ЖИЗНЬ, ПИСЬМА И ЭПИКУРЕЙСКАЯ ФИЛОСОФИЯ НИНОН ДЕ ЛАНКЛО ДЕ ЛАНКЛО Знаменитая красавица XVII века РОБИНСОН — ОВЕРТОН 1903 CONTENTS ЖИЗНЬ НИНОН ДЕ ЛАНКЛО ГЛАВА I Нинон де Ланкло как эталон ГЛАВА II Рассмотрение в качестве параллели ГЛАВА III Юность Нинон де Ланкло ГЛАВА IV Нравы той эпохи ГЛАВА V Нинон и граф де Колиньи ГЛАВА VI «Птицы» Турнеля ГЛАВА VII Влияние смерти матери ГЛАВА VIII Растущая популярность ГЛАВА IX Друзья Нинон ГЛАВА X Некоторые из возлюбленных Нинон ГЛАВА XI Возлюбленные Нинон (продолжение) ГЛАВА XII История с Вилларсо ГЛАВА XIII Маркиз де Севинье ГЛАВА XIV Семейная трагедия ГЛАВА XV Богемное окружение Нинон ГЛАВА XVI Удивительная старость ПИСЬМА К МАРКИЗУ ДЕ СЕВИНЬЕ ВВЕДЕНИЕ К ПИСЬМАМ I — Рискованное предприятие II — Почему любовь опасна III — Почему любовь остывает IV — Пикантность любви V — Любовь и характер VI — Некоторые максимы о любви VII — Женщины ожидают от мужчин взаимности VIII — Необходимость любви и ее первопричина IX — Любовь как естественная склонность X — Ощущение любви составляет значительную часть женской натуры XI — Различие между любовью и дружбой XII — Влюбленный мужчина — забавное зрелище XIII — Тщеславие — благодатная почва для любви XIV — Достоинства и заслуги не принимаются в расчет в любви XV — Скрытые мотивы любви XVI — Как одержать победу в любви XVII — Женщины понимают разницу между настоящей любовью и флиртом XVIII — Когда женщину любят, ей не обязательно говорить об этом XIX — Почему клятвам любовника нельзя доверять XX — На полпути к любви XXI — Комедия противоречий XXII — Тщеславие и самолюбие — препятствия для любви XXIII — Две непримиримые страсти в женщине XXIV — Злоупотребление доверчивостью невыносимо XXV — Почему добродетель так часто терпит поражение XXVI — Любовь требует свободы действий XXVII — Сердце нуждается в постоянном занятии XXVIII — Обычная красота часто не имеет большого значения XXIX — Несчастье слишком поспешного признания XXX — Когда сопротивление — лишь притворство XXXI — Мнение и совет господина де ла Сабльер XXXII — Преимущества знания сердца XXXIII — Однажды раненное сердце больше не играет с любовью XXXIV — Разлука усиливает любовь XXXV — На сердце нужно играть, как на клавишах фортепиано XXXVI — Ошибочные впечатления, свойственные всем женщинам XXXVII — Очарование актрис XXXVIII — Разнообразие форм сопротивления необходимо XXXIX — Истинная ценность комплиментов среди женщин XL — Красноречие и красивые фразы не порождают любви XLI — Осмотрительность — лучшая часть доблести XLII — Внешние признаки у женщин не всегда служат ориентиром XLIII — Женщины требуют уважения XLIV — Почему любовь слабеет — мнение маршала де Сент-Эвремона XLV — Что мужчины считают недостатками XLVI — Почему непостоянство не является несправедливостью XLVII — Причина ссор между соперниками XLVIII — Дружба должна быть твердой XLIX — Постоянство — добродетель ограниченных умов L — Некоторые женщины очень хитры LI — Роли, которые играют мужчины и женщины LII — Любовь — предатель с острыми когтями LIII — Старость не является защитой от нападения LIV — Хитроумная, но не необычная схема LV — Счастливый конец * * * * * ПЕРЕПИСКА МЕЖДУ ЛОРДОМ СЕНТ-ЭВРЕМОНОМ И НИНОН ДЕ ЛАНКЛО I — У любовников и игроков есть нечто общее II — Сладостно вспоминать тех, кого мы любили III — Морщины — признак мудрости IV — Близкие надежды стоят столько же, сколько далекие V — О смерти де Шарлеваля VI — Усталость от однообразия VII — После смерти герцогини Мазарини VIII — Любовь изгоняет старость IX — Желудки требуют больше внимания, чем умы X — Почему любовь ослабевает после брака? XI — Мало кто сопротивляется возрасту XII — У возраста есть свои утешения XIII — Во Франции еще сохранился хороший вкус XIV — Превосходство удовольствий желудка XV — Позвольте сердцу говорить на своем языке XVI — Воспоминания о юности XVII — Я должен был повеситься XVIII — Жизнь радостна, когда в ней нет печали Письмо современной Леонтион НИНОН ДЕ ЛАНКЛО ЖИЗНЬ И ПИСЬМА ВВЕДЕНИЕ Внутренняя жизнь самой замечательной женщины, когда-либо жившей на свете, впервые представлена здесь американским читателям. Нинон, или мадемуазель де Ланкло, как ее называли, была самой красивой женщиной XVII века. В течение семидесяти лет она безраздельно властвовала над сердцами самых выдающихся людей Франции; королевы, принцы, дворяне, прославленные воины, государственные деятели, писатели и ученые склонялись перед ее алтарем и воздавали ей почести, и даже Людовик XIV, когда ей было восемьдесят пять лет, объявил, что она — чудо его правления. Как она сохранила свою необычайную красоту до столь преклонных лет и привлекала к себе величайших и самых блестящих людей века, рассказывается в ее биографии, которая была полностью переписана, с добавлением новых фактов и событий, отсутствующих во французских компиляциях. Ее знаменитые «Письма к маркизу де Севинье», переведенные заново и впервые публикуемые в Соединенных Штатах, представляют собой самую замечательную патологию женского сердца, его мотивов, целей и тайных стремлений, когда-либо написанную. Безжалостной рукой она срывает маски с человеческого сердца и обнажает самые тщательно скрываемые тайны женственности, и каждый, кто прочтет эти письма, увидит себя, как в зеркале. В раннем возрасте она осознала неравенство между полами и отказалась мириться с несправедливостью неравного распределения человеческих качеств. После долгих раздумий она внезапно объявила своим друзьям: «Я замечаю, что на счет женщин записываются самые легкомысленные вещи, а мужчины зарезервировали за собой право на все существенные качества; с этого момента я буду мужчиной». С того времени — ей было двадцать лет — и до самой смерти, семьдесят лет спустя, она сохраняла принятый ею характер, пользовалась всеми правами и привилегиями, на которые претендовал мужской пол, и создала для себя, как говорит выдающийся аббат де Шатонеф, «место в рядах прославленных мужей, сохранив при этом всю грацию своего пола». ЖИЗНЬ НИНОН ДЕ ЛАНКЛО ГЛАВА I Нинон де Ланкло как эталон Написать биографию такой замечательной женщины, как Нинон де Ланкло, — значит навлечь на себя осуждение тех, кто стоит на догме, что всякий, кто нарушает одну из Десяти заповедей, виновен в нарушении их всех, особенно когда одна из десяти условно выбрана в качестве основного предписания и наиболее важной для соблюдения. Это чисто вопрос предпочтения или прихоти, возможно, воспитание и окружение могут иметь к этому отношение, хотя суждение отсутствует, но многие настаивают на своем, и, следовательно, они приходят к мнению, что конец спора достигнут. К счастью для здравого смысла человечества, есть и другие, кто отвергает это жесткое правило и оправдание человеческого поведения; кто отказывается принимать в качестве образца морали нарушителя субботы, тирана, угнетателя бедных, алчного стяжателя или торговца благотворительностью, даже если его личное целомудрие может дать ему право на канонизацию. Они настаивают на том, что, хотя Нинон де Ланкло, возможно, упорно нарушала одно из предписаний Декалога, она заслуживает большого внимания из-за своего верного соблюдения остальных, не только в их букве, но и в их духе, и что ее жизнь содержит много такого, что полезно для человечества, во многих отношениях больше, чем если бы она старательно сохраняла свою личную чистоту в ущерб другим качествам, которые столь же важны как добродетели и столь же необходимы для соблюдения. Еще одна трудность на пути к утверждению ее в качестве модели любого рода, из-за ее преднамеренных нарушений шестой заповеди Декалога, заключается в том факте, что она не была благородного происхождения, не занимала официальной должности в правительстве Франции ни во время регентства, ни во время правления Людовика XIII, а была частным лицом, уединенным в своих привычках, верным в своих любовных связях и дружбе, деликатным и утонченным в своих манерах и разговорах, и к ней охотно обращались за ее мудростью, философией и интеллектуальными способностями. Если бы она была Семирамидой, Мессалиной, Агриппиной, Екатериной II или даже леди Гамильтон, блеск ее высокого политического положения мог бы скрыть множество грубых, вульгарных практик, жестокостей, варварств, притеснений, преступлений и актов неэффективного управления, и скрыть ее духовную деформацию под величием ее блестящих общественных пороков и нарушений. Мантия королевской власти и знатности, подобно дипсомании, извиняет множество грехов, лицемерия и несправедливости и склоняет мир к тому, чтобы игнорировать, не замечать или даже прощать то, что в них считается мелкими пороками, эксцентричностями гения, но что в частном лице раздувается до гор порочности и вызывает армию благонамеренных, но непоследовательных людей, чтобы исправить их грубой силой. Пришло время положить конец дальнейшему распространению этого неправильного понимания природы и последствий человеческих поступков, продемонстрировать возможность, на скромных путях жизни, добродетелей, достойных культивирования, и воздвигнуть модели из тех, кто, хотя и может быть нерадивым в своих этических обязанностях, все же достоин подражания в других отношениях. Наши стандарты и образцы морали настолько высоки, что недостижимы, не в деталях практики добродетели, а в персональном составе модели. Королевская и благородная кровь, пропитанная ароматом святости; добродетельное государственное управление или гордое политическое положение, достигнутое через строгое соблюдение этических правил личной чистоты, — ничто для рядовых граждан, для толпы, которая никогда не сможет достичь этих высот в этом мире; с таким же успехом можно рассуждать о добродетелях Креза перед человеком, который никогда не выйдет за рамки своей дневной зарплаты, или ожидать, что бездомные придут в экстаз от великолепия вавилонского дворца Навуходоносора. Такие крайности не оказывают влияния на обычный ум, они — лишь тщеславие самонадеянных, ошибки моралистов. История Нинон де Ланкло выделяется на страницах истории как выдающийся характер, перед которым все остальные блекнут, каковы бы ни были их претензии через положение и величие, несмотря на то, что одно великое качество, столь почитаемое в женщинах — женская чистота, — полностью отсутствовало в ее поведении на протяжении всей жизни. Хотя никакое оправдание не может быть эффективным, чтобы избавить ее память от этого одного клейма, другие добродетели, связанные с ним и которыми она обладала в избытке, заслуживают пристального изучения, поскольку тенденция современного общества направлена в сторону философских принципов и предписаний, которые оправдывали ее в следовании тому образу жизни, который она предпочитала всем остальным. Она была пылким последователем эпикурейской философии, но в своей приверженности ее предписаниям она добавила ту альтруистическую бескорыстность, на которой так настаивают в наши дни. ГЛАВА II Рассмотрение в качестве параллели Рождение Нинон де Ланкло не сопровождалось залпами артиллерии, Te Deum или другими демонстрациями радости, которые сопутствуют появлению на свет принцев и потомства великих особ. Тем не менее, за девяносто лет, которые она занимала сцену жизни, она совершила больше в плане формирования великой национальной политики, успешных военных движений и блестящих дипломатических успехов, чем любой человек или группа людей в XVII веке. В дополнение к этому, ее гений оставил след в музыке и изобразительном искусстве, след настолько глубокий, что высокий стандарт совершенства, которого оба достигли в наши дни, обязан ее усилиям по созданию прочного фундамента, на котором стало возможным воздвигнуть существенную структуру. Более того, в ее руках и под ее эгидой и руководством языки, изящная словесность и риторика получили импульс к совершенству и подняли французский язык и его литературу, художественную прозу, поэзию и драму до столь высокого стандарта, что их произведения являются моделями двадцатого века. Именно Нинон де Ланкло, чья блестящая ментальность и интеллектуальный гений сформировали умы, души, гений таких мастеров, как Сент-Эвремон, Ларошфуко, Мольер, Скаррон, Лафонтен, Фонтенель и множество других в литературе и изобразительном искусстве; Великий Конде, де Граммон, де Севинье и цвет рыцарства Франции — в войне, политике и дипломатии. Даже Ришелье не остался без влияния ее воздействия. Странная сила, исходящая от одной хрупкой женщины, женщины не благородного происхождения, с единственным оружием — красотой, сладостью характера, любезностью, добротой и блестящими достижениями! Это был не случай мотылька и пламени, а действие мудрой философии, предписания которой были пристойно, умеренно и тщательно привиты; философии, на самом краю которой висит современное общество, боясь принять ее открыто из-за слишком большой привязанности к древним доктринам, которые увели человека от счастья и комфорта и превратили его в горький пессимизм, часто ведущий к отчаянию. Как уже было сказано, если бы Нинон де Ланкло сидела на троне или командовала армией, страницы истории кишели бы славой ее подвигов, и великие победы присуждались бы ей, а не тем, кто встретил бы поражение без ее вдохновения. Помпей в своем тщеславии заявлял, что может собрать армию, топнув ногой о землю, но поднятие пальца Нинон де Ланкло могло собрать все рыцарство Европы вокруг одного знамени или по тому же нежному сигналу заставить их отложить оружие и забыть обо всем, кроме мира и согласия. Она доминировала над интеллектуальными гениями долгого периода, в течение которого жила, и правила ими как их абсолютная королева, благодаря чистой силе своего личного обаяния, которое она никогда не стеснялась дарить тем, кого находила достойными и кто выражал желание обладать им, тщательно регулируемое, однако, предписаниями и принципами философии Эпикура, которая сегодня быстро завоевывает позиции в наших социальных отношениях благодаря лучшему пониманию и оценке. Ее жизнь имеет большое сходство с историями, в которых мы читаем о самых знаменитых женщинах древних времен, занимавших промежуточное положение между состоянием брака и проституцией — классе женщин, чье греческое имя знакомо нашим ушам по переводам Аристофана. Нинон де Ланкло принадлежала к ордену французских «гетер», и, поскольку благодаря своей красоте и талантам она достигла первого ранга в этом социальном классе, ее имя дошло до потомства вместе с именами Аспазии и Леонтион, в то время как менее выдающиеся фаворитки менее знаменитых мужчин разделили общее забвение, которое скрывает от памяти людей любую степень посредственности, будь то добродетель или порок. Класс такого рода, статус такой своеобразной природы, существующий среди образованных женщин, которые вдохновляли выдающихся мужчин на высокие идеалы и развивали гений людей, которые в противном случае остались бы в безвестности, никогда не может быть неинтересным или бесполезным; действительно, он должен давать материал для серьезного изучения. Они — прообразы или прототипы влияния, которое стремится управлять человечеством в наши дни в правительстве, политике, литературе и изобразительном искусстве. Как выдающийся пример такого класса, самый заметный в мире, по сути, если не считать трона, Нинон де Ланкло будет особенно привлекать внимание всех, кто, будь то ради знаний или развлечения, является наблюдателем человеческой природы во всех ее проявлениях и обстоятельствах. Было бы праздным делом пускаться в исторические отступления о состоянии женских нравов в древних Афинах или в Европе в течение последних трех столетий. Читатель должен отбросить их из своего ума, когда он изучает жизнь Нинон де Ланкло, и рассмотреть ее характер и окружение со всех точек зрения как тип, к которому стремятся современные социальные условия. На первый взгляд, и для узкого интеллекта, отдельная женщина с характером Нинон де Ланкло показалась бы безнадежно потерянной для всякой добродетели, лишенной всякого чувства стыда и неисправимой для любого чувства социального или личного долга. Но только на первый взгляд и для самых ограниченных узких умов, которые, к счастью, не контролируют политику человечества, хотя случайные беспорядки то тут, то там указывают на то, что они пытаются это делать. Подавляющее большинство человечества придерживается твердого мнения, что всякая добродетель связана с добродетелью целомудрия. Наши нравы и обычаи, наши законы, большинство наших различных видов религий, наши национальные настроения и чувства — все наши самые серьезные мнения, а также наши самые дорогие и глубоко укоренившиеся предрассудки запрещают разделять в умах женщин любого класса идеи добродетели и женской чести. То есть, наше общественное мнение идет по этому пути. Открыто поднять сомнение по этому поводу или нарушить в пункте, считающемся столь жизненно важным, устоявшиеся представления общества, одинаково несовместимо со здравым благоразумием и политикой здравой честности; и, стремясь к такой цели, мы склонны рассматривать любое обсуждение этого предмета как по меньшей мере назойливое навлечение опасности, без возможности внушить добро. Но как бы сильно мы ни настаивали на этом мнении для таких целей, есть другие, в которых не бесполезно на мгновение ослабить эту строгость и взглянуть на вопрос не через призму чувств, а с философской беспристрастностью. Мы постепенно приближаемся к точке, где признается, что в определенных условиях общества один недостаток не является полностью несовместимым с общей практикой добродетели — замечание, которое встречается в каждой проповеди с тех пор, как проповеди были написаны, несмотря на то жесткое правило, о котором уже упоминалось в предыдущей главе. Удивительно, что ни одному моралисту обычного порядка, который имеет дело главным образом с такими общими размышлениями, никогда не приходило в голову применить эту конкретную максиму к этому конкретному социальному статусу. Мы следуем мудрым предписаниям честности, найденным у Цицерона, хотя знаем, что он в то время, когда писал их, грабил своих ближних при каждой возможности. Наше восхищение философией и мудростью Бэкона доходит до лести, хотя он был «самым подлым из людей» и был виновен в самых вопиющих преступлениях, таких как судебное взяточничество и политическая коррупция. Мы читаем, что Аспазия обладала некоторыми великими и многими любезными качествами; так же и Нинон де Ланкло; и стоит рассмотреть, насколько мы судим откровенно или мудро, осуждая таких персонажей в целом и рассматривая их добродетели так, как святой Августин привык обращаться с добродетелями своих языческих противников, как не более чем «блестящие пороки», настолько беспрецедентные по своей величине, что они становятся добродетелями в силу действия закона крайностей. Не было закона, разрешающего мужчине жениться на своей сестре, и не было закона, запрещающего царю Камбизу делать то, что ему нравится. Еще один важный момент, который следует рассмотреть, заключается в следующем: мир в его нынешнем виде, его законы, системы правления, нравы и обычаи, а также социальные условия были построены на этих же «блестящих пороках», и всякий раз, когда они были укрощены подчинением посредственности — скажем, клерикальному или церковному господству — правительство, общество и мораль деградировали. Социальное состояние во Франции во времена Нинон де Ланкло и в Англии во время правления Карла II является поразительным доказательством этого обвинения. Более того, сегодня это быстро становится условием, факт, на который указывает почти всеобщее требование революции в социальной этике, фундамент которой по какой-то причине стал кривым, угрожая опрокинуть структуру, воздвигнутую на нем. Общество не видит ничего, что можно было бы создать, бесчисленное количество попыток улучшить человеческие условия всегда оказываются неудачными и ухудшают человеческий статус. До сознания истинных любителей человечества доходит, что ничего другого не остается, как вернуться в прошлое, чтобы найти ключ к любой возможной реформе, и к этому прошлому мы быстро приближаемся, хотя, надо сказать, неохотно, в надежде и ожидании, что старые фундаменты обладают достаточной прочностью, чтобы поддержать новую или перестроенную структуру. Жизнь Нинон де Ланкло по этому самому пункту дает пищу для полезных размышлений, поскольку она дает представление о великих результатах, которые могут быть получены путем следования предписаниям древней философии, которая, кажется, пережила столкновение веков интеллектуальной и моральной войны и продемонстрировала свою способность восполнять недостатки в сегрегированных догматических системах, полностью неспособных к каким-либо синкретическим тенденциям. ГЛАВА III Юность Нинон де Ланкло Анна де Ланкло, или «Нинон», как ее всегда фамильярно называли в широком мире, родилась в Париже в 1615 году. Кем были ее родители или что представляла собой ее семья — дело маловажное. Для всех лиц, достигших знаменитости на пути, пройденном ею, изначальный ранг и положение не имеют ни малейшего значения. Силой своего гения в прокладывании для себя ниши в истории Наполеон был поистине своим собственным предком, как, говорят, он любил приятно замечать. Так и с Нинон де Ланкло: новизна карьеры, которую она наметила для себя и которой следовала до конца с непоколебимым постоянством, оправдывает нас в том, чтобы рассматривать ее как главу новой линии или династии. В случае могущественных завоевателей, чей путь был усеян насилием, даже похотью, никто не думает о низком происхождении как о чем-то унизительном для величия; напротив, это считается скорее предметом гордости; идея о том, что из позора, в окружении условий, лишенных всякой порядочности, справедливости и благочестия, человек может подняться до самой высокой вершины человеческой власти и славы, всегда была и всегда будет рассматриваться как пример для подражания, а знак успеха растягивается, чтобы покрыть средства его достижения. Это всеобщий обычай там, где успех был достигнут, а неудачи отводятся в заслуженное забвение как недостойные рассмотрения ни в качестве уроков предостережения, ни для каких-либо целей. Нашу молодежь очень правильно учат только урокам успеха. Есть свидетельства, что отец Нинон был джентльменом из Турени и связан через свою жену с семьей Абра де Раконис, родом не без известности в Орлеане, и что он был образованным джентльменом, занимавшим высокое положение в обществе. Вольтер, однако, заявляет, что Нинон не имела права на происхождение такого достоинства; что ранг ее матери был слишком неясным, чтобы заслуживать какого-либо внимания, и что профессия ее отца была не выше достоинства учителя игры на лютне. Этот рассказ не менее вероятен, учитывая удивительное мастерство, приобретенное Нинон в раннем возрасте в использовании этого инструмента. Однако столь же верно, что родители Нинон не были безвестными и что ее отец был человеком многих талантов, одним из которых было его мастерство исполнителя на лютне. Факт, который мог побудить Вольтера принять один из его талантов за его основную профессию. Родители Нинон были противоположны по чувствам и характеру, как полюса земли. Мадам де Ланкло была благоразумной, благочестивой христианской матерью, которая пыталась внушить своей дочери те же благочестивые чувства, которые пронизывали ее собственное сердце. Дело в том, что мать пыталась подготовить свою дочь к монастырской жизни, профессии в то время высочайшего почета, которая вела к продвижению не только в религиозных кругах, но и в мире общества. В то время монастырские и монашеские сановники занимали видное место в формировании общественных и частных нравов и обычаев, и если их не считали безупречными, их мнения всегда считались ценными в государственных делах величайшей важности, даже безопасность тронов, благополучие и мир наций иногда зависели от их мудрости, суждения и решений. С этой похвальной целью мадам де Ланкло тщательно обучала свою дочь святым упражнениям своей религии, которым она надеялась посвятить всю ее жизнь. Но любящая мать встретила тупик, непреодолимое препятствие в самой юной Нинон, которая даже в храмах Всевышнего, когда ее родительница воображала ее поглощенной созерцанием святых вещей и впитывающей вдохновение из своих «Часословов», «Житий святых» или «Введения в святую жизнь», книги, очень модной в тот период, ребенок пожирал такие мирские книги, как Монтень, романы Скаррона и Эпикур, как более соответствующие ее складу ума. Даже в раннем возрасте двенадцати лет она освоила этих авторов и наметила курс жизни, не соответствующий идеям ее доброй матери, ибо он исключал идею религии, как ее обычно понимают, и подавлял чувство материнства, ту венчающую славу, к которой стремятся почти все маленькие девочки, хотя в них, в нежном возрасте, это инстинктивно и не основано на знании его значения. Это начало отхода Нинон от проторенной дорожки не должно быть предметом удивления, ибо все молодые открывают свои сердца идеям, которые проистекают из чувств и страстей, и предвосхищают в воображении роли, которые им предстоит играть в трагедии или комедии жизни. Именно этот период жизни, по справедливому утверждению моралиста и педагога, должен быть тщательно охраняем. Это действительно уступка окружению и молчаливый аргумент против радикальной наследственности как фундамента, на котором покоятся характер и расположение взрослого человека и который является главной пружиной его будущего морального поведения. Невозможно философски выйти из этой разумной позиции. В случае с Нинон была ее мать, женщина несомненной добродетели и примерного благочестия, следующая обычному пути в воспитании своего единственного ребенка и потерпевшая печальную неудачу, или, по крайней мере, не произведшая никакого впечатления на объект своей заботы. Это, однако, было не из-за намерений матери: ее воспитание было слишком слабым, чтобы преодолеть то, что исходило из другого источника. Было сказано, что отец и мать Нинон были противоположны, как полюса, по характеру и расположению, и Нинон была подвешена, как маятник, чтобы качаться между двумя крайностями, одна из которых должна была преобладать, ибо не было промежуточного места остановки. Может быть, сторонник наследственности, противник окружения увидит в результате сильный аргумент в пользу своего взгляда на человечество. Как бы то ни было, Нинон качнулась прочь от крайности благочестия, представленной ее матерью, и была поймана на другой крайности менее интеллектуально монотонными идеями ее отца. В молодом уме не было ментального конфликта, ничего сложного; напротив, она приняла его идеи как более приятные и менее способствующие боли и дискомфорту. Слишком юная, чтобы рассуждать, она увидела цветущую тропу, последовала по ней и избежала тернистой, предложенной ей матерью. Господин де Ланкло был эпикурейцем самого передового типа. По его словам, вся философия жизни, вся схема человеческой этики, развитая из Эпикура, могла быть сведена к четырем следующим канонам: Первое — То удовольствие, которое не причиняет боли, должно быть принято. Второе — Та боль, которая не приносит удовольствия, должна быть избегнута. Третье — То удовольствие должно быть избегнуто, которое препятствует большему удовольствию или причиняет большую боль. Четвертое — Та боль должна быть перенесена, которая предотвращает большую боль или обеспечивает большее удовольствие. Последний канон — тот, который всегда апеллировал к религиозным чувствам, и именно он позволил армии мучеников терпеливо подчиняться самым мучительным пыткам, чтобы достичь счастья Рая, удовольствия, рассматриваемого как награда за перенесение ужасной боли. Читатель может легко сделать вывод, однако, из своего повседневного опыта с человеческой семьей, что такое толкование редко придается этому канону, мир в целом, рассматривая его с эпикурейской интерпретации, которая означала земные удовольствия или чисто чувственные наслаждения. Несомненно, что отец Нинон не истолковывал ни один из этих канонов в соответствии с религиозной идеей, а следовал общепринятой версии и запечатлел их в уме своей юной дочери во всех их различных светах и тенях. Впитывая такую философию с самого раннего младенчества, отец, заботясь о том, чтобы глубоко запечатлеть их в ее пластичном уме, неудивительно, что Нинон должна отбросить более неприятные плоды, которые нужно было мучительно собирать, следуя наставлениям матери, и принять легко собранные сочные золотые плоды, предложенные ей отцом. Как и все дети и многие взрослые, блеск и мишура настоящего наслаждения были слишком мощными и соблазнительными, чтобы им можно было сопротивляться или откладывать их ради проблематичного удовольствия. Сама атмосфера, которая окружала юную девушку и которую она вскоре научилась вдыхать глубокими, приятными глотками, была перенасыщена опьяняющим кислородом свободы действий, либеральности и ничем не ограниченного наслаждения. Еще будучи совсем юной, она была введена в избранное общество самых отборных умов эпохи и быстро стала их идолом, положение, которое она продолжала занимать без уменьшения более шестидесяти лет. Никто из всех этих людей мира никогда не видел столько личных граций, соединенных с таким интеллектом и хорошим вкусом. Форма Нинон была такой же симметричной, элегантной и гибкой, как ива; ее цвет лица ослепительно белый, с большими сверкающими глазами, черными, как полночь, в которых царили скромность и любовь, и разум и сладострастие. Ее зубы были как жемчуг, рот подвижный, а улыбка самая пленительная, неотразимая и очаровательная. Она была олицетворением величия без гордости или высокомерия и обладала открытым, нежным и трогательным лицом, на котором сияли дружба и привязанность. Ее голос был мягким и серебристым, ее руки и кисти — превосходными моделями для скульптора, и все ее движения и жесты проявляли изысканную, естественную грацию, которая делала ее заметной в самой переполненной гостиной. Какой она была в юности, такой она продолжала оставаться до самой смерти в возрасте девяноста лет, невероятный факт, но настолько хорошо засвидетельствованный самыми серьезными и надежными писателями, которые свидетельствуют о его истинности, что нет места для сомнений. Нинон приписывала это не какому-либо чуду, а своей философии, и заявляла, что любой может проявить те же особенности, следуя тем же предписаниям. Мы имеем это на самом несомненном свидетельстве современников, которые были близки с ним, что один из ее самых дорогих друзей и последователей, Сент-Эвремон, в возрасте восьмидесяти девяти лет вдохновил одну из знаменитых красавиц английского двора на пылкую привязанность. Красоты ее личности были настолько развиты в возрасте двенадцати лет, что она была объектом самого неумеренного восхищения со стороны людей величайшей известности, и ее красота увековечена в их работах либо как модель для мира, либо она воспета в песнях, поэзии и романах как героиня. На самом деле у Нинон были наставники — самые выдающиеся люди эпохи, которые соревновались друг с другом в украшении ее юного ума всеми грациями, знаниями и достижениями, которые только может содержать человеческий ум. Ее природная яркость и активный ум впитывали все с почти сверхъестественной быстротой и тактом, и вскоре она стала их ровней, а ее качества ума простирались так далеко за пределы их в своем ненасытном стремлении, что она, в свою очередь, стала их наставником, советчиком и утешителем, а также их нежным другом. ГЛАВА IV Нравы той эпохи Примеры преждевременных талантов, проявленных мадемуазель де Ланкло, не являются редкостью в двадцатом веке, но применение, которое она нашла им, было замечательным и необычным. Искусная в музыке, образованная и сведущая в языках, философ в немалой степени и обладательница личной красоты, которую иногда называют «beauté de diable», она появилась на социальной сцене в то время, когда новый идол был императивной необходимостью для спасения морального здравомыслия и сохранения некоторых остатков личной порядочности в сексуальных отношениях. Кардинал Ришелье только что преуспел в консолидации узурпаций королевских прерогатив над правами дворянства и народа, которые молчаливо продвигались в течение предыдущих правлений, и за этим последовал долгий период беспримерного неэффективного управления, который угнетал и обеднял, а также унижал каждый ранг и каждый порядок людей во Французском королевстве, прекратившись только с Революцией. Великий кардинал-министр построил хуже, чем намеревался, надо надеяться; ибо его клерикально-политическая система практически уничтожила французскую мужественность и оставила общество без путеводной звезды, чтобы сцементировать веревку из песка, которую он сплел. Неспособная подчинить своему господству выдающиеся умы среди дворянства, церковная власть преуспела в их уничтожении, увеличивая королевские прерогативы, которые она могла контролировать с меньшими трудностями. Общественные максимы управления, связанные, как они были, с частной моралью, развратили нацию и погрузили ее в глубину деградации, из которой Ришелье и все его окружение клерикальных реформаторов не могли вытащить ни одного человека. Это был бунт теологической морали. Весь корпус французского дворянства и средний класс граждан были сведены к сервильному посещению двора как единственному средству продвижения и награды. Всякий вид индустрии и заслуг в этих классах усердно подавлялся; и мотив почетной конкуренции за почетные вещи, будучи отозванным, не оставил им никакого занятия или профессии, кроме легкомысленных обязанностей или унизительных удовольствий дворца. Рядом с королем женщины естественно стали первыми объектами их женоподобной преданности; и трудно сказать, кто быстрее был развращен придворными, искусными в искусствах лести и неутомимыми в их упражнении. Суверен быстро выродился в искусного деспота, а женщины — в интриганок и кокеток. Ришелье действительно преуспел в подчинении государства правлению Церкви, но Нинон было суждено сыграть важную роль в изменении зол, которые поражали общество, и, по крайней мере, поднять его тон. Из методов, которые она использовала для осуществления этого изменения, можно заподозрить, что средство было эквивалентно ганемановской максиме: «Similia similibus curantur» — странное применение лечебного агента в случае моральной дряхлости, как бы ценно и эффективно оно ни было при физических недугах. Мир двадцатого века, связанный, как он есть, материальным прогрессом, отказывается ограничивать свои объекты и цели проблематичным наслаждением удовольствиями Рая в великом будущем или стоическим перенесением боли и несчастий этой земли как средства избежания проблематичных болей Ада. Будущие награды и наказания больше не являются стимулами к добродетели или правильной жизни. Единственным тормозом для человеческих актов любого рода является теперь та великая политическая максима, несоблюдение которой часто заливало землю кровью: «Sic utere tuo ut alienum non laedas», что означает: Так используй свое, чтобы не причинить вреда ближнему своему. Это условный принцип, по сути контрактный, но он стал великой доктриной справедливости и правосудия, и он внушается нашими образовательными системами в исключение чисто религиозной идеи, и устранение религиозной догмы, которая ведет к репрессивным ограничениям, тщательно поощряется. Есть еще одна причина, почему умы людей устремляются прочь от чисто сентиментальных моральных доктрин, на которых настаивает сектантство, что является церковностью, вышедшей из-под контроля, и чем