человека со здравым смыслом, когда он путешествует; и это объекты, ради которых я отправил тебя за границу; и я надеюсь, что ты вернешься, будучи полностью осведомленным о них.

Я получаю в этот самый момент письмо мистера Харта от 1 октября (н. ст.), но я никогда не получал его предыдущего письма, на которое он ссылается в этом, и на которое ты ссылаешься в своем последнем; в котором он давал мне причины твоего столь скорого отъезда из Вероны; также я никогда не получал того письма, в котором твой случай был изложен твоими врачами. Письма ко мне и от меня имеют худшую удачу, чем у других людей; ибо ты писал мне, а я тебе, в течение этих последних трех месяцев через Германию, с таким же малым успехом, как и прежде.

Я воодушевлен твоими утренними занятиями и твоими вечерними галантными приключениями в Венеции, о которых мне сообщает мистер Харт. Прошу, продолжай и то, и другое там, а впоследствии в Риме; где, при условии, что ты прибудешь в начале декабря, ты можешь оставаться в Венеции столько, сколько пожелаешь.

Передай мои комплименты сэру Джеймсу Грею и мистеру Смиту с моей благодарностью за великие любезности, которые они оказывают тебе.

Я писал мистеру Харту с последней почтой, 6 октября (ст. ст.), и напишу ему через почту или две по поводу содержания его последнего. Прощай! «Point de distractions» (никакой рассеянности); и помни о ГРАЦИЯХ.

ПИСЬМО LXXXVI

ЛОНДОН, 17 октября 1749 года (ст. ст.).

ДОРОГОЙ МАЛЬЧИК: Я наконец получил письмо мистера Харта от 19 сентября (н. ст.) из Вероны. Твои причины для отъезда из этого места были очень вескими; и поскольку ты оставался там достаточно долго, чтобы увидеть то, что можно было увидеть, Венеция (как столица), на мой взгляд, гораздо лучшее место для твоего проживания. Столицы всегда являются средоточием искусств и наук и лучших обществ. Я придерживался их всю свою жизнь и советую тебе делать то же самое.

Ты получишь в моих трех или четырех последних письмах мои указания относительно твоих дальнейших перемещений в другую столицу, где, я предлагаю, твое пребывание будет довольно значительным. Расходы, я хорошо осознаю, будут такими же; но это, как я говорил тебе раньше, не будет иметь никакого веса, когда на другой чаше весов — твое совершенствование и преимущество. Мне ни на грош не важно, каковы они, если их целью не являются ни порок, ни глупость и если мистер Харт дает свое одобрение.

Я очень доволен твоим отчетом о Крайне; это те виды объектов, которые достойны твоих изысканий и знаний. Продукция, налоги, торговля, мануфактуры, сила, слабость, правительство различных стран, через которые путешествует человек со здравым смыслом, — это существенные пункты, на которые он обращает внимание; а шпили, рыночные площади и вывески оставляет трудолюбивым и любопытным исследованиям голландских и немецких путешественников.

Мистер Харт говорит мне, что намерен дать тебе, посредством синьора Вичентини, общее представление о гражданской и военной архитектуре; чем я очень доволен. Они являются частыми темами для разговоров; и очень правильно, что ты должен иметь некоторое представление о последней и хороший вкус к первой; и ты можешь очень скоро узнать столько, сколько тебе нужно знать о той и другой. Если ты прочитаешь около трети книги Палладио об архитектуре с каким-нибудь знающим человеком, а затем с этим человеком изучишь лучшие здания по этим правилам, ты узнаешь различные пропорции различных ордеров; различные диаметры их колонн; их интерколумнии, их различное использование и т. д. Коринфский ордер в основном используется в великолепных зданиях, где орнамент и украшение являются главными объектами; дорический рассчитан на прочность, а ионический сочетает в себе дорическую прочность и коринфские украшения. Композитный и тосканский ордеры более современные и были неизвестны грекам; один слишком легкий, другой слишком неуклюжий. Ты можешь скоро познакомиться со значительными частями гражданской архитектуры; а что касается мелких и механических ее частей, оставь их каменщикам, кирпичникам и лорду Берлингтону, который, до известной степени, принизил себя, зная их слишком хорошо. Соблюдай тот же метод в отношении военной архитектуры; пойми термины, знай общие правила, а затем увидь их в исполнении с каким-нибудь знающим человеком. Пойди с каким-нибудь инженером или старым офицером и осмотри с вниманием реальные укрепления какого-нибудь сильного места; и ты получишь более ясное представление о бастионах, полумесяцах, горнверках, равелинах, гласисах и т. д., чем все учителя в мире могли бы дать тебе на бумаге. И вот столько я, во что бы то ни стало, хочу, чтобы ты знал о гражданской и военной архитектуре.

Я также хочу, чтобы ты приобрел свободный вкус к двум свободным искусствам — живописи и скульптуре; но не опускаясь до тех мелочей, на которых наши современные знатоки-любители так жеманно останавливаются. Наблюдай внимательно за великими частями; смотри, правдиво ли представлена природа; сильно ли выражены страсти; сохранены ли характеры; и оставь пустяковые части с их маленьким жаргоном жеманным щенкам. Я советовал бы тебе также прочитать историю художников и скульпторов, и я не знаю лучшей, чем у Фелибьена. Есть много на итальянском; ты осведомишься, какие из них лучшие. Это часть истории, очень занимательная, довольно любопытная и не совсем бесполезная. Все эти вещи я хочу, чтобы ты знал до известной степени; но помни, что они должны быть лишь развлечениями, а не делом человека со способностями.

Поскольку письмо мне на немецком языке отнимало бы так много твоего времени, которого я не хотел бы сейчас терять ни на мгновение, я приму твою композицию и довольствуюсь умеренным немецким письмом раз в две недели леди Честерфилд или мистеру Гравенкопу. Мое намерение состояло лишь в том, чтобы ты не забыл то, что уже выучил из немецкого языка и характера; но, напротив, чтобы благодаря частому использованию он становился более легким и привычным. При условии, что ты позаботишься об этом, мне все равно, какими средствами: но я желаю, чтобы ты каждый день своей жизни говорил по-немецки с кем-нибудь (ибо ты встретишь достаточно немцев) и писал строчку или две на нем каждый день, чтобы не терять навыка. Почему бы тебе не (например) писать свои маленькие заметки и счета на этом языке и шрифте? благодаря чему, к тому же, ты имел бы то преимущество, что, если они затеряются, мало кто, кроме тебя, смог бы их прочитать.

Я чрезвычайно рад слышать, что тебе нравятся собрания в Венеции настолько, что ты жертвуешь ради них некоторыми ужинами; ибо я слышу, что ты не питаешь отвращения и к своим ужинам. Поэтому ясно, что на этих собраниях есть кто-то или что-то, что тебе нравится больше, чем еда. И поскольку я знаю, что на этих собраниях нет никого, кроме хорошего общества, я очень рад обнаружить, что тебе так нравится хорошее общество. Я уже воображаю, что ты немного отшлифован им; и что ты либо убедил себя, либо они высмеяли тебя, избавив от твоих отлучек и РАССЕЯННОСТИ; ибо я не могу предположить, что ты ходишь туда, чтобы оскорблять их. Я также воображаю, что ты хочешь быть желанным гостем там, где хочешь бывать; и, следовательно, что ты и представляешься, и ведешь себя там «en galant homme, et pas en bourgeois» (как галантный человек, а не как буржуа).

Если ты поклялся кому-то там в одной из тех вечных страстей, которые, как я иногда знал, по великой случайности длились три месяца, я могу сказать тебе, что без большого внимания, бесконечной учтивости и привлекательного вида и манер знамения будут зловещими, а богиня — неблагосклонной. Прошу, скажи мне, каковы развлечения на этих собраниях? Это маленькая коммерческая игра, это музыка, это «la belle conversation» (прекрасная беседа), или это все три вместе? «Y file-t-on le parfait amour? Y debite-t-on les beaux sentimens? Ou est-ce qu'on y parle Epigramme?» (Прядут ли там нить совершенной любви? Расточают ли там прекрасные чувства? Или там говорят эпиграммами?) И прошу, каков твой отдел? «Tutis depone in auribus» (доверенное храни в ушах). Что бы это ни было, стремись блистать и преуспевать в этом. Стремись по крайней мере к совершенству во всем, что вообще стоит делать; и ты приблизишься к нему ближе, чем можешь себе представить; но те всегда бесконечно отстают от него, чья цель — лишь посредственность. Прощай.

P. S. Благодаря необычайному усердию почты я только что получил твое письмо от 9-го (н. ст.).

ПИСЬМО LXXXVII

ЛОНДОН, 24 октября 1749 года (ст. ст.).

ДОРОГОЙ МАЛЬЧИК: Своим последним письмом я только подтвердил получение, а этим отвечаю на твое письмо от 9 октября (н. ст.).

Я очень рад, что ты одобрил мое письмо от 12 сентября (ст. ст.), потому что именно на этой основе я всегда предлагаю жить с тобой. Я буду советовать тебе серьезно, как друг с некоторым опытом, и я буду беседовать с тобой весело, как компаньон; авторитет родителя будет навсегда отложен в сторону; ибо, где бы он ни проявлялся, он бесполезен; поскольку, если у тебя нет ни здравого смысла, ни чувств, чтобы следовать моему совету как друга, твое нежелательное подчинение моим приказам как отца будет очень неловким и бесполезным как для тебя, так и для меня. Тацит, говоря об армии, которая неловко и неохотно подчинялась своим генералам только из страха наказания, говорит, что они подчинялись, действительно, «Sed ut quae mallent jussa Imperatorum interpretari, quam exequi» (Но скорее предпочитали толковать приказы императоров, чем исполнять их). Что касается меня, я отказываюсь от такого подчинения.

Ты думаешь, я обнаружил, что не понимаешь итальянского; но я могу сказать тебе, что, подобно «Мещанину во дворянстве», который говорил прозой, не зная того, ты понимаешь очень многое, хотя и не знаешь, что понимаешь; ибо всякий, кто понимает французский и латынь так хорошо, как ты, понимает по крайней мере половину итальянского языка и имеет очень мало нужды в словаре. А что касается идиом, фраз и тонкостей его, беседа и немного внимания научат тебя им, и скоро; поэтому, прошу, говори на нем в обществе, правильно или неправильно, «a tort ou a travers» (как попало), как только у тебя наберется достаточно слов, чтобы задать обычный вопрос или дать обычный ответ. Если ты можешь сказать только «buon giorno», говори это вместо «bon jour», я имею в виду — каждому итальянцу; ответ на него научит тебя новым словам, и незаметно ты очень скоро станешь мастером этого легкого языка. Ты совершенно прав, не пренебрегая ради него своим немецким и думая, что он будет более полезен тебе; он, безусловно, будет, в ходе твоих дел; но итальянский тоже имеет свою пользу и является украшением в придачу; ибо в этом языке есть много очень вежливых и хороших авторов. Причина, которую ты приводишь для того, что до сих пор не встречал ни одного из моих роев немцев в Италии, — очень солидная; и я легко могу представить, что расходы, необходимые для путешественника, должны составлять количество талеров, грошей и крейцеров, устрашающее для немецкого состояния. Однако ты найдешь нескольких в Риме, либо духовных лиц, либо в свите Имперского Министра; и больше, когда приедешь в Миланское герцогство, среди офицеров Королевы Венгерской. К тому же, у тебя есть саксонский слуга, с которым, я надеюсь, ты говоришь только по-немецки.

Я получил самое любезное письмо в мире от господина Капелло, в котором он весьма лестно отзывается о вас и обещает вам свое покровительство в Риме. Я написал ему ответ, которым, надеюсь, обеспечил вам радушный прием в его доме; советую вам бывать там как можно чаще. «Il est vrai qu'il ne paie pas beaucoup de sa figure» (Правда, внешность у него не самая примечательная), но в глубине души он человек разумный и знающий, обладающий большим опытом в делах, поскольку уже был послом в Мадриде, Вене и Лондоне. И я уверен, что он будет готов дать вам любые сведения в этой области, какие только сможет.

Мадам была капризной, взбалмошной светской дамой, пока оспа, которой она здесь переболела, не умерила ее красоту, а вместе с ней и ее нрав; но, поскольку я полагаю, что пол ее при этом не изменился, я рассчитываю, что у нее осталось достаточно этого нрава, чтобы помочь вам стать более обходительным и утонченным. Она, несомненно, по-прежнему считает, что у нее достаточно красоты, чтобы претендовать на внимание, которое всегда уделяется красоте; и у нее, безусловно, достаточно высокого положения, чтобы требовать уважения. Именно такие женщины больше всего шлифуют молодого человека, прививая ему ту привычку к любезности, ту гибкость и разносторонность манер, которые оказываются весьма полезными в общении с мужчинами и в ведении дел.

Вам придется постоянно ожидать, что я буду в той или иной мере говорить с вами на эту важную тему: манеры, грации, умение держаться и то неопределимое «je ne sais quoi» (нечто), которое всегда нравится. У меня есть основания полагать, что вам больше ничего не нужно; но у меня есть и основания опасаться, что вам не хватает именно этого, и эта нехватка будет держать вас в бедности посреди всего того богатства знаний, которое вы, возможно, накопили. Прощайте.

ПИСЬМО LXXXVIII

ЛОНДОН, 3 ноября 1749 г. по ст. ст.

ДОРОГОЙ МАЛЬЧИК: С тех пор как вы появились на свет, моей главной и любимой целью было сделать вас настолько совершенным, насколько это позволяют несовершенства человеческой природы. С этой целью я не жалел ни сил, ни средств на ваше образование, будучи убежден, что образование, в большей степени, чем природа, является причиной той огромной разницы, которую вы видите в характерах людей. Пока вы были ребенком, я старался приучить ваше сердце к добродетели и чести, прежде чем ваш разум стал способен показать вам их красоту и пользу. Те принципы, которые вы тогда усвоили, подобно правилам грамматики, лишь механически, теперь, я убежден, закреплены и подтверждены разумом. И действительно, они настолько просты и ясны, что требуют лишь весьма умеренной степени понимания, чтобы постичь или применять их. Лорд Шефтсбери очень красиво говорит, что он хотел бы быть добродетельным ради самого себя, даже если бы никто об этом не знал, подобно тому как он хотел бы быть чистым ради самого себя, даже если бы никто его не видел. Поэтому, с тех пор как вы начали пользоваться своим разумом, я никогда не писал вам на эти темы: они говорят сами за себя, и мне сейчас так же пришло бы в голову серьезно предостерегать вас от того, чтобы не упасть в грязь или в огонь, как и от того, чтобы не впасть в бесчестие или порок. Эту свою цель я считаю полностью достигнутой. Моей следующей целью было основательное и полезное обучение. Моя собственная забота вначале, затем забота мистера Харта и, В ПОСЛЕДНЕЕ ВРЕМЯ (признаю это к вашей чести), ваше собственное усердие более чем оправдали мои ожидания в этом отношении и, у меня есть основания полагать, оправдают даже мои желания. Все, что мне остается пожелать, порекомендовать, внушить, приказать и на чем настаивать, — это хорошее воспитание; без него все остальные ваши достоинства будут хромать, останутся лишенными украшения и до некоторой степени бесполезными. И здесь я опасаюсь, и у меня есть слишком много оснований полагать, что вы сильно отстаете. Поэтому остаток этого письма будет посвящен (и это будет далеко не последнее письмо) именно этой теме.

Ваш и мой друг очень справедливо определил хорошее воспитание как РЕЗУЛЬТАТ БОЛЬШОГО ЗДРАВОГО СМЫСЛА, НЕКОТОРОГО ДОБРОДУШИЯ И НЕБОЛЬШОГО САМООТРЕЧЕНИЯ РАДИ ДРУГИХ И С ЦЕЛЬЮ ПОЛУЧИТЬ ТАКУЮ ЖЕ СНИСХОДИТЕЛЬНОСТЬ ОТ НИХ. Принимая это как должное (поскольку, я думаю, это невозможно оспорить), для меня удивительно, что кто-либо, обладающий здравым смыслом и добродушием (а я верю, что у вас есть и то, и другое), может по существу не иметь хорошего воспитания. Что касается его форм, то они, конечно, варьируются в зависимости от людей, мест и обстоятельств и могут быть приобретены только путем наблюдения и опыта, но суть его везде и всегда одна и та же. Хорошие манеры для отдельных обществ — это то же, что хорошая мораль для общества в целом: их цемент и их опора. И как законы принимаются для укрепления хорошей морали или, по крайней мере, для предотвращения дурных последствий плохой, так существуют определенные правила учтивости, повсеместно подразумеваемые и принятые, чтобы укреплять хорошие манеры и наказывать за плохие. И, право, мне кажется, что разница как между преступлениями, так и между наказаниями меньше, чем можно было бы подумать на первый взгляд. Аморальный человек, который посягает на чужую собственность, справедливо вешается за это, а невоспитанный человек, который своими дурными манерами вторгается в покой и комфорт частной жизни и нарушает их, по общему согласию так же справедливо изгоняется из общества. Взаимная любезность, внимание и жертвы мелкими удобствами являются таким же естественным подразумеваемым договором между цивилизованными людьми, как защита и послушание между королями и подданными; тот, кто в обоих случаях нарушает этот договор, справедливо лишается всех преимуществ, вытекающих из него. Что касается меня, то я действительно считаю, что после сознания совершения доброго поступка самым приятным является сознание совершения учтивого поступка; и эпитет, которого я желал бы больше всего, после эпитета «Аристид», был бы эпитет «хорошо воспитанный». На этом пока закончим с хорошим воспитанием в целом; теперь я рассмотрю некоторые из его различных форм и степеней.

Очень немногие, едва ли кто-либо, испытывают недостаток в уважении, которое они должны проявлять к тем, кого признают бесконечно выше себя, таким как коронованные особы, принцы и государственные деятели на выдающихся и высоких постах. Разница заключается в манере проявления этого уважения. Светский человек, человек, знающий жизнь, выражает его в полной мере, но естественно, легко и без беспокойства, тогда как человек, не привыкший вращаться в хорошем обществе, выражает его неловко; видно, что он к этому не привык и что это стоит ему больших усилий. Но я никогда не видел самого невоспитанного человека, который был бы виновен в том, что разваливался на стуле, насвистывал, чесал голову и совершал подобные непристойности в обществе, которое он уважал. Поэтому в таких компаниях единственный момент, на который следует обратить внимание, — это проявление того уважения, которое каждый намерен выказать, в легкой, непринужденной и изящной манере. Этому вас должны научить наблюдение и опыт.

В смешанных компаниях каждый, кто допущен быть их частью, по крайней мере на это время, считается находящимся на равных правах с остальными, и, следовательно, поскольку нет одного главного объекта трепета и уважения, люди склонны проявлять большую свободу в своем поведении и быть менее настороже; и они могут себе это позволить, при условии, что это остается в определенных рамках, которые ни при каких обстоятельствах не должны быть нарушены. Но в этих случаях, хотя никто не имеет права на особые знаки уважения, каждый требует, и вполне справедливо, всякого знака учтивости и хорошего воспитания. Непринужденность допускается, но небрежность и невнимательность строго запрещены. Если человек обращается к вам и говорит с вами как угодно скучно или легкомысленно, это хуже, чем грубость, это жестокость — показать ему явной невнимательностью к тому, что он говорит, что вы считаете его дураком или болваном, не стоящим того, чтобы его слушать. Это тем более верно в отношении женщин, которые, какого бы ранга они ни были, имеют право, в силу своего пола, не только на внимательное, но и на услужливое хорошее воспитание со стороны мужчин. Их мелкие потребности, симпатии, антипатии, предпочтения, причуды, капризы и даже дерзости должны быть услужливо встречены, им нужно льстить и, если возможно, угадывать их и предвосхищать, если вы хорошо воспитанный человек. Вы никогда не должны присваивать себе те удобства и «agremens» (приятности), которые являются общим правом, такие как лучшие места, лучшие блюда и т. д., но, напротив, всегда отказывайтесь от них сами и предлагайте их другим, которые, в свою очередь, предложат их вам; так что в целом вы в свою очередь будете пользоваться своей долей общего права. Мне было бы бесконечно перечислять все частные случаи, в которых хорошо воспитанный человек проявляет свое хорошее воспитание в хорошем обществе, и было бы оскорбительно для вас предполагать, что ваш собственный здравый смысл не укажет вам на них; а затем ваше собственное добродушие порекомендует, а ваш личный интерес заставит вас практиковать их.

Существует третий вид хорошего воспитания, в котором люди чаще всего терпят неудачу из-за весьма ошибочного представления о том, что они не могут потерпеть неудачу вовсе. Я имею в виду отношение к своим самым близким друзьям и знакомым или к тем, кто действительно является нашими подчиненными; и там, несомненно, большая степень непринужденности не только допустима, но и уместна, и вносит большой вклад в комфорт частной, социальной жизни. Но эта непринужденность и свобода тоже имеют свои границы, которые ни в коем случае нельзя нарушать. Определенная степень небрежности и невнимательности становится оскорбительной и унизительной из-за реального или предполагаемого низшего положения этих лиц, и та восхитительная свобода общения среди немногих друзей вскоре разрушается, как это часто бывало со свободой, превращаясь в распущенность. Но пример объясняет вещи лучше всего, и я приведу довольно сильный случай. Предположим, мы с вами одни; я думаю, вы согласитесь, что я имею такое же право на неограниченную свободу в вашем обществе, как любой из нас может иметь в любом другом; и я склонен полагать, что вы предоставили бы мне эту свободу в той же мере, в какой кто-либо другой. Но, несмотря на это, вы полагаете, что я должен думать, будто у этой свободы нет границ? Уверяю вас, я так не думаю; и я считаю себя связанным определенной степенью хороших манер по отношению к вам, как и другими их степенями по отношению к другим людям. Если бы я показал вам явной невнимательностью к тому, что вы мне говорите, что я все это время думал о чем-то другом; если бы я чрезмерно зевал, храпел или испускал газы в вашем обществе, я бы подумал, что веду себя с вами как животное, и не ожидал бы, что вы захотите общаться со мной. Нет. Самые близкие и интимные привычки, связи и дружба требуют определенной степени хорошего воспитания, чтобы сохранить и укрепить их. Если когда-либо муж и жена или мужчина и его любовница, которые проводят вместе ночи, а также дни, полностью отбрасывают всякое хорошее воспитание, их близость вскоре выродится в грубую фамильярность, неизбежно порождающую презрение или отвращение. У лучших из нас есть свои дурные стороны, и так же неосмотрительно, как и невоспитанно, выставлять их напоказ. Я, конечно, не буду церемониться с вами; это было бы неуместно между нами, но я, безусловно, буду соблюдать ту степень хорошего воспитания с вами, которая, во-первых, прилична и которая, я уверен, абсолютно необходима для того, чтобы мы долго нравились друг другу.

Я больше не буду говорить сейчас на эту важную тему хорошего воспитания, на которой я, возможно, уже слишком долго задержался для одного письма и к которой я буду часто освежать вашу память в будущем, но я закончу этими аксиомами:

Что глубочайшая ученость без хорошего воспитания — это нежеланная и утомительная педантичность, бесполезная нигде, кроме как в собственном кабинете, и, следовательно, имеющая мало или вовсе не имеющая никакой пользы.

Что человек, который не является безупречно воспитанным, непригоден для хорошего общества и нежелан в нем; он, следовательно, вскоре возненавидит его, впоследствии откажется от него и будет обречен на одиночество или, что еще хуже, на низкое и дурное общество.

Что человек, который не воспитан, столь же непригоден для дел, как и для общества.

Сделайте же, мой дорогой ребенок, я заклинаю вас, хорошее воспитание главной целью ваших мыслей и действий, по крайней мере, полдня. Внимательно наблюдайте за поведением и манерами тех, кто отличается своим хорошим воспитанием; подражайте, более того, стремитесь превзойти их, чтобы вы могли хотя бы достичь их уровня; и будьте убеждены, что хорошее воспитание для всех светских качеств — это то же самое, что милосердие для всех христианских добродетелей. Посмотрите, как оно украшает достоинство и как часто оно скрывает его отсутствие. Пусть оно служит вам украшением, а не прикрытием! Прощайте.

ПИСЬМО LXXXIX

ЛОНДОН, 14 ноября 1749 г. по ст. ст.

ДОРОГОЙ МАЛЬЧИК: Существует естественное хорошее воспитание, которое приходит к каждому человеку со здравым смыслом и практикуется каждым человеком с обычным добродушием. Это хорошее воспитание является общим, независимым от моды и состоит в стремлении радовать и обязывать наших ближних всеми добрыми услугами, не доходящими до моральных обязанностей. Это будет практиковаться добродушным американским дикарем так же существенно, как и самым воспитанным европейцем. Но я не считаю, что это распространяется на принесение в жертву наших собственных удобств ради удобств других людей. Полезность ввела этот вид хорошего воспитания, как она ввела торговлю, и установила обмен мелкими «agremens» (приятностями) и удовольствиями жизни. Я жертвую таким удобством ради вас, вы жертвуете другим ради меня; эта торговля циркулирует, и каждый индивид находит свою выгоду в ней в целом. Третий вид хорошего воспитания — местный, и он по-разному модифицируется не только в разных странах, но и в разных городах одной и той же страны. Но он должен основываться на двух предыдущих видах; они являются материалом, которому в данном случае мода и обычай придают лишь различные формы и отпечатки. Тот, кто обладает двумя первыми видами, легко приобретет этот третий вид хорошего воспитания, который зависит исключительно от внимания и наблюдения. Это, собственно, лоск, блеск, последний завершающий штрих хорошего воспитания. Его можно найти только в столицах, и даже там он варьируется; хорошее воспитание Рима отличается в некоторых вещах от парижского, парижское — в других от мадридского, а мадридское — во многих вещах от лондонского. Поэтому человек разумный внимательно следит за местными манерами соответствующих мест, где он находится, и берет за образец тех лиц, которых он наблюдает во главе моды и хорошего воспитания. Он следит за тем, как они обращаются к своим начальникам, как они приветствуют своих равных и как они относятся к своим подчиненным, и не позволяет ускользнуть ни одной из тех мелких тонкостей, которые для хорошего воспитания являются тем же, чем последние деликатные и мастерские штрихи для хорошей картины; о которых вульгарные люди не имеют понятия, но по которым хорошие судьи отличают мастера. Он обращает внимание даже на их осанку, одежду и движения и подражает им свободно, а не рабски; он копирует, но не передразнивает. Эти личные грации имеют очень большое значение. Они предвосхищают чувства, прежде чем достоинство может занять понимание; они пленяют сердце и дают начало, я полагаю, экстравагантным представлениям о чарах и приворотных зельях. Их эффекты были настолько удивительными, что их считали сверхъестественными. Самые грациозные и хорошо воспитанные мужчины, а также самые красивые и изящные женщины дают больше всего приворотных зелий, и, как я искренне верю, без малейшей помощи дьявола. Пожалуйста, будьте не только хорошо одеты, но и блистайте в своем наряде; пусть в нем будет «du brillant» (блеск). Я не имею в виду неуклюжую груду золота и серебра, а вкус и моду. Женщинам это нравится и они требуют этого; они считают это вниманием, должным им; но, с другой стороны, если ваши движения и осанка не грациозны, изящны и естественны, ваша прекрасная одежда только еще больше выставит напоказ вашу неловкость. Но я не хочу предполагать, что вы все еще неловки; ибо, конечно, к этому времени вы должны были перенять хорошие манеры в хорошем обществе. Когда вы уезжали отсюда, вы были естественно неловки, но ваша неловкость была привходящей и Вестминстерской. Лейпциг, я опасаюсь, не является местом обитания Граций, и я предполагаю, что вы там ничего не приобрели. Но теперь, если вы будете любезны наблюдать, что люди первого ранга делают со своими ногами и руками, головами и телами, вы сведете свои к определенным приличным законам движения. Вы неплохо танцевали здесь и должны танцевать очень хорошо, прежде чем вернетесь домой, ибо то, что иногда приходится делать, нужно уметь делать хорошо. Кроме того, «la belle danse donne du brillant a un jeune homme» (хороший танец придает блеск молодому человеку). И вы должны стремиться блистать. Спокойная безмятежность, отрицательное достоинство и грации не подобают вашему возрасту. Вы должны быть «alerte, adroit, vif» (бодрым, ловким, живым); будьте востребованы, обсуждаемы, нетерпеливо ожидаемы и с неохотой отпускаемы в обществе. Я был бы рад услышать, как полдюжины светских дам говорят: «Ou est donc le petit Stanhope? Que ne vient-il? Il faut avouer qu'il est aimable» (Где же маленький Стенхоп? Почему он не приходит? Надо признать, он любезен). Все это я имею в виду не только в отношении женщин как главного объекта, но и в отношении мужчин, и с целью сделать себя значительным. Ибо с очень небольшими вариациями те же вещи, которые нравятся женщинам, нравятся и мужчинам; и человек, чьи манеры смягчены и отшлифованы светскими женщинами и который сформирован ими к привычному вниманию и любезности, будет нравиться, привлекать и связывать мужчин гораздо легче и больше, чем он сделал бы это иначе. Вы должны понимать, что не можете подняться в мире, не формируя связей и не вовлекая различных персонажей в свой круг. Вы должны сделать их своими зависимыми, чтобы они этого не знали, и диктовать им, пока вы, кажется, направляетесь ими. Эти необходимые связи никогда не могут быть сформированы или сохранены иначе, как непрерывной серией любезностей, внимания, учтивости и некоторого ограничения. Вы должны завоевать их сердца, если хотите иметь их поддержку; вы должны следить за «mollia tempora» (мягкими временами) и пленять их «agremens» (приятностями) и прелестями разговора. Люди не будут призваны на вашу службу только тогда, когда они вам нужны; и если вы ожидаете получить от них силу, они должны получить либо удовольствие, либо выгоду от вас.