выше образование, тем глубже мы погружаемся в тайные мотивы того класса человечества, обманчивые внешние проявления которого доминируют на страницах истории, а именно: что величайшие и самые славные системы правления, самые мудрые и самые могущественные правители, величайшие и самые либеральные государственные деятели, герои и выдающиеся завоеватели возникли из нарушений Декалога, и те нации и королевства, которые были основаны на строго церковных идеях, все погрузились под зыбучие пески времени или стали настолько дегенеративными, что стали притчей во языцех и объектами насмешек. С той же точки зрения странный феномен наблюдается в мире литературы, искусств и наук. Самые яркие, величайшие гении, чьи работы указываются с восхищением; изучаются как модели и стандарты, делаются основой молодежного образования, имитируются и даже оплакиваются сентиментальными, были в своей частной жизни людьми самой развращенной морали. Почему это должно быть так, невозможно даже предположить, остается только факт, что это так. Возможно, существует так много различных стандартов морали, что человечество, уставшее от вечных склок, последовавших за конфликтами, вступившими в силу для их обеспечения, создало для себя новую интерпретацию, которую они находят менее трудной для соблюдения и находят больше мира и удовольствия в следовании ей. Чтобы сделать еще один шаг в том же направлении, любопытно, что в житиях святых, тех, кто провел все свое земное существование в воздержании, делах строжайшего покаяния и умерщвлении плоти, тенденция демонического влияния никогда не была направлена на нарушение субботы, сквернословие, идолопоклонство, грабеж, убийство и алчность, но всегда проявляла себя в полной мере своей силы в атаках на целомудрие. Все другие видения отсутствовали у власяничных, и самобичевания вызывали только сексуальные идеалы, чувственные искушения. Причина этой особенности недалеко ищется. То, что доминирует в умах, всегда находит выход, когда представляется благоприятная возможность, и сама мысль о нецеломудрии как о чем-то, чего следует избегать, ведет к его созерцанию или его созданию в форме искушения. Добродетель целомудрия была одним законом, и ее соблюдения и нарушения изучались со всех точек зрения, и ее бесчисленные допустимые и запрещенные ограничения расписывались до такой степени, что тот, кто избегал их полностью, мог вполне приписать результат заступничеству какой-то сверхъестественной силы, защите какого-то небесного стража. Вспоминается выражение св. Павла: «Я не знал бы похоти, если бы закон не сказал: не пожелай». Мнение лорда Биконсфилда заключалось в том, что чрезмерное благочестие ведет к сексуальным расстройствам. Согласно философии Нинон, все, что способствовало распространению неумеренности в сексуальных отношениях, жестко устранялось, а целомудрие ставилось на ту же плоскость и в тот же разряд, что и другие моральные предписания, чтобы быть мудро контролируемым, регулируемым и управляемым. Она поставила всю свою мораль на одну плоскость и тем самым преуспела в уравнивании телесного удовольствия, так что вся шкала человеческих актов производила гармоничное равенство темперамента, откуда доброта и добродетель неизбежно следовали, путь был свободен от препятствий. Слишком многого ожидать, или даже надеяться, что когда-либо будет какое-либо единодушие среди моральных реформаторов или какое-либо единообразие в их стандартах морального совершенства. Образованный мир сегодняшнего дня, читая между строк древней истории, и некоторой, которая не так уж и древняя, видит амбиции к месту и власти как движущую причину, вдохновение, стоящее за подавляющим большинством революций, и они пришли к применению того же толкования к подавляющему большинству моральных агитаций и движений за реформу морали и улучшение человечества, с денежным вознаграждением или прибылью, однако, добавленными как sine qua non их поддержания. Вылечите агитацию, устранив повод для нее, и занятие Отелло исчезнет; следовательно, агитация продолжается. Как заявил выдающийся теолог с убеждением, которое дошло до множества, на Конгрессе религий, когда действовала Колумбийская выставка: «Если все религии в мире должны быть слиты в одну, кто или что будет поддерживать духовенство, которое будет лишено своих зарплат из-за изменения в управлении?» Золотой телец и Аарон были там, но где был разгневанный Моисей? ГЛАВА V Нинон и граф де Колиньи Невозможно было для девы, обученной философии Эпикура и окруженной блестящим обществом, которое усердно следовало ее предписаниям, избежать попадания в сети той же сети, расставленной для других женщин. Любимая и даже боготворимая со всех сторон, как объект, которому можно поклоняться, не навлекая на себя неудовольствия Ришелье, который предпочитал, чтобы его придворные развлекались женщинами и галантностью, а не вмешивались в государственные дела, и будучи склонной как по наклонности, так и по воспитанию принять ситуацию, Нинон почувствовала чувства нежной страсти, но философски ждала достойного объекта. Этим объектом оказался молодой Гаспар, граф де Колиньи, впоследствии герцог де Шатийон, который усердно за ней ухаживал. В результате Нинон воспылала к графу такой страстной любовью, что не смогла — да, по правде говоря, и не захотела — ей противиться, а потому уступила молодому человеку знатного рода, обладавшему очаровательными манерами и физически совершенным телосложением. Вольтер утверждает, а кардинал де Рец повторяет, что первыми плодами очарования Нинон насладился Ришелье, но если это и правда, то весьма вероятно, что Нинон уступила ему из политических соображений, а не из-за какой-либо привязанности к великому кардиналу. Однако несомненно, что великий государственный деятель обратил внимание на ее растущее влияние среди французской знати и желал контролировать ее действия, если не обладать ее прелестями. Она была инструментом, который, как он полагал, можно использовать, чтобы держать строптивых дворян в узде. Аббат Ракони, дядя Нинон, и аббат Буаробер, ее друг, близкий к кардиналу, внушили Его Высокопреосвященству, что прелести новой красавицы можно с выгодой использовать в государственных делах, и он, соответственно, сначала вызвал ее из любопытства, но, увидев ее, надеялся подчинить ее своим личным интересам. Будучи занят грандиозными проектами, которые его великий гений и энергия всегда доводили до успешного завершения, великий человек не отрекался ни от человеческих чувств, ни от интеллектуальных удовольствий. Он стремился ко всему и не считал ничего ниже своего достоинства. Каждый день он находил время для развития вкуса к литературе и искусству, а несколько минут каждого дня отводил для светской галантности. Что касается искусства нравиться и привлекать женщин, то, по словам кардинала де Реца, он не всегда преуспевал в этом. Возможно, только посредственные умы обладают искусством и гением обольщения. Интриган-аббат, чтобы подчинить Нинон влиянию своего господина и очаровать ее той великой честью, которую ей оказывал человек, на которого были устремлены взоры всей Европы, подготовил серию пышных празднеств, банкетов и развлечений во дворце в Рюэй. Но Нинон ничуть не была ошеломлена и отказалась слушать вздохи великого человека. Надеясь вызвать ревность, он притворился, что любит Марион де Лорм, — поступок, который доставил Нинон огромное удовольствие, поскольку избавил ее от назойливости кардинала. В конце концов Ришелье оставил свои попытки и позволил Нинон спокойно следовать своим собственным путем. Какими бы ни были отношения между Нинон и кардиналом Ришелье, несомненно, что граф де Колиньи был ее первой сердечной привязанностью, и двое влюбленных в первом упоении своей любовью поклялись в вечной верности — процесс, обычный для всех новых влюбленных и считающийся возможным для поддержания. Однако вскоре Нинон заметила, что первые неумеренные порывы любви постепенно теряют свою силу, и, применяя принципы своей философии для объяснения этого явления, стала рассматривать любовь по ее последствиям как слепое механическое движение, которое люди по обыкновению облагораживают в соответствии с условными правилами приличия и чести, исключая его первоначальный смысл. Хладнокровно проанализировав этот вопрос до единственно логичного вывода, она сорвала маску с метафизической любви, которая не могла достичь или удовлетворить свет разума или чувства и эмоции сердца и которая казалась ей столь же лишенной реальности, как заколдованные замки, чудеса магии и чудовища, изображенные в поэзии и романах. Для нее любовь в конечном итоге стала простой жаждой и желанием удовольствия, которое должно быть удовлетворено, как и любое другое удовольствие. Зародыш философии, уже растущий в ее душе, не нашел в этом открытии ничего по сути противоестественного; напротив, это было по сути естественно. Ее логическому уму было ясно, что такая страсть, как любовь, производит среди людей различные эффекты в зависимости от различных склонностей, нравов, темперамента, воспитания, интересов, тщеславия, принципов или обстоятельств, не будучи при этом основанной ни на чем более существенном, чем замаскированное, хотя и пылкое желание обладания, составляющее суть ее существования, после чего она исчезала, как огонь исчезает из-за нехватки топлива. Драйден, знаменитый английский поэт и литературный гений, приходит к такому же мнению в своих «Письмах к Клариссе». Дойдя до этого пункта в своих рассуждениях, она сделала шаг дальше и рассмотрела неравное распределение качеств между двумя полами. Она осознала несправедливость этого и отказалась с этим мириться. «Я вижу, — заявила она, — что женщин обвиняют во всем легкомысленном, а мужчины оставляют за собой право на существенные качества. С этого момента я буду мужчиной». Все это, выросшее из пыла первой любви, за которой всегда следует усталость от пресыщения, отнюдь не вызывая у Нинон слез сожаления, укрепило ее в философии, отличной от философии других женщин, и делает невозможным судить о ней по тем же меркам. Ее нельзя считать женщиной, подверженной тысяче фантазий и прихотей, тысяче пустяковых скрытых приличий положения и обычаев. Ее мораль стала такой же, как у самых мудрых и благородных людей того времени, в которое она жила, и возвысила ее до их ранга, вместо того чтобы удерживать в категории интригующих кокеток ее эпохи. Не исключено, что ее опыт страданий, сопутствующих угасанию таких привязанностей, — страданий, о которых упоминают те, кто созерцает отношения полов лишь через призму поэзии и чувств, — оказал значительное влияние на определение ее будущего поведения. В раннем возрасте, после своей связи с графом Колиньи, она приняла решение, которого придерживалась всю оставшуюся жизнь: сохранять в женском характере лишь то, что было навязано ей природой и непреодолимыми законами общества. Действуя согласно этому принципу, она общалась преимущественно с лицами своего принятого пола, из которых самые знаменитые люди своего времени сделали ее дом постоянным местом встреч. Любопытным эпизодом в ее отношениях с графом де Колиньи был ее успех в убеждении его отречься от заблуждений гугенотов и вернуться в лоно Римско-католической церкви. У нее не было религиозных предпочтений, она чувствовала себя духовно защищенной своими философскими принципами, но стремилась лишь к его благополучию и продвижению. Его упрямство лишало его преимуществ, причитающихся ему по рождению и личным заслугам. Учитывая, что Нинон было едва шестнадцать лет, она дышала только любовью и удовольствием, и добиться нежностью и убедительной силой своих доводов такой перемены в человеке, столь упрямом, как граф де Колиньи, в упрямую и чрезмерно фанатичную эпоху — это было нечто уникальное в истории влюбленных того периода. Женщины тогда мало заботились о религиозных принципах и редко утруждали себя продвижением дела господствующей религии, а тем более не думали о духовных потребностях своих фаворитов. Обратное является правилом в наши современные времена, когда женщины являются самыми ярыми и настойчивыми прозелитами различных сект, что напоминает замечание одного выдающегося адвоката, который не смог взыскать никаких активов с известного банк， которого он преследовал в интересах обманутых кредиторов: «У этого человека все записано на имя жены — даже его религия». Бескорыстный совет Нинон возымел действие, и граф впоследствии отрекся от своих заблуждений, став герцогом де Шатийоном, маркизом д'Андело, и умер в чине генерал-лейтенанта, храбро сражаясь за свою страну при Шарантоне. ГЛАВА VI «Птицы» Турнеля Определившись со своей карьерой, Нинон превратила свое имущество в надежные и безопасные ценные бумаги и купила городской дом на улице Турнель в квартале Маре — месте, которое в то время было центром светского общества, — и еще один для летнего проживания в Пикпюсе, в окрестностях Парижа. Избранное общество остроумцев и галантных кавалеров вскоре собралось вокруг нее, и требовалось влияние, а также заслуги, чтобы получить доступ в его ряды. Среди этой элиты были граф де Граммон, Сент-Эвремон, Шапель, Мольер, Фонтенель и множество других не менее выдающихся личностей, большинство из которых прославились в литературе, искусстве, науках и на войне. Нинон окрестила это общество «Птицами Турнеля» — название, к которому стремились парижские франты и остроумцы и которое отличало избранную компанию от менее удачливых джентльменов великого мегаполиса. Среди тех, кто жаждал попасть в это очаровательное общество избранных умов, был граф де Шарлеваль, вежливый и образованный кавалер, правда, не имевший особого веса как литератор. Однако ничего не поделаешь, требовалась триумфальная песня как проверка его компетентности, и он сочинил ее после долгих трудов и ночных бдений. Скаррон сохранил первую строфу в своих литературных трудах, остальные же были потеряны для литературного мира, возможно, к небольшому сожалению. Чувства, выраженные в первой строфе, спасенной от забвения, будет достаточно, чтобы указать на характер остальных: «Je ne suis plus oiseau des champs, Mais de ces oiseaux des Tournelles Qui parlent d'amour en tout temps, Et qui plaignent les tourterelles De ne se baiser qu'au printemps». Что в вольном переводе на английский будет звучать примерно так: Я больше не вольная птица в поле, А одна из птиц Турнеля, что Всегда поют о любви, И жалеют бедных горлиц, Которые целуются только весной. Скаррон намекает на тонкость вкуса графа и изысканность его остроумия, говоря о нем: «Музы вскормили его бланманже и куриным бульоном». Как Нинон удавалось удерживать вместе эту замечательную компанию, лучше всего можно понять по случаю, не имеющему аналогов в женских анналах. Граф де Фьеск, один из самых образованных дворян французского двора, по-видимому, устал от давней привязанности между Нинон и им самим, прежде чем страсть последней утихла. Письмо, содержащее отчет о перемене его чувств с указанием причин, было представлено его любовнице, когда она занималась своим туалетом, поправляя волосы, которые отличались своей красотой и пышностью и которые она считала зеницей ока. Огорченная нежеланным известием, она в порыве чувств отрезала половину своих прекрасных локонов и отправила их в качестве ответа на письмо графа. Пораженный этим недвусмысленным доказательством искренности ее преданности ему, граф вернулся к своей верности столь преданной любовнице и с тех пор хранил ее, пока она сама не устала от этого и не пожелала перемен. В качестве иллюстрации ее абсолютной честности в денежных делах и деликатной манеры заканчивать любовную связь, следующий анекдот послужит доказательством того, какое влияние она могла сохранять над своими поклонниками. М. де Гурвиль, близкий друг Нинон, во время войн Фронды примкнул к партии принца Конде, одного из «Птиц Турнеля». Вынужденный покинуть Париж, чтобы избежать повешения в реальности, так как он был повешен в эффигии, он разделил хранение крупной суммы наличных денег между Нинон де Ланкло и Великим пенитенциарием Нотр-Дама. Деньги были помещены в две шкатулки. По возвращении из изгнания он обратился к священнику с просьбой вернуть деньги, но к своему изумлению получил отказ: тот заявил, что ничего не знает о вкладе, а если таковой и был сделан, то он предназначался на благотворительные цели согласно правилам пенитенциария и, скорее всего, был распределен среди бедняков Парижа. Де Гурвиль протестовал напрасно, и когда он пригрозил прибегнуть к силе, была призвана власть церкви, чтобы заставить его отказаться от своих попыток. Жестоко разочарованный в человеке, которого весь Париж считал неподкупно честным, де Гурвиль не ожидал ничего подобного от мадемуазель де Ланкло. Было абсурдно надеяться на честность женщины с предосудительными привычками, когда эта добродетель отсутствовала у человека, жившего столь аскетичной жизнью, как Великий пенитенциарий, поэтому он решил вовсе воздержаться от посещений ее, чтобы не возненавидеть женщину, которую он так нежно любил. Нинон, однако, имела другие планы и, узнав, что он вернулся, отправила ему настойчивое приглашение навестить ее. «Ах! Гурвиль, — воскликнула она, как только он появился, — из-за вашего отсутствия со мной случилось большое несчастье». Это решило дело в сознании де Гурвиля: его деньги пропали, и он стал нищим. Погруженный в печальные размышления, де Гурвиль не смел поднять глаз на свою любовницу. Но она, неверно истолковав его волнение, поспешно продолжала: «Мне жаль, если вы все еще любите меня, ибо я потеряла свою любовь к вам, и хотя я нашла другого, с кем я счастлива, я не забыла вас. Вот, — продолжала она, поворачиваясь к своему бюро, — вот двадцать тысяч крон, которые вы доверили мне, когда уезжали. Возьмите их, мой друг, но не просите ничего от сердца, которое больше не расположено в вашу пользу. Не осталось ничего, кроме самой искренней дружбы». Изумленный контрастом между ее поведением и поведением своего преподобного со-депозитария и признавая, что он не имеет права жаловаться на перемену в ее сердце из-за своего долгого отсутствия, де Гурвиль рассказал историю о бесчестии, нанесенном ему человеком столь высокого характера и репутации. «Вы меня не удивляете, — сказала Нинон с обаятельной улыбкой, — но вы не должны были подозревать меня из-за этого. Огромная разница в наших репутациях и положениях должна была научить вас этому». Затем, добавив с искоркой в глазах: «Ne suis-je pas la gardeuse de la cassette?» Нинон впоследствии называли «La belle gardeuse de cassette», и Вольтер, от чьей бдительности не мог ускользнуть ни один анекдот подобного рода, сделал его, с некоторыми вариациями, предметом комедии, хорошо известной каждому поклоннику французской драмы, под названием «La Dépositaire». У Нинон были свои предпочтения, и когда один из ее поклонников не приходился ей по вкусу, ни мольбы, ни просьбы не могли ее тронуть. Это был не случай продажных прелестей, это был просто le bon appetit, эпикурейская добродетель. Великий приор Вандомский имел повод понять эту черту ее характера. Достойный Великий приор был пылким ухажером, и он с большой печалью видел, что Нинон предпочитает графов де Миоссена и де Паллуана его духовным прелестям. Он горько жаловался Нинон, но вместо того, чтобы смягчиться от его упреков, она прислушивалась к голосу какого-нибудь нового соперника, когда Великий приор думал, что настал его черед. Это привело его в ярость, и он решил отомстить, и вот каким образом он вообразил, что сможет этого добиться. Однажды, вскоре после того, как он покинул дом Нинон, она заметила на своем туалетном столике письмо, которое открыла и обнаружила следующее излияние: «Indigne de mes feux, indigne de mes larmes, Je renonce sans peine à tes faibles appas; Mon amour te prêtait des charmes, Ingrate, que tu n'avais pas». Или, как можно было бы сказать по существу на английском: Недостойная моего пламени, недостойная слезы, Я радуюсь, что отказываюсь от твоих слабых прелестей; Моя любовь придавала тебе чары, Которые, неблагодарная, ты не могла приобрести. Вместо того чтобы обидеться, Нинон восприняла этот знак неразумной злобы добродушно и ответила другим катреном, основанным на той же рифме, что и у разочарованного поклонника: «Insensible à tes feux, insensible à tes larmes, Je te vois renoncer à mes faibles appas; Mais si l'amour prête des charmes, Pourquoi n'en empruntais-tu pas». Что равносильно тому, чтобы сказать по-английски: Не заботясь о твоем пламени, не заботясь о твоей слезе, Я вижу, как ты отказываешься от моих слабых прелестей; Но если любовь придает чары, Заимствуя, ты мог бы их приобрести. ГЛАВА VII Влияние смерти ее матери Неудивительно, что девушка под таким присмотром должна была полностью отдаться, как душой, так и телом, философии, столь противоречащей по своим принципам и практике той, которую ее мать всегда старалась привить ее юному уму. Отец отсутствовал, сражаясь за то, что одному Богу известно, какую фракцию, на которые была расколота Франция, их было так много, и мать с дочерью жили порознь, так как разница в их чувствах делала невозможным для них поступать иначе. По этой причине Нинон была практически сама себе хозяйкой, и ей не мешали, потому что муж и жена не могли договориться о каком-либо определенном образе жизни, которому она должна была следовать. Сердце Нинон, однако, не утратило своих естественных инстинктов, и она искренне любила свою мать — черта в ней, о которой весь Париж узнал с изумлением, когда ее мать слегла с тем, что оказалось смертельной болезнью. Мадам де Ланкло, разлученная как с мужем, так и с дочерью и посвятившая свою жизнь благочестивым упражнениям, приобрела по отношению к ним предрассудки, естественные для того, кто приносит такую жертву на алтарь чувств. Светская жизнь ее дочери породила в ее уме мнение, которое она считала естественным следствием этого. Любовь к удовольствиям, по ее оценке, уничтожила всякий след добродетели в душе ее дочери, а пренебрежение религиозными обязанностями превратило ее в неестественное существо. Но она была приятно отвлечена от своего дурного мнения, когда ее болезнь приблизилась к опасной стадии. Нинон прилетела к матери, как только услышала об этом, и, не становясь врагом своей философии удовольствия, почувствовала, что обязана приостановить ее практику. Дружба, связи, социальные обязанности, удовольствия — все перестало ее забавлять или приносить какое-либо удовлетворение. Уход за больной матерью занимал все ее внимание, и ее рвение в этом сыновнем занятии изумило мадам де Ланкло и смягчило ее сердце настолько, что она признала свою ошибку и исправила свою оценку характера дочери. Она нежно любила свою дочь и была счастлива осознанием того, что ее так же нежно любят. Но это было не то счастье, которое могло продлить ее дни. Несмотря на всю свою философию, Нинон не могла вынести зрелища, представленного ее умирающей родительницей. Ее душа была раздираема горем, которое она не скрывала, не стыдясь того, что философия была бессильна сдержать проявление такой естественной слабости. Более того, ее умирающая мать долго и серьезно разговаривала с ней и с последним вздохом дала ей любящий совет, который глубоко запал в ее сердце, уже смягченное неконтролируемой печалью и ослабленное долгими бдениями. Едва мадам де Ланкло закрыла глаза на земные вещи, как Нинон задумала проект уйти от мира и поступить в монастырь. Отсутствие отца оставляло ее абсолютной хозяйкой своих действий, и немногие друзья, которые добрались до нее, несмотря на ее прямой отказ видеть кого-либо, не могли убедить ее изменить свое решение. Нинон, с разбитым сердцем, растерянная и опустошенная, бросилась в безвестный монастырь в пригороде Парижа, приняв его в муках своего горя как свое единственное убежище и дом на земле. Сент-Эвремон в письме к герцогу д'Олонну говорит о чувстве, которое является стимулом к благочестию: «Есть некоторые, кого несчастья сделали набожными из-за своего рода жалости к самим себе, тайное благочестие, достаточно сильное, чтобы расположить людей к более религиозной жизни». Скаррон, один из ближайших друзей Нинон, в своем «Послании к Сарразену» так упоминает об этой монастырской выходке: «Puis j'aurais su * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * Ce que l'on dit du bel et saint exemple Que la Ninon donne à tous les mondains, En se logeant avecque les nonais, Combien de pleurs la pauvre jouvencelle A répandus quand sa mère, sans elle, Cierges brûlants et portant écussons, Prêtres chantant leurs funèbres chanson, Voulut aller de linge enveloppée Servir aux vers d'une franche lippée». Что в переводе на разумный английский равносильно тому, чтобы сказать: Но я мог бы знать * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * Что говорят о примере, столь святом, столь чистом, Что Нинон подает всем светским людям, Живя в стенах женского монастыря. Сколько слез бедная покинутая дева Пролила, когда ее мать, одна, без страха, Среди горящих свечей с гербами, Священники, распевающие свои печальные погребальные тревоги, Ушла в могилу в своем саване, Чтобы послужить червям сладким кусочком. Но самая острая печаль человеческого сердца смягчается временем. Сент-Эвремон и Марион де Лорм, «belle amie» Ришелье, рассчитывали воспользоваться спокойствием, которое, как они знали, не заставит себя долго ждать, овладев сердцем их подруги. Марион, однако, отчаялась добиться успеха своим личным влиянием и заручилась симпатиями Сент-Эвремона, который слишком хорошо знал сердце Нинон, чтобы хоть на мгновение представить, что печальная, монотонная жизнь, которую она приняла, удовлетворит ее надолго. Это было чем-то — быть допущенным в ее присутствие и обсудить дела, привилегия, которую они получили после некоторых колебаний. Первый шаг к выкупу их подруги сопровождался другими, пока они наконец не сделали большие успехи благодаря ее решимости. Они вернули ее в триумфе в мир, который она покинула из-за своего рода «легкомыслия», так они это называли, в котором она больше никогда не была виновна, пока жила. Этот эпизод в жизни Нинон находится в прямом контрасте с тем, который произошел, когда королева-регентша Анна Австрийская, выслушав жалобы своих ревнивых фрейлин, попыталась распорядиться будущим Нинон, заточив ее в монастырь. Знаменитость Нинон достигла такой вершины, а ее гостиные стали настолько популярны среди элиты французской знати и желанной молодежи, что были нанесены печальные удары по окружению двора, и для дам, покровительствовавших королевским функциям, не оставалось ничего, кроме отбросов человечества. В дополнение к этому она возбудила зависть и ревность определенного класса женщин, которых Нинон называла «янсенистками любви», потому что они практиковали на публике пуританские добродетели, которые у них даже не хватало такта сделать приятными. Вполне понятно, что блестящие прелести Нинон, не говоря уже об обольстительном очаровании, и ее беспрецедентная способность привлекать в свое общество самых ярких и лучших мужчин нации породили самую яростную зависть и ненависть тех, чьи более слабые прелести игнорировались и отходили на второй план. Самые горькие жалобы и обвинения были выдвинуты против нее королеве-регентше, которую со всех сторон осаждали громкими криками против поведения женщины, которой они были не в силах подражать, пока, чтобы успокоить их шум, она не сочла своим долгом действовать. Анна Австрийская соответственно отправила Нинон со специальным посланником приказ удалиться в монастырь, предоставив ей право выбора. Сначала Анна намеревалась отправить ее в монастырь Раскаявшихся девушек (Filles Repenties), но знаменитый Ботон, один из «Птиц Турнеля», который любил хорошую шутку так же, как и Нинон, сказал ей, что такой курс вызовет насмешки, потому что Нинон не была ни девушкой, ни раскаявшейся (ni fille, ni repentie), по какой причине приказ был изменен, оставив Нинон самой выбирать себе тюрьму. Нинон знала источник приказа и предвидела, что ее многочисленным выдающимся поклонникам не составит труда защитить ее и убедить королеву-регентшу отменить свой приказ, а потому не беспокоилась, приняв приказ как шутку. «Я глубоко чувствую доброту двора, заботящегося о моем благополучии и позволяющего мне выбрать место моего уединения, и без колебаний я решаю в пользу Гран-Корделье». Теперь случилось так, что Гран-Корделье был монастырем исключительно для мужчин, из которого женщины были строго исключены. Более того, мораль святого братства была не из лучших, как единодушно свидетельствуют писатели их истории того периода. М. де Гито, капитан королевской гвардии, которому было поручено сообщение, оказался одним из «Птиц», и он заверил регентшу, что это не что иное, как маленькая шутка со стороны Нинон, которая заслуживает тысячи знаков одобрения и похвалы за свои выдающиеся и блестящие качества ума и сердца, а не наказания или даже порицания. Единственным комментарием, сделанным королевой-регентшей, было: «Фи, гадость какая!» в сопровождении приступа смеха. Другие из «Птиц» пришли на помощь, среди них герцог д'Энгиен, который, как известно, не ценил свое уважение к женщинам легко. Дело было окончательно закрыто, Анна Австрийская нашла средства закрыть рты завистникам. ГЛАВА VIII Ее растущая популярность Возвращение Нинон к веселью ее гостиных было встречено громкими аплодисментами со всех сторон. Зависть и ревность ее врагов-женщин, попытка заточить ее в монастырь и ее выбор Гран-Корделье в качестве места уединения принесли ей новых друзей и поклонников благодаря известности, которую ей придали, и весь Париж гремел славой ее духа, ее остроумия и ее философии. Дамы высокого ранга искали доступа в ее очаровательный круг, многие из них, надо полагать, потому, что обладали преувеличенными представлениями о ее влиянии при дворе. Разве она не бросила вызов королеве-регентше безнаказанно? Ее гостиные вскоре стали центром притяжения и были еженощно переполнены лучшей частью блестящего общества Парижа. Нинон была признанным гидом и лидером, и все подчинялись ее влиянию без малейшей зависти или ревности, и можно также сказать, без малейших угрызений совести. Дело с королевой-регентшей имело один хороший эффект: оно отделило желательное от нежелательного в социальной шкале, заставив последних создать свое собственное учреждение в качестве противовеса и как их единственную надежду иметь хоть какое-то общество. Они основали «маленький двор» в отеле Рамбуйе, где щегольство было знаком отличия и где несколько узколобых, накрахмаленных моралистов отравляли метафизику и превращали чувства сердца в бурлеск своей аффектацией и своими нерафинированными, даже вульгарными попытками галантности. Они выбирали избранные выражения и эпиграммы из литературы того дня, используя свою память, чтобы скрыть скудость своего оригинального остроумия, и упражнялись в своем воображении, чтобы получить сальную философию, которая состояла из пропитанных идей, плоских в своем выражении, несвежих и непривлекательных в своей адаптации. Котерия Нинон была полной противоположностью, состоящей, как она была, из самого цвета знати и самых избранных умов эпохи, которые изгнали сухую и бесплодную эрудицию и сверкали самым живым остроумием и вежливыми достижениями. Были некоторые, кто ускользал от бдительности проницательного досмотра Нинон и прокладывал себе путь в ее внутренний круг, но они вскоре были вынуждены оставить свои претензии из-за своей неспособности поддерживать какое-либо положение среди класса людей, которые были так далеко впереди них по рангу и достижениям. Вскоре после ее возвращения к удовольствиям общества, после монастырского эпизода, Нинон была призвана оплакивать кончину своего отца. М. де Ланкло был одним из тех удачливых людей того времени, кто избежал опасностей, сопутствующих нахождению на неправильной стороне в политике. По какой-то непостижимой причине он принял сторону кардинала де Реца и по этой причине был практически изгнан из Парижа и вынужден был довольствоваться грубыми неприятностями лагерной жизни, вместо того чтобы иметь возможность применить на практике приятные предписания своей философии. Ему наконец разрешили вернуться в Париж с головой, целой на плечах, и он льстил себе мыслью, что теперь может наверстать упущенное время, обещая себе насладиться в полной мере преимуществами, предлагаемыми заведением его дочери. Он обнял свою дочь с самым живым удовольствием, какое только можно вообразить, взяв на себя всю заслугу за ее великую репутацию как должную его усилиям и его философскому обучению. Он был польщен успехом своих уроков и вступил в жизнь радостного удовольствия с таким же рвением, как если бы он был в расцвете своей юности. Это оказалось слишком тяжелым для конституции, ослабленной усталостью лет трудных военных кампаний, и он поддался, плоть была побеждена духом, и слег в постель, где вскоре достиг состояния, которое не оставляло его друзьям надежды на его выздоровление. Осознавая, что конец приближается, он послал за своей дочерью, которая поспешила к его стороне и пролила потоки слез. Но он велел ей помнить уроки, которые она извлекла из его философии, и, желая дать ей еще один урок, сказал почти угасающим голосом: «Подойди ближе, Нинон; ты видишь, что мне не осталось ничего, кроме печальной памяти об удовольствиях, которые покидают меня. Их обладание было недолгим, и это единственная жалоба, которую я должен предъявить природе. Но, увы! Мои сожаления тщетны. Ты, которая должна пережить меня, используй драгоценное время и не имей никаких сомнений относительно количества твоих удовольствий, но только об их качестве». Сказав это, он немедленно скончался. Философская уверенность, проявленная ее отцом в самые последние моменты, вдохновила Нинон тем же спокойствием духа, и она перенесла его потерю с невозмутимостью, презирая проявлять какое-либо неумеренное горе, чтобы не обесчестить его память и не сделать себя недостойной дочерью и ученицей. Состояние, оставленное ей отцом, было не таким значительным, как ожидала Нинон. Оно было очень сильно уменьшено расточительством и спекуляциями, но так как она имела в виду максиму де ла Рошфуко: «Есть некоторые хорошие браки, но нет восхитительных», и не планировала когда-либо носить цепи брака, она поместила свое состояние в амортизационные фонды, зарезервировав доход около восьми тысяч ливров в год как достаточный, чтобы поддерживать ее вне досягаемости нужды. С этого времени она отдалась жизни удовольствий, хорошо отрегулированной, надо признаться, и в строгом соответствии с ее эпикурейскими идеями. Ее беззаботность возрастала с ее любовью и преданностью удовольствиям, что неудивительно, так как есть привилегированные души, которые не теряют свои нежные эмоции от такого преследования, хотя эти души редки. Несдержанная свобода Нинон и привилегия, которую она требовала пользоваться всеми правами, которые мужчины предполагали, не доставляли ей ни малейшего беспокойства. Это были ее любовники, которые начинали беспокоиться, если они не регулировали свою любовь в соответствии с правилами, которые она установила для них, чтобы следовать, правилами, которые, нельзя отрицать, ценились тогда так же, как и в наши дни. Следующий анекдот послужит иллюстрацией: Маркиз де ла Шатр был одним из ее любовников в течение невыносимо долгого периода, но никогда не казался охладевшим в своей верности. Долг, однако, призвал его прочь из объятий Нинон, но он был расстроен мыслью, что его отсутствие будет ему в ущерб. Он