Я получил в этот момент письмо от мистера Харта от 2-го числа по н. ст., на которое я скоро отвечу; тем временем я выражаю ему свою благодарность через вас. Постоянные хорошие отзывы, которые он дает мне о вас, заставят меня заподозрить его в пристрастности и считать его «le medecin tant mieux» (врачом, который всегда говорит «тем лучше»). Подумайте поэтому, какой вес любое его будущее показание против вас должно обязательно иметь для меня. Поскольку в этом случае он будет очень неохотным свидетелем, он, следовательно, должен быть очень важным свидетелем. Прощайте!

ПИСЬМО XC

ДОРОГОЙ МАЛЬЧИК: Мое последнее письмо было на тему хорошего воспитания, но я думаю, что оно скорее показало вам непригодность и недостатки дурного воспитания, чем пользу и необходимость хорошего; оно было скорее отрицательным, чем положительным. Это письмо, следовательно, должно пойти дальше и объяснить вам необходимость, в которой вы, из всех живущих людей, находитесь, не только быть положительно и активно хорошо воспитанным, но и блистать и выделяться своим хорошим воспитанием. Подумайте о своем собственном положении во всех деталях и судите, не является ли это существенно вашим интересом — своим собственным хорошим воспитанием по отношению к другим обеспечить их хорошее воспитание по отношению к вам, и это, позвольте мне заверить вас, единственный способ сделать это; ибо люди будут платить, и с процентами, невниманием за невнимание, пренебрежением за пренебрежение и дурными манерами за худшие, что может вовлечь вас в очень неприятные дела. Во-вторых, ваша профессия требует, больше, чем любая другая, самого тонкого и самого выдающегося хорошего воспитания. Вы будете вести переговоры с очень малым успехом, если предварительно своими манерами не расположите к себе и не завоюете привязанность тех, с кем вам предстоит вести переговоры. Можете ли вы когда-нибудь проникнуть в доверие и секреты дворов, где вам, возможно, придется находиться, если у вас нет тех приятных, вкрадчивых манер, которые одни могут их обеспечить? Честное слово, я не преувеличиваю, когда говорю, что превосходное хорошее воспитание, вкрадчивые манеры и изящная манера держаться — это половина вашего дела. Ваши знания будут иметь лишь очень малое влияние на разум, если ваши манеры настроят сердце против вас; но, с другой стороны, как легко вы ОБМАНЕТЕ понимание, если сначала завоевали сердце? А сердца ни в коем случае не завоевываются той простой обычной учтивостью, которую практикуют все. Кланяться в ответ тем, кто кланяется вам, сухо отвечать тем, кто говорит с вами, и не говорить ничего оскорбительного никому — это такое отрицательное хорошее воспитание, что это лишь отсутствие грубости; как было бы очень слабой похвалой чистоплотности любого человека сказать, что он не воняет. Именно активное, веселое, услужливое, соблазнительное хорошее воспитание должно завоевать вам добрую волю и первые чувства мужчин, а также привязанность женщин. Вы должны внимательно следить за их страстями, их вкусами, их мелкими настроениями и слабостями и «aller au devant» (идти навстречу). Вы должны делать это в то же время с живостью и «empressement» (усердием), а не так, как будто вы милостиво снисходите к тому, чтобы потакать их слабостям.

Например, предположим, вы пригласили кого-то пообедать или поужинать с вами, вы должны вспомнить, не замечали ли вы, что у них есть любимое блюдо, и позаботиться о том, чтобы предоставить его им; и когда оно придет, вы должны сказать: ВАМ ПОКАЗАЛОСЬ МНЕ, В ТАКОМ-ТО И ТАКОМ-ТО МЕСТЕ, ЧТО ВЫ ОТДАЕТЕ ПРЕДПОЧТЕНИЕ ЭТОМУ БЛЮДУ, И ПОЭТОМУ Я ЗАКАЗАЛ ЕГО; ЭТО ТО ВИНО, КОТОРОЕ, КАК Я ЗАМЕТИЛ, ВАМ НРАВИТСЯ, И ПОЭТОМУ Я ДОСТАЛ НЕМНОГО. Чем более тривиальны эти вещи, тем больше они доказывают ваше внимание к человеку и, следовательно, тем более они привлекательны. Посоветуйтесь с собственной грудью и вспомните, как эти мелкие знаки внимания, когда их проявляют к вам другие, льстят той степени самолюбия и тщеславия, от которых не свободен ни один живущий человек. Подумайте, как они склоняют и привлекают вас к этому человеку и как вы впоследствии благосклонны ко всему, что этот человек говорит или делает. Те же причины будут иметь те же эффекты в вашу пользу. Женщины в значительной степени устанавливают или разрушают репутацию каждого человека в хорошем воспитании; вы должны, следовательно, в некотором роде завалить их этими знаками внимания: они привыкли к ним, они ожидают их, и, отдадим им должное, они обычно вознаграждают их. Вы должны быть усердны и скорее чрезмерно услужливы, чем недостаточно, в обеспечении их каретами, их креслами, их удобствами в общественных местах: не видеть того, чего вы не должны видеть; и скорее помогать там, где вы не можете не видеть. Возможности проявить эти знаки внимания представляются постоянно; но если они этого не делают, создавайте их. Как Овидий советует своему любовнику, когда он сидит в Цирке рядом со своей возлюбленной, смахнуть пыль с ее шеи, даже если ее там нет: «Si nullus, tamen excute nullum» (Если ее нет, все равно смахни). Ваш разговор с женщинами должен всегда быть уважительным; но в то же время enjoue (игривым) и всегда обращенным к их тщеславию. Все, что вы говорите или делаете, должно убедить их в том уважении, которое вы питаете (независимо от того, есть ли оно у вас или нет) к их красоте, их остроумию или их достоинству. Мужчины, возможно, имеют столько же тщеславия, сколько и женщины, хотя и другого рода; и как искусство, так и хорошее воспитание требуют, чтобы вместо того, чтобы умерщвлять его, вы должны радовать и льстить ему словами и взглядами одобрения. Предположим (что отнюдь не невероятно), что по возвращении в Англию я помещу вас рядом с особой из королевской семьи; в этой ситуации хорошее воспитание, привлекательная манера держаться, украшенная всеми грациями, которые обитают при дворах, очень вероятно, сделают вас фаворитом, а из фаворита — министром; но все знания и ученость в мире без них никогда бы этого не сделали. Проницательность принцев редко идет глубже поверхности.

Именно внешнее всегда занимает их сердца; и я бы никогда не советовал вам слишком беспокоиться об их понимании. Принцы в целом (я имею в виду тех «Porphyrogenets» (багрянородных), которые рождены и воспитаны в пурпуре) находятся примерно на уровне женщин; воспитаны как они, и к ним нужно обращаться и завоевывать их таким же образом. Они всегда видят, они редко взвешивают. Ваш блеск, а не ваша солидность, должен взять их; ваше внутреннее содержание впоследствии поддержит и закрепит то, что приобрело ваше внешнее. Со слабыми людьми (а их, несомненно, три четверти из четырех человечества) хорошее воспитание, манера держаться и манеры — это все; они не могут идти глубже; но позвольте мне заверить вас, что они значат очень много даже с людьми самого лучшего понимания. Там, где глаза не радуются, а сердце не льстится, разум будет склонен сопротивляться. Правильно это или нет, признаюсь, я сам так устроен. Неловкость и невоспитанность шокируют меня до такой степени, что, когда я встречаю их, я не могу найти в себе сил исследовать внутреннее достоинство этого человека — я поспешно решаю про себя, что у него его быть не может; и я не уверен, что мне даже не было бы жаль узнать, что оно у него есть. Я часто рисую вас в своем воображении в вашей нынешней «lontananza» (далекой стороне), и, пока я рассматриваю вас в свете древней и современной учености, полезных и декоративных знаний, я очарован перспективой; но когда я рассматриваю вас в другом свете и представляю вас неловким, неграциозным, невоспитанным, с вульгарной осанкой и манерами, шаркающим ко мне с невнимательностью и РАССЕЯННОСТЬЮ, я не буду пытаться описать вам, что я чувствую; но сделаю так, как сделал искусный художник в прошлом — наброшу вуаль на лицо отца.

Я смею сказать, что вы уже достаточно знаете об архитектуре, чтобы знать, что тосканский — самый сильный и самый солидный из всех ордеров; но в то же время он самый грубый и неуклюжий из них. Его солидность отлично подходит для фундамента и цокольного этажа великого здания; но если все здание будет тосканским, оно не привлечет глаз, оно не остановит прохожих, оно не пригласит к внутреннему осмотру; люди будут считать само собой разумеющимся, что отделка и обстановка не могут стоить того, чтобы их видеть, где фасад такой не украшенный и неуклюжий. Но если на солидном тосканском фундаменте постепенно поднимаются дорический, ионический и коринфский ордера со всей их красотой, пропорциями и украшениями, здание захватывает самый любопытный глаз и останавливает самого невнимательного прохожего; который просит о допуске как об одолжении, более того, часто покупает его. Точно так же будет и с вашим маленьким зданием, которое, в настоящее время, я боюсь, имеет больше тосканского, чем коринфского ордера. Вы должны абсолютно изменить весь фасад, иначе никто не постучит в дверь. Различные части, которые должны составлять этот новый фасад, — это элегантное, легкое, естественное, превосходное хорошее воспитание; привлекательная манера держаться; изящные движения; вкрадчивая мягкость в ваших взглядах, словах и действиях; опрятный, живой вид, модная одежда; и весь блеск, который должен иметь молодой человек.

Я уверен, что вы сделали бы многое ради меня; и поэтому подумайте по возвращении сюда, каким разочарованием и беспокойством было бы для меня, если бы я не мог безопасно поручить вам оказать почести моего дома и стола; и если бы мне было стыдно представить вас тем, кто часто бывает и там, и там. Если вы будете неловким, невнимательным и рассеянным и случайно встретите мистера Л. за моим столом, последствия этой встречи должны быть фатальными; вы столкнетесь головами друг с другом, порежете друг другу пальцы вместо мяса или умрете от поспешного вливания обжигающего супа.

Это действительно настолько обширная тема, что нет конца тому, чтобы быть серьезным или смешным по этому поводу. Невозможно также перечислить или изложить вам различные случаи в хорошем воспитании; они бесконечны; нет ситуации или отношения в мире, столь отдаленных или столь интимных, которые не требовали бы его степени. Ваш собственный здравый смысл должен указать вам на это; ваше собственное добродушие должно склонить, а ваш интерес — побудить вас практиковать его; а наблюдение и опыт должны дать вам манеру, осанку и грации, которые завершают все целое.

Это письмо вряд ли догонит вас, пока вы не будете в Риме или рядом с ним. Я ожидаю многого во всех отношениях от вашего шестимесячного пребывания там. Мои утренние надежды справедливо возложены на мистера Харта и учителей, которых он вам даст; мои вечерние — на римских дам: пожалуйста, будьте внимательны к обоим. Но я должен намекнуть вам, что римские дамы — это не «les femmes savantes» (ученые женщины) и не будут обнимать вас «pour l'amour du Grec» (из любви к греческому). Им нужны «il garbato, il leggiadro, il disinvolto, il lusinghiero, quel non so che, che piace, che alletta, che incanta» (учтивость, изящество, непринужденность, лесть, то «не знаю что», которое нравится, которое привлекает, которое очаровывает).

Я часто утверждал, что глубочайшая ученость и самые учтивые манеры отнюдь не несовместимы, хотя так редко встречаются соединенными в одном человеке; и я взял на себя обязательство представить вас как доказательство истинности этого утверждения. Если вы, вместо этого, случайно опровергнете меня, беспокойство, конечно, будет моим, но потеря будет вашей. Лорд Болингброк — сильный пример на моей стороне вопроса; он соединяет с глубочайшей эрудицией самую элегантную учтивость и хорошее воспитание, которыми когда-либо был украшен любой придворный и светский человек. И Поуп очень справедливо назвал его «Всесовершенный Сент-Джон» в отношении его знаний и его манер. У него, правда, были свои недостатки, которые проистекали из безграничного честолюбия и бурных страстей; но они теперь утихли с возрастом и опытом; и я не могу пожелать вам ничего лучшего, чем быть тем, кто он есть сейчас, не будучи тем, кем он был раньше. Его манера держаться располагает, его красноречие убеждает, а его знания информируют всех, кто приближается к нему. В целом, я желаю и настаиваю, чтобы с обеда до того, как вы ляжете спать, вы сделали хорошее воспитание, манеру держаться и манеры своим серьезным объектом и своей единственной заботой. Без них вы будете никем; с ними вы можете быть кем угодно.

Прощайте, мой дорогой ребенок! Мои комплименты мистеру Харту.

ПИСЬМО XCI

ЛОНДОН, 24 ноября 1749 г. по ст. ст.

ДОРОГОЙ МАЛЬЧИК: Каждое разумное существо (я принимаю это как должное) ставит перед собой какую-то цель, более важную, чем просто дыхание и смутное животное существование. Он желает отличиться среди своих ближних; и, «alicui negotio intentus, praeclari facinoris, aut artis bonae, famam quaerit» (занятый каким-либо делом, ищет славы выдающегося деяния или доброго искусства). Цезарь, отправляясь в плавание во время шторма, сказал, что ему не обязательно жить, но что ему абсолютно необходимо добраться до места, куда он направляется. А Плиний оставляет человечеству только эту альтернативу: либо делать то, что заслуживает быть написанным, либо писать то, что заслуживает быть прочитанным. Что касается тех, кто не делает ни того, ни другого, «eorum vitam mortemque juxta aestumo; quoniam de utraque siletur» (их жизнь и смерть я ценю одинаково, поскольку о той и другой молчат). У вас, я убежден, есть одна или обе эти цели в поле зрения; но вы должны знать и использовать необходимые средства, иначе ваше стремление будет тщетным и легкомысленным. В любом случае, «Sapere est principium et fons» (Мудрость — начало и источник); но это отнюдь не все. Это знание должно быть украшено, оно должно иметь блеск, а также вес, иначе его чаще будут принимать за свинец, чем за золото. Знания у вас есть и будут: я спокоен по этому поводу. Но мое дело, как вашего друга, не делать вам комплименты по поводу того, что у вас есть, а говорить вам со свободой, чего вам не хватает; и я должен сказать вам прямо, что боюсь, что вам не хватает всего, кроме знаний.

Я так часто писал вам в последнее время о хорошем воспитании, манере держаться, «les manieres liantes» (связующих манерах), Грациях и т. д., что я ограничу это письмо другой темой, довольно близкой к ним, и в которой, я уверен, вы столь же отстаете; я имею в виду Стиль.

Стиль — это одежда мыслей; и пусть они будут сколь угодно верными, если ваш стиль прост, груб и вульгарен, они будут выглядеть столь же невыгодно и будут приняты так же плохо, как и ваша особа, пусть даже сколь угодно хорошо сложенная, если бы она была одета в лохмотья, грязь и отрепья. Не каждый разум может судить о содержании; но каждое ухо может и судит, в большей или меньшей степени, о стиле: и если бы мне пришлось говорить или писать для публики, я бы предпочел умеренное содержание, украшенное всеми красотами и элегантностью стиля, самому сильному содержанию в мире, плохо выраженному и плохо поданному. Ваше дело — переговоры за границей и ораторское искусство в Палате общин дома. Какую фигуру вы можете представить в любом из этих случаев, если ваш стиль неэлегантен, я не говорю плох? Представьте себе, что вы пишете служебное письмо государственному секретарю, которое должно быть прочитано всем Кабинетом министров и, очень возможно, впоследствии представлено парламенту; любой варваризм, солецизм или вульгаризм в нем через несколько дней распространился бы по всему королевству к вашему позору и насмешке. Например, я предположу, что вы написали следующее письмо из Гааги государственному секретарю в Лондоне; и оставлю вам возможность предположить последствия этого:

МИЛОРД: Я ИМЕЛ вчера вечером честь получить письмо Вашей Светлости от 24-го числа; и ПРИСТУПЛЮ К ВЫПОЛНЕНИЮ приказов, содержащихся В НЕМ; и ЕСЛИ ТАК СЛУЧИТСЯ, что я смогу закончить это дело к следующей почте, я не премину ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ дать отчет Вашей Светлости об этом СЛЕДУЮЩЕЙ ПОЧТОЙ. Я сказал французскому министру, КАК БЫ ТО, ЧТО ЕСЛИ это дело не будет скоро завершено, Ваша Светлость подумает, что это ВСЕ ИЗ-ЗА НЕГО; и что он, должно быть, пренебрег ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ написать своему двору об этом. Я должен просить позволения напомнить Вашей Светлости, КАК БЫ ТО, что я сейчас в долгу на целых три четверти; и если ТАК СЛУЧИТСЯ, что я не получу очень скоро по крайней мере полгода, я БУДУ ВЫГЛЯДЕТЬ ОЧЕНЬ ПЛОХО; ИБО ЭТО МЕСТО ЗДЕСЬ очень дорогое. Я буду ВЕСЬМА ОБЯЗАН Вашей Светлости за ТОТ знак вашего расположения; и так я ОСТАЮСЬ или ПРЕБЫВАЮ, Ваш и т. д.

Вы скажете мне, возможно, что это карикатура на нелиберальный и неэлегантный стиль: я признаю это; но уверяю вас в то же время, что депеша с менее чем половиной этих ошибок взорвала бы вас навсегда. Отнюдь не достаточно быть свободным от ошибок в речи и письме; но вы должны делать и то, и другое правильно и элегантно. В ошибках такого рода не «ille optimus qui minimis arguetur» (тот лучший, кто меньше всего обвиняется); но непростителен тот, у кого они есть вообще, потому что это его собственная вина: ему нужно только следить, наблюдать и подражать лучшим авторам.

Это очень верное изречение, что человек должен родиться поэтом, но что он может сделать себя оратором; и самый первый принцип оратора — говорить на своем собственном языке, в частности, с предельной чистотой и элегантностью. Человеку простят даже большие ошибки в иностранном языке; но в своем собственном даже малейшие оговорки справедливо подхватываются и высмеиваются.

Один человек из Палаты общин, выступая два года назад по морским делам, утверждал, что у нас тогда был самый прекрасный флот НА ЛИЦЕ ЗЕМЛИ. Эту счастливую смесь ошибки и вульгаризма, вы можете легко представить, была предметом немедленной насмешки; но я могу заверить вас, что она остается таковой до сих пор и будет помниться до тех пор, пока он живет и говорит. Другой, выступая в защиту джентльмена, на которого было предложено наложить порицание, счастливо сказал, что он думает, что этот джентльмен более СКЛОНЕН (LIABLE) быть поблагодаренным и вознагражденным, чем порицаемым. Вы знаете, я полагаю, что LIABLE никогда не может быть использовано в хорошем смысле.

У вас есть с собой три или четыре лучших английских автора, Драйден, Аттербери и Свифт; читайте их с предельной осторожностью и с особым вниманием к их языку, и они, возможно, исправят ту ЛЮБОПЫТНУЮ НЕУДАЧНОСТЬ В СЛОВОУПОТРЕБЛЕНИИ, которую вы приобрели в Вестминстере. За исключением мистера Харта, я признаю, что вы встречали очень немногих англичан за границей, которые могли бы улучшить ваш стиль; и со многими, я смею сказать, которые говорят так же плохо, как и вы, а может быть, и хуже; поэтому вы должны приложить больше усилий и больше советоваться со своими авторами и мистером Хартом. Мне не нужно говорить вам, насколько внимательны были римляне и греки, особенно афиняне, к этому объекту. Это также предмет изучения среди итальянцев и французов; свидетельствуют их соответствующие академии и словари для улучшения и закрепления их языков. К нашему стыду будь сказано, этому здесь уделяется меньше внимания, чем в любой другой культурной стране; но это не причина, по которой вы не должны уделять этому внимание; напротив, это выделит вас еще больше. Цицерон говорит, очень верно, что славно превосходить других людей именно в той статье, в которой люди превосходят животных: РЕЧЬ.

Постоянный опыт показал мне, что большая чистота и элегантность стиля, с грациозным красноречием, покрывают множество ошибок, как у оратора, так и у писателя. Что касается меня, я признаюсь (и я верю, что большинство людей разделяют мое мнение), что если бы оратор неграциозно пробормотал или заикался передо мной смыслом ангела, изуродованным варваризмами и солецизмами или нашпигованным вульгаризмами, он никогда не заговорил бы со мной во второй раз, если бы я мог этому помочь. Завоюйте сердце, или вы ничего не завоюете; глаза и уши — единственные дороги к сердцу. Достоинство и знания не завоюют сердца, хотя они закрепят их, когда они завоеваны. Пожалуйста, имейте эту истину всегда в своем уме. Завоюйте глаза своей манерой держаться, осанкой и движениями; успокойте уши элегантностью и гармонией вашей дикции; сердце, безусловно, последует; и весь мужчина или женщина, безусловно, последуют за сердцем. Я должен повторять вам снова и снова, что со всеми знаниями, которые вы можете иметь в настоящее время или приобрести впоследствии, и со всем достоинством, которое когда-либо имел человек, если у вас нет грациозной манеры держаться, свободных и привлекательных манер, располагающей осанки и хорошей степени красноречия в речи и письме, вы будете никем; но будете иметь ежедневное унижение видеть людей, у которых нет и одной десятой части вашего достоинства или знаний, опережающих вас и позорящих вас, как в обществе, так и в делах.

Вы читали «Квинтилиана», лучшую книгу в мире для формирования оратора; пожалуйста, прочитайте «De Oratore» Цицерона, лучшую книгу в мире, чтобы завершить его. Переводите и переводите обратно с латыни, греческого и английского; сделайте себе чистый и элегантный английский стиль: это не требует ничего, кроме усердия. Я не нахожу, что Бог сделал вас поэтом; и я очень рад, что он этого не сделал: поэтому, ради Бога, сделайте себя оратором, что вы можете сделать. Хотя я все еще называю вас мальчиком, я больше не считаю вас таковым; и когда я размышляю о колоссальном количестве навоза, который был положен на вас, я ожидаю, что вы должны произвести больше в восемнадцать лет, чем необработанные почвы в двадцать восемь.

Пожалуйста, скажите мистеру Харту, что я получил его письмо от 13-го числа по н. ст. Мистер Смит был очень прав, не позволив вам ехать в это время года морем; летом вы можете плавать сколько угодно; как, например, из Ливорно в Геную и т. д. Прощайте.

ПИСЬМО XCII

ЛОНДОН, 27 ноября 1749 г. по ст. ст.

ДОРОГОЙ МАЛЬЧИК: Пока процветала Римская республика, пока преследовалась слава и практиковалась добродетель, и пока даже мелкие нарушения и непристойности, не подлежащие суду, тем не менее не считались ниже заботы общества, были установлены цензоры, чтобы по своему усмотрению восполнять в частных случаях неизбежные недостатки закона, который должен и может быть только общим. Эту должность я беру на себя в отношении вашей маленькой республики, оставляя законодательную власть полностью мистеру Харту; я надеюсь и верю, что у него редко, или, скорее, никогда, будет повод проявить свою верховную власть; и я отнюдь не подозреваю вас в каких-либо ошибках, которые могли бы потребовать этого вмешательства. Но, говоря вам чистую правду, я придерживаюсь мнения, что моя цензорская власть не будет бесполезной для вас, ни синекурой для меня. Чем скорее вы сделаете ее и тем, и другим, тем лучше для нас обоих. Я могу сейчас исполнять эту должность только по слухам или, в крайнем случае, по письменным свидетельствам; и поэтому буду исполнять ее с большой снисходительностью и некоторым сомнением; но когда мы встретимся и я смогу сформировать свое суждение на основе глазных и ушных свидетельств, я не позволю ни малейшей непристойности, неблагопристойности или нарушения пройти без цензуры, не больше, чем мой предшественник Катон. Я буду читать вас с вниманием критика, а не с пристрастием автора: отличаясь в этом отношении, действительно, от большинства критиков, тем, что я буду искать ошибки только для того, чтобы исправить, а не разоблачить их. Я часто думал и до сих пор думаю, что есть мало вещей, которые люди в целом знают меньше, чем как любить и как ненавидеть. Они вредят тем, кого любят, ошибочным потаканием, слепотой, более того, часто пристрастием к их ошибкам. Там, где они ненавидят, они вредят себе, несвоевременной страстью и яростью. К счастью для вас, я никогда не любил вас таким ошибочным образом. С вашего младенчества я сделал вас объектом своего самого серьезного внимания, а не своей игрушкой. Я заботился о вашем реальном благе, а не о ваших настроениях или причудах; и я буду продолжать делать это, пока вы будете нуждаться в этом, что, вероятно, будет случаться в течение наших совместных жизней; ибо, учитывая разницу в наших возрастах, в ходе природы, вы вряд ли приобретете достаточно опыта сами, пока я буду в состоянии одолжить вам немного своего. Люди в целом гораздо лучше перенесут, когда им говорят об их пороках или преступлениях, чем об их мелких недостатках и слабостях. Они, в некоторой степени, оправдывают или извиняют (как они думают) первые сильными страстями, соблазнами и хитростями других, но когда им говорят об их мелких недостатках и слабостях или когда они признаются в них, это подразумевает неполноценность частей, слишком унизительную для того самолюбия и тщеславия, которые неотделимы от нашей природы. Я был достаточно близок с несколькими людьми, чтобы сказать им, что они сказали или сделали очень преступную вещь; но я никогда не был достаточно близок ни с одним человеком, чтобы сказать ему, очень серьезно, что он сказал или сделал очень глупую вещь. Ничто меньшее, чем отношения между вами и мной, не может оправдать эту свободу; но к счастью для вас, мои родительские права, соединенные с моими цензорскими полномочиями, дают мне ее в полной мере, и моя забота о вас заставит меня проявить ее. Радуйтесь поэтому, что в мире есть один человек, который может и будет говорить вам то, что будет очень полезно для вас знать, и все же то, что никто другой из живущих людей не мог или не стал бы говорить вам. Все, что я скажу вам такого рода, вы можете быть уверены, не может иметь иного мотива, кроме вашего интереса; я не могу ни ревновать, ни завидовать вашей репутации или состоянию, которые я должен быть как желающим, так и гордым установить и продвигать; я не могу быть вашим соперником ни в любви, ни в делах; напротив, я хочу, чтобы лучи вашего восхода отражали новый блеск на мой заходящий свет. Для этого я буду анализировать вас в мельчайших подробностях и свободно критиковать, чтобы у вас не было (если возможно) ни одного пятнышка, когда вы будете в своем зените.