боялся оставить ее, чтобы какой-нибудь соперник не появился на сцене и не лишил его ее привязанностей. Нинон тщетно пыталась развеять его подозрения. «Нет, жестокая, — сказал он, — ты забудешь и предашь меня. Я знаю твое сердце, оно пугает меня, сокрушает меня. Оно все еще верно моей любви, я знаю, и я верю, что ты не обманываешь меня в этот момент. Но это потому, что я с тобой и могу лично говорить о своей любви. Кто напомнит ее тебе, когда я уйду? Любовь, которую ты внушаешь другим, Нинон, очень отличается от любви, которую ты чувствуешь. Ты всегда будешь в моем сердце, и отсутствие будет для меня новым огнем, чтобы сжечь меня; но для тебя отсутствие — это конец привязанности. Каждый объект, который я буду воображать, что вижу вокруг тебя, будет ненавистен мне, но для тебя они будут интересны». Нинон не могла отрицать, что в логике маркиза была правда, но она была слишком нежна, чтобы убить его сердце, которое, как она знала, было таким любящим. Будучи женщиной, она прекрасно понимала искусство притворства, которое является необходимым достижением, тысяча обстоятельств требуют его упражнения ради ее безопасности, мира и комфорта. Более того, она в тот момент не мечтала обмануть его; не было никакого настоящего случая, никого другого, кого она имела в виду. Нинон быстро думала, но не могла найти никакой причины предать его, и поэтому заверила его в своей верности и постоянстве. Тем не менее, влюбленный маркиз, который мог бы положиться на торжественное обещание своей любовницы, если бы не интенсивные страхи, которые всегда присутствовали в его уме и становились более жестокими по мере того, как час его отъезда приближался, требовал чего-то более существенного, чем слова. Но что он мог потребовать? Ах! Идея, новый способ пришел ему в голову, тот, который, как он воображал, сдержит самую упрямую непостоянство. «Слушай, Нинон, ты без противоречия замечательная женщина. Если ты однажды сделаешь вещь, ты будешь стоять на своем. Что будет стремиться успокоить мой ум и убрать мои страхи, должно быть твоим долгом принять, потому что мое счастье вовлечено, и это больше для тебя, чем любовь; это твоя собственная философия, Нинон. Теперь я хочу, чтобы ты написала, что ты останешься верна мне и будешь поддерживать самую нерушимую верность. Я продиктую это в самой сильной форме и в самых священных терминах, известных человеческим обещаниям. Я не оставлю тебя, пока не получу такой залог твоего постоянства, который необходим, чтобы облегчить мою тревогу, и существенен для моего покоя». Нинон тщетно спорила, что это будет что-то слишком странное и новое, глупое, на самом деле, маркиз был упрям и наконец преодолел ее возражения. Она написала и подписала письменный залог, такой, какой ни одна женщина никогда не исполняла, и укрепленный этим залогом, маркиз поспешил ответить на зов долга. Два дня едва прошли, прежде чем Нинон была осаждена одним из самых опасных мужчин из ее знакомых. Искусный в искусстве любви, он часто настаивал на своем ухаживании, но у Нинон были другие обязательства, и она не хотела слушать его. Но теперь, когда его соперник был вне поля, он возобновил свои мольбы и увеличил свой пыл. Он был человеком, чтобы внушить любовь, но Нинон сопротивлялась, хотя его мольба тронула ее сердце. Ее глаза наконец предали ее любовь, и она была побеждена, прежде чем осознала исход борьбы. Каково было изумление завоевателя, который наслаждался плодами своей победы, услышать, как Нинон воскликнула бездыханным голосом, повторяя это три раза: «Ах! Ах! le bon billet qu'a la Châtre!» (О, прекрасная расписка, которая есть у ла Шатра.) Прижатая к объяснению загадки, Нинон рассказала ему всю историю, которая была слишком хороша, чтобы держать ее в секрете, и вскоре «billet de la Châtre» стало, в устах каждого, поговоркой, применяемой к вещам, на которые не мудро полагаться. Вольтер, чтобы сохранить столь очаровательный инцидент, забальзамировал его в своей комедии la Prude, акт I, сцена III. Нинон просто следовала правилу, установленному мадам де Севинье: «Les femmes ont permission d'être faibles, et elles se servent sans scrupule de ce privilège». ГЛАВА IX Дружбы Нинон Мадемуазель де Ланкло никогда не забывала друга в любовнике, на самом деле, черта, которая выделяется ясно и сильно в ее характере, — это ее сердечная дружба к мужчинам, которых она любила, и она одаривала их ею, пока они жили, ибо она пережила почти всех из них и лелеяла их воспоминания впоследствии. Как было сказано, Нинон де Ланкло была эпикурейкой в самом строгом смысле и не основывала свое полное счастье только на любви, но включала дружбу, которая доходила до совершения жертв. Мужчины, с которыми она вступала в контакт время от времени в течение своей долгой жизни, были ничем для нее с денежной точки зрения, ибо она обладала доходом, достаточно большим, чтобы удовлетворить ее потребности и поддерживать социальное учреждение, которым она никогда не пренебрегала. Никогда, ни прямо, ни косвенно, не просилось и не ожидалось никакого денежного вознаграждения в оплату ее услуг, и человек, который осмелился бы предложить ей деньги как вознаграждение за что-либо, встретил бы презрение и был бы изгнан из ее дома и общества, не будучи допущенным вернуть ни то, ни другое. Естественные потребности ее сердца и ума, и то, что ей было угодно называть естественными удовлетворениями физических потребностей, были ее наставниками, и их она слушала, никогда не мечтая держать их в денежной стоимости. Одним из ее самых дорогих друзей был Скаррон, когда-то муж мадам де Ментенон, благочестивого лидера развращенного двора и святой любовницы короля Франции. В свои молодые годы Скаррон вносил большой вклад в удовольствия Oiseaux des Tournelles, церковный воротник, который он тогда носил, не будучи достаточным, чтобы предотвратить его наслаждение мирскими удовольствиями. С течением времени Скаррон заболел и был доведен до ужасного состояния, никто не приходил ему на помощь, кроме Нинон. Как нежный, сострадательный друг, она глубоко сочувствовала ему, когда его перевезли в пригород Сен-Жермен, чтобы испытать эффекты ванн как облегчение его болей. Скаррон не жаловался, напротив, он был весел и всегда жизнерадостен, даже когда страдал от пыток. Мало что осталось от него, однако, кроме неукротимого духа, горящего в раздавленном жилище смертной глины. Не будучи в состоянии прийти к ней, Нинон пошла к нему и проводила целые дни у его стороны. Не только это, она привела своих друзей с собой и установила маленький двор вокруг его постели, тем самым подбадривая его в его боли и делая ему мир добра, что наконец позволило его духу восторжествовать над его смертной оболочкой. Примеры могут быть умножены, достаточно, чтобы заполнить том, ее преданности своим друзьям, которых она никогда не бросала и которым она всегда была готова с кошельком и советом помочь в их трудностях. Любопытным примером является случай Николя Воклена, сеньора де Дезивето, которого она не видела в своем кругу в течение нескольких дней. Зная, что у него были некоторые семейные проблемы и что его состояние было под угрозой, она встревожилась, думая, что, возможно, какое-то несчастье пришло к нему, по какой причине она решила искать его и помочь ему выйти из его трудностей. Но Нинон ошибалась, полагая, что такой мудрый и веселый эпикуреец может быть раздавлен какой-либо печалью или неприятностью. Дезивето наслаждался собой в такой своеобразной манере, что это стоит рассказать. Этот прославленный эпикуреец, найдя однажды ночью молодую девушку в обморочном состоянии у своей двери, привел ее в свой дом, чтобы помочь ей, движимый импульсом человечности. Но как только она пришла в себя, сердце философа было тронуто ее красотой. Чтобы порадовать своего благодетеля, девушка сыграла несколько подборок на арфе и сопровождала инструмент очаровательным и обольстительным голосом. Дезивето, который был страстным поклонником музыки, был пленен этим достижением и внезапно задумал желание провести остаток своих дней в компании этой очаровательной певицы. Не было трудно для девушки, которая делала своим делом посещать винные лавки пригородов с братом, зарабатывая ненадежную жизнь пением и игрой на арфе, принять такое предложение и согласиться даровать счастье чрезмерно влюбленному человеку, который предложил разделить с ней роскошную и спокойную жизнь в одной из самых прекрасных резиденций в пригороде Сен-Жермен. Хотя большая часть его жизни прошла при дворе как губернатора М. де Вандома и наставника Людовика XIII, он всегда желал вести жизнь мира и покоя в уединении. Удовольствия лесной жизни, которые он так часто описывал в своих лекциях, закончились тем, что повели его ум в этом направлении. Молодая девушка, которую он нашел на своем пороге, предложила ему его первую возможность иметь Филлис для своего Коридона, и он жадно ухватился за нее. Оба поддались причуде, она одетая в наряд пастушки, он играющий роль Коридона в возрасте семидесяти лет. Иногда растянувшись на ковре зелени, он слушал очаровательную музыку, которую она извлекала из своего инструмента, или пил сладкий голос своей пастушки, поющей мелодичные пасторали. Стая птиц, очарованная этой гармонией, покинула свои клетки, чтобы ласкать своими крыльями арфу Дюпюи, или опьяненная радостью, порхала вниз в ее лоно. Эта маленькая галантность, в которой они были обучены, была восхитительным зрелищем для пастуха-философа и опьяняла его чувства. Он воображал, что направляет со своей любовницей бесчисленные группы перемешанных овец; их разговор был в нежных эклогах, составленных ими обоими экспромтом, привлекательное окружение вдохновляло их поэзией. Нинон была поражена, когда нашла своего «bon homme», как она называла его, в поразительно оригинальном маскировочном костюме пастуха, с посохом в руке, кошельком, висящим у его стороны, и большой хлопающей соломенной шляпой, отделанной розовым шелком на его голове. Ее первым впечатлением было то, что он лишился чувств, и она была на грани проливания слез над обломком некогда блестящего ума, когда Дезивето, приостановив свои выходки достаточно долго, чтобы осмотреться, заметил ее и бросился к ее стороне с самыми живыми выражениями радости. Он удалил ее подозрения в его здравомыслии, объяснив свою метаморфозу философским образом: «Знаете, моя дорогая Нинон, существуют определенные вкусы и удовольствия, которые находят свое оправдание в определенной философии, когда они несут на себе все признаки моральной невинности. Против них нельзя сказать ничего, кроме их необычности. Нет развлечений менее опасных, чем те, что не похожи на те, которым обычно предается толпа». Нинон была довольна любезным спутником своего старого друга. Ее фигура, умственные достижения и таланты очаровали ее, и Дезивето, который в первый раз, когда она увидела его в маскарадном костюме, показался ей смешным, теперь казался ей идущим по пути к счастью. Она не пыталась убедить его вернуться к прежнему образу жизни, который, впрочем, в данный момент она не могла не считать более приятным, чем тот новый, который он принял. Но что она могла предложить в качестве превосходящих соблазнительных удовольствий паре, которая вкусила чистые и естественные наслаждения? Суетные развлечения и соблазны мира не имеют симпатии ни к чему, кроме распутства, в котором разум, уступая мимолетным соблазнам искусства, оставляет сердце пустым, как только исчезает иллюзия. Странное поведение Дезивето породило множество подобных размышлений в уме Нинон, но она не перестала быть его другом; напротив, она прониклась духом его простой жизни и время от времени навещала его, чтобы насладиться зрелищем такого нежного маскарада, который Дезивето продолжал до самой своей смерти. Это принесло мадемуазель Дюпюи почти такую же известность, какой достиг ее возлюбленный, ибо, когда пришел конец, она исполнила его желание сыграть любимый танец на арфе, чтобы позволить его душе улететь посреди этой восхитительной гармонии. Следует упомянуть, что Дезивето всю жизнь носил на шляпе желтую ленту «из любви к нежной Нинон, которая подарила ее мне». Сократ советует состоятельным людям подражать лебедям, которые, осознавая благо приближающейся смерти, поют в своей предсмертной агонии. Аббат Брантом рассказывает интересную историю о смерти мадемуазель де Линель, старшей из дочерей королевы, которая напоминает историю Дезивето. «Когда настал час ее смерти, — говорит Брантом, — мадемуазель послала за своим камердинером Жюльеном, который умел играть на скрипке в совершенстве. „Жюльен, — сказала она, — возьми свою скрипку и играй на ней, пока не увидишь, что я мертва — ибо я ухожу — „Поражение швейцарцев“, и играй так хорошо, как только умеешь; а когда дойдешь до слов „tout est perdu“, сыграй это четыре или пять раз так жалобно, как только сможешь“: что тот и сделал. И когда он дошел до „tout est perdu“, она пропела это дважды; затем, повернувшись на другой бок кушетки, она сказала тем, кто стоял вокруг: „Tout est perdu à ce coup et à bon escient“; на этот раз все потеряно, наверняка». ГЛАВА X Некоторые из любовников Нинон Несмотря на свою любовь к удовольствиям и восхищение обществом мужчин, Нинон никогда не была вульгарна или банальна в распределении своих милостей, но выбирала тех, кого решала ими одарить, с величайшей тщательностью и разборчивостью. Как уже было сказано, она еще в ранней молодости обнаружила, что женщины не в чести, и решила следовать методам мужчин в принятии или отвержении дружбы, а также в распределении своих милостей и влияний. Как она сама заявляла: «Я вскоре увидела, что женщин отделывают самыми легкомысленными и нереальными привилегиями, в то время как все реальные преимущества удерживаются сильным полом. С того момента я решила отказаться от своего собственного пола и принять пол мужчин». Она настолько успешно осуществила это решение, что ее мужские друзья считали ее одной из них, и какими бы удовольствиями они ни наслаждались в ее обществе, они наслаждались ими на том же принципе, на каком они наслаждались бы хорошим обедом, приятным театральным представлением или изысканной музыкой. Для нее и для всех ее соратников любовь была вкусом, исходящим от чувств, слепым чувством, которое не предполагает никакой заслуги в объекте, порождающем его, как это бывает с голодом, жаждой и тому подобным. Одним словом, это был просто каприз, господство которого зависит от нас самих и который подвержен дискомфорту и сожалениям, сопутствующим пресыщению или потаканию. После своего первого опыта с де Колиньи, который был отказом от ее холодной философии ради страстной привязанности, которая, как она думала, продлится вечно, Нинон отбросила весь тот элемент в любви, который связан со страстью и экстравагантным чувством, придерживалась своего философского понимания ее и сохраняла ей надлежащее место в категории естественных аппетитов. Чтобы проиллюстрировать ее свободу от страстных привязанностей в распределении своих милостей, случай с ее другом Скарроном даст представление о ее философии. Скаррон получил от нее многочисленные милости и, будучи одним из ее избранных «Птиц», который всегда соглашался с Ларошфуко в том, что «есть много хороших браков, но нет ни одного восхитительного», она полагала, что ее друг никогда не свяжет себя узами брака. Но он связал, к своему сожалению. Когда Нинон вернулась в Париж после долгого пребывания у маркиза де Вилларсо, она к своему изумлению обнаружила, что Скаррон женился на любезной, но незнатной мадемуазель д’Обинье. Эта молодая леди находилась в положении, которое исключало всякую надежду на достижение ею социального величия, но, стремясь подняться, несмотря на свое простое происхождение, она вышла замуж за Скаррона как за первый шаг по социальной лестнице. Не осознавая, что эта женщина станет знаменитой мадам де Ментенон, любовницей короля и реальной силой за троном, Нинон взяла ее под свое покровительство, и они вскоре стали самыми близкими и нежными подругами, всегда были вместе, даже спали в одной постели. Нежная дружба Нинон к мужу продолжалась, несмотря на его грубое нарушение принципов его принятой философии, и когда его бросили, больного и беспомощного, она пришла к нему и принесла ему радость и утешение. Нинон была настолько мало подвержена ревности, что, когда она обнаружила любовную связь между своим собственным возлюбленным, маркизом де Вилларсо, и своей подругой, мадам Скаррон, она даже не рассердилась. Они вдвоем вели свой роман в тайне и, как они полагали, без ведома Нинон, чье присутствие, действительно, они считали ограничением своей свободы действий. Маркиз считал себя предателем по отношению к Нинон, а мадам Скаррон боялась ее упреков за свое предательство. Но Нинон, вместо того чтобы призывать кого-либо из них к ответу, как она была бы вправе сделать, мягко увещевала их за их скрытность и своей добротой успокоила обоих, избавив их от смущения и дав им понять, что она не желает ничего так сильно, как их счастья. И маркиз, и его любовница сделали Нинон своей доверенной особой и впоследствии жили в полном согласии, пока любовники не устали друг от друга, а мадам Скаррон стала метить выше, чем обычный маркиз, теперь, когда она видела, что путь к восхождению по социальной лестнице свободен. Возможно, именно доброта Нинон в эпизоде с Вилларсо позволила ей сохранить дружбу мадам де Ментенон, когда та достигла ступеней трона. Любовница короля пыталась убедить Нинон появиться при дворе, но между двумя знаменитыми женщинами была слишком большая разница в характере и темпераменте, чтобы допустить какие-либо близкие отношения. Нинон использовала страсть любви только ради удовольствия, в то время как ее более возвышенная соперница подчинила ее своим амбициозным проектам и не стеснялась ради этого прикрывать свои распутные привычки мантией религии, добавляя лицемерие к слабости. Доход Нинон де Ланкло приятно и разумно тратился в обществе остроумных людей и литераторов, но доходы маркизы де Ментенон растрачивались на бесполезное украшение ее собственной персоны или приберегались с целью возвысить до ранга и известности незначительную семью, которая не имела иных претензий на такое отличие, кроме тех, что проистекали из легкой добродетели родственницы женского пола и распутной экстравагантности тщеславного и развратного суверена. В то время как Нинон де Ланкло принимала и поощряла внимание самых выдающихся людей своего времени — литераторов, дворян, воинов, государственных деятелей и мудрецов — в своем доме на улице Турнель, любовница суверена, дорогая подруга, предавшая ее с маркизом де Вилларсо, поглощала в Версале лесть деградировавших придворных всех рангов и профессий. Там встречались тщеславные и амбициозные, интриганы и глупцы, самые скромные и самые гордые из тех, кто, будь они гордыми или скромными, амбициозными или тщеславными, хитрыми, были одинаково преданными слугами монарха или любовницы монарха — принцы, кардиналы, епископы, герцоги и всякого рода знать, сборщики налогов и священники, хранители королевской совести и необходимые — все служители грязи, каждый в своей степени, от государственных секретарей до самых низших подчиненных в ведомствах — клерки артиллерии, провиантского ведомства, марок, таможни, колоний и почты, фермеры и генеральные откупщики, судьи и повара, духовники и всякий другой поставщик для королевского аппетита. Это был порядок вещей, против которого боролась Нинон де Ланкло, и то, что она преуспела методами, которые должны считаться святыми по сравнению с другими, записано на страницах истории. После того как Нинон пострадала от нескромности любовника, который сделал достоянием гласности историю знаменитого обещания, данного Ла Шатру, она потеряла интерес к вероломному, и, хотя оставалась дружелюбной, отказалась от каких-либо более близких связей. Он знал, что причинил Нинон вред, и умолял восстановить его в ее милости. Он обладал очаровательными манерами и был неотразим в своих мольбах, но не произвел никакого впечатления на ее сердце. Она согласилась простить его за глупость и отказалась рассматривать этот вопрос дальше. Она также не желала возвращаться к разговору, хотя он упорно ссылался на это дело как на то, о чем глубоко сожалеет. Когда он уходил после того, как Нинон заверила его в своем прощении, она побежала за ним и крикнула, когда он спускался по лестнице: «По крайней мере, маркиз, мы не помирились». Ее хорошие качества были увековечены в литературе того времени, и лишь немногие осмеливались писать на нее пасквили. Тех, кто это делал, встречали таким насмешливым хохотом, что они стыдились появляться в обществе, пока буря не утихала. М. де Туриэль, член Французской академии и очень ученый человек, влюбился в нее, и его ухаживания приняли любопытную форму. Чтобы показать ей, что он достоин ее внимания, он счел своим долгом читать ей длинные диссертации на научные темы и непрестанно утомлял ее переводом речей Демосфена, которые он намеревался посвятить ей в пространном предисловии. Это было больше, чем Нинон могла вынести с невозмутимостью — любовник с такой эрудицией и его скучные эссе больше взывали к ее чувству юмора, чем к ее любовным чувствам, и его высмеяли, выставив из ее круга общения. Это разозлило академика, и он решил отомстить с помощью эпиграммы, в которой обвинил Нинон в том, что она больше восхищается фигурами риторики, чем разумным академическим дискурсом, полным греческих и латинских цитат. Это привело бы к краху бедняги, если бы Нинон не пришла ему на помощь и не объяснила разницу между ученостью и любовью. После чего он стал благоразумным и написал несколько очень хороших книг. Следует понимать, что у Нинон не было секретов, которыми не делились бы ее веселые и мудрые «Птицы». Она доверяла им все свои любовные дела, называла им имена своих поклонников; фактически, каждый ухажер передавался этому критическому, избранному обществу как комитету по расследованию качеств и достоинств как ума, так и тела. Таким образом, она была защищена от недостойных, и когда она делала выбор, они уважали ее свободу выбора, тщательно оберегая ее любовника и делая его одним из них после того, как лихорадка проходила. Все они были выпускниками ее школы, добрыми малыми, и приняли философию Нинон без вопросов. Ее любовники всегда были людьми ранга и положения или высокого таланта, но однажды она попалась на блеск знаменитого танцора по имени Пекур, который чрезвычайно ей понравился и который стал удачливым соперником герцога де Шуазеля, впоследствии маршала Франции. Случилось так, что Шуазель был более примечателен своей доблестью, чем честностью и твердыми добродетелями, и не мог внушить сердцу Нинон ничего, кроме стерильных чувств уважения и почтения. Он, безусловно, был достоин их, но был слишком холоден в своих любовных желаниях, чтобы понравиться Нинон. «Он очень достойный джентльмен, — говорила она, — но он никогда не дает мне шанса полюбить его». Частые визиты Пекура вызывали ревность воина, но он не смел жаловаться, не зная, достигли ли дела кульминации, и опасаясь, что если он упомянет об этом, то может помочь им, вместо того чтобы остановить их. Однажды, однако, он попытался подтолкнуть своего недостойного соперника к какому-нибудь признанию и получил ответ, которого было достаточно, чтобы развеять его сомнения. Пекур имел обыкновение носить костюм, очень напоминающий костюмы военных щеголей того периода. Шуазель, встретив его в этом двусмысленном наряде, принялся острить за его счет, задавая ему всякого рода ироничные и смущающие вопросы. Но Пекур чувствовал все тщеславие успешного соперника и был добродушен. Затем герцог начал делать насмешливые замечания, которые вызвали гнев танцора. «Молю, под каким флагом вы сражаетесь и каким корпусом командуете?» — спросил монсеньор с саркастической улыбкой. Как вспышка пришел ответ, который дал герцогу намек на ситуацию. «Je commande un corps où vous servez depuis longtemps» (Я командую корпусом, в котором вы служите уже давно), — ответил Пекур. ГЛАВА XI Любовники Нинон — продолжение О встречном притяжении уже упоминалось при обсуждении отеля Рамбуйе, где был основан модный двор с целью отвлечь от Нинон элиту, которая стекалась к ее знамени. Мадемуазель де Скюдери дает прекрасное описание этого маленького двора в Рамбуйе в своем романе под названием «Кир». Между двором на улице Турнель и двором в Рамбуйе не было и не могло быть никакого соперничества по той причине, что котерия Нинон состояла исключительно из мужчин, в то время как двор в Рамбуйе был переполнен женщинами. Но это, вполне естественно, вызывало много зависти и ревности среди дам, которые придумывали всякого рода развлечения, чтобы привлечь мужское общество. Одним из их представлений была знаменитая «Гирлянда Юлии», названная так в честь мадемуазель де Рамбуйе, которая была известна под именем «Жюли д’Анженн». Каждая выбирала любимый цветок, писала сонет в его похвалу, и когда все были готовы, они вставали вокруг мадемуазель де Рамбуйе в круг и по очереди читали стихотворение, наградой за лучшее из которых была милость какой-нибудь прекрасной дамы. Среди тех, кого привлекло в отель Рамбуйе это приятное развлечение, был герцог д’Энгиен, впоследствии известный как «Великий Конде», принц высочайшей славы как победоносный воин. Он был большим приобретением, и «Игра в гирлянду» повторялась каждую ночь в ожидании, что его удовольствие продолжится, а постоянное притяжение окажется достаточным, чтобы удержать его. Однако одного или двух раз было достаточно для герцога, так как ее постоянное повторение становилось плоским и утомительным. Он не стеснялся выражать свое недовольство обществом, которое не могло придумать ничего нового. Он был широко мыслящим человеком с всесторонними знаниями, но имел мало вкуса к поэзии и детским развлечениям. Но добрые дамы из Рамбуйе, не в силах придумать никакого другого развлечения, упорствовали в своей «Игре в гирлянду», пока человеческая натура герцога не восстала против монотонности, и он попросил своих друзей де Муассана и Сент-Эвремона предложить какое-нибудь облегчение. Они немедленно привели его в контакт с «Птицами Турнеля», в результате чего он покинул отель Рамбуйе и нашел простор для своих социальных желаний в доме Нинон и в ее более привлекательном обществе. Завоевание его сердца последовало за завоеванием его интеллекта, так как герой Рокруа не смог устоять перед нежностью, которая является славой любовника и счастьем его любовницы. Любопытный факт, известный некоторым, заключается в том, что не все герои Беллоны являются экспертами в войнах Венеры, так как самые сильные и доблестные души слабы в боях, в которых доблесть играет незначительную роль. Поэт Шолье говорит по этому поводу: «Pour avoir la valeur d'Hercule, On n'est pas obligé d'en avoir la vigueur». (Чтобы иметь доблесть Геркулеса, не обязательно иметь его силу.) Юный принц был рожден, чтобы достичь бессмертной славы на полях Марса. К этому стремилось все его обучение, но, несмотря на его крепкое телосложение и признаки великой силы, которыми наделила его природа, он был слабаком на поле Венеры. Он подпадал под категорию латинской пословицы, с которой была знакома Нинон: «Pilosus aut fortis, aut libidinosus» (Волосатый человек либо силен, либо чувственен). Поэтому однажды, когда Нинон наслаждалась его обществом, она внимательно посмотрела на него и воскликнула: «Ah, Monseigneur, il faut que vous soyez bien fort!» (Ах, монсеньор, вы, должно быть, очень сильны!). Несмотря на это, они долго жили вместе в полном согласии, причем интеллектуальная польза, которую герцог извлекал из тесной близости, была не меньше, чем удовольствие, которое он получал от ее привязанности. Естественно склонная заслуживать достоинство и уважение, а также любовь своих поклонников, Нинон использовала все влияние, которым обладала, чтобы регулировать их жизнь и вдохновлять их истинным желанием добросовестно выполнять обязанности своего ранга и положения. Какой властью над своими близкими не обладает очаровательная женщина, избавленная от условного жеманства, но наделенная грацией, высокими чувствами и умственными достижениями! Именно благодаря мягкому осуществлению этой власти знаменитая Аспазия выгравировала в душе Перикла соблазнительное искусство красноречивой речи и научила его самым твердым максимам политики, максимам, которым он нашел столь благородное применение. Юный герцог, проникнутый любовью и уважением к Нинон, проводил рядом с ней каждое мгновение, которое мог украсть у глубоких занятий и обязанностей, требуемых его рангом и положением. Хотя впоследствии он стал принцем де Конде, Львом своего времени и оплотом Франции, он никогда не переставал выражать ей самую живую благодарность и дружбу. Всякий раз, когда он встречал ее экипаж на улицах Парижа, он никогда не упускал случая выйти из своего и подойти, чтобы принести ей самые нежные комплименты. Принц де Марсийак, впоследствии герцог де Ларошфуко, менее философский тогда, чем позже в жизни, и который гордился своим знакомством со всеми пороками и глупостями юности, не мог долго скрывать свое восхищение твердыми и достойными качествами, которые он замечал в Нинон, которую часто видел в компании герцога д’Энгиена. Результатом его восхищения стало то, что он сформировал нежную привязанность, которая длилась всю его жизнь. Именно Нинон продолжила доброе дело, начатое мадам де Лафайет, которая признавалась, что ее социальные отношения с Ларошфуко были средством украшения ее ума и что в компенсацию за эту великую услугу она исправила его сердце. Какую бы долю ни имела мадам де Лафайет в исправлении сердца этого великого человека, несомненно, что Нинон де Ланкло имела большое отношение к исправлению его морали и возвышению его ума до той точки, которой, очевидно, он достиг, судя по его «Максимам», в которых человеческое сердце обнажено, как скальпелем, в самых искусно придуманных эпиграммах, которые никогда не перестают удерживать интерес каждого читателя. Шапель, самый знаменитый сластолюбец в Париже, сделал все, что было в его силах, чтобы преодолеть отвращение Нинон, но без успеха. В его умственных достижениях не было недостатка, ибо он был поэтом очень высокого порядка, неподражаемым в своем стиле; более того, он был презентабелен собой. И все же он не мог произвести ни малейшего впечатления на сердце Нинон. Он открыто заявлял о своей любви и, получая постоянные отказы, решил отомстить и преодолеть ее сопротивление, наказав ее. Это он попытался сделать весьма своеобразным образом, не заботясь о последовательности. Весь Париж знал его стихи, в которых он не скрывал своей пылкой любви к Нинон и в которых выражалось высочайшее восхищение ее достойными качествами и глубиной ее философии. Теперь он принялся брать назад все хорошее, что говорил о ней, и высмеивал ее любовь, ее дружбу и ее достижения. Он высмеивал ее всяческим образом, даже ставя ей в вину ее красоту и возраст. Пара стихов позволит читателю понять его методы: «Il ne faut pas qu'on s'étonne, Si souvent elle raisonne De la sublime vertu Dont Platon fut revêtu: Car à bien compter son âge, Elle peut avoir vécu Avec ce grand personnage». Или, по существу, на английском языке: Пусть никто не удивляется, Если она будет рассуждать О добродетели самой известной, Что в Платоне можно найти: Ибо, подсчитывая ее возраст, Она могла бы жить С тем великим персонажем. У Нинон не было злобы в сердце ни к кому, тем более к неудачливому поклоннику, поэтому она только смеялась над излияниями Шапеля, и весь Париж смеялся вместе с ней. Правда в том, что Ларошфуко впечатлил ее ум тем своим знаменитым изречением: «Старость — это ад для женщин», и, не боясь никакого ада, упоминание о ее возрасте ни пугало ее, ни вызывало ни малейшего волнения в ее мирной жизни. Она была слишком философична, чтобы сожалеть о потере того, что не считала имеющим какую-либо ценность, и наблюдала, как Шапель ускользает от нее со спокойствием духа. Только в моменты веселья, когда она предавалась игре воображения, всегда смеющегося и плодотворного, она повторяла святотатственное желание благочестивого короля Арагона, который хотел, чтобы он присутствовал в момент творения, когда среди предложений, которые он мог бы дать Провидению, он посоветовал бы ему поместить морщины старости туда, где боги язычества расположили слабое место Ахиллеса. Если Нинон когда-либо чувствовала укол из-за неблагородного поведения Шапеля, его ученик, прославленный аббат де Шолье, Анакреон того века, которого называли, когда он совершил свой вход в мир литературы, «поэтом доброго товарищества», более чем компенсировал ей вред, причиненный его пастором. Аббат был приором Фонтене, куда Нинон часто сопровождала мадам герцогиню де Буйон и шевалье д’Орлеана. Герцогиня любила шутить за счет аббата и подтрунивать над его растраченными талантами, которые были более приспособлены к любви, чем к его нынешнему положению. Может быть, достойный аббат, обдумав всерьез то, что задумывалось как простая шутка, пришел к выводу, что мадам герцогиня права и что он обладает некоторым талантом в направлении любви. Как бы то ни было, несомненно, что он бросил наблюдательный и критический взгляд на Нинон, и теперь он открыто ухаживал за ней, не без успеха, как следует знать. Аббат Гедуэн был ее последним любовником, насколько есть какие-либо сведения о ее любовных похождениях. Эту историю рассказывает Ремон, прозванный «Греком», и ее следует воспринимать с долей скепсиса, так как Нинон в то время было семьдесят девять лет. Этот Ремон, несмотря на ее возраст, страстно ухаживал за Нинон, не имея никакого успеха. Возможно, он проводил эксперимент, будучи ученым человеком, желающим выяснить, когда огонь страсти угасает в человеческой груди. Нинон, очевидно, подозревала его пылкие признания, ибо отказалась слушать его и вовсе запретила ему визиты. «Я была одурачена его греческой эрудицией, — объясняла она, — поэтому я изгнала его из своей школы. Он всегда ошибался в своей философии мира и был недостоин такого разумного общества, как мое». Она часто добавляла к этому: «После того как Бог создал человека, он раскаялся; я чувствую то же самое по поводу Ремона». Но вернемся к аббату Гедуэну: он покинул иезуитов вместе с аббатом Фрагье в 1694 году, то есть когда мадемуазель де Ланкло было семьдесят восемь лет. Оба они немедленно познакомились с Нинон и мадам де ла Сальер и, пораженные глубоким достоинством, которое они обнаружили, сочли для себя выгодным посещать их общество с целью добавить к своим талантам нечто такое, чего изучение монастыря и опыт в кабинете самого короля им никогда не предлагали. Аббат Гедуэн особенно привязался к мадемуазель де Ланкло, чей хороший вкус и интеллектуальный свет он считал такими верными и надежными проводниками. К его благодарности вскоре добавились уважение и восхищение, и юный ученик почувствовал рост желаний, в которые трудно поверить, что они были реальными, но которые стали настолько настойчивыми, что возродили в почти угасшем сердце слабый огонек того огня, с которым оно горело прежде. Мадемуазель де Ланкло отказывалась уступить желаниям своего любовника, пока ей не исполнилось полных восемьдесят лет, срок, который не охладил пыл влюбленного аббата, который ждал нетерпеливо и в день ее восьмидесятилетия заставил свою благодетельницу сдержать слово. Этот инцидент напоминает свидетельство знаменитой графини Солсбери, которую призвали дать показания в качестве эксперта по предмету любви