Нет ничего, чего молодой человек, впервые появляющийся в свете, должен был бы опасаться больше, и, следовательно, чего должен стараться избегать сильнее, чем стать объектом насмешек. Это унижает его в глазах наиболее здравомыслящей части общества, но губит в глазах всех остальных; я знал многих людей, чья жизнь была разрушена из-за того, что к ним приклеилось нелепое прозвище. Я бы ни за какие богатства мира не хотел, чтобы вы приобрели таковое по возвращении в Англию. Пороки и преступления вызывают ненависть и порицание; недостатки, слабости и неловкость вызывают насмешки. За них цепляются пародисты, которые, будучи сами весьма презренными существами, часто своим шутовством делают посмешищем тех, кто стоит выше их. Мелкие изъяны в манерах, дикции, манере держаться и осанке (и даже в фигуре, хотя это весьма несправедливо) становятся объектами насмешек и причинами прозвищ. Вы не можете себе представить, какую скорбь это причинило бы мне и какой вред нанесло бы вам, если бы, для отличия от других людей с вашей фамилией, вас стали называть «Бормочущий Стенхоп», «Рассеянный Стенхоп», «Невоспитанный Стенхоп» или «Неловкий, кривоногий Стенхоп». Поэтому приложите все усилия, чтобы лишить саму Насмешку возможности дать вам какой-либо из этих нелепых эпитетов; ибо если вы получите один, он прилипнет к вам, как отравленная рубашка. В самый первый день нашей встречи я смогу сказать вам — и непременно скажу — в какой степени вы подвержены опасности; и я надеюсь, что мои наставления в качестве цензора предотвратят общественное порицание. Наставления всегда полезны; полезно ли это? Вы лучший судья; это ваш собственный портрет, который я посылаю вам, написанный по моей просьбе одной дамой в Венеции. Прошу вас, дайте мне знать, насколько, по вашей совести, вы считаете его похожим, ибо в нем есть черты, которые я хотел бы видеть, и другие, наличие которых меня бы огорчило. Я посылаю вам буквально копию той части ее письма к здешней подруге, которая касается вас: «Исполняя ваши распоряжения, я внимательно изучила молодого Стенхопа и, как мне кажется, проникла в его характер. Вот его портрет, который я считаю верным. Лицо у него приятное, выражение лица разумное, взгляд смышленый. Фигура в настоящее время несколько грузновата, но если он вытянется, для чего у него есть и задатки, и возраст, то будет хорошего сложения. Он, несомненно, обладает огромным запасом приобретенных знаний; меня уверяли, что он в совершенстве владеет классическими языками. Что касается французского, то я знаю, что он говорит на нем безупречно, а, как мне говорят, и по-немецки так же. Вопросы, которые он задает, рассудительны и свидетельствуют о жажде знаний. Не могу сказать, что он проявляет равное стремление нравиться, ибо, кажется, пренебрегает внимательностью и грациями. Он не умеет хорошо войти в комнату и не обладает той легкой, благородной осанкой, которая была бы ему к лицу. Правда, он еще молод и неопытен; поэтому можно с полным основанием надеяться, что упражнения, которые он еще не прошел, и хорошее общество, в котором он пока новичок, отшлифуют его и дадут все то, чего ему недостает для совершенства. Что кажется необходимым для этой цели, так это привязанность к какой-нибудь светской даме, знающей жизнь. Какая-нибудь мадам де л’Юрсе была бы подходящей особой. Короче говоря, могу заверить вас, что у него есть все, чего может желать лорд Честерфилд, за исключением этой осанки, этих граций и стиля, принятого в лучшем обществе, которые он, несомненно, приобретет со временем, вращаясь в светском кругу. Если же нет, то будет очень жаль, поскольку он вполне заслуживает ими обладать. Вы знаете их важность. Мой лорд, его отец, тоже знает ее, будучи сам в совершенстве ими наделен. В заключение скажу: если маленький Стенхоп приобретет грации, я обещаю вам, он пробьет себе дорогу; если нет, то будет остановлен на пути, цели которого мог бы достичь с честью».

Скажите мистеру Харту, что я только что получил его письмо от 22-го числа по новому стилю и что я чрезвычайно одобряю ваше долгое пребывание в Венеции. Я люблю долгие остановки в столицах; скачка почтовыми лошадьми через разные места — самый невыгодный способ путешествия, не допускающий никаких занятий. Прощайте.

Вы видите из этого отрывка, какое значение другие люди придают этим вещам. Поэтому я надеюсь, что вы больше не будете смотреть на них как на пустяки. Свойство способного человека — презирать мелочи в великих делах, но при этом он знает, какие вещи являются мелкими, а какие нет. Он не считает вещи мелкими только потому, что их принято так называть, а судит по последствиям, которые могут или не могут за ними последовать. Если завоевание симпатий людей и привлечение их сердец на свою сторону имеет значение, а это, несомненно, так, то он прекрасно знает, что счастливое сочетание всех тех вещей, которые обычно называют мелкими — манеры, осанка, манера держаться, грации и т. д., — имеет величайшее значение, и никогда не успокоится, пока не приобретет их. Мир судит по внешности, и мы должны принимать мир таким, какой он есть; ни вы, ни я не можем его исправить. Я знаю в настоящее время одного человека высокого положения и знатного происхождения, который не обладает и долей ума носильщика, но возвысился до своего нынешнего положения исключительно благодаря грациозной фигуре, учтивым манерам и привлекательной манере держаться, которые, кстати, он приобрел лишь по привычке, ибо у него не хватило ума приобрести их путем размышления. Способности и привычка должны действовать сообща, чтобы сделать вас совершенным. У вас будет привычка вращаться в хорошем обществе, а способность к размышлению в вашей власти.

ПИСЬМО XCIII

ЛОНДОН, 5 декабря 1749 года по старому стилю.

ДОРОГОЙ МАЛЬЧИК: Те, кто полагает, что люди в целом действуют рационально, потому что их называют разумными существами, очень мало знают мир, и если они сами действуют исходя из этого предположения, то в девяти случаях из десяти обнаружат, что глубоко заблуждаются. Что человек есть «animal bipes, implume, risibile» (животное двуногое, бесперое, смеющееся), я полностью согласен; но что касается «rationale» (разумности), я могу признать ее за ним лишь «in actu primo» (говоря логическим языком), и редко «in actu secundo». Так, умозрительный, затворнический педант в своей уединенной келье создает системы вещей такими, какими они должны быть, а не такими, какие они есть, и пишет столь же решительно и нелепо о войне, политике, нравах и характерах, как тот педант, который был столь любезен, что наставлял Ганнибала в военном искусстве. Такие кабинетные политики никогда не упускают случая приписать глубочайшие мотивы самым ничтожным действиям, вместо того чтобы часто приписывать величайшие действия самым ничтожным причинам, в чем они ошибались бы гораздо реже. Они читают и пишут о королях, героях и государственных деятелях так, будто те никогда ничего не делают, кроме как на основе глубочайших принципов здравой политики. Но те, кто видит и наблюдает королей, героев и государственных деятелей, обнаруживают, что у них бывают головные боли, несварение желудка, дурное настроение и страсти, точно так же, как и у других людей; каждая из которых в свою очередь определяет их волю вопреки их разуму. Если бы мы только прочитали в «Жизни Александра», что он сжег Персеполь, это, несомненно, было бы объяснено глубокой политикой: нам сказали бы, что его новое завоевание нельзя было обезопасить без уничтожения этой столицы, которая была бы постоянным очагом интриг, заговоров и восстаний. Но, к счастью, нас одновременно информируют, что этот герой, этот полубог, этот сын и наследник Юпитера Аммона, напился допьяна со своей шлюхой и ради забавы уничтожил один из прекраснейших городов мира. Поэтому изучайте людей сами, не по книгам, а в природе. Не принимайте никаких систем, но изучайте их самостоятельно. Наблюдайте их слабости, их страсти, их настроения, жертвами которых их рассудок становится в девяти случаях из десяти. Тогда вы узнаете, что их можно привлечь, склонить или повести за собой гораздо чаще мелкими вещами, чем великими; и, следовательно, вы больше не будете считать мелкими те вещи, которые ведут к столь великим целям.

Применим это теперь к конкретной цели этого письма; я имею в виду выступления в публичных собраниях и влияние на них. Природа нашего государственного устройства делает красноречие более полезным и необходимым в этой стране, чем в любой другой в Европе. Для этого, как и для всего остального, требуется определенная степень здравого смысла и знаний; но помимо этого, чистота дикции, элегантность стиля, гармония периодов, приятная манера произношения и грациозные жесты — это то, на что оратор должен обращать наибольшее внимание, потому что его аудитория, безусловно, обращает на них внимание и понимает их лучше всего; или, вернее, почти ничего другого и не понимает. Сила покойного лорда-канцлера Купера как оратора заключалась отнюдь не в его рассуждениях, ибо он часто рисковал приводить очень слабые. Но таковы были чистота и элегантность его стиля, таковы были уместность и очарование его манеры произношения, таковы были грациозность его жестов, что он никогда не говорил без всеобщего одобрения; уши и глаза отдавали ему сердца и умы аудитории. Напротив, покойный лорд Таунсенд всегда говорил по существу, с аргументами и знанием дела, но никогда не нравился. Почему? Его дикция была не только неэлегантной, но часто безграмотной, всегда вульгарной; его каденции — ложными, голос — негармоничным, а жесты — неграциозными. Никто не слушал его с терпением; а молодые люди имели обыкновение шутить над ним и повторять его неточности. Покойный герцог Аргайл, хотя и был слабейшим спорщиком, был самым приятным оратором, которого я когда-либо знал в своей жизни. Он очаровывал, он согревал, он насильно пленял аудиторию; конечно, не содержанием, а манерой его изложения. Весьма изящная фигура, грациозная, благородная осанка, гармоничный голос, элегантность стиля и сила акцентов — все это вместе делало его самым волнующим, убедительным и одобряемым оратором, которого я когда-либо видел. Я был пленен, как и другие, но когда я приходил домой и хладнокровно обдумывал то, что он сказал, очистив это от всех тех украшений, в которые он это облек, я часто находил содержание поверхностным, аргументы слабыми, и я убеждался в силе тех привходящих сопутствующих обстоятельств, которые только невежество в людях называет пустяковыми. Цицерон в своей книге «De Oratore», чтобы поднять достоинство той профессии, во главе которой он, как хорошо знал, стоял, утверждает, что совершенный оратор должен быть совершенным во всем: юристом, философом, богословом и т. д. Это было бы чрезвычайно хорошо, если бы было возможно; но человеческая жизнь недостаточно длинна; и я считаю самым совершенным оратором того, кто лучше всего говорит на ту тему, которая возникает; чьи удачный выбор слов, живое воображение, манера произношения и жесты украшают и облагораживают его содержание, в то же время возбуждая внимание и вовлекая чувства его аудитории.

Вы будете в Палате общин, как только достигнете совершеннолетия; и вы должны сначала сделать там имя, если хотите сделать имя или состояние в своей стране. Этого вы никогда не сможете сделать без той правильности и элегантности в вашем собственном языке, которыми вы сейчас, по-видимому, пренебрегаете и которым вам еще предстоит полностью научиться. К счастью для вас, этому можно научиться. Внимание и наблюдение сделают это; но не льстите себе надеждой, что все знания, здравый смысл и рассуждения в мире когда-либо сделают вас популярным и одобряемым оратором без украшений и граций стиля, дикции и жестов. Здравый смысл и аргументы, даже если они изложены грубо, будут иметь свой вес в частной беседе с двумя-тремя разумными людьми; но в публичном собрании они не будут иметь никакого веса, если они обнажены и лишены преимуществ, о которых я упоминал. Кардинал де Рец справедливо замечает, что каждое многочисленное собрание — это толпа, движимая своими страстями, настроениями и привязанностями, которые ничто, кроме красноречия, никогда не могло и не может увлечь. Это столь важное соображение для каждого в этой стране, и особенно для вас, что я настоятельно рекомендую его вашему самому серьезному вниманию. Следите за своей дикцией, на каком бы языке вы ни писали или говорили; выработайте привычку к правильности и элегантности. Обдумывайте свой стиль даже в самой свободной беседе и самых фамильярных письмах. После того, как вы что-то сказали, если не до того, поразмыслите, не могли ли вы сказать это лучше. Там, где вы сомневаетесь в уместности или элегантности слова или фразы, консультируйтесь с каким-нибудь хорошим мертвым или живым авторитетом в этом языке. Приучите себя переводить с разных языков на английский; исправляйте эти переводы до тех пор, пока они не будут удовлетворять ваш слух, так же как и ваш разум. И будьте убеждены в этой истине: лучшие здравый смысл и рассуждения в мире будут так же нежеланны в публичном собрании без этих украшений, как они будут нежеланны в публичных компаниях без помощи манер и учтивости. Если вы хотите нравиться людям, вы должны нравиться им их собственным способом; и, поскольку вы не можете сделать их такими, какими они должны быть, вы должны принимать их такими, какие они есть. Повторяю еще раз: их можно взять только «agremens» (приятностями) и тем, что льстит их чувствам и их сердцам. Рабле сначала написал превосходную книгу, которая никому не понравилась; затем, решив приспособиться к общественному вкусу, он написал «Гаргантюа и Пантагрюэля», которые понравились всем, как бы экстравагантны они ни были. Прощайте.

ПИСЬМО XCIV

ЛОНДОН, 9 декабря 1749 года по старому стилю.

ДОРОГОЙ МАЛЬЧИК: Прошло уже более сорока лет с тех пор, как я не произнес и не написал ни единого слова, не дав себе хотя бы мгновения на то, чтобы подумать, хорошее оно или плохое и не могу ли я найти лучшее на его месте. Негармоничный и грубый период в наше время режет мне слух; и я, как и весь остальной мир, охотно обменяю и уступлю некоторую долю грубого смысла ради изрядной доли приятного звучания. Я свободно и правдиво признаюсь вам, без тщеславия или ложной скромности, что та репутация, которую я приобрел как оратор, больше обязана моему постоянному вниманию к моей дикции, чем моему содержанию, которое было по необходимости точно таким же, как у других людей. Когда вы попадете в парламент, ваша репутация как оратора будет зависеть гораздо больше от ваших слов и ваших периодов, чем от предмета обсуждения. Одно и то же содержание приходит в голову каждому человеку со здравым смыслом по одному и тому же вопросу; именно хорошая отделка того, что возбуждает внимание и восхищение аудитории.

Именно в парламенте я всей душой желаю, чтобы вы сделали себе имя; именно там я хочу, чтобы вы были по праву горды собой и чтобы я был по праву горд вами. Это означает, что вы должны быть там хорошим оратором; я использую слово ДОЛЖНЫ, потому что знаю, что вы можете, если захотите. Вульгарные люди, которые всегда ошибаются, смотрят на оратора и на комету с одинаковым изумлением и восхищением, принимая их обоих за сверхъестественные явления. Эта ошибка удерживает многих молодых людей от попыток достичь этого звания; а хорошие ораторы охотно позволяют считать свой талант чем-то весьма необычайным, если не особым даром Божьим своим избранникам. Но давайте мы с вами проанализируем и упростим этого хорошего оратора; давайте снимем с него те привходящие перья, которыми его собственная гордость и невежество других украсили его, и мы обнаружим, что истинное определение его не более чем таково: человек со здравым смыслом, который справедливо рассуждает и элегантно выражает себя по тому предмету, о котором говорит. В этом, конечно, нет никакого колдовства. Человек разумный, не обладающий выдающимися и поразительными способностями, не будет говорить чепуху ни по какому предмету; и он не будет, если у него есть хоть малейший вкус или прилежание, говорить неэлегантно. В чем же тогда заключается все это великое искусство и тайна выступления в парламенте? Да ни в чем ином, как в том, что человек, который говорит в Палате общин, говорит в этой Палате и четыремстам людям то мнение по данному вопросу, которое он без труда высказал бы в любом доме в Англии, у камина или за столом, любым четырнадцати людям вообще; возможно, лучшим судьям и более строгим критикам того, что он говорит, чем любые четырнадцать джентльменов Палаты общин.