в знаменитом уголовном деле, которое рассматривалось более ста лет назад в английской Палате лордов. Женщина-корреспондент была в возрасте, когда человеческая страсть считается угасшей, и ее адвокат пытался доказать этот факт, чтобы освободить ее от обвинения. Показания пожилой графини, которой самой было более семидесяти пяти лет, были очень неудовлетворительными, и суд задал ей этот вопрос, требуя прямого ответа. «Мадам, — спросил он, — в каком возрасте чувство, страсть или желание любви прекращаются в женском сердце?» Ее светлость, которая долго жила в высшем обществе и была знакома со всеми галантными кавалерами и кокетками английского двора почти два поколения, и которую саму иногда подозревали в том, что она не была против небольшой своенравности, задумчиво посмотрела на свои ноги на мгновение, затем, подняв глаза и глядя прямо в глаза судьи, ответила: «Милорд, вам придется спросить женщину старше меня». ГЛАВА XII Дело Вилларсо Партийная политика бушевала вокруг Нинон, ее «Птицы» были людьми высокого ранга и лидерами с большим количеством последователей. Однако все они были ее самыми дорогими друзьями, и как бы сильна ни была личная страсть вне ее непосредственного присутствия, ее круг был нейтральной территорией, которую никто не думал нарушать. Однако требовалось все ее влияние и нежность, чтобы предотвратить вспышки, но ее неизменная мягкость характера и расположение ко всем завоевали их сердца для перемирия ради нее. Постоянно плелись заговоры против жесткого правления Ришелье, затевались кабалы и заговоры без числа, но ни один из них ни к чему не привел. Ришелье очень хорошо знал, что происходит, и прекрасно понимал, что гостиные Нинон были центром каждой схемы, придуманной, чтобы утащить его вниз и из доминирующего положения, которое он удерживал против объединенного дворянства Франции. Но он никогда не делал шага к подавлению ее маленького двора как рассадника беспокойства, он скорее поощрял ее своим молчанием и безразличием. Жалобы на ее растущую котерию беспокойных духов не вызывали от него ничего, кроме: «Пока они находят развлечения, они не опасны». Это был предшественник идеи Наполеона в том же духе: «Мы должны развлекать народ; тогда они не будут вмешиваться в наше управление правительством». Нелепо думать об этом министре мира, этом беспокойном прелате, наполовину солдате, наполовину пасторе, вмешивающемся во все эти кабалы и мятежные схемы, организованные для его собственного краха, но, тем не менее, он действительно был зачинщиком всех их. Они были его устройствами для предотвращения объединения дворянства против него. Он заставлял одну кабалу следить за другой, и никогда не было заговора, в который он не подготовил бы аналогичный заговор через своих многочисленных тайных агентов и, таким образом, разделил на безобидные пустяки и слабые попытки то, что было бы фатальным для продолжения его власти. Его трюки были не чем иным, как обычными повседневными методами современного партийного политика, заставляющего дорогих людей верить, что он делает одно, когда он делает другое. Этот суровый человек стравливал одного антагониста с другим, пока оба не просили мира и прощения. Дворянство было честно в своих симпатиях и антипатиях, но они не понимали двойной игры, и поэтому хитрость Ришелье даже не подозревалась. Вскоре он своими тайными интригами развратил верность дворян и разрушил целостность народа. Тогда, как говорит Сирано: «Мир увидел волны пены, извергнутые на королевский пурпур и на пурпур церкви». Подлые рифмоплеты, без заслуг и добродетели, продавали свои гнусные произведения врагам государства, чтобы использовать их для подстрекательства народа к бунту. Непристойные и грязные водевили, клеветнические пасквили и позорная ложь были так же обычны, как хлеб, и швырялись туда-сюда как доказательство междоусобной борьбы, которая бушевала вокруг носителя римского алого цвета, который был тем самым оправдан в продолжении своего церковного правления, чтобы предотвратить крушение трона. Нинон всегда была ярой сторонницей трона и по этой причине воображала себя врагом Ришелье. Было много других, которые верили в то же самое. Они не знали, что если бы великий кардинал убрал свою руку хотя бы на одно мгновение, трона больше не было бы. Когда человеческие шершни вокруг него становились надоедливыми, он имел обыкновение притворяться, что убирает свою поддерживающую руку, тогда трон дрожал и шатался, но он всегда приходил на помощь; действительно, не было другого человека, который мог бы спасти его. Кабалы, заговоры и интриги стали настолько густыми вокруг Нинон в один период, что она испугалась. Дом Скаррона стал местом встречи для фракционных и буйных. Мадам Скаррон метила на трон, то есть она открывала путь к захвату сердца короля. Это было слишком для Нинон, которая была более скромной в своих амбициях, и она бежала в испуге. Маркиз де Вилларсо принял ее с распростертыми объятиями в своем замке на некотором расстоянии от Парижа, и это был ее дом в течение трех лет. Были громкие протесты против этого бегства из ее круга друзей, и многочисленные темные угрозы были высказаны против галантного маркиза, который таким образом захватил королеву «Птиц», но Нинон объяснила свою причину таким правдоподобным образом, что их жалобы утихли в добродушное ворчание. Она надеялась предотвратить политический пожар, исходящий из ее социального круга, разбросав головешки, и ей это удалось превосходно. Маркиз был постоянно с ней, не позволяя никому вмешиваться между ними, и обеспечил ей постоянный круг развлечений, которые заставили время лететь очень быстро. Более того, она была верна маркизу, обстоятельство настолько удивительное, что ее друг и поклонник написал элегию по этому поводу, в которой он рисует картину удовольствий древних в сельской жизни, но упрекает Нинон за то, что она предавалась страсти в течение столь долгого периода в ущерб своим другим друзьям и поклонникам. Но Нинон была счастлива, достигнув вершины своего желания, которое состояло в том, чтобы победить мадам Скаррон, свою соперницу в привязанностях маркиза, удерживая последнего подле себя целых три года, как уже было сказано. Как бы Нинон ни была довольна этим соглашением, сам маркиз не почивал на розах. Ревность «Птиц» не давала ему покоя, так как он был обязан по чести отвечать на их требования объяснения своего поведения в похищении их лидера, обычно настаивая на так называемом поле чести как наиболее подходящем месте для дачи удовлетворительного ответа. Они даже вторгались в его владения, пока не заставили его сделать им некоторые уступки в виде разрешения видеть объект их восхищения и разделить ее общество. Маркиз гордился своим завоеванием, сама идея трехлетнего тет-а-тет с самым изменчивым сердцем во Франции была достаточной, чтобы оправдать его хвастовство своей доблестью, но всякий раз, когда он осмеливался делать это, чемпион со стороны Нинон всегда был готов заставить его либо взять свои слова назад, либо сражаться, чтобы поддержать их. Мадам Скаррон, которую он так низко бросил ради превосходящих прелестей ее подруги Нинон, часто устраивала ему плохую четверть часа. Когда она стала любовницей короля и, как мадам де Ментенон, действительно держала вожжи власти, видения Бастилии толпились в его мозгу. Он прекрасно знал, что презирал прелести мадам Скаррон, которая считала их неотразимыми, и что он заслуживал любого наказания, которое она могла бы наложить на него. Она могла бы получить письмо с королевской печатью, заточить его в темницу или удалить его голову с плеч так же легко, как заказать обед, но она не сделала ничего, чтобы удовлетворить дух мести, полностью игнорируя его существование. К этим пустяковым обстоятельствам, пустяковым по сравнению с тем, что следует, добавилась яростная ревность его жены, мадам маркизы. Она была в ярости и не скрывала своей ненависти к женщине, которая украла привязанности ее мужа. Маркиза была немного вульгарна и банальна в своей манере проявлять недовольство, но маркиз, очень вежливый и обходительный джентльмен, не обращал ни малейшего внимания на ежедневные упреки своей жены, а продолжал развлекаться с очаровательной Нинон. При таких обстоятельствах каждый был вынужден иметь отдельный социальный круг: маркиз развлекал своих друзей с очаровательной Нинон в качестве центра притяжения, а мадам маркиза делала все возможное, чтобы предложить встречные развлечения. Почему-то Нинон собирала вокруг себя всех самых желанных партий среди цвета дворянства и остроумцев, оставляя социальный круг, управляемый маркизой, чахнуть из-за отсутствия выносливости. Постоянным источником раздражения для маркизы было видеть развлечения своей соперницы в таком почете, а свои — так плохо посещаемыми, и она была в отчаянии, придумывая что-то, что придало бы им блеск. Один из ее методов и импровизированная сцена в одной из ее гостиных послужат доказательством того, почему мадам маркиза не была в хорошей репутации и почему она не могла привлечь элиту Парижа к своим развлечениям. Маркиза была очень тщеславной, более того, очень невежественной женщиной, «нуворишем» по факту, или тем, что можно назвать на современном языке «ширпотребом», без такта, смысла или светского лоска. Однажды на грандиозном приеме некоторые из ее гостей пожелали увидеть ее маленького сына, которым она очень гордилась и чьими талантами и добродетелями она всегда хвасталась. За ним послали, и он предстал перед обществом в сопровождении своего наставника, итальянского ученого, который никогда не отходил от него ни на шаг. От восхваления его красоты они перешли к его умственным качествам. Мадам маркиза, очарованная ласками, которые получал ее сын, и стремясь произвести сенсацию, демонстрируя его знания, вздумала заставить его наставника провести с ним экзамен по истории. «Допросите моего сына по некоторым из его недавних уроков истории», — сказала она наставнику, который вовсе не прочь был показать свои собственные достижения блеском своего ученика. «Ну же, господин маркиз, — сказал наставник с готовностью, — Quem habuit successorem Belus rex Assiriorum?» (Кого имел преемником Бел, царь ассирийцев?) Случилось так, что наставник научил мальчика произносить латинский язык на итальянский манер. Поэтому, когда мальчик ответил «Ninum», который действительно был преемником Бела, царя ассирийцев, он произнес последние две буквы «um» как французский носовой «on», что придало имени ассирийского царя то же звучание, что и у Нинон де Ланкло, ужасного «черного зверя» ревнивой маркизы. Этого было достаточно, чтобы привести ее в спазм ярости против злополучного наставника, который не мог понять, почему его так ругают за простой вопрос и его правильный ответ. Маркиза, не понимая латыни и руководствуясь только звучанием ответа, который был похож на имя ее ненавистной соперницы, пришла к выводу, что он отвечает на какой-то вопрос о Нинон де Ланкло. «Вы даете моему сыну прекрасное образование, — выпалила она перед всеми своими гостями, — развлекая его глупостями его отца. По ответу юного маркиза я сужу о дерзости вашего вопроса. Уходите, с глаз моих долой, и никогда больше не появляйтесь». Злополучный наставник тщетно протестовал, что не понимает ее гнева, что не имел в виду никакого оскорбления, что не было другого ответа, кроме «Ninum», к несчастью, снова произнеся слово «Нинон», что почти довело даму до приступа апоплексии от ярости при звуке табуированного имени, повторенного в ее присутствии. Разгневанная женщина довела сцену до смешного, отказываясь слушать доводы или объяснения. «Нет, он сказал „Нинон“, и это была Нинон». История распространилась по всему Парижу, и когда она дошла до Нинон, она безудержно смеялась, а ее друзья прозвали ее «Преемницей Бела». Нинон рассказала Мольеру эту нелепую историю, и он извлек из нее выгоду в одной из своих комедий в образе графини д’Эскарбанья. По истечении трех лет во Франции наступил мир, кабалы были не столь часты, а соперничество между фракциями не столь ожесточенным. Любые разногласия были улажены или сглажены. Возвращение Нинон в дом на улице Турнель было встречено с радостью ее «Птицами», которые приняли ее как вернувшуюся с того света. Сент-Эвремон сочинил элегию, начинающуюся с этих строк: «Chère Philis, qu'êtes vous devenues? Cet enchanteur qui vous a retenue Depuis trois ans par un charme nouveau Vous retient-il en quelque vieux château?» ГЛАВА XIII Маркиз де Севинье Была предпринята попытка бросить тень на память мадемуазель де Ланкло из-за ее связи со вторым маркизом де Севинье, сыном знаменитой мадам де Севинье, чьи письма были прочитаны повсюду теми, кто воображает, что может найти в них что-то касающееся морали и практики двора Версаля в ее период. Маркиз де Севинье, из-за испорченного вкуса, вполне естественного для людей со слабыми способностями, не смог обнаружить в красивой женщине, энергичной, возможно, слишком ревнивого характера или нрава, чтобы быть оцененной, надлежащих чувств или чувств, достаточно сильных, чтобы удержать его привязанности. Он умолял Нинон помочь ему в сохранении ее привязанностей и научить его, как обеспечить ее любовь. Нинон взялась дать ему инструкции в искусстве пленения женских сердец, показать ему природу любви и ее действия, а также дать ему представление о природе женщин. Маркиз воспользовался этими уроками, чтобы влюбиться в Нинон, находя ее в тысячу раз более очаровательной, чем его актриса или его принцесса. Письмо мадам де Севинье, ссылающееся на любовь ее сына к Нинон, свидетельствует, прямо говоря ему: «Нинон испортила твоего отца», что эта страсть была не столько неизвестна ей, сколько была делом безразличия. Юный шевалье де Вассе часто устраивал блестящие приемы в честь Нинон в Сен-Клу, которые маркиз де Севинье всегда посещал как взаимный друг обоих. Де Вассе был хорошо знаком с особенностями Нинон и знал, что галантность такого человека, как де Севинье, была слабым средством удержания привязанностей сердца, которое было рабом не чего иного, как своих собственных мимолетных желаний. Но он был человеком, преданным своим друзьям, и, будучи эпикурейцем в своей философии, он не пытался вмешиваться в привязанность, которую он замечал, растущую между Нинон и его другом. Маркизу никогда не приходило в голову, что он виновен в предательстве дружбы, ухаживая за Нинон, а последняя принимала внимание маркиза как должное, не задумываясь о неблагодарности своего поведения. Она скорее льстила себе тем, что была достаточно привлекательной, чтобы захватить человека из семьи де Севинье. Она захватила сердце де Севинье-отца и получила так много порицаний по поводу своего поведения от мадам де Севинье, что ей доставило большое удовольствие «испортить» сына, как она это сделала с отцом. Но ее удовлетворение было недолгим, ибо вскоре после своего завоевания она с огорчением узнала, что де Севинье погиб на поле чести от рук шевалье д’Альбре. Ее печаль была реальной, конечно, но огонь, зажженный чувствами, мал и недолговечен, и когда возникает случай, сожаление не вечно, к тому же были другие, ожидающие с нетерпением. Успешный соперник был устранен, де Вассе полагал, что у него свободное поле, но он не достиг своего ожидаемого счастья. Он больше не был приятен Нинон, и она не колебалась дать ему понять, что он никогда не сможет надеяться завоевать ее сердце. Согласно ее философии, нет ничего более постыдного в нежной дружбе, чем искусство притворства. Как уже было сказано, много позора было брошено на мадемуазель де Ланкло в этом деле с де Севинье. Все это выросло из неприязни мадам де Севинье к женщине, которая отвлекала даже ее собственного мужа и сына от ее стороны и сердца и к которой ее самые дорогие друзья выражали самую интимную привязанность. Мадам де Гриньян, гордая, высокомерная дочь дома де Севинье, не стеснялась встать на сторону мадемуазель де Ланкло вместе с мадам де Куланж, еще одной яркой звездой среди благородных и уважаемых семей Франции. «Женщины обладают привилегией быть слабыми, — говорит мадам де Севинье, — и они пользуются этой привилегией без всяких угрызений совести». Никогда прежде, до времен Нинон, женщины не пользовались своим правом на слабость в столь неограниченной степени. Среди них нельзя было найти ни чести, ни порядочности. Они принадлежали каждому, кто привлекал их внимание, не заботясь о верности кому-то одному. Семена, посеянные печально известной Екатериной Медичи, полная развращенность двора Карла IX и распутство Генриха IV принесли удивительный урожай горьких плодов. Жажда удовольствий, так сказать, вскружила голову каждой женщине, и их злоупотреблениям не было предела. Мадемуазель де Ланкло, посвятив себя жизни, полной удовольствий, следовала определенным философским правилам и установлениям, которые снимали с безудержной свободы того времени клеймо вульгарности и придавали некий оттенок респектабельности практикам, которые в наши дни сочли бы ужасно аморальными, но которые тогда не считались чем-то необычным, более того, были законными и подобающими. Кавалеры перерезали друг другу глотки во имя Господа и ради дела религии, а женщины поощряли искусства, науки, литературу и театр, одаривая таланты, остроумие, гениальность и заслуги милостями, которые считались способствующими развитию интеллекта и духовности. Нинон была подвержена духу времени, и, будучи женщиной, она не могла сопротивляться желанию, когда тому способствовали философия и сила примера. Ее близость с де Севинье возникла из попытки научить молодого, энергичного, страстного мужчину тому, как завоевать любовь холодной, тщеславной и высокомерной женщины. Ее письма покажут различные стадии ее желаний, по мере того как она тщетно пыталась вбить хоть какое-то подобие понимания в тупую голову мужлана, который не мог постичь простейших принципов любви или малейших тонкостей женского характера. Наконец, она решила использовать аргумент, который был убедителен для самых блестящих умов, с которыми ей когда-либо приходилось иметь дело, а именно — силу ее собственной любви, и если бы маркиз остался жив, возможно, он мог бы стать украшением общества и гордостью своей семьи. Однако для этого она нарушила свое соглашение с де Вассе, предала его доверие и открыла путь для критических замечаний мадам де Севинье. В то время де Севинье был влюблен в актрису, мадемуазель Шанмеле, но желал оставить свои привязанности или, скорее, перенести их на более высокий объект — графиню или принцессу, как читатель может заключить из намеков его матери в одном из писем, которые будут приведены далее. Поэтому он отправился к Нинон за наставлениями и советом о том, как лучше поступить, чтобы избавиться от одной любви и начать новую. Мадам де Севинье и мадам де Лафайет тщетно умоляли его избегать Нинон, как чумы. Чем больше они молили и просили, тем ближе он становился к Нинон, пока она не превратилась в его идеал. Сама Нинон была очарована его приятной беседой, любезными манерами и соблазнительными чертами. Она знала, что у него был любовный роман с актрисой Шанмеле, и когда она начала обретать власть над его умом, она выведала у него все письма, которые он когда-либо получал от комедиантки. Некоторые говорят, что это была ревность со стороны Нинон, но любой, кто прочтет ее письма к де Севинье, увидит между строк его склонность увлечься новой прелестницей. Другие, однако, утверждают, что она намеревалась отправить их маркизу де Тоннеру, которого актриса предала ради де Севинье. Но мадам де Севинье, которой сын признался в своей глупости, отдав письма, возможно, опасаясь быть втянутой в позорную дуэль из-за актрисы, заставила его покраснеть за свою жестокую жертву женщиной, которая его любила, и дала ему понять, что даже в нечестности существуют определенные правила честности, которые следует соблюдать. Она воздействовала на его сознание до тех пор, пока он не почувствовал, что совершил бесчестный поступок, и когда он достиг этой точки, стало легко забрать письма у Нинон — отчасти хитростью, отчасти силой. Мадам де Севинье рассказывает эту историю в письме к своей дочери, мадам де Гриньян: «На днях она (Нинон) захотела, чтобы он отдал ей письма комедиантки (Шанмеле); он отдал их ей; она ревновала к ним; она хотела отдать их любовнику принцессы, чтобы тот нанес ей несколько ударов шпагой. Он пришел сказать мне об этом: я показала ему, что это подлость — так перерезать горло маленькому созданию за то, что она его любила; я объяснила, что она вовсе не жертвовала своими письмами, как его пытались убедить, чтобы раззадорить. Он согласился с моими доводами; он побежал к Нинон и, отчасти хитростью, отчасти силой, забрал письма у этой бедной чертовки». Любящей матери, такой как мадам де Севинье, было легко поверить во все, что ее сын выдумывал для ее удовольствия. Драматический эпизод с де Севинье, забирающим письма у Нинон де Ланкло отчасти хитростью, а отчасти силой, напоминал его рассказ о том, что он оставил Нинон и что она его не интересует, в то время как они были неразлучны. Он был поистине любовником Пенелопы, а лук Улисса выдал его слабость. «Болезнь его души, — говорит его мать, — поразила его тело. Он вообразил себя подобным доброму Эзону; он хотел, чтобы его сварили в котле с ароматическими травами, чтобы восстановить его силы». Но мнение Нинон о нем было несколько иным. Она оплакивала его безвременную кончину, но не преминула высказать свои взгляды. «Он был человеком, не поддающимся определению, — гласил ее панегирик. — Он обладал душой из пульпы, телом из мокрой бумаги и сердцем из тыквы, фрикасе в снегу». В конце концов ей стало стыдно, что она когда-либо любила его, и она настаивала на том, что они были не более чем братом и сестрой. Она пыталась сделать из него что-то путное, раскрывая все тайны женского сердца и посвящая его в мистерии человеческой любви, но, как она говорила: «Его сердце было тыквой, фрикасе в снегу». ГЛАВА XIV Семейная трагедия Некоторые из любовных связей Нинон, следовавшие одна за другой в быстрой последовательности, стали причиной необычного разногласия, если не сказать ссоры, между двумя соперниками в борьбе за ее привязанность. Маршал Франции д'Эстре и знаменитый аббат Деффиа оспаривали право отцовства, причем спор разгорался, поскольку оба претендовали на эту честь и не видели выхода из своего затруднительного положения, ни один не желая пойти на малейшую уступку. Нинон, однако, успокоила бурю, предложив выход из затруднения с помощью игры в кости. Удача или счастливый случай для подкидыша склонились в пользу воина, который оказался лучшим опекуном, чем мог бы быть аббат, и принес ему больше счастья. Нинон передала все свои материнские права на ребенка достойному маршалу, который стал для подкидыша по-настоящему нежным и любящим отцом, заботился о нем и вывел его в люди. Он определил его на морскую службу, где в чине шевалье де ла Боссьера он дослужился до капитана судна и скончался в преклонном возрасте, пользуясь уважением сослуживцев и всех, кто его знал. Он унаследовал некоторые таланты своей матери, особенно музыкальные, в которых был необычайно искусен. Его апартаменты в Тулоне, где он был расквартирован, были заставлены музыкальными инструментами и произведениями величайших мастеров. Все музыканты, путешествующие между Италией и Францией, делали его дом своей штаб-квартирой. Шевалье оказывал им радушный прием по всем поводам; единственное, чего он требовал взамен, — это демонстрация их мастерства в инструментальной музыке. Счастье этого сына утешало Нинон в его несчастливом рождении, и было бы лучше для нее, если бы у нее никогда не было второго. Но ее глубокая любовь к шевалье де Жерсе преодолела любые сомнения, которые могли возникнуть в ее уме против того, чтобы снова поддаться материнскому инстинкту, и у нее появился еще один сын, которому суждено было встретить ужасную судьбу и причинить ей самые изысканные душевные муки. Этот де Жерсе, который был известен безрассудством своей страсти к королеве Анне Австрийской — факт, который он провозглашал с крыш Парижа в своем бреду, — был счастлив, как король, мальчиком, который появился у него так неожиданно, и осыпал его самой чрезмерной любовью. Он принял его в свое сердце и обучил всем тем искусствам, которым обучают людей самого высокого ранга и благороднейшей крови. Мальчик вырос и получил имя шевалье де Вилье, став гордостью своего отца. Его матери было за шестьдесят, когда де Вилье начал выходить в свет, и ее красота все еще была поразительной, согласно хроникам того времени и упоминаниям о ней в текущей литературе. Она была столь же привлекательна внешне и столь же обаятельна, как и в двадцать лет, и немногие, даже среди молодых завсегдатаев ее салонов, могли устоять перед чарами ее личности. Ее дом был переполнен цветом французского общества, молодые люди из знатных семей намеренно направлялись в ее общество, чтобы приобрести вкус, грацию и лоск, которые они не могли получить больше нигде. Нинон обладала исключительным даром внушать мужчинам высокие и благородные чувства, а ее школа искусства этикета была поразительна в своих деталях и совершенстве. Ее власть была практически повторением истории императрицы Феодоры, чьи счастливые поклонники и близкие друзья отличались от всех остальных своей изысканной вежливостью, культурой, утонченностью и светским лоском. То же самое было и в школе Нинон, выпускники которой занимали высшие ступени в литературе, обществе, государственном управлении и военном деле. Де Жерсе, намереваясь дать сыну высокое положение в обществе и государственные почести, отправил его в эту школу, где его приняли и поставили в равное положение с другими юношами знатного происхождения, и должным образом обучали вместе с ними всем искусствам и навыкам утонченного общества. Молодой человек не знал о своем происхождении, так как де Жерсе взял с мадемуазель де Ланкло торжественное обещание, что она никогда не раскроет тайну рождения юноши без прямого согласия его отца, — обещание, которое привело к самым катастрофическим последствиям. Нинон, как мать этого красивого юноши, восхищалась им и проявляла нежность, которую он принял за любовное чувство; сама Нинон никогда не помышляла о таком роке и в итоге стала объектом влюбленности собственного сына. Нинон не придавала значения его страсти, полагая, что она скоро пройдет, но она возрастала в своей интенсивности, превращаясь в яростное пламя, которое в конце концов оказалось непреодолимым, заставив юношу пасть к ногам матери и излить свою страсть в самых экстравагантных выражениях. Встревоженная таким состоянием сердца своего сына, Нинон отдалилась от его общества, отказываясь допускать его к себе. Хотя шевалье был пылким поклонником, он был потрясен потерей своей возлюбленной и умолял о привилегии видеть ее, торжественно обещая никогда не повторять своего признания в любви. Нинон была обманута его заверениями и снова допустила его в свое общество. Однако незаметно, возможно, вопреки его борьбе с собственными любовными наклонностями, шевалье нарушил условия перемирия. Нинон, следившая за повторением его прежних проявлений, быстро заметила возвращение любви, столь отвратительной самой природе. Его вздохи, взгляды, печаль в ее присутствии были для нее знаками страсти, которую она была вынуждена подавить сильной, безжалостной рукой. «Поднимите глаза на эти часы, — сказала она ему однажды, — и отметьте ход времени. Безрассудный мальчик, прошло шестьдесят пять лет с тех пор, как я появилась на свет. Пристало ли мне слушать о страсти, подобной любви? Возможно ли в моем возрасте любить или быть любимой? Загляните в себя, шевалье, и увидите, насколько нелепы ваши желания и те, что вы хотели бы пробудить во мне». Все увещевания Нинон, однако, лишь способствовали усилению желаний, пылавших в груди молодого человека. Слезы его матери, которые теперь начали течь, юноша расценивал как трофеи успеха. «Что, слезы? — воскликнул он. — Вы проливаете слезы из-за меня? Вырваны ли они из вашего сердца жалостью, нежностью? Ах, неужели я буду благословлен?» «Это ужасно, — ответила она, — это безумие. Оставьте меня и не отравляйте остаток жизни, которую я ненавижу». «Что это за слова? — воскликнул шевалье. — Какой яд может сладость сделать еще кого-то счастливым влить в самую прекрасную жизнь? Это ли нежная и философствующая Нинон? Разве не воздвигла она между нами ту тень добродетели, которая делает ее пол столь обожаемым? Какие химеры изменили ваше сердце? Сказать ли вам? Вы доводите свою жестокость до того, что боретесь с самой собой, сопротивляясь собственным желаниям. Я сотни раз видел в ваших глазах гораздо меньше сопротивления, чем вы теперь противопоставляете мне. И эти слезы, которые мое состояние вызвало из ваших глаз, — скажите мне, пролиты ли они из безразличия или ненависти? Стыдитесь ли вы признать чувствительность, которая делает честь человечеству?» «Прекратите, шевалье, — сказала Нинон, подняв руку в знак протеста, — право претендовать на мою самую живую дружбу принадлежало вам, я считала вас достойным ее. Это причина дружеских взглядов, которые вы приняли за другие, имеющие большее значение, и это также причина слез, которые я проливаю. Не льстите себе, что вы внушили мне страсть любви. Я слишком ясно вижу, что ваши желания — это следствие мимолетного самомнения. А теперь слушайте, вы узнаете мое сердце, и это должно уничтожить всякую надежду для вас. Оно дойдет до того, что возненавидит вас, если вы повторите свои заверения в слепой нежности. Я не хочу вас понимать, оставьте меня, чтобы сожалеть о милостях, которые вы так дурно истолковали». Когда Нинон узнала, что ее сын погрузился в отчаяние и ярость из-за ее отказа от его любви, ее сердце разрывалось от горя, и она сожалела, что с самого начала не рассказала ему тайну его рождения, но ее торжественное обещание де Жерсе стояло у нее на пути. Теперь она решила исправить зло и поэтому обратилась к де Жерсе с просьбой освободить ее от обещания. Де Жерсе посоветовал ей как можно скорее сообщить правду сыну, чтобы предотвратить катастрофу, которая, как он предсказывал, могла произойти в самый неожиданный момент. Соответственно, она написала шевалье, что в определенное время будет в своем доме в предместье Сент-Антуан, и просила его встретиться с ней там. Пылкий шевалье, ожидая не что иное, как удовлетворение своих желаний, подготовился с особой тщательностью и полетел на свидание. Однако он был обескуражен, обнаружив Нинон подавленной и печальной, вместо того чтобы быть улыбающейся и радостной в предвкушении. Тем не менее он бросился к ее ногам, схватил ее руку и покрыл ее слезами и поцелуями. «Несчастный, — воскликнула Нинон, подчиняясь его объятиям, — есть судьбы, которые выше человеческой предусмотрительности. Чего я только не пыталась сделать, чтобы успокоить ваш взволнованный дух? Какую тайну вы вынуждаете меня раскрыть?» «Ах, вы снова собираетесь обмануть меня, — прервал шевалье, — я не вижу в ваших глазах любви, на которую имел право рассчитывать. Я узнаю в ваших туманных словах несправедливость, которую вы собираетесь совершить; вы надеетесь излечить меня от моей любви, но отбросьте эту фантазию; жестокий триумф, которого вы стремитесь достичь, выше объединенных сил нас обоих, выше любого вообразимого мастерства, выше самой силы разума. Кажется, он не слушает ничего, кроме собственного опьянения, и в то же время бросается в крайность». «Остановитесь, — воскликнула Нинон, возмущенная этим неразумным безумием, — эта ужасная любовь не должна выходить за рамки самых священных обязанностей. Остановитесь, я говорю вам, чудовище, которым вы являетесь, и содрогнитесь от ужаса. Может ли любовь процветать там, где ужас наполняет душу? Знаете ли вы, кто вы и кто я? Любовник, которого вы преследуете...» «Ну! Этот любовник?» — потребовал шевалье. «Это ваша мать, — ответила Нинон; — вы обязаны мне своим рождением. Это мой сын вздыхает у моих ног, говорит мне о любви. Какие чувства, по-вашему, вы во мне внушили? Месье де Жерсе, ваш отец, из чрезмерной любви к вам хотел, чтобы вы оставались в неведении относительно своего рождения. Ах, мой сын, по какой фатальности вы вынудили меня раскрыть эту тайну? Вы знаете, до какой степени позора предвзятые люди довели человека вашего происхождения, поэтому было необходимо скрыть это от вашей тонкости ума, но вы не захотели этого. Знайте меня как свою мать, о мой сын, и простите меня за то, что я дала вам жизнь». Нинон разразилась потоком слез и прижала сына к сердцу, но он, казалось, был раздавлен услышанными откровениями. Бледный, дрожащий, обессиленный, он не осмеливался произнести сладкое имя матери, ибо его душа была наполнена ужасом от его неспособности осознать родство в достаточной мере, чтобы разрушить жгучую страсть, которую он питал к ее личности. Он бросил один долгий взгляд в ее глаза, опустил их на землю, встал с глубоким вздохом и убежал. Сад предложил ему убежище, и там, в густой чаще кустов, он выхватил шпагу и без малейшего колебания бросился на нее, чтобы упасть замертво. Нинон последовала за ним, опасаясь какой-то ужасной беды, и там, в тусклом свете звезд, она нашла своего сына, истекающего кровью, пролитой его собственной рукой из любви к ней. Его умирающие глаза, которые он обратил к ней, все еще выражали пылкую любовь, и он испустил дух, пытаясь произнести слова нежности. Лесаж в романе «Жиль Блаз» изобразил эту ужасную катастрофу Нинон де Ланкло в образах старухи Инисильи де Кантарильи и юноши Дона Валерио де Луны. Инцидент похож на тот, что случился с Эдипом, фиванцем, который выколол себе глаза после того, как обнаружил, что, женившись на Иокасте, королеве, он женился на собственной матери. Герой Лесажа, однако, скорбит, потому что не смог совершить преступление, что придает случаю с сыном Нинон схожий оттенок: его самосожжение вызвано не ужасом от того, что он предавался преступной любви к собственной матери, а сожалением о том, что не смог осуществить свое намерение. ГЛАВА XV Ее богемное окружение Ежедневные и еженощные события в доме Нинон на улице Турнель, если в современном обществе есть что-то подобное, с чем их можно сравнить, могли бы быть слабо представлены нашими богемными кругами, где, как предполагается, царят хорошее настроение, товарищество и свобода от ограничений. Действительно, в наши дни существует множество клубов, называемых «богемными», но, за исключением того, что на поверхности проявляется стремление к расслаблению, они обладают очень немногими характеристиками того общества «Птиц», которые собирались вокруг мадемуазель де Ланкло. Они отбрасывали все условные ограничения, и ментальный металл этих избранных духов сталкивался и порождал блестящие искры, яркие лучи света, блеск которых мерцает и спустя более двух столетий. Лично Нинон была врагом педантизма во всех его формах, требуя от своих последователей оригинальности во все времена под угрозой изгнания из своего круга. Великий писатель Минар однажды со слезами на глазах рассказывал, что его дочь, которая впоследствии стала графиней де Фекьер, не имела памяти. На что Нинон рассмеялась, избавив его от печали: «Вы слишком счастливы, имея дочь, у которой нет памяти; она не сможет делать цитаты». То, что ее общество искали очень достойные люди, подтверждается серьезными теологами, которые находили ее компанию приятной, возможно, целительной. Знаменитый иезуит, который не стеснялся находить развлечение в ее светском кругу, взялся бороться с ее философией и показать ей истину со своей точки зрения, но она была так близка к тому, чтобы обратить его в свои принципы, что он оставил спор, заметив со смехом: «Ну что ж, мадемуазель, в ожидании того, чтобы убедиться, что вы заблуждаетесь, принесите Богу в жертву свое неверие». Руссо превратил этот случай в эпиграмму. Серьезное и ученое духовенство Пор-Рояля также взялось за труд обращения ее в свою веру, но их труд был напрасен. «Вы знаете, — сказала она Фонтенелю, — какое применение я нахожу своему телу? Что ж, тогда мне было бы легче получить хорошую цену за свою душу, ибо янсенисты и молинисты соревнуются, торгуясь за нее». Она нисколько не была фанатичной, как покажет следующий случай: один из ее друзей отказался позвать священника, находясь при смерти, но Нинон привела одного к его постели, и поскольку священнослужитель, зная о скептицизме умирающего грешника, колебался в исполнении своих функций, она побудила его исполнить свой долг: «Исполняйте свой долг, сударь, — сказала она, — уверяю вас, что, хотя наш друг может спорить, он знает об истине не больше, чем вы и я». Ключ к характеру мадемуазель де Ланкло следует искать в ее терпимости и либеральности. Совершенно бескорыстная, она не имела мыслей, кроме как о комфорте и счастье своих друзей. Ради них она жертвовала своей личностью — поразительная жертва для женщины, та, ради которой множество людей приняли мученическую смерть за отказ ее принести, и их приводят в пример как образцы добродетели, которым следует следовать. И все же, несмотря на ее странное неправильное применение или извращение того, что мир называет «женской честью», ее мир не питал к ней ничего, кроме самого глубокого уважения и восхищения. Требуется чрезвычайно тонкий карандаш, чтобы набросать такой характер, и даже тогда сотни попыток могут закончиться неудачей в том, чтобы уловить его самые яркие свет и тени и выявить его лучшие стороны. Четко определенной на протяжении всей ее жизни была благородная душа, которая никогда не опускалась до чего-то обыденного, низкого, унизительного или вульгарного. Воспитанная с младенчества в обществе мужчин, наученная считать их своими спутниками и равными и принимаемая ими как одна из них, она приобрела грацию и лоск, которые делали ее общество желанным для самых гордых дам двора. Нет никого в анналах народов земли, кого можно было бы сравнить с ней. Аспазию Перикла некоторые считали своего рода прототипом, но Аспазия была обычной женщиной города, ее мысли были посвящены возвеличиванию одного человека, ее любовные связи отдавались на открытый рынок. Напротив, мадемуазель де Ланкло никогда не даровала свои милости никому, кроме того, кого она могла бы всегда после этого считать искренним, бескорыстным другом. Их дружба была источником наслаждения для нее, и она была эпикурейкой в наслаждении всем, что сопутствует дружбе. Сент-Эвремон сравнивает ее с Леонтион, афинской женщиной, прославленной своей философией и тем, что осмелилась написать книгу против великого Теофраста, — литературное начинание, которое, возможно, было причиной того, почему Сент-Эвремон дал Нинон этот титул. Сердце Нинон было слабым, это правда, но она рано усвоила те философские принципы, которые отвлекали ее чувства от той части ее души, и ее окружение было наиболее благоприятным для культивирования чувств, которые так легко уводятся на соблазнительные пути. Но как бы далеко ни заводила ее любовь к удовольствиям, ее философские идеи и практики не смогли разрушить или даже ослабить какую-либо другую добродетель. «Самый маленький недостаток галантных женщин, — говорит де Ларошфуко, — это их галантность». Выдающийся аббат Шатонеф выражает черту ее характера, которая привлекала к ней самых выдающихся людей того периода. «Она сохраняла все свое уважение, все свое доверие для дружбы, которую она всегда рассматривала как достойную любовную связь, — говорит аббат, — и для поддержания этой дружбы она не допускала никакого уменьшения или ослабления». Другими словами, она была постоянной и верной, без причуд или капризов. Граф де Сегюр в своем труде «Женщины, их положение и влияние в обществе» говорит: «В то время как Нинон де Ланкло поощряла и поддерживала гениальность, давая ей возможности для расширения, мадам де Севинье стояла во главе клики, противостоящей гениальности, если она не измерялась по ее собственному стандарту. В своем самолюбии она действовала против Расина и стремилась уменьшить литературный блеск Флешье. Но при всех своих способностях мадам де Севинье обладала очень малым гением или тактом, и ее отсутствие проницательности очевидно в том факте, что никто из ее протеже никогда не достиг какого-либо отличия. Более того, ее добродетели должны были быть ужасающего характера, поскольку они не были достаточно сильны, чтобы спасти ее мужа и сына от попадания в когти «той ужасной женщины», имея в виду Нинон». Нинон, безусловно, понимала мужчин; она угадывала их с первого взгляда и заботилась об их телесных и интеллектуальных потребностях. Если они считались достойными ее милостей, она даровала их свободно, и из одного удовлетворенного животного желания создавалась тысяча интеллектуальных стремлений. Она ясно понимала, что человек не может быть полностью животным или полностью духовным, и что попытка отвлечь природу от ее двойственности бытия означала бы разрушить человечество и сделать из человека ни рыбу, ни мясо. Ее постоянная молитва в молодые годы, за правдивость которой ручается Вольтер, была: «Mon Dieu, faîtes de moi un honnête homme, et n'en faîtes jamais une honnête femme». (Боже мой, сделай меня честным человеком, но никогда не делай честной женщиной). Граф Сегюр в своей книге, на которую уже ссылались, говорит далее о Нинон: «Нинон блистала при правлении Людовика XIV, как изящное растение в своей родной почве. Блеск, казалось, был ее стихией. Чтобы Нинон могла появиться в сфере, которая ей подобала, было необходимо, чтобы Тюренн и Конде вздыхали у ее ног, чтобы Вольтер получил от нее свои первые уроки, одним словом, чтобы в ее прославленном кабинете слава и гений были замечены резвящимися с любовью и грациями». Если бы не влияние Нинон де Ланкло — многие утверждают это как истину, — мрачный оттенок, завеса уныния и лицемерной суровости, которые окружали мадам де Ментенон и ее двор, разрушили бы интеллект самых выдающихся и блестящих людей Франции в войне, литературе, науке и государственном управлении. Мадам де Ментенон сопротивлялась этому влиянию, но улица Турнель боролась против Сен-Сира. Мир колебался между этими двумя системами, установленными женщинами, обе из которых — стоит ли говорить — куртизанки? Законность и мораль наших современных гражданских браков, а также легкость и частота тривиальных разводов запрещают это. Нинон, однако, преобладала и управляла не только сердцами, но и душами. Разница между двумя дворами заключалась в том, что королевский салон был переполнен женщинами самого позорного характера, которым нечего было дать, кроме своего позора, в то время как гостиные Нинон де Ланкло были переполнены почти исключительно мужчинами, и мужчинами остроумными и гениальными. Мораль, которую большинство писателей извлекают из трех дворов, занимавших общество в то время, — улицы Турнель, мадам де Севинье и Версаля, — заключается в том, что люди требуют человеческой природы и предпочтут ее ненормальной добродетели и женскому разврату. Нинон никогда не стеснялась выступать против фиктивной красоты, которая претендовала на привитие добродетели и морали, тайно занимаясь самыми коррумпированными практиками, но Мольер пришел со своими «Смешными прециозницами» и разгромил врагов человеческой природы. Нинон не знала Мольера лично в то время, но она так громко хвалила его за то, что он покрыл ее грубых подражателей замешательством, что Башомон и Шапель, двое ее близких друзей, рискнули представить молодого драматурга в ее общество. Отец этого Башомона, который был близнецом, сказал о нем: «Мой сын, который лишь наполовину мужчина, хочет делать так, как будто он целый». Хотя он был лишь «наполовину мужчиной» и чрезвычайно слабым и хрупким, он стал сластолюбцем согласно идеям Шапеля, и, посвятив себя доктринам Эпикура, ему удалось дожить до восьмидесяти лет. Шапель был пьяницей, как намекалось в предыдущей главе, и хотя он страстно любил Нинон, она упорно отказывалась оказывать ему предпочтение. Мольер и Нинон были взаимно притянуты, каждый узнавал в другом не только родственную душу, но и нечто, не очевидное на поверхности. Природа дала им одинаковые глаза, и они видели людей и вещи с одной и той же точки зрения. Мольер был предназначен просвещать свой век своим пером, а Нинон — своими мудрыми советами и глубокими размышлениями. Говоря о Мольере Сент-Эвремону, она с пылом заявила: «Я благодарю Бога каждую ночь за то, что он нашел мне человека его духа, и я молю Его каждое утро хранить его от глупостей сердца». Существовало большое противодействие комедии Мольера «Тартюф». Она произвела сенсацию в обществе, и ни Людовик XIV, ни прелаты королевства, ни римский легат не были достаточно сильны, чтобы противостоять потокам инвектив, которые исходили от тех, кто был разоблачен в пьесе. Им удалось добиться ее запрета, и комедия была на грани того, чтобы быть полностью подавленной, когда Мольер отнес ее Нинон, прочитал ей и спросил ее мнение о том, что лучше сделать. С ее острым чувством смешного и знанием характера Нинон проработала пьесу с Мольером с такой пользой, что указ о запрете был отозван, а противники комедии оказались в положении, когда они больше не могли высказывать возражения, не признавая правдивости намеков. Когда комедия была почти закончена, Мольер начал пытаться придумать имя для главного персонажа пьесы, который является самозванцем. Однажды во время обеда с папским нунцием он заметил двух священнослужителей, чей вид притворного умерщвления плоти довольно точно представлял характер, который он изобразил в пьесе. Пока он внимательно рассматривал их, мимо проходил торговец с трюфелями на продажу. Один из благочестивых священнослужителей, который очень плохо знал итальянский, навострил уши при слове «трюфели», которое, казалось, имело знакомое звучание. Внезапно выйдя из своего набожного молчания, он выбрал несколько самых лучших трюфелей и, протягивая их нунцию, воскликнул со смехом: «Tartuffoli, Tartuffoli, signor Nuncio!», воображая, что демонстрирует свое знание итальянского языка, выкрикивая «Трюфели, трюфели, синьор нунций», тогда как на самом деле он сказал: «Лицемеры, лицемеры, синьор нунций». Мольер, который всегда был внимательным и проницательным наблюдателем всего, что происходило вокруг него, ухватился за имя «Тартюф» как подходящее для лицемерного самозванца в своей комедии. Блеск Нинон был настолько оживленным, особенно за столом, что говорили, будто она пьяна уже от супа, хотя она редко пила что-либо, кроме воды. Ее стол всегда был окружен самыми остроумными из ее друзей, и ее собственные вспышки поддерживали их дух на самом высоком уровне. Очарование ее беседы было равносильно глоткам непенте, которые Елена щедро раздавала своим гостям, согласно Гомеру, чтобы очаровывать и пленять их. Одна история, рассказанная о Нинон, не делает ей чести, если она правдива, и она оспаривается. Во Франции появился великий проповедник, «Орел кафедры», как его называли, или «Великий Пан», как мадам де Севинье любила его называть. Его слава красноречия и благочестия достигла ушей Нинон, и она задумала план, как говорят, чтобы склонить этого великого оратора к своим ногам. Она время от времени держала в своих цепях всех героев и прославленных людей Франции, и она считала отца Бурдалу достойным места в этом списке. Соответственно, она облачилась в свой самый очаровательный костюм, притворилась больной и послала за ним. Но отец Бурдалу не был человеком, которого могла бы пленить любая женщина, и, более того, он был человеком, слишком глубоко сведущим в человеческой порочности, чтобы быть легко обманутым. Однако он пришел по ее просьбе, и на ее вопрос о своем состоянии он ответил: «Я вижу, что ваша болезнь существует только в вашем сердце и уме; что касается вашего тела, оно кажется мне в полном здравии. Я молю великого врача душ, чтобы он исцелил вас». Сказав это, он покинул ее без церемоний. Эта история, вероятно, не соответствует действительности и возникла из песни того времени, чтобы высмеять попытки многочисленных проповедников обратить Нинон от ее образа жизни. Они часто посещали ее светские приемы, но те всегда были публичными, так как она никогда не доверяла себя никому без ведома и присутствия кого-либо из своих «Птиц», принимая эту предосторожность для собственной безопасности и чтобы избежать любого проявления пристрастности. Упомянутая песня, сочиненная каким-то неизвестным писцом, начинается следующим образом: «Ninon passe les jours au jeu: Cours où l'amour te porte; Le prédicateur qui t'exhorte, S'il était au coin de ton feu, Te parlerait d'un autre sorte». ГЛАВА XVI Замечательная старость Когда Нинон достигла возраста шестидесяти пяти лет, среди красавиц королевского двора нашлись те, кто считал, что ей следует удалиться из общества и уступить им место, но, казалось, не было никакого уменьшения ее способности к удовольствиям, никакого ослабления ее сил притяжения. Легенда о Ноктямбюле, или маленьком черном человечке, который явился Нинон, когда ей было двадцать лет, и обещал ей вечную красоту и покорение всех сердец, была возрождена, и в ней было достаточно вероятности, чтобы оправдать сильную веру в эту историю. Действительно, аббат Сервьен снова распространил ее, когда Нинон было семьдесят лет, и даже тогда было мало тех, кто оспаривал этот таинственный дар, поскольку Нинон почти не изменилась. С приближением старости Нинон перестали воспринимать с той фамильярностью, которую проявляли к ней близкие друзья в молодые годы, и на смену ей пришли уважение и восхищение. Она была уже не «Нинон», а «мадемуазель де Ланкло». Ее светский круг расширился, и вместо того, чтобы ограничиваться исключительно мужчинами, дамы охотно воспользовались привилегией, предоставленной им посещать этот очаровательный круг. Этот круг, безусловно, стал знаменитым. Красивая женщина прожила жизнь искренней эпикурейки на свой лад, не обращая внимания на условности общества, и, по-видимому, доказала, что ее путь — лучший. Она, безусловно, достигла долголетия, и, что более важно, она сохранила свою красоту, и привлекательность ее личности была такой же сильной, как и в расцвете сил. Достаточная причина, почему женщины того века толпились в ее апартаментах, чтобы узнать секрет ее жизни. Более того, ее долгие и близкие связи с самыми замечательными людьми века не преминули придать ей, в дополнение к ее изысканной женственности, мудрость мудреца и лоск человека мира. Мадам де Лафайет, это «богатое поле, столь плодородное на плоды», как говорила о ней Нинон, и мадам де ла Сабльер, «прекрасный сад, эмалированный очаровательными цветами», — еще одна из описательных метафор Нинон, проводили столько часов, сколько могли, в ее обществе вместе с прославленным герцогом де Ларошфуко, который до самой своей смерти чтил Нинон своей постоянной дружбой и преданным уважением. Даже мадам де Севинье отбросила свою зависть и ревность и никогда не уставала от удовольствия слушать беседу этой мудрой красавицы в компании своей высокомерной дочери мадам де Гриньян, мадам де Куланж, мадам де Торп и, как ни странно, герцогини де Буйон. Ее друзья следили за ее здоровьем с самой нежной заботой и привязанностью, и даже малейшее недомогание приводило их к ней с выражениями глубочайшей заботы. Они боялись потерять ее, ибо, имея ее так долго среди них, они надеялись сохранить ее навсегда, и, практически, так и было, ибо она пережила большинство из них. В качестве доказательства беспокойства ее друзей и восторга, который они испытывали при ее выздоровлении от малейшего недуга, будет достаточно одной иллюстрации. Однажды она удалилась от своих друзей на один вечер, сославшись на недомогание. На следующий вечер она появилась снова, и ее возвращение было отпраздновано оригинальным стихотворением, написанным не кем иным, как аббатом Ренье-Демаре, который прочитал его друзьям, собравшимся вокруг ее кресла: «Clusine qui dans tous les temps Eut de tous les honnêtes gens L'amour et l'estime en partage: Qui toujours pleine de bon sens Sut de chaque saison de l'âge Faire à propos un juste usage: Qui dans son entretien, dont on fut enchanté Sut faire un aimable alliage De l'agreable badinage, Avec la politesse et la solidité, Et que le ciel doua d'un esprit droit et sage, Toujours d'intelligence avec la verité, Clusine est, grâce au ciel, en parfaite santé». Такое стихотворение в наши дни не удостоилось бы большой похвалы, но сердца ее друзей ценили чувства больше, чем лоск, как покажет существенный перевод на английский язык, появившийся в строках: Клюзина, что с наших ранних лет От всех добрых и честных людей Имела любовь и уважение в щедрой доле: Кто так хорошо знала время, когда Свое наследие здравого смысла столь редкого Использовать со справедливостью и заботой: Кто в своей беседе, друзей очаровывая всех вокруг, Могла создать из игривого товара Сплав долговечного ношения, Хорошее воспитание и с твердой почвой, Небесный дух, мудрый и справедливый, С истиной и интеллектом глубоким, Клюзина, спасибо Небесам, свое идеальное здоровье обрела. Ее салон был открыт для ее друзей в целом с пяти часов вечера до девяти, в который она просила их позволить ей удалиться и набраться сил для завтрашнего дня. Зимой она занимала большую квартиру, украшенную портретами ее самых дорогих друзей-мужчин и женщин, а также многочисленными картинами знаменитых художников. Летом она занимала квартиру, которая выходила на бульвар, ее стены были расписаны фресками с великолепными эскизами из жизни Психеи. В том или другом из этих салонов она уделяла своим друзьям четыре часа каждый вечер, после чего удалялась на отдых или развлекалась с несколькими близкими друзьями. Ее дружба находит подходящую иллюстрацию в случае с графом де Шарлевалем. Он всегда был хрупким и в слабом здоровье, и Нинон, когда он стал ее поклонником в юности, решила продлить его жизнь с помощью применения эпикурейской философии. Де Марвиль, говоря о графе, о котором никто не думал, что он доживет до среднего возраста, говорит: «Природа, которая дала ему такое хрупкое тело в такой совершенной форме, также дала ему тонкий и совершенный интеллект». Этот хилый и болезненный инвалид, однако, дожил до возраста восьмидесяти лет и всегда был благодарен Нинон за ее нежность. Он никогда не пропускал прием и воспевал ее хвалу по любому поводу. Пиша Сент-Эвремону, чтобы объявить о его смерти, Нинон, сама очень пожилая, говорит: «Его ум сохранил все прелести своей юности, а сердце — всю сладость и нежность истинного друга». Она чувствовала потерю этого общего друга, ибо она снова пишет о нем впоследствии: «Его жизнь и та, что я живу, имели много общего. Это как умирать самому, чтобы встретить такую потерю». Именно в этот период своей жизни Нинон занимала свое время больше, чем когда-либо, тем, что делала себя дорогой своим друзьям. Как говорит Сент-Эвремон: «Она довольствуется легкостью и покоем, после того как насладилась самыми живыми удовольствиями жизни». Хотя она никогда не была хозяйкой непобедимой склонности к удовольствиям чувств, которые дала ей природа, кажется, что Нинон предпринимала некоторые усилия, чтобы контролировать их. Ссылаясь на пепел, которым посыпают головы кающихся верующих в Пепельную среду, она настаивала на том, чтобы вместо обычной молитвы отречения были подставлены слова: «Мы должны избегать движений любви». То, что она написала Сент-Эвремону, может дать повод полагать, что она иногда сожалела о своей слабости: «Все говорят мне, что я имею меньше причин жаловаться на свое время, чем многие другие. Как бы то ни было, если бы кто-то предложил мне такую жизнь, я бы повесилась». Одной из ее любимых максим, однако, было: «Мы должны запасаться провизией, а не удовольствиями, их следует брать по мере их поступления». То, что ее философские принципы не изменились, несомненно, исходя из того факта, что она сохранила всех своих друзей и приобрела новых, которые стекались на ее встречи. Говорит мадам де Куланж в одном из своих писем: «Женщины бегают за мадемуазель де Ланкло сейчас так же, как раньше это делали мужчины. Как можно ненавидеть старость после такого примера». Это размышление не исходило от Нинон, которая мало сожалела о своих прежних удовольствиях, и, кроме того, дружба с ней имела столько же священных прав, сколько и любовь. Из того, что говорит мадам де Куланж, можно предположить, что мужчины покинули Нинон в ее старости, оставив женщин занять их место, но мадам де Севинье была другого мнения. Она говорит: «Корбинелли спрашивает меня о новых чудесах, происходящих в доме мадемуазель де Ланкло в плане хорошей компании. Она собирает вокруг себя в своей старости, что бы ни говорила мадам де Куланж, как мужчин, так и женщин, но даже если бы женщины не стекались к ней, она могла бы утешиться тем, что имела мужчин в свои молодые годы, чтобы радовать». Знаменитый английский геометр Гюйгенс посетил Нинон во время пребывания в Париже в качестве посла. Он был настолько очарован привлекательностью ее личности и ее пением, что впал в поэзию, чтобы выразить свое восхищение. Французские стихи от англичанина, который был геометром, а не поэтом, были такими же удивительными для Нинон и ее друзей, как они будут для читателя. Они не являются литературой, но выражают то, что было в уме знаменитого ученого: «Elle a cinq instruments dont je suis amoureux, Les deux premiers, ses mains, les deux autres, ses yeux; Pour le dernier de tous, et cinquième qui reste, Il faut être galant et leste». В 1696 году, когда Нинон исполнилось восемьдесят лет, у нее случилось несколько приступов болезни, которые крайне встревожили ее друзей. Маркиз де Куланж писал: «У нашей любезной Ланкло простуда, которая мне не по душе». Вскоре после этого он снова писал: «У нашей бедной Ланкло небольшая лихорадка, усиливающаяся к вечеру, и больное горло, что беспокоит ее друзей». Эти пустяковые недуги были ничем для Нинон, которая, хотя и слабела, сохраняла свою философию, как она сама говорила: «Я довольствуюсь тем, что происходит изо дня в день; забывая сегодня о том, что случилось вчера, и цепляясь за изношенное тело, как за то, что было весьма приятным». Она видела, что срок ее жизни подходит к концу, без всякого беспокойства или страха. «Если бы я только могла верить, подобно мадам де Шеврез, что, умирая, мы можем отправиться и побеседовать со всеми нашими друзьями на том свете, это была бы сладостная мысль». Мадам де Ментенон, находившаяся тогда в зените своего могущества и влияния, никогда не забывала подругу своей юности и теперь предложила ей жилье в Версале. Говорят, что ее намерением было дать королю возможность извлечь пользу из близости с восьмидесятипятилетней женщиной, которая, несмотря на телесные немощи, обладала той же живостью ума и тонкостью вкуса, что способствовали ее великой славе гораздо больше, чем ее личное обаяние и слабости. Но Нинон была рождена для свободы и никогда не желала жертвовать своим философским спокойствием ради надежды на большее состояние и положение в свете. Соответственно, она поблагодарила свою старую подругу и в качестве единственной уступки согласилась постоять в часовне Версаля, где Людовик Великий мог бы пройти мимо и удовлетворить свое любопытство, увидев хотя бы раз удивительное чудо своего царствования. В последние годы жизни она прониклась симпатией к юному Вольтеру, в котором разглядела признаки будущего величия. Она укрепляла его своими советами, о которых он сам ее просил, и оставила ему в завещании тысячу франков на покупку книг. Вольтер попытался заработать эти деньги, высмеивая память своей благодетельницы. В возрасте девяноста лет мадемуазель де Ланкло слабела с каждым днем и чувствовала, что смерть не заставит себя долго ждать. Тем не менее она исполняла все свои светские обязанности до самого конца, отказываясь сдаваться, пока не была вынуждена. В последнюю ночь своей жизни, не в силах уснуть, она встала и за своим письменным столом написала следующие стихи: «Qu'un vain espoir ne vienne point s'offrir, Qui puisse ébranler mon courage; Je suis en age de mourir; Que ferais-je ici davantage?» (Пусть тщетная надежда не приходит, Чтобы поколебать мое мужество; Я в том возрасте, чтобы умереть; Что мне делать здесь дольше?) Семнадцатого октября 1706 года она скончалась так же тихо, как человек, погружающийся в сон. ПИСЬМА ОТ НИНОН де ЛАНКЛО К МАРКИЗУ де СЕВИНЬЕ. ВВЕДЕНИЕ К ПИСЬМАМ Знаменитый аббат де Шатонеф в своих «Диалогах о древней музыке» упоминает мадемуазель де Ланкло под именем «Леонтион» — имя, данное ей маршалом де Сент-Эвремоном, — и в своем панегирике ее характеру делает особый акцент на гениальности, проявленной в ее эпистолярном стиле. Осудив манерность, присущую письмам Бальзака и Вуатюра, ученый аббат говорит: «Письма Леонтион, хотя и новые по форме выражения, хотя и исполненные философии, сверкающие остроумием и интеллектом, не содержат ничего вычурного или преувеличенного. Поскольку мораль, которую можно из них извлечь, всегда приправлена живостью, а дух, проявленный в них, демонстрирует черты свободной и естественной фантазии, они ничем не отличаются от личной беседы с ее избранным кругом друзей. Впечатление, производимое на умы их читателей, состоит в том, что она действительно беседует с ними лично». Мадемуазель де Ланкло пишет о сердце, любви и женщинах. Странные темы, но не было женщины, которая могла бы лучше воздать им должное. В своем душевном состоянии она не могла видеть мужчин, не изучая их наклонности, и знала их досконально, поскольку ее опыт охватывал период в семьдесят пять лет близкого общения с мужчинами всех сортов, от королевского принца до маркиза де Севинье, причем последний утомлял ее до такой степени, что она называла его «человеком, не поддающимся определению; с душой из мякоти, телом из мокрой бумаги и сердцем из тыквы, фрикасе в снегу», а его собственная мать, знаменитая мадам де Севинье, признавала, что он был «сердечным дураком». Нинон взяла этого слабого шевалье под свою опеку и попыталась сделать из него мужчину, разоблачая его слабости и, вступив в долгую переписку, обучая его патологии женского сердца, с которым он был склонен заигрывать при малейшем поводе. Ее письма покажут, что ей в конце концов удалось привести его к благоразумию, но при этом она была вынуждена предать свой собственный пол, обнажив тайные мотивы женщин в их отношениях с мужчинами. То, что она знала женщин так же хорошо, как и мужчин, нельзя оспаривать, ибо, начиная с мадам де Ментенон и королевы Швеции Кристины и заканчивая милой графиней, которую она так успешно оберегает от злых замыслов маркиза де Севинье, включая мадам де Лафайет, мадам де Севинье, мадам де Ла Сабльер и самых выдающихся и заметных светских дам Франции, — все они были ее близкими подругами, а также доверенными лицами, и высоко ценили ее как свою наперсницу во всех сердечных делах. Ни одна другая женщина никогда не занимала столь уникального положения в светском обществе, как мадемуазель де Ланкло, и поэтому ее письма к маркизу де Севинье можно считать эталонами эпистолярного искусства по затрагиваемым ею темам; как содержащие глубочайшее проникновение в женское сердце, когда речь идет о любви, и как представляющие собой ценнейшее исследование всего, что касается отношений между полами. В них полностью отсутствует приторная сентиментальность, попытки скрыть тайные мотивы и желания сердца за показным языком и двусмысленными словами. Напротив, они срывают с сердца завесу обмана, хитрости и предательства, чтобы обнажить природу механизма за кулисами. Эти письма следует читать в свете мнений мудрейших философов семнадцатого века о ее характере. «Поскольку первое, что она (мадемуазель де Ланкло) сделала, используя свой разум, — это освободилась от вульгарных заблуждений, невозможно быть дальше от глупой ошибки тех, кто под именем «страсти» возводит чувство любви в ранг добродетели. Нинон понимала любовь как то, чем она является на самом деле: вкус, основанный на чувствах, слепое чувство, которое не допускает никаких достоинств в объекте, порождающем его, и которое не обещает никакого вознаграждения; каприз, продолжительность которого не зависит от нашей воли и который подвержен раскаянию и покаянию». ПИСЬМА НИНОН де ЛАНКЛО К МАРКИЗУ де СЕВИНЬЕ I. Рискованное предприятие. Что, я, маркиз, возьму на себя ваше воспитание, стану вашим проводником в предприятии, в которое вы собираетесь вступить? Вы требуете слишком многого от моей дружбы к вам. Вы должны знать тот факт, что когда женщина теряет свежесть своей первой юности и проявляет особый интерес к молодому человеку, все говорят, что она желает «сделать из него светского человека». Вы знаете злобность этого выражения. Я не хочу подвергать себя его применению. Все, что я готова сделать для вас, — это стать вашей наперсницей. Вы будете рассказывать мне о своих бедах, а я буду говорить вам, что у меня на уме, а также помогу вам познать свое собственное сердце и сердце женщин. Мне прискорбно говорить, что, какое бы удовольствие я ни ожидала найти в этой переписке, я не могу скрыть трудности, с которыми могу столкнуться. Человеческое сердце, которое будет предметом моих писем, представляет так много контрастов, что всякий, кто обнажает его, должен попасть в поток противоречий. Вы думаете, что держите в руках что-то стабильное, но обнаруживаете, что схватили тень. Это действительно хамелеон, который, если смотреть с разных сторон, представляет множество противоположных цветов, и даже они постоянно меняются. Вы можете ожидать прочесть много странных вещей в том, что я скажу по этому поводу. Я, однако, изложу вам свои идеи, хотя они часто могут казаться странными; впрочем, вам решать. Признаюсь, я не свободна от серьезных угрызений совести, предвидя, что вряд ли смогу быть искренней, не оклеветав немного свой собственный пол. Но, по крайней мере, вы будете знать мои взгляды на предмет любви и, в частности, на все, что с ним связано, и у меня достаточно мужества, чтобы говорить с вами об этом откровенно. Сегодня вечером я обедаю у маркиза де Ларошфуко. Мадам де Ла Сабльер и Лафонтен также будут гостями. Если вам угодно быть с нами, Лафонтен угостит вас двумя новыми историями, которые, как мне сказали, не уступают его прежним. Приходите, маркиз... Но снова сомнение. Есть ли у меня чего опасаться в предприятии, которое мы замышляем? Любовь так злобна и переменчива! И все же, когда я заглядываю в свое сердце, я не чувствую никакого опасения за себя, так как оно занято в другом месте, а чувства, которые я питаю к вам, меньше похожи на любовь, чем на дружбу. Если случится худшее и я когда-нибудь потеряю голову, мы будем знать, как отступить самым легким образом. Мы собираемся вместе пройти курс морали. Да, сударь, МОРАЛИ! Но не пугайтесь одного этого слова, ибо между нами будет обсуждаться только вопрос галантности, а это, как вы знаете, до такой степени влияет на мораль, что заслуживает того, чтобы стать предметом специального изучения. Сама идея такого проекта для меня бесконечно смешна. Однако, если я буду слишком часто говорить с вами разумно, не устанете ли вы? Это моя единственная тревога, ибо вы хорошо знаете, что я безжалостный резонер, когда хочу им быть. С любым другим сердцем, кроме того, которое вы не понимаете, я могла бы быть философом, каких мир еще не знал. Прощайте, жду вашего доброго расположения. II Почему любовь опасна Уверяю вас, маркиз, я сдержу свое слово и во всех случаях буду говорить правду, даже если это будет в ущерб мне самой. В моем характере больше устойчивости, чем вы себе представляете, и я крайне боюсь, что результат нашего общения может иногда привести вас к мысли, что я довожу эту добродетель до суровости. Но вы должны помнить, что у меня только внешность женщины, а умом и сердцем я мужчина. Вот метод, которому я хочу следовать с вами. Поскольку я прошу лишь приобрести информацию для себя, прежде чем сообщать вам свои идеи, мое намерение состоит в том, чтобы изложить их тому превосходному человеку, с которым мы ужинали вчера. Правда, он не слишком высокого мнения о бедных людях. Он не верит ни в добродетель, ни в духовные вещи. Но эта непреклонность, смягченная моей снисходительностью к человеческим слабостям, даст вам, я полагаю, тот вид и то количество философии, которые требуются во всяком общении с женщинами. Перейдем к сути вашего письма. С момента вашего вступления в свет, говорите вы, он не предложил вам ничего из того, что вы себе представляли. Отвращение и усталость преследуют вас повсюду. Вы ищете уединения, и как только наслаждаетесь им, оно утомляет вас. Одним словом, вы не знаете, к какой причине отнести беспокойство, которое вас мучает. Я избавлю вас от хлопот, я сделаю это, ибо мой долг — высказывать свои мысли обо всем, что может вас смущать; и я не знаю, не будете ли вы часто задавать мне вопросы, столь же неловкие для меня, чтобы ответить, сколь они могли быть для вас, чтобы задать. Беспокойство, которое вы испытываете, вызвано лишь пустотой в вашем сердце. Ваше сердце без любви, и оно пытается заставить вас понять свои потребности. У вас действительно есть то, что называют «потребностью любить». Да, маркиз, природа, создавая нас, дала нам запас чувств, которые должны расходоваться на какой-то объект. Ваш возраст — подходящий период для любовных волнений; пока это чувство не наполнит ваше сердце, чего-то всегда будет не хватать; беспокойство, на которое вы жалуетесь, никогда не прекратится. Одним словом, любовь — это пища сердца, как еда — тела; любить — значит исполнить желание природы, удовлетворить потребность. Но, если возможно, устройте так, чтобы это не стало страстью. Чтобы защитить вас от этого несчастья, я почти готова была бы опровергнуть совет, данный вам, предпочесть обществу женщин, способных внушить скорее уважение, чем любовь, общение с теми, кто гордится тем, что они забавны, а не степенны и чопорны. В вашем возрасте, будучи не в состоянии думать о серьезных обязательствах, нет необходимости искать в женщине друга; следует искать лишь любезную любовницу. Общение с женщинами высоких принципов или теми, кого разрушительное время вынуждает выдвигаться только благодаря великим качествам, отлично подходит для человека, который, как и они, находится на закате жизни. Для вас эти женщины были бы слишком хорошей компанией, если осмелюсь так выразиться. Богатство необходимо нам лишь пропорционально нашим потребностям; и что было бы лучше сделать, я думаю, так это посещать общество тех, кто сочетает с приятной фигурой мягкость в разговоре, веселость в характере, вкус к удовольствиям общества и достаточно силен, чтобы не испугаться одного сердечного дела. В глазах человека разумного они кажутся слишком легкомысленными, скажете вы: но думаете ли вы, что их следует судить с такой строгостью? Будьте уверены, маркиз, что если, к несчастью, они приобретут больше твердости характера, они и вы много потеряете от этого. Вам требуется в женщинах устойчивость характера! Что ж, разве вы не находите ее в друге? — Сказать вам, что у меня на уме? Вам нужны не наши добродетели, а наша игривость и наша