Я часто выступал в парламенте и не всегда без некоторого одобрения; и поэтому я могу заверить вас, по своему опыту, что в этом мало что есть. Элегантность стиля и построение периодов производят главное впечатление на слушателей. Дайте им лишь один или два округлых и гармоничных периода в речи, которые они запомнят и повторят; и они пойдут домой такими же довольными, как люди из оперы, напевая всю дорогу одну или две любимые мелодии, которые поразили их слух и легко запомнились. У большинства людей есть уши, но мало у кого есть суждение; пощекочите эти уши, и будьте уверены, вы поймаете их суждения, каковы бы они ни были.

Цицерон, осознавая, что он находится на вершине своей профессии (ибо в его время красноречие было профессией), чтобы выделиться, определяет в своем трактате «De Oratore» оратора как такого человека, которого никогда не было и никогда не будет; и, с помощью своего ошибочного аргумента, говорит, что он должен знать каждое искусство и науку вообще, иначе как он будет говорить о них? Но, при всем уважении к столь великому авторитету, мое определение оратора чрезвычайно отличается от его и, я полагаю, гораздо вернее. Я называю оратором того человека, который справедливо рассуждает и элегантно выражает себя по любому предмету, который он рассматривает. Задачи по геометрии, уравнения в алгебре, процессы в химии и эксперименты в анатомии, насколько я слышал, никогда не являются объектом красноречия; и поэтому я смиренно полагаю, что человек может быть очень хорошим оратором и при этом ничего не знать о геометрии, алгебре, химии или анатомии. Предметы всех парламентских дебатов — это предметы исключительно здравого смысла.

Таким образом, я пишу все, что приходит мне в голову, что, как я думаю, может способствовать либо вашему формированию, либо вашему просвещению. Пусть мой труд не будет напрасным! И он не будет, если вы будете иметь хотя бы половину заботы о себе, которую я имею о вас. Прощайте.

ПИСЬМО XCV

ЛОНДОН, 12 декабря 1749 года по старому стилю.

ДОРОГОЙ МАЛЬЧИК: Лорд Кларендон в своей истории говорит о мистере Джоне Гемпдене, ЧТО У НЕГО БЫЛА ГОЛОВА, ЧТОБЫ ЗАМЫШЛЯТЬ, ЯЗЫК, ЧТОБЫ УБЕЖДАТЬ, И РУКА, ЧТОБЫ СОВЕРШАТЬ ЛЮБОЕ ЗЛОДЕЯНИЕ. Я не буду сейчас вдаваться в справедливость этой характеристики мистера Гемпдена, чьему мужественному противостоянию незаконному требованию корабельной подати мы обязаны нашими нынешними свободами; но я упоминаю ее вам как характеристику, к которой, с заменой одного единственного слова, ДОБРО вместо ЗЛОДЕЯНИЯ, я хотел бы, чтобы вы стремились и приложили все усилия, чтобы заслужить. Голову, чтобы замыслить, Бог должен был в определенной степени дать вам; но в вашей собственной власти значительно улучшить ее путем изучения, наблюдения и размышления. Что касается ЯЗЫКА, ЧТОБЫ УБЕЖДАТЬ, то это полностью зависит от вас; и без него лучшая голова будет замысливать с очень малым результатом. Рука, чтобы совершать, также, на мой взгляд, в значительной степени зависит от вас. Серьезное размышление всегда придаст мужество в добром деле; и мужество, проистекающее из размышления, гораздо более высокого порядка, чем животное и конституциональное мужество пехотинца. Первое устойчиво и непоколебимо, когда «nodus» (узел) «dignus vindice» (достоин такого защитника); второе чаще проявляется неуместно, чем уместно, но всегда по-зверски.

Второй член моего текста (говоря по-церковному) будет предметом моего следующего рассуждения: ЯЗЫК, ЧТОБЫ УБЕЖДАТЬ — как рассудительные проповедники рекомендуют те добродетели, в которых, по их мнению, их аудитории нуждаются больше всего; такие как правда и воздержание при дворе; бескорыстие в городе; и трезвость в деревне.

Вы, конечно, в ходе своего небольшого опыта должны были почувствовать различные эффекты элегантной и неэлегантной речи. Разве вы не страдаете, когда люди обращаются к вам запинаясь или колеблясь, немелодичным голосом, с ложными акцентами и каденциями; путаясь и спотыкаясь через солецизмы, варваризмы и вульгаризмы; неправильно расставляя даже свои плохие слова и нарушая всякий порядок? Не предубеждает ли это вас против их содержания, каким бы оно ни было; более того, даже против их личностей? Я уверен, что меня — да. С другой стороны, не чувствуете ли вы себя склонным, предубежденным, более того, даже вовлеченным в пользу тех, кто обращается к вам прямо противоположным образом? Эффекты правильного и украшенного стиля, порядка и ясности невероятны для убеждения; они часто восполняют недостаток разума и аргументов, но, когда используются в поддержку разума и аргументов, они неотразимы. Французы очень внимательны к чистоте и элегантности своего стиля, даже в обычной беседе; до такой степени, что сказать о человеке «qu'il narre bien» (что он хорошо рассказывает) — это характеристика. Их беседы часто вращаются вокруг тонкостей их языка, и академия занята его фиксацией. «Crusca» в Италии имеет ту же цель; и я встречал очень мало итальянцев, которые не говорили бы на своем языке правильно и элегантно. Насколько же более необходимо делать это англичанину, которому предстоит говорить на нем в публичном собрании, где законы и свободы его страны являются предметами его обсуждения? Язык, который хочет убеждать там, не должен довольствоваться простой артикуляцией. Вы знаете, каких усилий стоило Демосфену исправить свою от природы плохую дикцию; вы знаете, что он декламировал у морского берега во время штормов, чтобы подготовиться к шуму бурных собраний, перед которыми ему предстояло выступать; и вы можете теперь судить о правильности и элегантности его стиля. Он считал все эти вещи важными, и он думал правильно; прошу вас, думайте так же и вы. Для вас крайне важно придерживаться этого мнения. Если у вас есть хоть малейший дефект в дикции, приложите все усилия и старания, чтобы исправить его. Не пренебрегайте своим стилем, на каком бы языке вы ни говорили или с кем бы вы ни говорили, будь то ваш лакей. Всегда ищите лучшие слова и самые удачные выражения, которые вы можете найти. Не довольствуйтесь тем, что вас едва понимают; но украшайте свои мысли и одевайте их так, как вы одеваете свою особу; которую, как бы хорошо сложена она ни была, было бы весьма неуместно и неприлично выставлять нагой или даже одетой хуже, чем люди вашего круга.

Я послал вам в пакете, который ваш лейпцигский знакомый Дюваль посылает своему корреспонденту в Риме, книгу лорда Болингброка — [«Письма о духе патриотизма», об идее патриотичного короля, которую он опубликовал около года назад]. — Я желаю, чтобы вы прочитали ее снова и снова, с особым вниманием к стилю и ко всем тем красотам ораторского искусства, которыми она украшена. Пока я не прочитал эту книгу, признаюсь, я не знал всей широты и силы английского языка. Лорд Болингброк обладает и языком, и пером, чтобы убеждать; его манера говорить в частной беседе столь же элегантна, как и его сочинения; какой бы предмет он ни обсуждал или о чем бы ни писал, он украшает его самым блестящим красноречием; не надуманным или вымученным красноречием, а такой текучей легкостью дикции, которая (возможно, благодаря старанию вначале) стала для него настолько привычной, что даже его самые фамильярные беседы, если их записать, выдержали бы печать без малейшей коррекции как в отношении порядка, так и стиля. Если бы его поведение в первой части его жизни было равно всем его природным и приобретенным талантам, он бы по праву заслужил эпитет всесторонне совершенного. Он сам осознает свои прошлые ошибки: те бурные страсти, которые соблазняли его в юности, теперь утихли с возрастом; и, если взять его таким, каков он сейчас, характеристика всесторонне совершенного более заслужена им, чем кем-либо из людей, которых я когда-либо знал в своей жизни.

Но он был самым прискорбным примером насилия человеческих страстей и слабости самого возвышенного человеческого разума. Его добродетели и его пороки, его разум и его страсти не смешивались градиентом оттенков, а образовывали яркий и внезапный контраст. Здесь самые темные, там самые блестящие цвета; и оба становились более сияющими от своей близости. Импульсивность, излишество и почти экстравагантность характеризовали не только его страсти, но даже его чувства. Его юность была отмечена всем шумом и бурей удовольствий, в которых он весьма распутно торжествовал, пренебрегая всяким приличием. Его прекрасное воображение часто было разогрето и истощено, вместе с телом, в прославлении и обожествлении ночной проститутки; и его застольные радости были доведены до всей экстравагантности неистовых вакханалий. Эти страсти прерывались лишь более сильной амбицией. Первые подорвали как его конституцию, так и его характер, но последняя разрушила как его состояние, так и его репутацию.

У него благородные и великодушные чувства, а не твердые, обдуманные принципы доброты и дружбы; но они более насильственны, чем долговечны, и внезапно и часто меняются на свои противоположные крайности в отношении одних и тех же лиц. Он принимает обычные знаки учтивости как обязательства, которые возвращает с процентами; и с негодованием воспринимает мелкие оплошности человеческой природы, за которые также платит с процентами. Даже различие мнений по философскому предмету провоцировало его и доказывало, что он, по крайней мере, не практический философ.

Несмотря на распутство его юности и бурную суету его средних лет, он обладает бесконечным запасом разнообразных и почти универсальных знаний, которые, благодаря яснейшему и быстрейшему восприятию и счастливейшей памяти, какими когда-либо был наделен человек, он всегда носит с собой. Это его карманные деньги, и ему никогда не приходится обращаться к книге за какой-либо суммой. Он преуспевает более всего в истории, как ясно доказывают его исторические труды. Относительные политические и коммерческие интересы каждой страны в Европе, особенно его собственной, известны ему лучше, чем, возможно, любому человеку в ней; но как неуклонно он преследовал последние в своем публичном поведении, его враги всех партий и деноминаций рассказывают с радостью.

Он начал рано и отличился в делах; и его проницательность была почти интуицией. Я достаточно стар, чтобы слышать, как он говорил в парламенте. И я помню, что, хотя я был предубежден против него партийностью, я чувствовал всю силу и очарование его красноречия. Подобно Белиалу у Мильтона, «он заставлял худший довод казаться лучшим». Все внутренние и внешние преимущества и таланты оратора, несомненно, принадлежат ему. Фигура, голос, дикция, знания и, прежде всего, чистейшая и самая цветистая дикция, с самыми точными метафорами и счастливейшими образами, возвели его на пост военного министра в двадцать четыре года, в возрасте, в котором других едва ли считают пригодными для самых мелких должностей.

Во время своего долгого изгнания во Франции он посвятил себя изучению с характерным для него пылом; и там он сформировал и в основном осуществил план великого философского труда. Обычные границы человеческого знания слишком узки для его горячего и стремящегося воображения. Он должен выйти «extra flammantia maenia Mundi» (за пределы пылающих стен мира) и исследовать неизвестные и непознаваемые области метафизики; которые открывают безграничное поле для экскурса пылкого воображения; где бесконечные догадки восполняют недостаток недостижимого знания и слишком часто узурпируют как его имя, так и его влияние.

У него была очень красивая фигура, с самой привлекательной манерой держаться в осанке и манерах; он обладает всем достоинством и хорошим воспитанием, которые человек знатного происхождения должен или может иметь, и которые так немногие, по крайней мере в этой стране, действительно имеют.

Он называет себя деистом; веря в общее Провидение, но сомневаясь, хотя отнюдь не отвергая (как принято считать), бессмертие души и будущую жизнь.

В целом, об этом необычайном человеке что мы можем сказать, кроме как: увы, бедная человеческая природа!

В вашем предназначении у вас будут частые случаи выступать публично; перед принцами и государствами за границей; перед Палатой общин дома; судите тогда, необходимо ли вам красноречие или нет; не только обычное красноречие, которое скорее свободно от ошибок, чем украшено красотами; но высочайшая, самая блестящая степень красноречия. Ради Бога, имейте этот объект всегда в поле зрения и в своих мыслях. Настройте свой язык рано на убеждение; и пусть никакие резкие, диссонирующие акценты никогда не срываются с него. Выработайте привычку говорить хорошо по любому поводу и не пренебрегайте собой ни в одном. Красноречие и хорошее воспитание, одни лишь, при крайне малой степени способностей и знаний, далеко продвинут человека; с вашими способностями и знаниями, тогда, как далеко они не продвинут вас? Прощайте.

ПИСЬМО XCVI

ЛОНДОН, 16 декабря, ст. ст. 1749 г.