слабость. Любовь, которую вы могли бы почувствовать к женщине, достойной во всех отношениях, стала бы для вас слишком опасной. Пока вы не можете помышлять о брачном контракте, вам следует искать лишь развлечения с теми, кто красив; один лишь мимолетный вкус должен привязывать вас к одной из них: будьте осторожны, не погружайтесь слишком глубоко в отношения с ней; из этого не может выйти ничего, кроме плохого конца. Если бы вы не размышляли глубже, чем большая часть молодых людей, я говорила бы с вами в совершенно ином тоне; но я вижу, что вы готовы придать излишеству противоположный смысл их нелепого легкомыслия. Тогда остается лишь привязаться к женщине, которая, подобно приятному ребенку, могла бы забавлять вас милыми глупостями, легкими капризами и всеми теми прелестными ошибками, которые составляют очарование галантного общения. Хотите, я скажу вам, что делает любовь опасной? Это возвышенный взгляд, который иногда на нее бросают. Но истинная правда в том, что это лишь слепой инстинкт, который нужно уметь ценить: аппетит, который вы испытываете к одному объекту в предпочтение другому, не будучи в состоянии назвать причину вашего вкуса. Рассматриваемая как дружеская близость, когда царит разум, это не страсть, это уже не любовь, это, по правде говоря, сердечное уважение, но спокойное; неспособное увести вас от какой-либо фиксированной позиции. Если, идя по стопам наших древних героев романов, вы стремитесь к великим чувствам, вы увидите, что этот притворный героизм делает из любви лишь печальное и иногда фатальное безумие. Это настоящий фанатизм; но если вы освободите ее от всего того, что делает из нее мнение, она скоро станет вашим счастьем и удовольствием. Поверьте мне, если бы дела сердечные формировались разумом или энтузиазмом, любовь стала бы пресной или безумием. Единственный способ избежать этих двух крайностей — следовать пути, который я указала. Вам нужно только развлекаться, и вы найдете развлечение только среди женщин, которых я упоминаю вам как способных на это. Ваше сердце желает занятия, они созданы, чтобы заполнить его. Попробуйте мой рецепт, и вы найдете его хорошим — я дала вам честное обещание, и мне кажется, что я точно держу свое слово перед вами. Прощайте, я только что получила очаровательное письмо от г-на де Сент-Эвремона, и я должна ответить на него. Я хочу в то же время предложить ему идеи, которые я сообщила вам, и я очень ошибусь, если он их не одобрит. Завтра у меня будет аббат де Шатонеф, а может быть, и Мольер. Мы снова будем читать «Тартюфа», в который следует внести некоторые изменения. Заметьте, маркиз, что те, кто не соответствует всему, что я только что сказала вам, имеют немного качеств этого персонажа. III Почему любовь остывает Вопреки всему, что я могу сказать вам, вы все еще придерживаетесь своего первого чувства. Вы хотите в качестве любовницы почтенную особу, которая в то же время могла бы быть вашим другом. Эти чувства, несомненно, заслуживали бы похвалы, если бы в действительности они могли принести вам счастье, которого вы от них ожидаете; но опыт учит вас, что все эти великие ожидания — чистые иллюзии. Являются ли серьезные качества единственным вопросом в сердечных забавах? Я могла бы поддаться искушению поверить, что романы повредили ваши умственные способности. Бедный маркиз! Он позволил себе быть очарованным возвышенными разговорами, обычными в беседе. Но, дитя мое дорогое, что вы намерены делать с этими химерами разума? Я охотно скажу вам, маркиз: это очень хорошая монета, но жаль, что она не может входить в коммерческие сделки. Когда вы захотите начать вести хозяйство, ищите надежную женщину, полную добродетели и высоких принципов. Все это подобает достоинству брачных уз; я хотела сказать, их серьезности. Но в настоящее время, поскольку вам не нужно ничего, кроме любовной связи, остерегайтесь быть серьезным и верьте тому, что я вам говорю; я знаю ваши потребности лучше, чем вы сами знаете их. Мужчины обычно говорят, что ищут существенные качества в тех, кого любят. Слепые глупцы, что они есть! Как бы они жаловались, если бы могли найти их! Что бы они выиграли, будучи обожествленными? Им нужно только развлечение. Любовница, столь же разумная, как вы требуете, была бы женой, к которой вы испытывали бы бесконечное уважение, признаю, но ни капли пылкости. Женщина, достойная во всех отношениях, слишком подавляет, слишком унижает вас, чтобы вы могли любить ее долго. Вынужденный уважать ее и даже иногда восхищаться ею, вы не можете оправдать себя тем, что перестали любить ее. Столько добродетелей — это упрек, слишком сдержанный, слишком утомительный критик наших эксцентричностей, чтобы в конце концов не пробудить вашу гордость, а когда она унижена, прощай любовь. Проведите тщательный анализ своих чувств, хорошо проверьте свою совесть, и вы увидите, что я говорю правду. У меня остался лишь момент, чтобы сказать прощайте. IV Приправа любви Знаете ли вы, маркиз, что вы закончите тем, что выведете меня из себя? Небеса, какой же вы иногда глупый! Я вижу это в вашем письме; вы совсем меня не поняли. Берегитесь; я не говорила, что вы должны взять в любовницы презренный объект. Это совсем не моя идея. Но я сказала, что в действительности вам нужна только любовная связь и что, чтобы сделать ее приятной, вы не должны привязываться исключительно к существенным качествам. Повторяю; когда мужчины влюблены, им нужно только развлекаться; и я считаю, что по этому предмету я авторитет. Следы темперамента и каприза, бессмысленная ссора — все это имеет большее влияние на женщин и удерживает их привязанность больше, чем весь разум, который можно вообразить, больше, чем устойчивость характера. Кто-то, кого вы уважаете за справедливость и силу его идей, сказал однажды у меня дома, что каприз у женщин слишком тесно связан с красотой, чтобы быть противоядием. Я возразила на это мнение с таким воодушевлением, что легко можно было увидеть, что противоположная максима была моим чувством, и я, по правде говоря, хорошо убеждена, что каприз не близок к красоте, кроме как для того, чтобы оживить ее прелести, чтобы сделать их более привлекательными, чтобы служить стимулом и приправлять их. Нет более холодного чувства и нет такого, которое длится меньше, чем восхищение. Легко привыкаешь видеть одни и те же черты, какими бы правильными они ни были, и когда немного злобности не придает им жизни или действия, сама их правильность вскоре разрушает чувство, которое они возбуждают. Облако темперамента, даже, может придать красивому лицу необходимую вариативность, чтобы предотвратить усталость от того, что видишь его всегда в одном и том же состоянии. Одним словом, горе женщине со слишком монотонным темпераментом; ее монотонность насыщает и вызывает отвращение. Она всегда одна и та же статуя, с ней мужчина всегда прав. Она так хороша, так нежна, что отнимает у людей привилегию ссориться с ней, а это часто такое большое удовольствие! Поставьте на ее место живую женщину, капризную, решительную, до определенного предела, однако, и вещи принимают другой вид. Любовник найдет в одном и том же лице удовольствие разнообразия. Темперамент — это соль, качество, которое предотвращает то, что оно становится несвежим. Беспокойство, ревность, ссоры, примирения, злобность — все это пища любви. Очаровательное разнообразие! которое наполняет, которое занимает чувствительное сердце гораздо более восхитительно, чем правильность поведения и утомительная монотонность, которую называют «хорошим нравом». Я знаю, как вы, мужчины, должны управляться. Каприз вводит вас в неуверенность, которую вы имеете столько же хлопот и горя развеять, как если бы это была победа, полученная над новым объектом. Грубость заставляет вас затаить дыхание. Вы не перестаете спорить, но вы также не перестаете побеждать и быть побежденными. Тщетно вздыхает разум. Вы не можете понять, как такой бесенок умудряется подчинить вас так тиранически. Все говорит вам, что идол вашего сердца — это коллекция капризов и глупостей, но она избалованный ребенок, которого вы не можете не любить. Усилия, которые размышление заставляет вас делать, чтобы ослабить их, служат лишь тому, чтобы выковать еще более тугие ваши цепи; ибо любовь никогда не бывает так сильна, как когда вы верите, что она готова вырваться в пылу ссоры. Она любит, она бушует; с ней все конвульсивно. Хотите ли вы свести ее к правилу? Она чахнет, она умирает. Одним словом, вот что я хотела сказать; не берите в любовницы женщину, которая имеет только надежные качества; но ту, которая иногда доминирует темпераментом и заставляет молчать разум; иначе я скажу, что это не любовная связь вам нужна, а начать вести хозяйство. V Любовь и темперамент О, я согласна с вами, маркиз, женщина, которая имеет только темперамент и капризы, очень колючая для знакомства и в конце концов только отталкивает. Я согласна снова, что эти нерегулярности должны сделать из любви бесконечную ссору, постоянный шторм. Поэтому не для особы этого характера я советую вам сформировать привязанность. Вы всегда выходите за рамки моих идей. Я только изобразила вам в своем последнем письме любезную женщину, ту, которая становится еще более таковой от оттенка разнообразия, а вы говорите только о неприятной женщине, которая не имеет ничего, кроме нелюбезных вещей, чтобы сказать. Как мы далеко ушли от точки! Когда я говорила о темпераменте, я имела в виду только тот вид, который дает более сильный вкус, беспокойство и немного ревности: тот, одним словом, который проистекает из одной только любви, а не из естественной жестокости, та грубость, которую обычно называют «плохим темпераментом». Когда именно любовь делает женщину грубой, когда только это является причиной ее живости, каким может быть любовник, который имеет так мало деликатности, чтобы жаловаться на это? Разве эти ошибки не доказывают насильственность страсти? Сама я всегда думала, что тот, кто знал, как держать себя в надлежащих границах, был умеренно влюблен. Может ли кто-то быть таковым, в действительности, не позволяя себе быть подстегнутым огнем пожирающей стремительности, не испытывая всех революций, которые она обязательно вызывает? Нет, несомненно. Ну! кто может видеть все эти беспокойства в любимом объекте без тайного удовольствия? Жалуясь на его несправедливость и его транспорты, чувствуешь не менее восхитительно в сердце, что ты любим, и со страстью, и что эти же самые усугубления являются самыми убедительными доказательствами того, что это добровольно. Вот, маркиз, что составляет тайное очарование неприятностей, которые любовники иногда страдают, слез, которые они проливают. Но если вы собираетесь верить, что я хотела сказать вам, что женщина с плохим темпераментом, капризная, может сделать вас счастливым, разубедите себя. Я сказала, и я всегда буду настаивать на своей идее, что разнообразие необходимо, капризы, перебранки, в галантном общении, чтобы прогнать усталость и увековечить силу его. Но учтите, что эти специи не производят этого эффекта, кроме как когда сама любовь является источником. Если темперамент рожден из естественной резкости или из беспокойного, завистливого, несправедливого характера, я первая скажу, что такая женщина станет ненавистной, она будет причиной обескураживающих ссор. Связь сердца становится тогда настоящим мучением, от которого желательно освободиться как можно быстрее. VI Некоторые максимы относительно любви Вы думаете, значит, маркиз, что вы привели непобедимый аргумент, когда говорите мне, что человек не является хозяином своего собственного сердца, распоряжаясь им, где он хочет, и что, следовательно, вы не свободны выбирать объект вашей привязанности? Мораль оперы! Оставьте это общее место женщинам, которые ожидают, говоря так, оправдать свои слабости. Очень необходимо, чтобы они имели что-то, за что можно уцепиться: подобно джентльмену, о котором говорит наш друг Монтень, который, когда подагра нападала на него, был бы очень зол, если бы не мог сказать: «Проклятая ветчина!» Они говорят, что это симпатический удар. Это слишком сильно для меня. Кто-нибудь является хозяином своего сердца? Ему больше не позволено отвечать, когда даются такие хорошие причины. Они даже так хорошо санкционировали эти максимы, что хотят привлечь всех в свои объятия, чтобы попытаться преодолеть их. Но эти же максимы находят такое одобрение только потому, что каждый заинтересован в том, чтобы они были приняты. Никто не подозревает, что такие оправдания, далеко не оправдывая капризы, могут быть признанием того, что человек не хочет исправлять их. Сама я беру на себя смелость быть иного мнения, чем толпа. Мне достаточно того, что не невозможно победить свою склонность, чтобы осудить всех тех, кто неразумен или бесчестен. Боже мой! Разве мы не видели женщин, преуспевающих в разрушении в своих сердцах слабости, которая застала их врасплох, как только они обнаружили, что объект их привязанностей был недостоин их? Как часто они подавляли самое нежное чувство и жертвовали им ради условностей устройства? Покой, время, отсутствие — это средства, которым страсть, какой бы пылкой ее ни предполагали, никогда не может сопротивляться; незаметно она ослабевает и умирает сразу. Я знаю, что почетно выйти из такой связи требует всей силы разума. Я понимаю еще больше, что трудности, которые вы себе представляете, стоят на пути поддержания победы, не оставляют вам достаточно мужества, чтобы предпринять ее; так что, хотя я могу сказать, что нет непобедимых склонностей в спекуляции, я признаю, что мало их, чтобы быть побежденными практикой; и это случается так только потому, что не любят пытаться без успеха. Как бы то ни было, в целом, я представляю, что, поскольку здесь только вопрос галантности, было бы безумием подвергать вас пытке, чтобы уничтожить склонность, которая овладела вами к женщине более или менее любезной; но также, поскольку вы не поражены никем, я настаиваю на том, что я была права, описывая вам характер, который, как я верила, был бы наиболее способен сделать вас счастливым. Без сомнения, желательно, чтобы деликатные чувства, реальное достоинство имели больше власти над нашими сердцами и чтобы они могли занимать их и найти постоянное место там навсегда. Но опыт доказывает, что это не так. Я не рассуждаю из того, чем вы должны быть, а из того, чем вы действительно являетесь. Мое намерение — дать вам знание сердца, каким оно есть, а не каким оно должно быть. Я первая сожалею о развращенности вашего вкуса, какой бы снисходительной я ни была к вашим капризам. Но не будучи в состоянии реформировать пороки сердца, я хотела бы по крайней мере научить вас извлекать из них все, что вы можете. Не будучи в состоянии сделать вас мудрым, я пытаюсь сделать вас счастливым. Это старая поговорка: желать уничтожить страсти — значило бы предпринять наше уничтожение. Необходимо только регулировать их. Они в наших руках, как яд в аптеке; составленные искусным химиком, они становятся благотворными средствами. VII Женщины ожидают взаимности от мужчин О, кто сомневается, маркиз, что только существенными качествами вы можете преуспеть в том, чтобы нравиться женщинам? Это просто вопрос знания того, какой смысл вы придаете этому выражению. Называете ли вы существенными качествами достоинство, твердость характера, точность суждения, широту познаний, благоразумие, осмотрительность, как я могу сказать число добродетелей, которые часто смущают вас больше, чем делают счастливым? Наши умы не в согласии по этому вопросу. Оставьте все качества, которые я указала, для общения, которое вы обязаны иметь с мужчинами, они вполне уместны при таких обстоятельствах. Но когда дело доходит до галантности, вам придется сменить все такие добродетели на равное число очаровательных черт; те, которые пленяют, это единственная монета, которая имеет хождение в этой стране; это единственное достоинство, и вы должны быть на страже против того, чтобы называть его фальшивыми деньгами. Может быть, истинное достоинство состоит меньше в реальном совершенстве, чем в том, что требует мир. Гораздо выгоднее обладать качествами, приятными тем, кому мы желаем нравиться, чем иметь те, которые мы считаем достойными. Одним словом, мы должны имитировать мораль и даже капризы тех, с кем мы общаемся, если мы ожидаем жить в мире с ними. Какова судьба женщин? Какова их роль на земле? Это нравиться. Теперь, очаровательная фигура, личные грации, одним словом, все любезные и блестящие качества — это единственные средства преуспеть в этой роли. Женщины обладают ими в превосходной степени, и именно в этих качествах они желают, чтобы мужчины походили на них. Тщетно будет для вас обвинять их в легкомыслии, ибо они играют роль красоты, поскольку они предназначены сделать вас счастливым. Разве не обязаны ли вы, действительно, очарованию нашего общения, мягкости наших манер, вашим самым удовлетворяющим удовольствиям, вашим социальным добродетелям, фактически, всему вашему счастью? Имейте немного доброй веры в этом вопросе. Возможно ли для наук самих по себе, любви к славе, доблести, нет, даже той дружбы, которой вы так хвастаетесь, сделать вас совершенно счастливым? Удовольствие, которое вы извлекаете из любого из них, может ли оно быть достаточно острым, чтобы заставить вас чувствовать себя счастливым? Конечно, нет. Ни одно из них не имеет силы избавить вас от утомительной монотонности, которая сокрушает вас и делает вас объектом жалости. Это женщины, которые взяли на себя рассеивание этих смертельных томлений живостью веселости, которую они впрыскивают в свое общество; чарами, которые они знают так хорошо, как расточать там, где они окажутся эффективными. Безрассудная радость, приятный бред, восхитительное опьянение — единственные способны пробудить ваше внимание и заставить вас понять, что вы действительно счастливы, ибо, маркиз, есть огромная разница между просто наслаждением счастьем и смакованием ощущения наслаждения им. Обладание необходимыми вещами не делает человека комфортным, это излишество делает его богатым и заставляет его чувствовать, что он богат. Это не потому, что вы обладаете превосходными качествами, вы приятный компаньон, это может быть реальный дефект, который существенен для вас. Чтобы быть принятым с распростертыми объятиями, вы должны быть приятным, забавным, необходимым для удовольствия других. Я предупреждаю вас, что вы не можете преуспеть никаким другим образом, особенно с женщинами. Скажите мне, что бы вы хотели, чтобы я сделала с вашим обучением, геометрией вашего ума, с точностью вашей памяти и т.д.? Если у вас есть только такие преимущества, маркиз, если у вас нет очаровательных достижений, чтобы компенсировать вашу грубость — я могу поручиться за их мнение — далеко от того, чтобы нравиться женщинам, вы будете казаться им критиком, которого они будут бояться, и вы поставите их под такое ограничение, что удовольствие, которое они могли бы позволить себе в вашем обществе, будет изгнано. Почему, действительно, пытаться быть любезным к человеку, который является источником беспокойства для вас своей небрежностью, который не открывает себя? Женщины не в своей тарелке, кроме как с теми, кто рискует с ними и входит в их дух. Одним словом, слишком много осмотрительности дает другим холод, подобный тому, который чувствует человек, выходящий из теплой комнаты на холодный ветер. Я хотела сказать, что привычная сдержанность запирает двери сердец тех, кто общается с нами; им негде расширяться. Вы должны также иметь это в виду, маркиз, что в случаях галантности ваши первые шаги должны быть сделаны при самых благоприятных обстоятельствах. Вы должны были читать где-то, что нравишься больше приятными ошибками, чем существенными качествами. Великие добродетели подобны кускам золота, которыми пользуются меньше, чем обычной валютой. Эта идея напоминает мне тех людей, которые вместо нашего вида денег используют ракушки как свое средство обмена. Ну, воображаете ли вы, что эти люди не так богаты, как мы со всеми сокровищами нового мира? Мы могли бы, на первый взгляд, принять этот вид богатства за фактическую бедность, но мы были бы быстро разубеждены при размышлении, ибо металлы не имеют ценности, кроме как в мнении. Наше золото было бы фальшивыми деньгами для этих людей. Теперь, качества, которые вы называете существенными, не стоят больше в случаях галантности, где достаточно только гальки. Что значит условная отметка, при условии, что есть торговля? Теперь, это мой вывод: Если это правда, как вы не можете сомневаться, что вы не должны ожидать счастья, кроме как от обмена приятными качествами у женщин, вы можете быть уверены, что вы никогда не понравитесь им, если не обладаете преимуществами, подобными их. Я придерживаюсь точки. Вы, мужчины, постоянно хвастаетесь своей наукой, своей твердостью и т.д., но скажите мне, как утомлены бы вы не были, как отвращены даже, жизнью, если бы, всегда логичные, вы были осуждены быть вечно учеными и грязными, жить только в компании философов? Я знаю вас, вы скоро устали бы от восхищения вашими хорошими качествами, и то, как вы сделаны, вы предпочли бы обойтись без добродетели, чем без удовольствия. Не забавляйте себя, значит, выставляя себя человеком с великими качествами в смысле, в котором вы рассматриваете их. Истинное достоинство — это то, которое ценится теми, кому мы стремимся нравиться. Галантность имеет свои законы, и маркиз, любезные люди — это мудрецы этого мира. VIII Необходимость любви и ее первопричина. В этот раз, маркиз, вам недалеко идти, ваш час настал. Диагноз, который вы даете мне вашего состояния, говорит мне, что вы влюблены. Молодая вдова, которую вы упоминаете, безусловно, способна вызвать вдохновение в вашем сердце. Шевалье де —— дал мне очень благоприятный портрет ее. Но едва вы начинаете чувствовать несколько сомнений, как вы превращаете в преступление совет, который я давала вам. Беспорядок, который любовь приносит в душу, и другие беды, которые следуют в ее поезде, кажутся вам, так вы говорите, более страшными, чем удовольствия, которые она дает, желаемы. Это правда, что некоторые очень хорошие люди придерживаются мнения, что печали любви примерно равны ее удовольствиям, но без вступления в утомительную дискуссию, чтобы установить, правы они или нет, если вы хотите иметь мое мнение, вот оно: Любовь — это страсть, которая не является ни хорошей, ни плохой сама по себе; это только те, кто затронут ею, определяют, хорошая она или плохая. Все, что я скажу в ее пользу, это то, что она дает нам преимущество, с которым любые из дискомфортов жизни не могут вступить в сравнение. Она вытаскивает нас из колеи, она взбудораживает нас, и это любовь, которая удовлетворяет одну из наших самых насущных потребностей. Я думаю, я уже говорила вам, что наши сердца созданы для эмоций; возбудить ее, следовательно, значит удовлетворить требование природы. Чем была бы энергичная юность без любви? Долгая болезнь: это было бы не существование, это было бы прозябание. Любовь — это для наших сердец, что ветры для моря. Они растут в штормы, правда; они иногда даже причина кораблекрушений. Но ветры делают море судоходным, их постоянное волнение его поверхности является причиной его сохранения, и если они часто опасны, это для пилота знать, как навигировать в безопасности. Но я отклонилась от своего текста и возвращаюсь к нему. Хотя я шокирую вашу чувствительную деликатность своей откровенной речью, я добавлю, что помимо потребности иметь наши эмоции взбудораженными, у нас в связи с ними есть физический механизм, который является первопричиной и необходимостью любви. Возможно, это не слишком скромно для женщины использовать такой язык к вам, но вы поймете, что я не говорила бы с каждым так прямо. Мы не заняты тем, что можно назвать «милой» беседой, мы философствуем. Если мои дискуссии кажутся вам иногда слишком аналитическими для женщины, помните, что я сказала вам в моем последнем письме. С того времени, как я впервые смогла рассуждать, я решила исследовать и установить, какой из двух полов был более благоприятствован. Я видела, что мужчины совсем не были ограничены в распределении ролей, которые должны быть сыграны, и я поэтому стала мужчиной. Если бы я была вами, я бы не исследовала, является ли это хорошей или плохой вещью влюбиться. Я предпочла бы иметь вас спросить, хорошо или плохо быть жаждущим; или, что запрещено давать кому-то пить, потому что есть люди, которые становятся опьяненными. Поскольку вы не свободны лишить себя аппетита, принадлежащего механической части вашей природы, как могли наши древние романтики, не губите себя, спекулируя и медитируя на больших или меньших преимуществах в любви. Возьмите любовь, как я советовала вам взять ее, только не позволяйте ей быть для вас страстью, только развлечением. Я понимаю, что вы собираетесь сказать: вы собираетесь переполнить меня снова вашими великими принципами и сказать мне, что человек не имеет достаточного контроля над своими чувствами, чтобы остановиться, когда он хотел бы. Фу! Я рассматриваю тех, кто говорит в этой манере, в том же свете, как человека, который верит, что он в чести обязан показать великую печаль по случаю потери или несчастного случая, который его друзья считают великим, но который есть ничто для него. Такой человек чувствует меньше, чем кто-либо, потребность в утешении, но он находит удовольствие в показе своих слез. Он радуется знать, что он обладает сердцем, способным к чрезмерной эмоции, и это смягчает его еще больше. Он кормит его печалью, он делает идол из него и предлагает ему ладан так часто, что он приобретает привычку. Все такие поклонники великих и благородных чувств, испорченные романами или ханжами, делают делом чести спиритуализировать свою страсть. Силой деликатного обращения они становятся еще более увлеченными ею, так как они считают ее своей собственной работой, и они не боятся ничего так сильно, как стыда возвращения к здравому смыслу и возобновления своей мужественности. Давайте позаботимся, маркиз, не сделать себя смешными в этом пути. Эта мода натягивания нашего интеллекта есть ничто иное, в возрасте, в котором мы живем, чем игра роли дураков. В прежние времена люди брали в свои головы, что любовь должна быть чем-то серьезным, они считали ее серьезным делом и ценили ее только пропорционально ее достоинству. Вообразите требование достоинства от ребенка! Прочь ушли бы все его грации, и его юность скоро стала бы превращенной в старость. Как я жалею наших добрых предков! Что с ними было смертельной усталостью, меланхолическим безумием, есть с нами веселая глупость, восхитительный бред. Дураки, что они были, они предпочитали ужасы пустынь и скал удовольствиям сада, усыпанного цветами. Какие предрассудки привычка размышления принесла на нас! Доказательство того, что великие чувства — ничто иное, как химеры гордости и предрассудка, есть то, что в наш день мы больше не свидетельствуем тот вкус к древней мистической галантности, больше нет тех старомодных гигантских страстей. Высмеивайте самые твердо установленные мнения, я пойду дальше, высмеивайте чувства, которые верят быть самыми естественными, и скоро оба исчезнут, и люди будут стоять изумленными видеть, что идеи, для которых они обладали сортом идолопоклонства, есть в реальности ничто, кроме пустяков, которые проходят, как вечно меняющиеся моды. Вы поймете, значит, маркиз, что не необходимо приобретать привычку обожествления фантазии, которую вы развлекаете для графини. Вы будете знать, наконец, что любовь, чтобы быть достойной имени, и чтобы сделать нас счастливыми, далеко от того, чтобы быть рассматриваемой как серьезное дело, должна быть взращена легко, и прежде всего с веселостью. Ничто не может заставить вас понять более ясно правду того, что я говорю вам, чем результат вашего приключения, ибо я верю, что графиня — последняя женщина в мире, чтобы приютить печальную страсть. Вы, с вашими высокими чувствами, дадите ей хандру, отметьте, что я говорю вам. Мое недомогание продолжается, и я чувствовала бы желание сказать вам, что я никогда не выхожу в течение дня, но не было бы это даванием вам свидания? Если, однако, вы должны прийти и дать мне ваше мнение о «Баязет» Расина, вы были бы очень добры. Они говорят, что Шанмеле превзошла себя. Я прочитала это письмо, маркиз, и лекция, которую оно содержит, выводит меня из настроения с вами. Я признаю факт, что правда — это заразная болезнь. Судите, сколько ее идет в любовь, поскольку вы даруете ее даже тем, кто стремится разубедить вас. Это довольно странно, что для того, чтобы доказать, что любовь должна быть рассматриваема с легкостью, было необходимо принять серьезный тон. IX Любовь — это естественная склонность Итак, вы восприняли мои слова о любви в последнем письме как преступление? Я богохульствовала против любви; я принизила ее, назвав «необходимостью»? У вас такие благородные мысли, маркиз. То, что происходит у вас в душе, — тому доказательство. Вы не можете осознать или вообразить ничего, кроме чистых и возвышенных чувств, наполняющих ваше сердце. Видеть графиню, вести с ней приятные беседы, слушать звук ее нежного голоса, ухаживать за ней — вот предел ваших желаний, вот ваше высшее счастье. Далеки от вас те вульгарные чувства, которые я недостойно подменяю вашей возвышенной метафизикой; чувства, созданные для мирских душ, занятых исключительно чувственными удовольствиями. Какую ошибку я совершила! Могла ли я вообразить, что графиня — женщина, которую можно покорить мотивами, столь мало ее достойными? Разве не неизбежно навлечет на вас ее ненависть, презрение и прочее подозрение в том, что вы придерживаетесь подобных взглядов? Разве не этих неудобств заставляет вас опасаться моя мораль? Мой бедный маркиз! Вы сами обманываетесь, неверно понимая истинную причину своих чувств. Уделите мне все свое внимание: я хочу увести вас от заблуждения, но таким образом, который наилучшим образом соответствовал бы важности того, что я собираюсь сказать. Я всхожу на трибуну; я чувствую присутствие бога, который меня вдохновляет. Я тру лоб с видом человека, размышляющего о глубоких истинах и собирающегося изречь великие мысли. Я собираюсь рассуждать по правилам. Люди, не знаю по какому капризу, наложили клеймо позора на удовлетворение той взаимной склонности, которую природа даровала обоим полам. Они знали, однако, что не могут полностью заглушить ее голос, так что же они сделали, чтобы избавиться от своего смущения? Они попытались подменить унизительную необходимость казаться добродетельными ради удовлетворения естественной потребности лишь внешней оболочкой всецело духовной привязанности. Незаметно они привыкли заниматься тысячью маленьких возвышенных пустяков, связанных с этим, и, как будто этого было недостаточно, они наконец преуспели в утверждении веры в то, что все эти легкомысленные аксессуары, порождение разгоряченного воображения, составляют сущность этой склонности. Вот и все; любовь возведена в ранг прекрасной добродетели; по крайней мере, ей придали вид добродетели. Но давайте разрушим этот престиж и приведем пример. В начале своей связи влюбленные воображают себя вдохновленными самыми благородными и тонкими чувствами. Они истощают свою изобретательность, преувеличения, энтузиазм самой изысканной метафизики; они на время опьянены мыслью, что их любовь — нечто превосходное. Но давайте проследим за их связью: природа быстро возвращает себе свои права и вновь берет верх; вскоре тщеславие, пресытившись демонстрацией преувеличенных целей, оставляет сердце свободным чувствовать и выражать свои чувства без стеснения, и, неудовлетворенные удовольствиями любви, наступает день, когда эти люди очень удивляются, обнаружив себя, после долгого кружного пути, в той самой точке, с которой начал бы крестьянин, действующий согласно природе. И в этом вся суть. Некая Онеста, назовем ее вымышленным именем, в присутствии которой я однажды отстаивала только что изложенную теорию, пришла в ярость. «Как! — воскликнула она в порыве негодования. — Вы утверждаете, мадам, что добродетельной особой, той, у которой лишь честные намерения, такие как брак, движут столь вульгарные мотивы? Вы бы поверили в таком случае, что я, например, которая «par vertu» была замужем трижды и которая, чтобы подчинить своих мужей, никогда не желала иметь отдельную спальню, действовала так лишь ради того, чтобы получить то, что вы называете удовольствием? Поистине, вы бы очень ошиблись. Конечно, я никогда не отказывалась исполнять обязанности своего положения, но уверяю вас, что большую часть времени я уступала им лишь из любезности или как развлечение, всегда сожалея о назойливости мужчин. Мы любим мужчин и выходим за них замуж, потому что они обладают определенными качествами ума и сердца; и ни одна женщина, за исключением, пожалуй, тех, кого я не хочу называть, даже не придает значения другим преимуществам...» Я прервала ее и, скорее из злости, чем из хорошего вкуса, довела аргумент до логического завершения. Я дала ей понять, что сказанное ею — новое доказательство моего утверждения: «Причины, которые вы выводите из законных взглядов на брак, — сказала я, — доказывают, что те, кто их придерживается, стремятся к той же цели, что и двое обычных любовников, возможно, даже с большей искренностью, с той лишь разницей, что они желают добавить к этому лишнюю церемонию». Этот выпад вызвал негодование моей противницы. «Вы добавляете нечестие к распутству», — сказала она, отстраняясь от меня. Я взяла на себя смелость провести некоторые изыскания, и верите ли, маркиз? Эта утонченная ханжа имела столь частые «развлечения» со своими тремя мужьями, которые были молоды и энергичны, что похоронила их в очень короткий срок. Ну же, маркиз, откажитесь от своего заблуждения; оставьте свою химеру, приберегите тонкость чувств для дружбы; примите любовь такой, какая она есть. Чем больше достоинства вы ей придаете, тем опаснее вы ее делаете; чем возвышеннее идея, которую вы о ней составляете, тем менее она верна. Поверьте Ларошфуко, человеку, который хорошо знает человеческое сердце: «Если вы рассчитываете любить женщину из любви к ней самой, — говорит он, — вы сильно ошибетесь». X Ощущение любви составляет значительную часть женской натуры Комментарии, которые графиня делает вам по поводу своей добродетели и утонченности, которой она ожидает от любовника, безусловно, встревожили вас. Вы думаете, что она всегда будет такой же строгой, какой кажется вам сейчас. Все, что я вам сказала, вас не успокаивает. Вы даже ставите мне в заслугу то, что ограничиваетесь сомнениями в моих принципах. Если бы вы осмелились, вы бы осудили их полностью. Когда вы говорите со мной в таком тоне, я чувствую себя вправе сказать, что верю вам. Это не ваша вина, если вы не видите ясно в своем собственном деле, но по мере вашего продвижения облако рассеется, и вы с удивлением осознаете истинность того, что я вам говорила. Чем хладнокровнее вы, или, по крайней мере, пока страсть еще не достигла той степени смелости, к которой ее развитие в конечном итоге вас приведет, одна лишь надежда на малейшую милость кажется преступлением; вы дрожите при самом невинном ласковом жесте. Поначалу вы не просите ни о чем или о столь малом, что женщина добросовестно считает себя обязанной уступить, будучи восхищенной вами из-за вашей скромности. Чтобы получить эту малую милость, вы клянетесь никогда не просить другой, и все же, даже давая клятвы, вы готовитесь потребовать большего. Она привыкает к этому и позволяет дальнейшие вольности, которые кажутся столь маловажными, что она стерпела бы их от любого другого мужчины, если бы состояла с ним в малейшей степени близости. Но, судя по результату, то, что кажется столь незначительным в один день по сравнению с милостью, полученной днем ранее, становится весьма значительным по сравнению с тем, что было получено в первый день. Женщина, успокоенная вашей осмотрительностью, не замечает, что ее слабости градуируются по определенной шкале. Она настолько хозяйка самой себе, и мелочи, которые поначалу требуются, кажутся ей настолько подвластными ее отказу, что она ожидает обладать той же силой, когда ей предлагается нечто более серьезное. Это происходит именно так: она льстит себя надеждой, что ее способность к сопротивлению будет возрастать пропорционально важности милостей, которые ее призовут даровать. Она настолько полагается на свою добродетель, что бросает вызов опасности, заигрывая с ней. Она экспериментирует со своей силой сопротивления; она хочет увидеть, как далеко может завести ее дарование нескольких неважных милостей. Вот где она неосторожна, ибо самой своей опрометчивостью она приучает свое воображение созерцать предложения, которые являются конечной причиной ее соблазнения. Она проходит долгий путь, не замечая, что сделала хоть один шаг. Если, оглядываясь назад на пройденный путь, она удивляется тому, что так много уступила, ее любовник будет не менее удивлен тем, что так много получил. Но я иду еще дальше. Я убеждена, что любовь не всегда необходима, чтобы привести женщину к падению. Я знала одну женщину, которая, будучи любезной в обращении со всеми, никогда не была заподозрена ни в каких сердечных делах. Пятнадцать лет супружеской жизни не уменьшили ее нежности к мужу, и их счастливый союз можно было привести в пример для подражания. Однажды в ее загородном поместье ее друзья развлекались так допоздна, что были вынуждены остаться у нее на всю ночь. Утром, когда ее слуги оказались заняты гостями, она была одна в своих покоях, занимаясь туалетом. Мужчина, которого она знала довольно хорошо, но который не имел высокого социального положения, заглянул на короткий визит, чтобы обменяться любезностями. Некоторая неловкость в ее туалете побудила его предложить свои услуги. Неглиже, которое она носила, естественно дало ему возможность сделать комплимент ее неувядающим прелестям. Конечно, она протестовала, но смеясь, утверждая, что они незаслуженны. Однако одно потянуло за другое, они стали немного сентиментальными, несколько фамильярностей, которые они поначалу не сочли имеющими какое-либо значение, переросли в нечто более решительное, пока, наконец, не в силах сопротивляться, они оба не поддались, причем женщина была виновна, ибо она расценила его ухаживания как шутку и позволила им продолжаться. Каково же было их смущение после такой оплошности? С тех пор они так и не смогли понять, как могли зайти так далеко, не имея ни малейшего намерения делать это. У меня возникает искушение воскликнуть здесь: о вы, смертные, которые слишком полагаетесь на свою добродетель, трепещите перед этим примером! Какова бы ни была ваша сила, к несчастью, бывают моменты, когда самая добродетельная оказывается самой слабой. Причина этого странного феномена в том, что природа всегда начеку; всегда стремясь достичь своих целей. Желание любви — это большая часть женской натуры. Ее добродетель — не что иное, как лоскутное одеяло. Проповеди вашей достопочтенной графини могут быть действительно искренними, хотя в таких случаях женщина всегда преувеличивает, но она обманывает себя, если рассчитывает сохранить до конца чувства столь строгие и столь тонкие. Запомните этот факт, маркиз: эти женщины-метафизики по своей природе ничем не отличаются от других женщин. Их внешность более внушительна, их мораль более сурова, но вникните в их поступки, и вы обнаружите, что их сердечные дела всегда заканчиваются так же, как и у женщин менее утонченных. Они — разновидность «слишком щепетильных», образующих свой собственный класс, как я сказала однажды королеве Кристине Шведской: «Они — янсенисты любви» (пуритане). Вам следует быть начеку, маркиз, против всего, что женщины говорят в главе о галантности. Все те прекрасные системы, которые они выставляют напоказ, — не что иное, как пустые иллюзии, которые они используют, чтобы поразить тех, кого легко обмануть. В глазах проницательного человека весь этот хлам высокопарных фраз — лишь парад, над которым он насмехается и который не мешает ему проникнуть в их истинные чувства. Зло, которое они говорят о любви, сопротивление, которое они ей оказывают, малый вкус, который они якобы питают к ее удовольствиям, меры, которые они принимают против нее, страх, который они перед ней испытывают, — все это проистекает из самой любви. Сама их манера отдает ей дань уважения, указывает на то, что они лелеют мысли о ней. Любовь принимает тысячу различных форм в их умах. Подобно гордости, она живет и процветает на собственном поражении; она никогда не бывает повержена так, чтобы не восстать вновь с обновленной силой. Что за письмо, боже мой! Оправдать его длину значило бы удлинить его еще больше. XI Различие между любовью и дружбой Я была в восторге от вашего письма, маркиз. Знаете почему? Потому что оно дает мне наглядное доказательство истины того, что я проповедовала вам в последние дни. Ах! На этот раз вы забыли всю свою метафизику. Вы рисуете мне прелести графини с таким самодовольством, которое доказывает, что ваши чувства не столь возвышенны, как вы хотели бы мне внушить и как вы думаете в глубине души. Скажите мне откровенно: если бы ваша любовь не была делом чувств, получили бы вы столько удовольствия, созерцая ту форму, те глаза, которые вас очаровывают, тот рот, который вы описываете мне в таких ярких красках? Если бы вас соблазняли только качества сердца и ума, женщина пятидесяти лет стоила бы в этом отношении даже больше, чем графиня. Вы видите такую каждый день, это ее мать; почему бы не влюбиться в нее вместо этого? Почему пренебрегать сотней женщин ее возраста, ее заурядности и ее достоинств, которые делают вам авансы и которые сыграли бы с вами ту же роль, что вы играете с графиней? Почему вы с такой страстью желаете быть выделенным ею среди других мужчин? Почему вы беспокоитесь, когда она оказывает им малейшую любезность? Уменьшает ли ее уважение к ним то, которое она якобы питает к вам? Признаются ли соперничество и ревность в метафизике? Полагаю, нет. У меня есть друзья, и я не наблюдаю такого в них; я не чувствую ничего подобного в своем собственном сердце, когда они любят других женщин. Дружба — это чувство, которое не имеет ничего общего с чувствами; одна лишь душа получает его отпечаток, и душа не теряет ничего из своей ценности, отдаваясь нескольким одновременно. Сравните дружбу с любовью, и вы поймете разницу между желанием, которое управляет другом, и тем, которое предлагает себя любовнику. Вы признаетесь, что в глубине души я не так неразумна, как вы поначалу думали, и что было бы очень хорошо, если бы случилось так, что в любви у вас была бы душа столь же мирская, как у многих людей, которых вам угодно обвинять в очень малой утонченности. Я не хочу, однако, судить одних лишь мужчин. Я откровенна и совершенно уверена, что если бы женщины были честны, они бы вскоре признались, что они ничуть не утонченнее мужчин. В самом деле, если бы они видели в любви только удовольствия души, если бы они надеялись понравиться только своими умственными достижениями и своим добрым характером, честно, ну же, стали бы они с такой особой тщательностью стараться понравиться прелестями своей особы? Что такое красивая кожа для души; элегантная фигура; хорошо очерченная рука? Какие противоречия между их истинными чувствами и теми, которые они выставляют на парад! Посмотрите на них, и вы убедитесь, что у них нет намерения заставить ценить себя иначе, как своими чувственными притягательностями, и что все остальное они считают ничем. Послушайте их: у вас возникнет искушение поверить, что не мирские вещи они считают наименее важными. Думаю, я заслуживаю признания за попытку развеять ваше заблуждение в этом отношении, и не должна ли я ожидать всего от той заботы, с которой они сами будут стараться разуверить вас? Возможно, они преуспеют слишком легко, выражая чувства, совершенно противоположные тем, которые вы слышали сегодня от меня. Я должна быть у мадемуазель де Раймон сегодня вечером, чтобы послушать двух Камю и Итье, которые собираются петь. Там также будут дамы де ла Сабльер, де Сален и де Монсоро. Вы бы пропустили такую прекрасную компанию? XII Влюбленный мужчина — это забавное зрелище Вы принимаете все слишком близко к сердцу, маркиз. Уже две ночи, как вы не спите. О! Это настоящая любовь, тут нет никакой ошибки. Вы заставили свои глаза говорить, вы сами говорили совершенно ясно, и на ваше состояние не обратили ни малейшего внимания. Такое поведение требует мести. Возможно ли, что после восьми целых дней преданного внимания она не дала вам ни малейшей надежды? Такое трудно вообразить. Столь долгое сопротивление начинает выходить за рамки вероятности. Графиня — героиня прошлого века. Но если вы начинаете терять терпение, вы можете представить, сколько времени вам пришлось бы страдать, если бы вы продолжали провозглашать великие и благородные чувства. Вы уже достигли большего за восемь дней, чем покойный Селадон мог за восемь месяцев. Однако, говоря серьезно, справедливы ли ваши жалобы? Вы называете графиню неблагодарной, бесчувственной, презрительной и т. д. Но по какому праву вы так говорите? Неужели вы никогда не поверите тому, что я говорила вам сотню раз? Любовь — это настоящий каприз, непроизвольный, даже у того, кто испытывает ее муки. Почему вы должны говорить, что любимый объект обязан вознаграждать слепое чувство, возникшее без ее участия? Вы очень странные, мужчины. Вы считаете себя оскорбленными, потому что женщина не отвечает с жаром на томные взгляды, которые вы изволите бросать на нее. Ваша уязвленная гордость немедленно обвиняет ее в несправедливости, как будто это ее вина, что у вас голова идет кругом; как будто она обязана, на определенной стадии, быть охваченной той же болезнью, что и вы. Скажите мне вот что: несет ли графиня ответственность, если она не поражена тем же бредом, как только вы начинаете бредить? Перестаньте же обвинять ее и жаловаться, и пытаться передать ей свою болезнь; я знаю вас, вы достаточно соблазнительны. Возможно, она почувствует, слишком рано для своего душевного спокойствия, чувства, соразмерные вашим желаниям. Я верю, что в ней есть все, чтобы подчинить вас и внушить вам вкус, который, я надеюсь, будет для вашего счастья, но пока я не думаю, что она восприимчива к очень серьезной привязанности. Живая, непоследовательная, решительная, она не может не дать вам много упражнений. Внимательная и ласковая женщина утомила бы вас; с вами нужно обращаться по-военному, если вы хотите, чтобы вас развлекали и удерживали. Как только любовница берет на себя роль влюбленной, любовь начинает слабеть; она делает больше, она восстает как тиран и заканчивается презрением, которое ведет прямо к отвращению и непостоянству. Нашли ли вы, случайно, все, что вам требовалось, в маленькой любовнице, которая является причиной вашего мучительного страдания? Бедный маркиз! Какие бури пронесутся над вами. Какие ссоры я предвижу! Сколько досады, сколько угроз оставить ее! Но не забывайте вот что: столько эмоций станет вашим наказанием, если вы будете относиться к любви на манер героя романа, и вы встретите судьбу, совершенно противоположную, если будете относиться к ней как разумный человек. Но должна ли я продолжать писать вам? Моменты, которые вы тратите на чтение моих писем, будут украдены у любви. Великие небеса! Как бы я хотела быть свидетельницей ваших ситуаций! В самом деле, для здравомыслящего человека есть ли зрелище более забавное, чем ужимки влюбленного мужчины? XIII Тщеславие — это плодородная почва для любви. Вы, значит, не удовлетворены, маркиз, тем, что я так легкомысленно сказала о вашем состоянии? Вы хотите, чтобы я во что бы то ни стало считала ваше приключение серьезной вещью, но я буду очень осторожна, чтобы этого не делать. Разве вы не видите, что мой способ обращения с вами соответствует моим принципам? Я легко говорю о вещи, которую считаю легкомысленной или просто забавной. Когда дело дойдет до дела, от которого зависит длительное счастье, вы увидите, что я приму соответствующий тон. Я не хочу жалеть вас, потому что от вас самих зависит, достойны ли вы жалости или нет. Благодаря уловке вашего воображения то, что сейчас кажется вам болью, может стать удовольствием. Чтобы преуспеть, воспользуйтесь моим рецептом, и вы найдете его хорошим. Но вернемся ко второму абзацу вашего письма: Вы говорите, что тем более удивлены холодностью графини, что не считали ее серьезной. Согласно тому, что вы говорите, ваши догадки основаны на нескромности ее подруг. Хорошее, что она говорила о вас им, было главной причиной того, что вы увлеклись ею. Я знаю мужчин по этой черте. Малейшее слово, слетевшее с уст женщины, приводит их к убеждению, что у нее есть виды на них. Все имеет какое-то отношение к их достоинствам; их тщеславие захватывает все, и они превращают все в прибыль. Если присмотреться к ним внимательно, почти все они любят из благодарности, и в этом пункте женщины не более разумны. Так что галантность — это общение, в котором мы хотим, чтобы другие шли вместе с нами, всегда хотим быть их должниками. И вы знаете, гордость гораздо активнее в отдаче долгов, чем в дарении. Если бы двое влюбленных взаимно объяснились, без оговорок, о начале и развитии своей страсти, какими бы откровениями они не обменялись? Элиза, которой Валер произнес несколько общих комплиментов, ответила, возможно, не желая того, более ласковым образом, чем это обычно бывает в случае таких банальностей. Этого было достаточно. Валер увлечен идеей, что из галантного кавалера он должен стать любовником. Огонь незаметно разгорается с обеих сторон; наконец, он вспыхивает, и вот вы уже имеете зарождающуюся страсть. Если бы вы обвинили Элизу в том, что она сделала первые шаги, ничто не показалось бы ей более несправедливым, и все же ничто не могло бы быть более правдивым. Я заключаю из этого, что принимать любовь за то, что она есть на самом деле, — это в меньшей степени работа того, что называется непобедимой симпатией, чем работа нашего тщеславия. Заметьте рождение всех любовных историй. Они начинаются с взаимных похвал, которыми мы одариваем друг друга. Было сказано, что именно безумие ведет любовь; я бы сказала, что это лесть и что она не может быть привнесена в сердце красавицы иначе, как после воздания дани ее тщеславию. Добавьте ко всему этому общее желание и склонность, которые мы имеем, чтобы нас любили, и мы храбро обмануты. Подобно тем энтузиастам, которые силой воображения верят, что могут действительно видеть образы, которые они вызывают в своих умах, мы воображаем, что можем видеть в других чувства, которые желаем там найти. Будьте осторожны, маркиз, не позволяйте себе ослепнуть от ложного представления. Графиня могла хорошо отзываться о вас с единственной целью воздать вам должное, не имея намерения идти дальше. И будьте уверены, что вы ошибаетесь, когда подозреваете ее в неискренности по отношению к вам. В конце концов, почему бы вам не предпочесть, чтобы она скрывала свои чувства к вам, если вы являетесь источником их вдохновения? Разве женщины не вправе тщательно скрывать свои чувства от вас, и разве плохое использование, которое вы делаете из уверенности в их любви, не оправдывает их в этом? XIV Достоинства и заслуги не принимаются во внимание в любви Нет, маркиз, любопытство мадам де Севинье не оскорбило меня. Напротив, я очень рада, что она пожелала увидеть письма, которые вы получаете от меня. Без сомнения, она думала, что если речь идет о галантности, то это может быть только в мою пользу; теперь она знает обратное. Она также узнает, что я не так легкомысленна, как она воображала, и я считаю ее достаточно справедливой, чтобы сформировать впредь иное представление о Нинон, чем то, которое она имела о ней до сих пор, ибо я не в неведении того факта, что она говорит обо мне не слишком лестно. Но ее несправедливость никогда не повлияет на мою дружбу к вам. Я достаточно философски настроена, чтобы утешиться тем, что не заслужила похвалы людей, которые судят меня, не зная меня. Что бы ни случилось, я буду продолжать говорить с вами с моей обычной откровенностью, и я уверена, что мадам де Севинье, несмотря на свой утонченный ум, в глубине души будет больше на моей стороне, чем она хочет показать. Теперь я перехожу к тому, что касается вас. Ну что ж, маркиз, после бесконечных забот и хлопот вы думаете, что наконец смягчили это каменное сердце? Я рада этому; но я смеюсь над вашей интерпретацией чувств графини. Вы разделяете со всеми мужчинами общее заблуждение, которое необходимо устранить, как бы лестно ни было вам его поддерживать. Вы верите, каждый из вас, что именно ваше достоинство разжигает страсть в сердце женщин и что качества сердца и ума являются причинами любви, которую они питают к вам. Какая ошибка! Вы только так думаете, это правда, потому что ваша гордость находит удовлетворение в этой мысли. Но если вы можете сделать это без предвзятости, вникните в мотивы, которые движут вами, и вы вскоре поймете, что находитесь в плену иллюзии и что мы обманываем вас; что, все хорошо обдумав, вы являетесь жертвой своего тщеславия и нашего; что достоинство любимого человека — лишь предлог, который дает повод для любви, а не реальная причина. Наконец, что вся эта возвышенная игра, которая разыгрывается с обеих сторон, — лишь прелюдия, которая входит в желание удовлетворить потребность, которую я впервые указала вам как главную возбуждающую причину этой страсти. Я говорю вам, это жесткая и унизительная правда, но она не менее верна. Мы, женщины, входим в мир с этой неопределенной потребностью любить, и если мы выбираем одного мужчину в предпочтение другому, давайте скажем это честно, мы уступаем меньше знанию достоинств, чем механическому инстинкту, который почти всегда слеп. В доказательство этого мне достаточно сослаться на глупые страсти, которыми мы иногда опьяняемся по отношению к незнакомцам или, по крайней мере, к мужчинам, с которыми мы недостаточно знакомы, чтобы избавить наш выбор от клейма неосмотрительности с самого начала; в этом случае, если есть взаимный отклик, ну, это чистая случайность. Мы всегда формируем привязанности без достаточной осмотрительности, поэтому я не ошибаюсь, сравнивая любовь с аппетитом, который человек иногда чувствует к одному виду пищи, а не к другому, не будучи в состоянии назвать причину. Я очень жестока, рассеивая таким образом призраки вашего самолюбия, но я говорю вам правду. Вы польщены любовью женщины, потому что верите, что она подразумевает достоинство любимого объекта. Вы оказываете ей слишком много чести: скажем лучше, что вы слишком высокого мнения о себе. Поймите, что не ради вас самих мы любим вас, если говорить искренне, это наше собственное счастье мы ищем. Каприз, интерес, тщеславие, расположение, беспокойство, которое поражает наши сердца, когда они не заняты, — вот источники великого чувства, которое мы хотим обожествить! Не великие качества влияют на нас; если они входят хоть в чем-то в причины, которые определяют нас в вашу пользу, то не сердце получает отпечаток, а тщеславие; и большая часть вещей в вас, которые нравятся нам, очень часто делает вас смешными или презренными. Но что вы хотите? Нам нужен поклонник, который может развлекать нас идеями о наших совершенствах; нам нужен услужливый человек, который будет подчиняться нашим капризам; нам нужен мужчина! Случай представляет нам одного скорее, чем другого; мы принимаем его, но мы не выбираем его. Одним словом, вы верите, что являетесь объектами нашей бескорыстной привязанности. Повторяю: вы думаете, женщины любят вас ради вас самих. Бедные простаки! Вы лишь инструменты их удовольствий, игрушка их капризов. Я должна, однако, воздать должное женщинам; это не значит, что вы являетесь тем, что я только что перечислила, с их согласия, ибо чувства, которые я здесь развиваю, не четко определены в их умах, напротив, с самой лучшей верой в мире женщины воображают себя под влиянием и движимыми только великими идеями, которые ваше тщеславие и их собственное взрастили. Было бы вопиющей несправедливостью обвинять их в обмане в этом отношении; но, не осознавая того, они обманывают себя, и вы в равной степени обмануты. Вы видите, что я раскрываю секреты доброй богини. Судите о моей дружбе, раз уж я за счет собственного пола тружусь, чтобы просветить вас. Чем лучше вы знаете женщин, тем меньше глупостей они заставят вас совершить. XV Скрытые мотивы любви Действительно, маркиз, я не понимаю, как вы можете кротко подчиняться серьезному языку, которым я иногда пишу вам. Кажется, будто у меня нет иной цели в моих письмах, кроме как смести ваши приятные иллюзии и заменить их унизительными истинами. Я должна, однако, избавиться от своей мании говорить глубоко обдуманные вещи. Я знаю лучше, чем кто-либо другой, что приятная ложь более приятна, чем самый разумный разговор, но мое расположение прорывается сквозь все вопреки мне. Я чувствую приступ философии на себе снова сегодня, и я должна попросить вас приготовиться выдержать залп морали, который я готовлюсь дать вам. Впредь я обещаю вам больше веселья. А теперь отвечу на ваше письмо. Нет, я не возьму ничего назад. Вы можете воевать со мной сколько вам угодно из-за плохого мнения о моем поле, которое я выразила в своем последнем письме. Разве моя вина, если я снабжена неприятными истинами, чтобы их произнести? К тому же, разве вы не знаете, маркиз, что существо на земле, которое думает больше всего зла о женщинах, — это женщина? Я хочу, однако, очень серьезно оправдать идеи, к манере выражения которых вы предъявили претензии. Я не завистлива и не несправедлива. Поскольку мне случилось упомянуть свой собственный пол, а не ваш, вы не должны воображать, что это мое намерение принизить женщин. Я надеялась дать вам понять, что, не будучи более виновными, чем мужчины, они более опасны, потому что привыкли более успешно скрывать свои чувства. В сущности, вы признаетесь в объекте своей любви скорее, чем они признают свой. Однако, когда они уверяют вас, что их привязанность к вам не имеет иного источника, кроме знания ваших достоинств и ваших хороших качеств, я убеждена, что они искренни. Я даже не сомневаюсь, что когда они осознают, что их стиль мышления становится менее утонченным, они делают все, что в их силах, чтобы скрыть этот факт от самих себя. Но мотивы, о которых я вам говорила, находятся в глубине их сердец точно так же. Они не менее являются истинными причинами симпатии, которую они питают к вам, и какие бы усилия они ни делали, чтобы убедить себя, что причины всецело духовны, их желание ничего не меняет в природе вещей. Они скрывают это уродство с такой же заботой, с какой скрывали бы зубы, которые могли бы обезобразить в остальном идеальное лицо. В таком случае, даже будучи одни, они побоялись бы открыть рот, и так, силой привычки скрывать этот дефект от других, а также от самих себя, они преуспевают в том, чтобы забыть обо всем этом или считать, что это не такой уж большой дефект. Я согласна с вами, что вы потеряли бы слишком много, если бы мужчины и женщины показали себя в своих истинных цветах. Мир согласился играть комедию, и показать реальные, естественные чувства — это было бы не актерство, это было бы подменой реального характера тем, который было решено притворяться. Давайте же наслаждаться очарованием, не пытаясь узнать причину прелести, которая развлекает и соблазняет нас. Анатомировать любовь — значит начать ее лечение. Психея потеряла ее за то, что была слишком любопытной, и у меня возникает искушение поверить, что эта басня — урок для тех, кто хочет анализировать удовольствие. Я хочу сделать некоторые исправления в том, что я сказала вам: если я сказала вам, что мужчины неправы, гордясь своим выбором женщины и своими чувствами к ней; если я сказала, что мотивы, которые движут ими, — не что иное, как славные для мужчин, я желаю добавить, что они в равной степени обмануты, если воображают, что чувства, которые они показывают с таким помпезным показом, всегда создаются силой женских прелестей или неизгладимым впечатлением их достоинств. Как часто случается, что те мужчины, которые делают авансы с таким уважительным видом, которые демонстрируют такие тонкие и утонченные чувства, столь льстящие тщеславию, которые, одним словом, кажутся дышащими только через них, только для них, и не имеют иного желания, кроме их счастья; как часто, повторяю, те мужчины, которые украшают себя такими прекрасными чувствами, находятся под влиянием причин совершенно противоположных? Изучите, проникните в эти добрые души, и вы увидите в сердце этого, вместо любви столь бескорыстной, только желание; в том — это будет только схема разделить ваше состояние, слава обладания женщиной вашего ранга; в третьем вы обнаружите мотивы еще более унизительные для вас; он будет использовать вас, чтобы вызвать ревность какой-то женщины, которую он действительно любит, и он будет культивировать вашу дружбу лишь для того, чтобы отличиться в ее глазах, отвергнув вас. Я не могу сказать вам, сколько мотивов, их так много. Человеческое сердце — неразрешимая загадка. Это причудливая комбинация всех известных противоречий. Мы думаем, что знаем его работу; мы видим их эффекты; мы игнорируем причину. Если оно выражает свои чувства искренне, даже эта искренность не обнадеживает. Возможно, его движения проистекают из причин, совершенно противоположных тем, которые мы воображаем, что чувствуем как реальные. Но, в конце концов, люди приняли лучший план, то есть объяснять все в свою пользу и компенсировать себе в воображении свои реальные страдания, и приучать себя, как я думаю, уже говорила, к обожествлению всех своих чувств. Поскольку каждый находит в этом вершину своего тщеславия, никто никогда не думал о реформировании обычая или о его изучении, чтобы увидеть, не является ли это ошибкой. Прощайте; если вы желаете прийти сегодня вечером, вы найдете меня с теми, чье веселье компенсирует вам этот серьезный дискурс. XVI Как быть победителем в любви Возможно ли то, что вы пишете мне, маркиз, что, графиня продолжает оставаться непреклонной? Легкомысленный манер, с которым она принимает ваши ухаживания, обнаруживает безразличие, которое огорчает вас? Думаю, я разгадала секрет загадки. Я знаю вас. Вы веселы, игривы, даже тщеславны с женщинами, пока они не производят на вас впечатления. Но с теми, кто произвел впечатление на ваше сердце, я заметила, что вы робки. Это качество может повлиять на буржуазку, но вы должны атаковать сердце женщины из высшего общества другим оружием. Графиня знает пути мира. Поверьте мне и оставьте Селадонам такие вещи, как возвышенные разговоры, прекрасные чувства; пусть они прядут совершенство. Я говорю вам от имени женщин: нет ни одной из нас, кто не предпочел бы немного грубого обращения слишком большому вниманию. Мужчины теряют из-за ошибок больше сердец, чем спасает добродетель. Чем больше робости показывает любовник с нами, тем больше касается нашей гордости подстегнуть его; чем больше уважения он имеет к нашему сопротивлению, тем больше уважения мы требуем от него. Мы бы охотно сказали вам, мужчинам: «Ах, ради жалости, не считайте нас столь добродетельными; вы заставляете нас иметь слишком много этого. Не ставьте столь высокую цену на свою победу; не обращайтесь с нашим поражением так, как будто это что-то трудное. Приучите наше воображение постепенно видеть, как вы сомневаетесь в нашем безразличии». Когда мы видим любовника, хотя он может быть убежден в нашей благодарности, обращающегося с нами с уважением, требуемым нашим тщеславием, мы сделаем вывод, не осознавая того, что он всегда будет таким же, хотя и уверенным в нашей склонности к нему. С того момента, какое доверие он не внушит? Какой лестный прогресс он может сделать? Но если он уведомляет нас быть всегда начеку, тогда не наши сердца мы будем защищать; это будет не битва за сохранение нашей добродетели, а нашей гордости; и это худший враг, которого нужно победить в женщинах. Что еще сказать вам? Мы постоянно боремся, чтобы скрыть тот факт, что позволили себя любить. Поставьте женщину в положение, чтобы сказать, что она уступила только своего рода насилию или неожиданности; убедите ее, что вы не недооцениваете ее, и я отвечу за ее сердце. Вы должны обращаться с графиней так, как требует ее характер; она живая и игривая, и мелкими глупостями вы должны вести ее к любви. Даже не давайте ей увидеть, что она выделяет вас среди других мужчин, и будьте так же игривы, как она беззаботна. Утвердитесь в ее сердце, не давая ей никакого предупреждения о своем намерении. Она полюбит вас, сама того не зная, и однажды будет очень удивлена тем, что продвинулась так далеко, не подозревая об этом. XVII Женщины понимают разницу между настоящей любовью и флиртом Возможно, маркиз, вы сочтете меня еще более жестокой, чем графиня. Она является причиной ваших тревог, это правда, но я являюсь причиной чего-то худшего; я чувствую огромное желание посмеяться над ними. О, я вникаю в ваши беды достаточно серьезно, я не могу сделать больше, и ваше смущение кажется мне большим. Действительно, зачем рисковать признанием в любви женщине, которая находит злое удовольствие в том, чтобы избегать его при каждом случае? Сейчас она кажется затронутой, а затем, опять же, она самая невнимательная женщина в мире, несмотря на все, что вы делаете, чтобы понравиться ей. Она слушает охотно и отвечает весело на галантные речи и смелый разговор некоего шевалье, профессионального хвастуна, но с вами она говорит серьезно и с озабоченным видом. Если вы принимаете нежный и ласковый тон, она отвечает легкомысленно или, возможно, меняет тему. Все это пугает вас, беспокоит вас и доводит до отчаяния. Бедный маркиз! — и я отвечаю вам, что все это — любовь, настоящая и прекрасная. Отсутствие ума, которое она выказывает с вами, беззаботность, которую она надевает как маску, должны заставить вас почувствовать в глубине души, что она далека от безразличия. Но ваше отсутствие смелости, последствия, которые, как она чувствует, должны последовать за такой страстью, как ваша, интерес, который она уже проявляет к вашему состоянию, все это пугает саму графиню, и это вы создаете препятствия на ее пути. Немного больше смелости с вашей стороны поставило бы вас обоих в удобное положение. Помните ли вы, что М. де Ларошфуко сказал вам недавно: «Разумный человек в любви может вести себя как безумец, но он не должен и не может вести себя как идиот». К тому же, когда вы сравниваете свое уважение и почтение со свободной и почти неприличной манерой шевалье; когда вы делаете из этого вывод, что она должна предпочесть вас ему, вы не знаете, насколько неверно вы рассуждаете. Шевалье — не что иное, как галантный кавалер, и то, что он говорит, не стоит того, чтобы рассматривать, или, по крайней мере, так кажется. Одно лишь легкомыслие, привычка романтизировать перед всеми хорошенькими женщинами, которых он встречает на своем пути, заставляет его говорить. Любовь не считается ни за что, или, по крайней мере, за очень малое, во всех его связях. Подобно бабочке, он порхает лишь мгновение над каждым цветком. Забавный эпизод — его единственная цель. Столь много легкомыслия не способно встревожить женщину. Она в восторге от пустяковой опасности, которой подвергается, слушая такого человека. Графиня очень хорошо знает, как оценить дискурс шевалье; и, чтобы сказать все в одном слове, она знает, что он человек, чье сердце изношено. Женщины, которые, если их послушать, больше увлекаются метафизикой, удивительно хорошо умеют отличить любовника его класса от такого человека, как вы. Но вы всегда будете более грозным и более внушающим страх своей манерой заставлять себя чувствовать. Вы хвастаетесь мне своим уважительным почтением, но я отвечаю, что это ничто подобное, и графиня хорошо это знает. Ничто не заканчивается с таким малым уважением, как страсть, подобная вашей. Совершенно отличный от шевалье, вы требуете признания, предпочтения, подтверждения, даже жертв. Графиня видит все эти претензии с первого взгляда, или, по крайней мере, если в облаке, которое все еще окутывает их, она не различает их ясно, природа дает ей предчувствие того, какова будет цена, если она позволит вам малейшую возможность обучить ее страсти, которую она, несомненно, уже разделяет. Женщины редко вникают в причины, которые побуждают их отдаться или сопротивляться; они даже не развлекаются, пытаясь понять или объяснить их, но у них есть чувства, и чувство у них правильное, оно занимает место интеллекта и размышления. Это своего рода инстинкт, который предупреждает их в случае опасности и который ведет их правильно, возможно, так же верно, как и самый просвещенный разум. Ваша прекрасная Аделаида желает наслаждаться инкогнито так долго, как может. Этот план очень соответствует ее реальным интересам, и все же я полностью убеждена, что это не работа размышления. Она видит это только с точки зрения страсти, внешне сдержанной, производящей более сильные впечатления и еще больший прогресс внутренне. Дайте ей возможность пустить глубокие корни и дайте этому огню, который она пытается скрыть, время поглотить сердце, в котором вы хотите его заключить. Вы также должны признать, маркиз, что вы обманываете себя двумя способами в своем расчете. Вы думали, что уважаете графиню больше, чем шевалье, напротив, вы видите, что галантные речи шевалье безрезультатны, в то время как вы жалеете их для сердца вашей красавицы. С другой стороны, вы полагаете, что ее озабоченный вид, безразличная и невнимательная манера — доказательства или предзнаменования вашего несчастья. Разуверьтесь. Нет более верного доказательства страсти, чем усилия, сделанные, чтобы скрыть ее. Одним словом, когда графиня относится к вам любезно, какие бы доказательства вы ни давали ей своей привязанности, когда она видит вас без тревоги на грани признания в любви, я говорю вам, что ее сердце поймано; она любит вас, по моему слову. Кстати, я забыла ответить на ту часть вашего письма, которая касается меня. Да, маркиз, я постоянно следую методу, который я предписала в начале нашей переписки. Есть мало вопросов в моих письмах, которые я не использовала в качестве тем для разговора на моих светских встречах. Я редко предлагаю идеи какой-либо важности вам, не узнав мнения моих друзей об их истинности. Иногда это господин де Лабрюйер, иногда господин де Сент-Эвремон, с которыми я советуюсь; в другой раз это будет господин аббат де Шатонёф. Вы должны восхищаться моей добросовестностью, маркиз, ибо я могла бы претендовать на заслугу того хорошего, что я пишу вам, но я откровенно признаю, что вы обязаны этим только людям, которых я принимаю у себя дома. Апропо о людях выдающихся достоинств, господин де Ларошфуко только что прислал мне весть, что хотел бы навестить меня. Я назначила завтра, и вам было бы хорошо присутствовать, но не забывайте, как сильно он любит вас. Прощайте. XVIII Когда женщину любят, ей не нужно говорить об этом Я была