ДОРОГОЙ СЫН, надеюсь, это письмо застанет тебя благополучно прибывшим и устроившимся в Риме после обычных тягот и случайностей зимнего путешествия, которые весьма полезны для воспитания терпения. Я считаю твое пребывание там очень важным периодом твоей жизни и верю, что ты проведешь его с пользой. Надеюсь, ты будешь усердно посвящать утро занятиям с мистером Хартом, приобретая основательность, а вечера — лучшему обществу Рима, приобретая блеск. Формальный, скучный отец порекомендовал бы тебе и вечера проводить дома, корпя над книгой при тусклом свете свечи, но я рекомендую тебе посвящать вечера удовольствиям, которые являются такой же частью твоего образования и почти столь же необходимы, как и утренние занятия. Посещай любые собрания или зрелища, куда ходят светские люди, и, находясь там, поступай как они. Стремись затмить тех, кто там наиболее блистает, перенимай итальянские «Garbo», «Gentilezza», «Leggeadria»; ухаживай за самой дерзкой красавицей из тех, что встретишь, и будь галантен со всеми остальными. Говори по-итальянски, правильно или нет, со всеми; и если ты сам первым посмеешься над своим плохим итальянским, никто другой не будет над тобой смеяться. Это единственный способ овладеть языком в совершенстве, чего я от тебя и ожидаю, и в чем, я уверен, ты преуспеешь до отъезда из Рима. Осматривай любопытнейшие памятники древности с классическим духом; они прояснят для тебя многие места у классических авторов, особенно колонны Траяна и Антонина, где ты найдешь военные доспехи, одеяния и триумфальные украшения римлян. Покупай также гравюры и описания всех этих почтенных памятников римского величия и сравнивай их с оригиналами. Большинство молодых путешественников довольствуются общим взглядом на эти вещи, говорят, что они очень хороши, а затем переходят к своим делам. Надеюсь, ты будешь изучать их совсем иначе. «Approfondissez» — углубляйся во все, что видишь или слышишь, и узнавай, если сможешь, «почему» и «зачем». Расспрашивай о значении и целях бесчисленных процессий, которые ты увидишь в Риме в это время. Присутствуй на всех церемониях и узнавай их причину, или, по крайней мере, предлоги для них, и, какими бы абсурдными они ни были, наблюдай и говори о них с величайшей учтивостью. Прежде всего, умоляю тебя, не держись своих соотечественников, а будь всегда либо с римлянами, либо с иностранными посланниками, проживающими в Риме. Ты отправлен за границу, чтобы видеть нравы и характеры и изучать языки чужих стран, а не для того, чтобы беседовать с англичанами на английском языке, что свело бы на нет все эти цели. Среди твоего более серьезного окружения я (как и прежде) рекомендую тебе иезуитов, чья ученость и манера держаться одновременно порадуют тебя и помогут твоему развитию; узнавай как можно больше об истории, политике и практике этого общества со времен его основателя Игнатия Лойолы, который сам был безумцем. Если хочешь узнать их мораль, ты найдешь ее полно и превосходно изложенной в «Письмах к провинциалу» знаменитого господина Паскаля; это книга, которую стоит прочесть. Мало кто видит то, что видит, или слышит то, что слышит; то есть они видят и слышат настолько невнимательно и поверхностно, что почти ничего не извлекают из увиденного и услышанного. Я смею надеяться, что это не твой случай и не будет им в будущем. Ты будешь понимать, размышлять и, следовательно, удерживать в памяти то, что видишь и слышишь. У тебя есть еще полных два года, но не более, чтобы окончательно сформировать свой характер в свете, ибо через два месяца после твоего возвращения в Англию он будет окончательно и бесповоротно определен в общественном мнении так или иначе. Посвяти же эти два года стремлению к совершенству, которое должно быть целью каждого, хотя в некоторых деталях оно недостижимо; те, кто больше всего старается и трудится, приблизятся к нему ближе всех. Но прежде всего стремись к нему в двух важных искусствах — искусстве говорить и искусстве нравиться; без них все твои остальные таланты будут искалечены и парализованы. Это крылья, на которых ты должен воспарить над другими людьми; без них ты будешь лишь ползать вместе с серой массой человечества. Располагай к себе своей осанкой, манерой держаться и обхождением, убеждай своим языком, и ты легко осуществишь то, что задумала твоя голова. Я хочу, чтобы ты присылал мне очень подробные отчеты из Рима не о том, что ты видишь, а о том, кого ты видишь, о своих удовольствиях и развлечениях. Рассказывай мне, в каких компаниях ты бываешь чаще всего и как тебя принимают.

ПИСЬМО XCVII

ЛОНДОН, 19 декабря, ст. ст. 1749 г.

ДОРОГОЙ СЫН, знание людей — очень полезное знание для каждого, а для тебя, предназначенного к активной общественной жизни, — самое необходимое. Тебе придется иметь дело с самыми разными характерами; поэтому ты должен знать их досконально, чтобы умело ими управлять. Это знание нельзя получить систематически; ты должен приобрести его сам путем собственных наблюдений и проницательности; я же дам тебе такие подсказки, которые, как мне кажется, могут стать полезными ориентирами в твоем намеченном продвижении.

Я часто говорил тебе (и это сущая правда), что в отношении людей мы не должны делать общих выводов из определенных частных принципов, хотя в основном они и верны. Мы не должны полагать, что, раз человек — разумное животное, он всегда будет действовать разумно; или что, раз у него есть та или иная преобладающая страсть, он будет действовать неизменно и последовательно в ее достижении. Нет. Мы — сложные механизмы, и хотя у нас есть одна главная пружина, приводящая в движение все остальное, у нас есть бесконечное множество маленьких колесиков, которые, в свою очередь, замедляют, ускоряют, а иногда и останавливают это движение. Приведем пример. Предположим, что честолюбие является (как это обычно бывает) преобладающей страстью государственного деятеля, и предположим, что этот деятель — способный человек. Будет ли он поэтому неизменно преследовать объект этой преобладающей страсти? Могу ли я быть уверен, что он поступит так-то и так-то, потому что он должен так поступить? Вовсе нет. Болезнь или дурное настроение могут притупить эту преобладающую страсть; каприз и раздражительность могут взять над ней верх; второстепенные страсти могут порой застать ее врасплох и возобладать. Этот честолюбивый государственный деятель влюбчив? Неосторожные и необдуманные признания, сделанные в нежные моменты жене или любовнице, могут разрушить все его планы. Он алчен? Какой-нибудь крупный прибыльный объект, внезапно появившийся, может расстроить всю работу его честолюбия. Он вспыльчив? Противоречие и провокация (иногда, возможно, слишком искусно подстроенные) могут вырвать у него опрометчивые и необдуманные выражения или действия, разрушительные для его главной цели. Он тщеславен и открыт для лести? Искусный льстивый фаворит может сбить его с толку; и даже лень может в определенные моменты заставить его пренебречь или упустить необходимые шаги к той высоте, которой он хочет достичь. Ищи, прежде всего, преобладающую страсть того характера, на который ты хочешь воздействовать и влиять, и обращайся к ней; но не пренебрегай и не презирай второстепенные страсти; привлеки и их на свою сторону, ибо время от времени они будут брать свое. Во многих случаях у тебя может не быть возможности способствовать удовлетворению преобладающей страсти; тогда используй в помощь следующую по значимости. К каждому человеку есть много путей; и когда ты не можешь добраться до него через главный, попробуй извилистые, и в конце концов ты достигнешь цели.

Существуют две противоречивые страсти, которые, однако, часто сопровождают друг друга, как муж и жена, и которые, подобно мужу и жене, обычно являются обузой друг для друга. Я имею в виду честолюбие и алчность: последняя часто является истинной причиной первой, и тогда она становится преобладающей страстью. По-видимому, так было у кардинала Мазарини, который делал все, на все соглашался и все прощал ради наживы. Он любил власть и искал ее, как ростовщик, потому что она приносила прибыль. Тот, кто составил бы свое мнение или принял бы меры, основываясь только на честолюбивой стороне характера кардинала Мазарини, часто оказывался бы в заблуждении. Некоторые, кто это понял, сделали себе состояние, позволяя ему обманывать их в игре. Напротив, преобладающей страстью кардинала Ришелье, по-видимому, было честолюбие, а его огромные богатства — лишь естественным следствием удовлетворения этого честолюбия; и все же я не сомневаюсь, что честолюбие время от времени уступало место алчности, а алчность — честолюбию. Ришелье (кстати) является столь сильным доказательством непоследовательности человеческой природы, что я не могу не заметить: в то время как он абсолютно управлял и своим королем, и своей страной и был в значительной степени вершителем судеб всей Европы, он был более ревнив к великой репутации Корнеля, чем к мощи Испании; и был более польщен тем, что его считали (чем он не был) лучшим поэтом, чем тем, что его считали (чем он, безусловно, был) величайшим государственным деятелем Европы; и государственные дела стояли, пока он сочинял критику на «Сида». Можно ли было бы подумать, что это возможно, если бы мы не знали, что это правда? Хотя все люди одного состава, различные ингредиенты в каждом индивиде распределены настолько по-разному, что нет двух совершенно одинаковых; и никто не бывает всегда похож на самого себя. Самый способный человек иногда совершает слабые поступки; самый гордый — низкие; самый честный — дурные; а самый порочный — добрые. Изучай же индивидов, и если ты берешь (как и следует) их очертания из их преобладающей страсти, отложи последние штрихи, пока не проследишь и не обнаружишь действия их второстепенных страстей, склонностей и настроений. Общий характер человека может быть характером самого честного человека в мире: не спорь с этим; тебя могут счесть завистливым или злобным; но в то же время не доверяй этой честности до такой степени, чтобы отдавать свою жизнь, состояние или репутацию в его руки. Этот честный человек может оказаться твоим соперником во власти, в интересах или в любви — три страсти, которые часто подвергают честность самым суровым испытаниям, в которых она слишком часто терпит крах; но сначала проанализируй этого честного человека сам, и только тогда ты сможешь судить, насколько ты можешь или не можешь безопасно ему доверять.

Женщины гораздо больше похожи друг на друга, чем мужчины: у них, по правде говоря, всего две страсти — тщеславие и любовь; это их универсальные характеристики. Агриппина может принести их в жертву честолюбию, а Мессалина — похоти, но такие случаи редки; и в целом все, что они говорят и делают, направлено на удовлетворение их тщеславия или их любви. Тот, кто больше всего им льстит, больше всего им нравится; и они больше всего влюблены в того, кто, по их мнению, больше всего влюблен в них. Никакая лесть не бывает для них слишком сильной, никакое усердие — слишком большим, никакая симуляция страсти — слишком грубой; как, с другой стороны, малейшее слово или действие, которое можно истолковать как пренебрежение или презрение, непростительно и никогда не забывается. Мужчины в этом отношении тоже чувствительны и скорее простят обиду, чем оскорбление. Некоторые мужчины более придирчивы, чем другие; некоторые всегда упрямы; но каждый живущий человек обладает такой долей тщеславия, что его задевают признаки пренебрежения и презрения. Не каждый человек претендует на то, чтобы быть поэтом, математиком или государственным деятелем, и чтобы его считали таковым; но каждый человек претендует на здравый смысл и на то, чтобы занимать свое место в мире с обычным приличием; и, следовательно, нелегко прощает те небрежности, невнимательность и пренебрежение, которые, кажется, ставят под сомнение или полностью отрицают обе эти претензии.

Подозревай в целом тех, кто демонстративно выставляет напоказ какую-либо одну добродетель; кто возвышает ее над всеми остальными и кто, в некотором роде, намекает, что обладает ею исключительно. Я говорю: подозревай их, ибо они обычно самозванцы; но не будь уверен, что они всегда таковы; ибо я иногда встречал святых, действительно религиозных, хвастунов, действительно храбрых, реформаторов нравов, действительно честных, и ханжей, действительно целомудренных. Загляни в тайники их сердец сам, насколько сможешь, и никогда слепо не принимай характер на веру по общественной молве, которая, хотя в целом и верна в отношении главных очертаний характеров, всегда ошибается в некоторых деталях.

Будь начеку с теми, кто при очень поверхностном знакомстве навязывает тебе свою непрошеную и незаслуженную дружбу и доверие; ибо они, вероятно, пичкают тебя ими только для собственного потребления; но в то же время не отвергай их грубо на основании этого общего предположения. Изучи их дальше и посмотри, исходят ли эти неожиданные предложения от горячего сердца и глупой головы или от расчетливой головы и холодного сердца; ибо плутовство и глупость часто имеют одни и те же симптомы. В первом случае нет опасности их принять, «valeant quantum valere possunt» (пусть стоят столько, сколько могут). Во втором случае может быть полезно сделать вид, что принимаешь их, и искусно повернуть батарею против того, кто ее воздвиг.

Среди молодых людей, которых связывают только взаимные удовольствия, существует невоздержанность в дружбе, которая очень часто имеет плохие последствия. Группа горячих сердец и неопытных голов, разогретых застольным весельем и, возможно, немного лишним вином, клянутся — и в тот момент действительно искренне — в вечной дружбе друг другу и неблагоразумно изливают свои души без малейшего резерва. Эти признания так же неблагоразумно берутся назад, как и делаются; ибо новые удовольствия и новые места вскоре растворяют эту плохо скрепленную связь; и тогда эти опрометчивые признания используются во вред. Тем не менее, участвуй в молодых компаниях; более того, превосходи, если можешь, во всей социальной и застольной радости и празднествах, которые подобают юности. Доверяй им свои любовные истории, если хочешь; но держи свои серьезные планы в секрете. Доверяй их только какому-нибудь испытанному другу, более опытному, чем ты, и который, будучи на другом поприще, вряд ли станет твоим соперником; ибо я не советовал бы тебе полагаться на героическую добродетель человечества настолько, чтобы надеяться или верить, что твой конкурент когда-либо будет твоим другом в отношении объекта этой конкуренции.

Это резервы и предосторожности, которые очень необходимо иметь, но очень неблагоразумно показывать; «volto sciolto» (открытое лицо) должно их сопровождать. Прощай.

ПИСЬМО XCVIII

ДОРОГОЙ СЫН, великие таланты и великие добродетели (если они у тебя есть) обеспечат тебе уважение и восхищение человечества; но именно меньшие таланты, «leniores virtutes» (более мягкие добродетели), должны обеспечить тебе их любовь и привязанность. Первые, не подкрепленные и не украшенные последними, вызовут похвалу, но в то же время возбудят и страх, и зависть — два чувства, абсолютно несовместимые с любовью и привязанностью.

Цезарь обладал всеми великими пороками, а Катон — всеми великими добродетелями, какими только могут обладать люди. Но у Цезаря были «leniores virtutes», которых не хватало Катону и которые сделали его любимым даже его врагами и завоевали сердца людей вопреки их разуму: в то время как Катон не был любим даже своими друзьями, несмотря на почтение и уважение, в которых они не могли отказать его добродетелям; и я склонен думать, что если бы Цезарю не хватало, а Катон обладал этими «leniores virtutes», то первый не предпринял бы (по крайней мере, с успехом), а второй мог бы защитить свободы Рима. Мистер Аддисон в своем «Катоне» говорит о Цезаре (и, я полагаю, правдиво):

«Проклятье его добродетелям, они погубили его страну».

Под этим он подразумевает те меньшие, но привлекательные добродетели: мягкость, обходительность, любезность и хорошее настроение. Ученость ученого, мужество героя и добродетель стоика будут вызывать восхищение; но если ученость сопровождается высокомерием, мужество — свирепостью, а добродетель — непреклонной суровостью, такого человека никогда не полюбят. Героизм Карла XII Шведского (если его жестокое мужество заслуживает этого названия) вызывал всеобщее восхищение, но человека нигде не любили. В то время как Генрих IV Французский, который обладал не меньшим мужеством и гораздо дольше участвовал в войнах, был всеобщим любимцем благодаря своим меньшим и социальным добродетелям. Мы все устроены так, что наш разум обычно является рабом нашего сердца, то есть наших страстей; и самый верный путь к первому лежит через последнее, которое должно быть завоевано одними лишь «leniores virtutes» и манерой их проявления. Высокомерная учтивость гордого человека (например), если это возможно, более шокирует, чем могла бы быть его грубость; потому что он своей манерой показывает вам, что считает это лишь снисхождением с его стороны; и что только его доброта дарует вам то, на что вы не имеете права претендовать. Он намекает на свое покровительство, а не на дружбу, милостивым кивком вместо обычного поклона; и скорее выражает свое согласие на то, чтобы вы могли, чем приглашение, чтобы вы должны были сидеть, ходить, есть или пить с ним.

Скупая щедрость человека, гордящегося своим кошельком, оскорбляет те бедствия, которые он иногда облегчает; он заботится о том, чтобы вы почувствовали свои собственные несчастья и разницу между вашим положением и его; и то, и другое, как он намекает, вполне заслуженно: ваше — вашей глупостью, его — его мудростью. Высокомерный педант не делится своими знаниями, а провозглашает их. Он не дает их вам, а навязывает их вам; и (если возможно) больше желает показать вам ваше собственное невежество, чем свою собственную ученость. Такие манеры, не только в частных случаях, которые я упомянул, но и во всех остальных, шокируют и возмущают ту маленькую гордость и тщеславие, которые есть в сердце каждого человека, и стирают в нас чувство признательности за оказанную услугу, напоминая нам о мотиве, который ее породил, и манере, которая ее сопровождала.

Эти недостатки указывают на их противоположные совершенства, и ваш собственный здравый смысл естественно подскажет их вам.

Но помимо этих меньших добродетелей, существуют так называемые меньшие таланты, или достижения, которые очень полезны для украшения и рекомендации всех больших; и тем более, что все люди являются судьями первых, и лишь немногие — вторых. Каждый чувствует впечатление, которое производит на него привлекательная манера держаться, приятная манера говорить и легкая учтивость; и они прокладывают путь для благоприятного приема их обладателей. Прощай.

ПИСЬМО XCIX

ЛОНДОН, 26 декабря, ст. ст. 1749 г.

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ, новый год — это время, когда обычай, кажется, более всего разрешает вежливую и безобидную ложь под названием комплименты. Люди взаимно выражают пожелания, которые редко формируют, и беспокойство, которое редко чувствуют. Это не так между тобой и мной, где правда не оставляет места для комплиментов.

«Dii tibi dent annos, de te nam caetera sumes» (Пусть боги даруют тебе годы, остальное ты возьмешь от себя) — было сказано некогда одному человеку тем, кто, конечно, так не думал. С изменением всего одного слова я с большой правдой скажу это тебе. Я сделаю первую часть условной, заменив во второй «nam» на «si». Пусть ты живешь до тех пор, пока ты достоин жить, но не дольше! Или пусть ты лучше умрешь до того, как перестанешь быть достоин жить, чем после! Моя истинная нежность к тебе заставляет меня думать больше о манере, чем о продолжительности твоей жизни, и запрещает мне желать ее продления хотя бы на один день, который принес бы тебе вину, упрек и позор. У меня недостаточно злобы в душе, чтобы желать этого даже моему злейшему врагу. Ты — главный объект всех моих забот, единственный объект всех моих надежд; у меня теперь есть основания полагать, что ты вознаградишь первые и оправдаешь вторые; в таком случае, пусть ты живешь долго, ибо ты должен жить счастливо; «de te si caetera sumes». Сознательная добродетель — единственное прочное основание всякого счастья; ибо богатство, власть, ранг или что бы то ни было, что в общепринятом смысле слова считается счастьем, никогда не успокоит, а тем более не излечит внутренние муки вины. К этому главному пожеланию я добавлю пожелания доброй старой няни Горация в его послании к Тибуллу: «Sapere» (быть мудрым) — ты уже обладаешь этим в хорошей степени. «Et fari ut possit quae sentiat» (И говорить то, что чувствуешь). Обладаешь ли ты этим? Большее, гораздо большее подразумевается под этим, чем обычная речь или простое произношение. Я боюсь, что это еще предстоит пожелать, и я искренне желаю этого тебе. «Gratia» (грация) и «Fama» (слава) неизбежно будут сопровождать вышеупомянутые качества. «Valetudo» (здоровье) — единственное, что не в твоей власти; только Небеса могут даровать его тебе, и пусть они сделают это в изобилии! Что касается «mundus victus, non deficiente crumena» (приличного образа жизни при неиссякающем кошельке), заслуживай их, а я их обеспечу.

С величайшим удовольствием я рассматриваю прекрасную перспективу, которая открывается перед тобой. Ты видел, читал и узнал в своем возрасте больше, чем большинство молодых людей в двадцать два или двадцать три года. Твое предназначение блестяще и ведет к рангу, состоянию и отличию. Твое образование было рассчитано на это; и, отдавая тебе должное, это образование не было потрачено на тебя впустую. Тебе не хватает только двух вещей, для приобретения которых не нужно колдовство, а только забота: красноречия и манер; то есть грации речи и грации поведения. Ты можешь ими обладать; они в такой же степени в твоей власти, как пудрение волос; и неужели ты позволишь их отсутствию затмить (как это, безусловно, произойдет) ту блестящую перспективу, которая перед тобой открывается? Я уверен, что нет. Это острый конец, острие гвоздя, который ты забиваешь, которое должно сначала проложить путь для входа более крупных и твердых частей. Полагая твой моральный характер таким же чистым, а твои знания такими же основательными, какими я их действительно считаю, тебе не хватает для того совершенства, которого я так постоянно желал тебе и приложил столько усилий, чтобы дать тебе, только красноречия и учтивости. Человек, не рожденный с поэтическим гением, никогда не может быть поэтом, или, в лучшем случае, крайне плохим; но каждый человек, который вообще может говорить, может говорить элегантно и правильно, если захочет, обращая внимание на лучших авторов и ораторов; и, действительно, я бы посоветовал тем, кто не говорит элегантно, не говорить вовсе; ибо я уверен, что они больше выиграют от своего молчания, чем от своей речи. Что касается учтивости: всякий, кто вращается в хорошем обществе и не является учтивым, должен был принять решение и приложить некоторые усилия, чтобы не быть таковым; иначе он естественно и незаметно перенял бы манеру держаться, обращение и оборот тех, с кем он общается. Ты, вероятно, в течение этого года увидишь такое же разнообразие хорошего общества в различных столицах, в которых ты будешь, как и в любой другой год твоей жизни; и, следовательно, должен (я надеюсь) перенять некоторые из их манер, почти хочешь ты того или нет; но, поскольку я смею сказать, что ты будешь стараться это делать, я убежден, что ты преуспеешь и что я буду иметь удовольствие обнаружить тебя по твоему возвращению сюда одним из самых воспитанных людей в Европе.

Я представляю, что, когда ты получаешь мои письма и доходишь до тех их частей, которые касаются красноречия и учтивости, ты говоришь или, по крайней мере, думаешь: «Что, он никогда не закончит с этими двумя темами? Разве он не сказал все, что может сказать о них? Зачем одно и то же снова и снова?» Если ты так думаешь или говоришь, это должно происходить от того, что ты еще не знаешь бесконечной важности этих двух достижений, которые я не могу рекомендовать тебе слишком часто или внушать слишком сильно. Но если, напротив, ты убежден в полезности или, скорее, необходимости этих двух достижений и полон решимости приобрести их, мои повторяющиеся увещевания лишь излишни; и я не жалею никаких усилий, которые могут быть хоть сколько-нибудь полезны тебе.

Я льщу себя надеждой, что твое пребывание в Риме во многом будет способствовать достижению всех моих целей: я уверен, что так и будет, если ты будешь использовать свое время, и все свое время, как следует. Свои первые утренние часы я хотел бы, чтобы ты посвящал своим более серьезным занятиям с мистером Хартом; среднюю часть дня я хотел бы, чтобы ты использовал на осмотр вещей; а вечера — на осмотр людей. Ты, надеюсь, не ленивого, неактивного склада ни телом, ни умом; и в таком случае день достаточно длинный для всего; особенно в Риме, где не принято, как здесь и в Париже, растрачивать по крайней мере половину его за столом. Но если случайно два или три часа иногда не хватает для какой-либо полезной цели, одолжи их у своего сна. Шесть, или самое большее семь часов сна — это постоянно столько, сколько тебе или кому-либо может понадобиться; больше — это только лень и дремота; и, я убежден, это и вредно для здоровья, и отупляет. Если случайно твои дела или твои удовольствия заставят тебя бодрствовать до четырех или пяти часов утра, я бы посоветовал тебе, однако, встать точно в обычное время, чтобы не потерять драгоценные утренние часы; и чтобы недостаток сна заставил тебя лечь спать раньше следующей ночью. Это то, что мне советовал делать, когда я был очень молод, очень мудрый человек; и то, что, уверяю тебя, я всегда делал в самой рассеянной части моей жизни. Я очень часто ложился спать в шесть часов утра и вставал, несмотря на это, в восемь; благодаря чему я получал много часов утром, которые мои товарищи теряли; и недостаток сна заставлял меня соблюдать хороший режим следующей, или, по крайней мере, третьей ночью. Этому методу я обязан большей частью своего чтения: ибо с двадцати до сорока лет я, безусловно, читал бы очень мало, если бы не вставал, пока мои знакомые были в постели. Знай истинную цену времени; хватай, лови и наслаждайся каждым его моментом. Никакой праздности, никакой лени, никакой проволочки; никогда не откладывай на завтра то, что можешь сделать сегодня. Это было правило знаменитого и несчастного пенсионария Де Витта, который, строго следуя ему, находил время не только выполнять всю работу республики, но и проводить свои вечера на собраниях и ужинах, как будто ему больше нечего было делать или о чем думать.

Прощай, мой дорогой друг, ибо так я буду называть тебя, и как таковой я буду в будущем жить с тобой; ибо я отказываюсь от всех титулов, которые подразумевают власть, которую, я убежден, ты никогда не дашь мне повода осуществлять.

«Multos et felices» (Многих и счастливых лет), искренне, мистеру Харту.

ЗАКЛАДКИ РЕДАКТОРА ЭЛЕКТРОННОЙ КНИГИ:

Шутник сродни буффону; Самый способный человек иногда совершает слабые поступки; Выше пустяков, он никогда не бывает яростным и нетерпеливым из-за них; Советуй тем, кто не говорит элегантно, не говорить; Всегда делает больше, чем говорит; Всегда есть любимое слово на данный момент; Архитектура; Высокомерный педант; Приписывание величайших действий самым пустяковым причинам; Приписывание глубочайших мотивов самым пустяковым действиям; Обращай внимание на объекты своих расходов, но не на суммы; Внимание к содержанию книг; Неловкая манера держаться, неграциозные позы и действия; Быть во власти каждого человека, чтобы причинить ему вред; Едва ли можно сказать, что они видят то, что видят; Кардинал Мазарини; Кардинал Ришелье; Любезность, должная обычаю места; Догадки восполняют недостаток недостижимого знания; Потворствовать плутам и терпеть дураков; Корнель; Глубокая ученость обычно отравлена педантизмом; Глубочайшая ученость без хорошего воспитания нежеланна; Желание нравиться; Диктовать им, пока ты кажешься направляемым ими; Притворство — это только чтобы скрыть свои собственные карты; Не становись знатоком-любителем мелочей; Не дает их вам, а навязывает их вам; Стремление радовать и обязывать наших ближних; Каждый человек претендует на здравый смысл; Каждое многочисленное собрание — это толпа; Глаза и уши — единственные дороги к сердцу; Мало кто осмеливается не согласиться с установленным мнением; Мало вещей, о которых люди в целом знают меньше, чем о том, как любить; Льстить людям за их спиной; Дураки никогда не замечают, когда они неуместны; Дружба при очень поверхностном знакомстве; Легкомысленное любопытство к пустякам; Легкомысленные, праздные люди, чье время висит на их собственных руках; Завоюй сердце, или ты ничего не завоюешь; Общие выводы из определенных частных принципов; Хорошие манеры; Спешка и суета — очень разные вещи; О стаде человечества едва ли можно сказать, что оно думает; Человеческая природа всегда одна и та же; Ранить тех, кого они любят, ошибочным потаканием; Праздность — это только убежище слабых умов; Если я не слушаю его приказов, он не будет слушать моих чертежей; Невнимательность; Невнимательный, рассеянный; Невоздержанность в дружбе среди молодых людей; Неразборчивая фамильярность; Инквизиция; Настаивать на том, чтобы ты не играл ни на дудке, ни на скрипке; Высокомерная учтивость; Недостаточно заслужить хорошее; нужно еще и хорошо нравиться; Знай истинную цену времени; Известные люди притворяются пороками, которых у них не было; Знает, какие вещи малы, а какие нет; Узнавай, если сможешь, «почему» и «зачем»; Покидай компанию, по крайней мере, как только тебя пожелают выпроводить; Ведомый гораздо чаще мелочами, чем великими вещами; Маленькие недостатки и слабости; Любовь с тем, кто, по их мнению, больше всего влюблен в них; Макиавелли; Владение своим темпераментом; Пусть ты живешь до тех пор, пока ты достоин жить, но не дольше!; Пусть ты лучше умрешь до того, как перестанешь быть достоин жить; Умеренность с врагами; У большинства людей есть уши, но у немногих есть суждение; щекочи эти уши; Никогда слепо не принимай характер на веру по общественной молве; Никогда не хотел бы знать ничего, что он не хотел бы знать; Прозвище; Ни один человек не бывает рассеянным с человеком, которого он боится, или женщиной, которую он любит; Ничто при дворах не является в точности таким, каким кажется; Наш разум обычно является рабом нашего сердца; Люди отплатят, и с процентами, невнимательностью; Совершенство всего, что стоит делать вообще; Плиний; ПОЛИТИКИ НЕ ЛЮБЯТ И НЕ НЕНАВИДЯТ; Публичные выступления; Тихо лелеемая ошибка вместо поиска истины; Взаимно выражают пожелания, которые редко формируют; Сдержанность с друзьями; Шесть, или самое большее семь часов сна; Скорее простить обиду, чем оскорбление; Стиль; К каждому человеку есть много путей; Те, кто демонстративно выставляет напоказ какую-либо одну добродетель; Три страсти, которые часто подвергают честность самым суровым испытаниям; К великой осторожности ты можешь присоединить кажущуюся откровенность и открытость; Пустяковые части с их маленьким жаргоном; Правда не оставляет места для комплиментов; У нас в этой стране много таких полезных предрассудков; Что бы ни нравилось тебе больше всего в других; Мир берется внешней стороной вещей