занята некоторыми новыми размышлениями о состоянии, в котором вы находитесь, маркиз, и о смущении, в котором вы продолжаете пребывать. В конце концов, почему вы считаете необходимым делать формальное признание в любви? Может быть, потому, что вы читали о таких вещах в наших старых романах, в которых процедуры ухаживания были столь же торжественны, как в судах? Это было бы слишком технично. Поверьте мне, оставьте это; как я сказала вам в своем последнем письме, зажженный огонь приобретет большую силу с каждым днем, и вы увидите, что, не сказав, что любите, вы продвинетесь дальше, чем если бы вы были напуганы признаниями, которые наши отцы настаивали, чтобы беспокоили женщин. Признания абсолютно бесполезны сами по себе, и которые всегда обременяют страсть несколькими туманными днями. Они замедляют ее прогресс. Помните это хорошо, маркиз: женщина гораздо лучше убеждена, что ее любят, тем, что она угадывает, чем тем, что ей говорят. Ведите себя так, будто вы уже сделали признание, которое стоит вам стольких тревог, или подражайте шевалье: относитесь ко всему проще. То, как графиня ведет себя с ним в вашем присутствии, по-видимому, стало для вас законом. С вашей осмотрительностью и притворным почтением вы производите впечатление человека, который вынашивает важный замысел, человека, одним словом, который замышляет неверный шаг. Ваш внешний вид тревожит женщину, которая знает последствия такой страсти, как ваша. Помните, что пока вы показываете, что готовитесь к атаке, вы будете встречать ее в обороне. Слышали ли вы когда-нибудь об искусном полководце, который, намереваясь захватить цитадель, объявляет о своем замысле врагу, на которого должен обрушиться штурм? В любви, как и на войне, разве кто-нибудь спрашивает победителя, обязан ли он своим успехом силе или умению? Он победил, он получает венец, его желания исполнены, он счастлив. Следуйте его примеру, и вас ждет та же участь. Скрывайте свое продвижение; не раскрывайте масштабов своих замыслов до тех пор, пока не станет невозможно противостоять вашему успеху, пока бой не будет окончен и победа не будет одержана до того, как вы объявили войну. Одним словом, подражайте тем воинственным народам, чьи замыслы становятся известны лишь по разоренной стране, через которую они прошли. XIX Почему клятвам любовника нельзя доверять Наконец, маркиз, вас слушают беспристрастно, когда вы признаетесь в любви и клянетесь всем, что свято для влюбленных, что будете любить всегда. Поверите ли вы моим предсказаниям в другой раз? Впрочем, с вами обращались бы лучше, если бы вы были благоразумнее, так вам говорят, и ограничили свои чувства простой дружбой. Имя любовника, которое вы себе присвоили, вызывает у графини отвращение. Вам не следует ссориться из-за названия, когда суть остается той же под любым именем, и следуйте совету, который мадам де ла Сабльер дает вам в следующем мадригале: Bélise ne veut point d'amant, Mais voudrait un ami fidèle, Qui pour elle eût des soins et de l'empressement, Et qui même la trouvât belle. Amants, qui soupirez pour elle, Sur ma parole tenez bon, Bélise de l'amour ne hait que le nom. (Белиза не хочет любовника, но желала бы верного друга, который проявлял бы о ней заботу и внимание и даже находил бы ее прекрасной. Любовники, вздыхающие по ней, поверьте мне на слово, держитесь крепче: Белиза в любви ненавидит только само имя.) Но вас огорчают несправедливые сомнения в вашей искренности и постоянстве. Вам не верят, потому что все мужчины лживы и вероломны, и потому что они непостоянны, в любви им отказывают. Как вы счастливы! Как мало графиня знает свое собственное сердце, если надеется таким образом убедить вас в своем безразличии! Хотите, чтобы я оценила по достоинству то, что она вам говорит? Она очень тронута страстью, которую вы к ней проявляете, но предостережения и печали ее друзей убедили ее, что заверения мужчин обычно лживы. Я не вижу в этом никакой несправедливости, ибо я, которая не склонна льстить мужчинам, убеждена, что в таких случаях они обычно искренни. Они влюбляются в женщину, то есть испытывают желание обладания. Очаровательный образ этого обладания околдовывает их; они полагают, что связанные с ним наслаждения никогда не закончатся; они не могут представить, что огонь, который их пожирает, когда-нибудь ослабеет или погаснет; такое кажется им невозможным. Поэтому они с самой чистой верой в мире клянутся любить нас всегда; и усомниться в их искренности означало бы нанести смертельное оскорбление. Но бедняги дают больше обещаний, чем могут сдержать. Они не замечают, что у их сердца не хватает энергии всегда удерживать один и тот же объект. Они перестают любить, не зная почему. Они достаточно добры, чтобы испытывать угрызения совести из-за своего охлаждения. Долгое время после того, как любовь улетучилась, они продолжают настаивать, что все еще любят. Они тщетно стараются, и, измучив себя настолько, насколько могут вынести, они поддаются неудовлетворенности и становятся непостоянными с такой же доброй верой, с какой они клялись, что будут постоянны вечно. Нет ничего проще и легче для объяснения. Брожение зарождающейся любви возбудило в их сердце очарование, которое их соблазнило; мало-помалу чары рассеиваются, и наступает равнодушие. В чем их можно обвинить? Они рассчитывали сдержать свои клятвы. Боже мой, как много женщин слишком счастливы тем, чего им недостает, раз мужчины дают им полную свободу в их легкомыслии! Как бы то ни было, графиня приписала вам непостоянство ваших ровней; она опасается, что вы ничем не лучше всех остальных любовников. Готовая уступить вам, как только вы сможете ее хоть немного успокоить, она пытается найти причины, чтобы поверить в вашу искренность. Любовь, которую вы ей выражаете, ее не оскорбляет. Что я говорю? Она ее очаровывает. Она настолько польщена этим, что ее единственный страх — что это может быть неправдой. Развейте ее тревоги, покажите ей, что счастье, которое вы ей предлагаете и цену которого она знает, — это не воображаемое счастье. Идите дальше; убедите ее, что она будет наслаждаться им вечно, и ее сопротивление исчезнет, ее сомнения рассеются, и она ухватится за все, что разрушит ее подозрения и неуверенность. Она уже поверила бы вам; уже решила бы уступить удовольствию быть любимой, если бы верила, что ее действительно любят и что это продлится вечно. Как неловки женщины, если они воображают, что своими страхами и сомнениями в искренности и постоянстве мужчин они могут заставить кого-то поверить, что бегут от любви или презирают ее! Как только они боятся, что будут обмануты в наслаждении ее радостями; когда они боятся, что недолго будут ими наслаждаться, они уже знают их прелесть, и единственным источником тревоги тогда является то, что их слишком скоро лишат этого наслаждения. Вечно преследуемые этим страхом и охваченные мощной склонностью к удовольствию, они колеблются, они дрожат от опасения, что им позволят наслаждаться им лишь настолько, чтобы лишение его стало более болезненным. Поэтому, маркиз, вы можете очень легко предположить, что женщина, которая говорит с вами так, как графиня, использует такие слова: «Я могу представить все наслаждения любви. Идея, которую я составила о ней, весьма соблазнительна. Вы думаете, что в глубине души я желаю наслаждаться ее прелестями меньше, чем вы? Но чем более ее образ восхитителен для моего воображения, тем больше я боюсь, что он не реален, и отказываюсь уступить ему, чтобы мое счастье не было слишком скоро разрушено. Ах, если бы я могла надеяться, что мое счастье может продлиться, как слабо было бы мое сопротивление! Но не злоупотребите ли вы моей доверчивостью? Не накажете ли вы меня когда-нибудь за то, что я слишком доверилась вам? По крайней мере, этот день очень далек? Ах, если бы я могла надеяться вечно пожинать плоды жертвы, которую я приношу ради вас, своим покоем, признаюсь откровенно, мы бы скоро пришли к согласию». XX Промежуточная станция на пути к любви Соперник, которого вам противопоставили, кажется мне тем более грозным, что он именно тот человек, которым я советовала вам быть. Я знаю шевалье; никто не способен лучше него довести соблазнение до успешного завершения. Готова поспорить на что угодно, что его сердце никогда не было затронуто. Он ухаживает за графиней с холодным рассудком. Вы проиграли. Любовник, столь страстный, каким вы казались, совершает тысячу ошибок. Самые благоприятные замыслы погибли бы под вашим руководством. Он позволяет всем пользоваться собой при каждом удобном случае. Действительно, его несчастье в том, что его поспешность и робость по очереди вредят его перспективам. Человек, который занимается любовью ради удовольствия, которое он в этом находит, извлекает выгоду из малейшего преимущества; он знает слабые места и делает себя их хозяином. Все ведет к его цели, все объединяется для его замысла. Даже его неосторожности часто являются результатом мудрого размышления; они помогают ему на пути к успеху; они в конечном итоге приобретают столь превосходную позицию, что, так сказать, с их начала отсчитывается час его триумфа. Вы должны быть осторожны, маркиз, чтобы не впадать в крайности; вы не должны проявлять к графине столько любви, чтобы она поняла всю чрезмерность вашей страсти. Дайте ей повод для беспокойства; заставьте ее остерегаться того, чтобы потерять вас, давая ей возможность думать, что она может это сделать. Нет на свете женщины, которая обращалась бы с вами более высокомерно, чем та, которая абсолютно уверена, что ваша любовь ее не покинет. Подобно торговцу, за чьи товары вы проявили слишком большое рвение, она будет завышать цену, не заботясь о последствиях. Умерьте, следовательно, свою неосторожную живость; проявляйте меньше страсти, и вы возбудите больше в ее сердце. Мы не ценим награду выше, чем когда мы на грани ее потери. Некоторые правила в делах любви необходимы для счастья обеих сторон. Я думаю, что даже оправдана, советуя вам в определенных случаях быть немного беспринципным. Впрочем, во всех остальных случаях лучше быть обманутым, чем плутом; но в делах галантности только дураки бывают обманутыми, а плуты всегда смеются последними. Прощайте. У меня не хватит совести оставить вас без слова утешения. Не падайте духом. Каким бы грозным ни был шевалье, пусть ваше сердце пребывает в покое. Я подозреваю, что хитрая графиня разыгрывает с ним спектакль, чтобы побеспокоить вас. У меня нет желания льстить вам, но мне приятно сказать, что вы стоите больше, чем он. Вы молоды, вы делаете свой дебют в мире, и вас считают человеком, у которого еще не было любовных связей. Шевалье уже пожил; какая женщина не оценит эти различия? XXI Комедия противоречий Честность в любви, маркиз? Как вы можете думать о такой вещи? Ах, вы как утопающий. Я позабочусь о том, чтобы никому не показывать ваше письмо, оно вас обесчестит. Вы говорите, что не знаете, как предпринять маневры, которые я вам советовала? Ваша искренность, ваши высокие чувства принесли вам состояние в прошлом! Что ж, любовь тогда рассматривалась как дело чести, но в наши дни коррупция века изменила все это; любовь теперь — не более чем игра настроения и тщеславия. Ваша неопытность все еще оставляет ваши добродетели в негибком состоянии, которое неизбежно приведет вас к краху, если у вас не хватит ума привести их в соответствие с моралью времени. Сейчас нельзя носить свои чувства напоказ. Все — показуха; оплата производится манерами, демонстрациями, знаками. Все играют комедию, и у мужчин были отличные причины поддерживать этот фарс. Они обнаружили тот факт, что никто не может ничего выиграть, говоря чистую правду о женщинах. Существует общее соглашение заменить эту искренность набором противоположных фраз. И этот обычай оказался заразительным в делах галантности. Несмотря на ваши высокие принципы, вы согласитесь со мной, что если обычай, называемый «вежливостью», не доведен до иронии или предательства, то следовать ему — добродетель, способствующая общению, и из всех отношений между людьми истинный смысл галантности требует сокрытия больше, чем любое другое социальное дело. Сколько случаев вы находите, когда любовник выигрывает больше, скрывая чрезмерность своей страсти, чем другой, который притворяется, что имеет ее больше, чем на самом деле? Думаю, я понимаю графиню; она искуснее вас. Я уверена, что она скрывает свою привязанность к вам с большей тщательностью, чем вы проявляете, умножая доказательства своей для нее. Повторяю: чем меньше вы себя обнаруживаете, тем лучше с вами будут обращаться. Пусть она тоже побеспокоится; внушите ей страх, что она потеряет вас, и увидите, как она изменится. Это самый верный способ узнать истинное положение, которое вы занимаете в ее сердце. Прощайте. XXII Тщеславие и самолюбие — препятствия для любви Десять дней молчания, маркиз. Вы начинаете всерьез меня беспокоить. Значит, применение моего совета оказалось успешным? Поздравляю. Однако я не одобряю ваше недовольство ею из-за отказа сделать признание, которого вы желали. Слова «я люблю тебя», кажется, являются чем-то драгоценным в вашей оценке. Пятнадцать дней вы пытались проникнуть в чувства графини, и вам это удалось; вы знаете ее привязанность к вам. Чего еще вы можете желать? Какое еще право над ее сердцем дало бы вам признание? Поистине, я считаю вас странным персонажем. Вы должны знать, что ничто так не заставляет разумную женщину восстать, как упорство, с которым обычные мужчины настаивают на признании в любви. Я не могу вас понять. Разве ее отказ не должен быть в тысячу раз ценнее для тонко чувствующего любовника, чем прямое признание? Узнаете ли вы когда-нибудь свои истинные интересы? Вместо того чтобы преследовать женщину по такому пункту, направьте свою энергию на то, чтобы скрыть от нее степень ее привязанности. Действуйте так, чтобы она полюбила вас до того, как вы обратите ее внимание на этот факт, до того, как заставите ее прибегнуть к необходимости провозгласить это. Возможно ли испытать ситуацию более восхитительную, чем видеть сердце, интересующееся вами без подозрений, постепенно склоняющееся к вам, наконец становящееся нежным? Какое удовольствие тайно наслаждаться всеми ее движениями, направлять ее чувства, увеличивать их, ускорять их и гордиться победой еще до того, как она заподозрила, что вы предприняли попытку ее поражения! Вот что я называю удовольствием. Поверьте мне, маркиз, ваше поведение по отношению к графине должно быть таким, как если бы открытое признание в любви к вам уже сорвалось с ее уст. По правде говоря, она не сказала словами: «Я люблю тебя», но именно потому, что она действительно любит вас, она воздержалась от этого. В остальном она сделала все, чтобы убедить вас в этом. Женщины находятся в немалом замешательстве. Они желают, по меньшей мере, так же сильно признаться в своей привязанности, как вы стремитесь ее узнать, но чего вы ожидаете, маркиз? Женщины, изобретательные в создании препятствий, придали определенный стыд любому признанию в своей страсти, и какую бы идею вы, мужчины, ни составили о нашем образе мыслей, такое признание всегда унижает нас, ибо, какой бы малой ни была наша опытность, мы понимаем все последствия. Слова «я люблю тебя» не являются преступными, это правда, но их продолжение пугает нас, поэтому мы находим средства скрывать это и закрывать глаза на обязательства, которые они влекут за собой. Помимо этого, будьте начеку; ваше упорство в требовании открытого признания от графини — это меньше работа любви, чем настойчивое тщеславие. Я вызываю вас найти ошибку в истинных мотивах вашего настаивания. Природа дала женщине удивительный инстинкт; он позволяет ей безошибочно распознавать все, что проистекает из страсти у того, кто ей чужд. Всегда снисходительные к эффектам, произведенным любовью, которую мы вдохновили, мы простим вам многие неосторожности, многие порывы; как я могу перечислить их все? Все глупости, на которые вы, любовники, способны, мы прощаем, но вы всегда найдете нас непреклонными, когда наше самолюбие сталкивается с вашим. Кто бы мог подумать? Вы побуждаете нас восставать против вещей, которые не имеют ничего общего с вашим счастьем. Ваше тщеславие цепляется за мелочи и мешает вам наслаждаться реальными преимуществами. Поверите ли вы мне, когда я скажу это? Вы отбросите свои пустые фантазии, чтобы насладиться уверенностью в том, что вы любимы очаровательной женщиной; чтобы вкусить удовольствие скрывать степень ее любви от нее самой, радоваться ее безопасности. Предположим, силой настойчивости вы вырвете «я люблю тебя», что вы от этого выиграете? Придет ли конец вашей неуверенности? Будете ли вы знать, обязаны ли вы этим признанием любви или уступчивостью? Думаю, я знаю женщин, я должна. Они могут обмануть вас обдуманным признанием, которое произносят только губы, но вы никогда не будете невольным свидетелем страсти, которую вы вырвали у них силой. Истинные, льстивые признания, которые мы делаем, — это не те, что мы произносим, а те, что срываются у нас без нашего ведома. XXIII Две непримиримые страсти у женщин Простите ли вы меня, маркиз, за то, что я смеюсь над вашими страданиями? Вы принимаете все слишком близко к сердцу. Некоторые неосторожности, говорите вы, навлекли на вас гнев графини, и ваша тревога чрезмерна. Вы целовали ее руку с таким экстазом, что привлекли внимание всех присутствующих. Она публично отчитала вас за вашу нескромность, и ваше явное предпочтение к ней, всегда оскорбительное для других женщин, подвергло вас насмешкам маркизы, ее невестки. Боже мой, это, без сомнения, ужасные бедствия! Что, вы достаточно наивны, чтобы верить, что вы погибли безвозвратно из-за внешнего проявления гнева, и даже не подозреваете, что внутренне вы оправданы? Вы возлагаете на меня бремя убедить вас в этом факте, и, делая это, я вынуждена раскрыть некоторые странные тайны, касающиеся женщин. Но я не намерена, переписываясь с вами, всегда извиняться за свой пол. Однако я обязана вам откровенностью, и, пообещав ее, я выполняю свое обещание. Женщина всегда балансирует между двумя непримиримыми страстями, которые постоянно волнуют ее ум: желанием нравиться и страхом бесчестия. Вы можете судить о нашем замешательстве. С одной стороны, мы горим желанием, чтобы публика заметила эффект наших чар. Вечно занятые схемами, чтобы привлечь к себе внимание; восхищенные всякий раз, когда нам удается унизить других женщин, мы хотели бы, чтобы весь мир был свидетелем предпочтений, с которыми мы сталкиваемся, и почестей, воздаваемых нам. Знаете ли вы меру нашего удовлетворения в таких случаях? Отчаяние наших соперниц, неосторожности, которые выдают чувства, которые мы вдохновляем, — это очаровывает нас пропорционально страданиям, которые они испытывают. Подобные неосторожности убеждают нас гораздо больше в том, что нас любят, чем в том, что наши чары не способны создать нам репутацию. Но какая горечь отравляет такие сладкие удовольствия! Рядом со столькими преимуществами шествует злоба соперниц, а иногда и ваше презрение. Фатализм, который печален. Мир не делает различий между женщинами, которые позволяют вам любить их, и теми, кого вы вознаграждаете за это. Неподкупная и здравомыслящая, разумная женщина всегда предпочитает хорошую репутацию знаменитости. Поставьте ее рядом с соперницами, которые оспаривают с ней приз за красоту, и хотя она может потерять ту репутацию, которой, кажется, так дорожит, хотя она скомпрометирует себя тысячу раз, ничто не сравнится в ее мнении с тем, чтобы увидеть себя предпочтенной другим. Мало-помалу она вознаградит вас предпочтениями; сначала ей покажется, что она дарует их из благодарности, но они будут доказательствами ее привязанности. В своем страхе показаться неблагодарной она становится нежной. Разве вы не можете сделать из этого вывод, что не ваши неосторожности нас раздражают? Если они ранят нас, мы должны отдать дань приличиям, и вы были бы первым, кто осудил бы чрезмерное потакание. Смотрите, не поймите нас превратно. Не раздражать нас в таких случаях было бы действительно оскорблением. Мы рекомендуем вам практиковать осмотрительность и благоразумие, это роль, которую мы исполняем, не так ли? Нужно ли мне говорить вам, какую роль должны играть вы? Мне часто напоминают, что принять букву закона — значит не понять его. Вы можете быть уверены, что будете в согласии с нашими намерениями, как только сможете правильно их интерпретировать. XXIV Злоупотребление доверчивостью невыносимо Графиня больше не отступает? Вы думаете, у нее нет другой цели, кроме как подвергнуть вашу любовь испытанию? Какое бы предпочтение вы ни проявили к ней; какую бы малую предосторожность вы ни приняли, чтобы засвидетельствовать свою страсть, она не находит в вас ничего, кроме повода для брани. Однако малейшее оправдание, и упреки умирают на ее губах, и ее гнев настолько восхитителен, что вы делаете все, чтобы его заслужить. Позвольте мне разделить вашу радость от всего сердца. Но хотя это поведение льстит вам, если вы учтете, что такие действия не должны быть длительными, как плохо разумные женщины, которые дорожат своей репутацией, понимают свои истинные интересы, умножая таким образом, через притворное недоверие, поводы для клеветы на них. Разве они не понимают и не чувствуют, что не всегда момент, когда они нежны, наносит удар по их репутации? Сомнение, которое они бросают на искренность привязанности, которую они вдохновили, вредит им в глазах мира больше, чем даже их поражение. Пока они продолжают проявлять недоверие, малейшая неосторожность компрометирует их. Они распоряжаются своей репутацией в розницу. Всякий раз, когда любовник находит женщину, сомневающуюся в истинности его чувств, он идет на все, каждый раз, когда у него есть возможность, чтобы предоставить доказательства своей искренности. Самое нескромное рвение, самые заметные предпочтения, самые усердные знаки внимания кажутся ему лучшими средствами для достижения успеха. Может ли он использовать их, не привлекая внимания всего мира к этому факту; не оскорбляя каждую другую женщину и не давая им поводов отомстить своими самыми острыми стрелами? Как только предварительные условия улажены, то есть как только мы начинаем верить, что нас искренне любят, ничего не появляется на поверхности, ничего не происходит; и если посторонние замечают нашу связь, если они придают ей злонамеренное толкование, это будет только по воспоминанию о том, что происходило в то время, когда любовь не была в вопросе. Я бы хотела, ради блага всех заинтересованных, чтобы, как только женщина перестает находить какое-либо удовольствие в обществе мужчины, который хочет ей нравиться, она могла сказать ему об этом ясно и отпустить его, не злоупотребляя его доверчивостью и не давая ему оснований для тщетных надежд. Но я бы также хотела, чтобы, как только женщина убеждается, что мужчина любит ее, она могла согласиться на это с чистой совестью, оставляя, однако, за собой право быть еще более умоляемой, до такой степени, как она сочтет уместным, прежде чем сделать признание, что она чувствует себя так же нежно расположенной к своему любовнику, как он к ней. Ибо женщина не может притворяться, что сомневается, не ставя своего любовника перед необходимостью развеять ее сомнения, а он не может сделать это успешно, не посвящая весь мир в свою тайну через слишком заметное поклонение. Я очень хорошо знаю, что эти идеи не были бы вероятны во времена, когда невежество мужчин делало так много женщин непреклонными, но в эти времена, когда дерзость наших нападающих оставляет нам так мало ресурсов, в эти времена, я говорю, когда после изобретения пороха мало неприступных мест, зачем предпринимать длительную формальную осаду, когда известно, что после многих трудов и многих бедствий придется капитулировать? Приведите свою любезную графиню к разуму; покажите ей неудобства длительного игнорирования ваших чувств. Вы убедите ее в своей страсти, вы заставите ее поверить вам из уважения к ее репутации, и, что еще лучше, возможно, вы предоставите ей дополнительную причину для оказания вам доверия, в котором ей, несомненно, сейчас трудно вам отказать. XXV Почему добродетель так часто побеждается Мое последнее письмо, по-видимому, скандализировало вас, маркиз. Вы настаиваете, что в наш век не невозможно найти добродетельных женщин. Что ж, разве я когда-нибудь говорила что-то противоположное? Сравнивая женщин с осажденными замками, разве я когда-нибудь выдвигала идею, что были некоторые, которые не были взяты? Как я могла сказать такую вещь? Есть некоторые, которые никогда не были осаждены, так что вы видите, что я вашего мнения. Однако я объясню, чтобы больше не было крючкотворства по этому вопросу. Вот мое исповедание веры в этом вопросе: я твердо верю, что есть хорошие женщины, которые никогда не были атакованы или которые были атакованы неправильно. Я далее твердо верю, что есть хорошие женщины, которые были атакованы и хорошо атакованы, когда у них не было ни склонности, ни бурных страстей, ни свободы, ни ненавистного мужа. У меня есть желание в этот момент посвятить вас в довольно оживленный разговор по этому конкретному пункту, когда я была еще очень молода, с ханжой, которую разоблачило одно приключение некоторого блеска. Я была тогда неопытна, и у меня была привычка судить других с той строгостью, которую каждый склонен проявлять, пока личная ошибка не сделала нас более снисходительными к нашим соседям. Я сочла правильным осудить поведение этой женщины без милосердия. Она услышала об этом. Я иногда видела ее у тети и готовилась атаковать ее мораль. Прежде чем у меня появилась возможность, она взяла дело в свои руки, отведя меня однажды в сторону, и заставила меня выслушать следующую тираду, которая, признаюсь, произвела глубокое впечатление в моей памяти: «Это не с целью упрекнуть вас за разговоры, которые вы вели на мой счет, я хочу побеседовать с вами в отсутствие свидетелей, — объяснила она, — это чтобы дать вам несколько советов, истинность и солидность которых вы однажды оцените. Вы сочли уместным осудить мое поведение со строгостью, вы фактически отнеслись ко мне с презрением, которое говорит мне, как вы гордитесь тем фактом, что вами никогда не воспользовались. Вы верите в свою собственную добродетель и в то, что она никогда не покинет вас. Это чистая иллюзия вашего самолюбия, мое дорогое дитя, и я чувствую побуждение просветить вашу неопытность и дать вам понять, что, будучи далеки от уверенности в той добродетели, которая делает вас столь строгой, вы даже не уверены, что у вас есть хоть какая-то. Этот пролог удивляет вас, э? Что ж, слушайте внимательно, и вы скоро убедитесь в истине, о которой я говорю. До настоящего времени никто никогда не говорил вам о любви. Одно лишь зеркало говорило вам, что вы красивы. Ваше сердце, я вижу по виду безразличия, который окутывает вас, как мантия, еще не развилось. Пока вы остаетесь такой, какая вы есть, пока вас можно держать в поле зрения такой, какая вы есть, я буду вашей гарантией. Но когда ваше сердце заговорит, когда ваши очаровательные глаза получат жизнь и выражение от чувства, когда они заговорят на языке любви, когда внутреннее беспокойство взволнует вашу грудь, когда, наконец, желание, наполовину подавленное угрызениями хорошего воспитания, заставит вас покраснеть не раз в тайне, тогда ваша чувствительность, через борьбу, с помощью которой вы попытаетесь победить ее, уменьшит вашу строгость к другим, и их ошибки покажутся более извинительными. Знание вашей слабости больше не позволит вам рассматривать вашу добродетель как непогрешимую. Ваше удивление пойдет еще дальше. Та малая помощь, которую она окажет вам против слишком бурных склонностей, заставит вас усомниться, была ли у вас когда-либо какая-то добродетель. Можете ли вы сказать, что человек храбр, прежде чем он когда-либо сражался? То же самое и с нами. Атаки, совершенные на нас, — единственные родители нашей добродетели, как опасность рождает доблесть. Пока человек не был в присутствии врага, невозможно сказать, стоит ли его бояться и какую степень сопротивления необходимо будет проявить против него. Следовательно, чтобы оправдать женщину в том, что она льстит себе, будто она по существу добродетельна и хороша силой своей собственной воли, она должна быть в положении, где никакая опасность, какой бы великой она ни была, никакой мотив, каким бы настойчивым он ни был, никакой предлог вообще, не будут достаточно мощными, чтобы восторжествовать над ней. Она должна встретить самые благоприятные возможности, самую нежную любовь, уверенность в секретности, уважение и самое совершенное доверие к тому, кто атакует ее. Одним словом, все эти обстоятельства в совокупности не должны быть способны произвести впечатление на ее мужество, так что, чтобы узнать, добродетельна ли женщина в истинном смысле этого слова, нужно представить ее как избежавшую невредимой всех этих объединенных опасностей, ибо это была бы не добродетель, а только сопротивление там, где должна была быть любовь без склонности, или склонность без повода. Ее добродетель всегда была бы неопределенной, пока она никогда не была атакована всем оружием, которое могло бы победить ее. Можно было бы всегда сказать о ней: если бы она обладала другой конституцией, она могла бы не устоять перед любовью, или, если бы представился благоприятный случай, ее добродетель сыграла бы в дурака». «Согласно этому, — сказала я, — было бы невозможно найти ни одной добродетельной женщины, ибо никто никогда не имел так много врагов для борьбы». «Может быть, — ответила она, — но знаете ли вы причину? Потому что не нужно иметь так много, чтобы победить нас, одного достаточно, чтобы получить победу». Но я придерживалась своего утверждения: «Вы утверждаете тогда, что наша добродетель не зависит от нас самих, раз вы делаете ее марионеткой случая и других причин, чуждых нашей собственной воле?» «В этом нет сомнений, — ответила она. — Ответьте мне на это: можете ли вы дать себе живой или спокойный нрав? Свободны ли вы защищаться против бурной страсти? Зависит ли от вас устроить все обстоятельства вашей жизни так, чтобы вы никогда не оказались наедине с любовником, который обожает вас, который знает свои преимущества и как извлечь из них выгоду? Зависит ли от вас предотвратить его мольбы, я предполагаю, что они невинны вначале, от того, чтобы произвести на ваши чувства впечатление, которое они обязательно должны произвести? Конечно, нет; настаивать на такой аномалии означало бы отрицать, что магнит является хозяином иглы. И вы утверждаете, что ваша добродетель — это ваша собственная работа, что вы можете лично претендовать на славу преимущества, которое может быть отнято у вас в любой момент? Добродетель у женщин, как и все другие блага, которыми мы наслаждаемся, — это дар с Небес; это милость, которую Небеса могут отказать нам даровать. Подумайте тогда, как вы неразумны, прославляя свою добродетель: подумайте о своей несправедливости, когда вы так жестоко оскорбляете тех, кому выпало несчастье родиться с неуправляемой склонностью к любви, кого внезапная бурная страсть застала врасплох или кто оказался в центре обстоятельств, из которых вы не вышли бы с большей славой». «Хотите, я дам вам еще одно доказательство справедливости моих идей? Я возьму его из вашего собственного поведения. Разве вы не доминируете той глубокой убежденностью, что каждая женщина, которая хочет сохранить свою добродетель, никогда не должна позволять себе быть пойманной, что она должна следить за малейшими пустяками, потому что они ведут к вещам большей важности? Вам гораздо легче отнять у мужчин желание совершить атаку на вашу добродетель, приняв строгий внешний вид, чем защищаться от их атак. Доказательство этого в том факте, что мы даем молодым девушкам в их воспитании как можно меньше свободы, чтобы сдерживать их. Мы делаем больше: благоразумная мать не полагается на свой страх бесчестия, ни на плохое мнение, которое она имеет о мужчинах, она держит свою дочь вне поля зрения; она лишает ее возможности поддаться искушению. Какое оправдание для стольких предосторожностей? Потому что мать боится слабости своей ученицы, если она будет подвергнута опасности хоть на мгновение». «Несмотря на все эти препятствия, которыми она обуздана, как часто не случается, что любовь преодолевает их все? Девушка, хорошо обученная, или, лучше, хорошо охраняемая, смеется над своей добродетелью, потому что она воображает, что она вся ее собственная, тогда как, как правило, это раб, строго закованный в цепи, который думает, что все довольны им, пока он не убегает. Давайте исследуем это дальше: в каком классе вы находите падших женщин? В том, где у них недостаточно богатства или счастья, чтобы постоянно обеспечивать себя препятствиями, которые спасли вас; в том, где мужчины атаковали их добродетель с большей дерзостью, большей легкостью, большей частотой и большей безнаказанностью, и, следовательно, с большими преимуществами всякого рода; в том, где впечатления воспитания, примера, гордости, желание удовлетворительного устройства не могли поддержать их. Двумя дверями ниже есть женщина, которую вы ненавидите и презираете. И несмотря на внешнюю помощь, которая поддерживает ту добродетель, которой вы так гордитесь, через два дня вы могли бы быть более презренной, чем она, потому что у вас было больше помощи, чтобы гарантировать вас от несчастья. Я не стремлюсь лишить вас заслуги вашей добродетели, и я не пытаюсь помешать вам придавать ей слишком большое значение; убеждая вас в ее хрупкости, я хочу получить от вас только каплю снисхождения к тем, кого слишком бурная склонность или несчастья обстоятельств низвергли в положение, столь унизительное в их собственных глазах; моя единственная цель — дать вам понять, что вы должны меньше прославлять себя в обладании преимуществом, которым вы не обязаны себе и которого вы можете быть лишены завтра». Она собиралась продолжать, но кто-то прервал нас. Вскоре после этого я узнала по собственному опыту, что у меня не должно было быть столь хорошего мнения о многих добродетелях, которые были ранее навязаны мне, начиная с моей собственной. XXVI Любовь требует свободы действий Я была того же мнения, что и вы, маркиз, хотя идеи, которые я сообщила вам вчера, казались верными умозрительно, что было бы опасно, если бы все женщины руководствовались ими. Не знанием своей слабости женщины останутся добродетельными, а убеждением, что они свободны и являются хозяйками самих себя, когда дело доходит до того, чтобы уступить или сопротивляться. Разве убеждение солдата в том, что он будет побежден, побуждает его сражаться с мужеством? Разве вы не заметили, что женщина, которая говорила так, как я рассказала в своем последнем письме, имела личный интерес в поддержании своей системы? Правда, когда мы рассматриваем ее рассуждения согласно правилам философии, они кажутся немного надуманными, но следует опасаться, что, позволяя себе рассуждать таким образом о том, что такое добродетель, мы можем преуспеть в превращении в проблему правил, которые мы должны принимать и соблюдать как закон, который преступно толковать. Более того, убеждать женщин, что они не обязаны себе добродетелью, которой обладают, не лишит ли их самого мощного мотива, побуждающего их сохранять ее? Я имею в виду под этим убеждение, что это их собственная работа, которую они защищают. Последствия такой морали были бы обескураживающими и имели бы тенденцию уменьшать в глазах виновной женщины важность ее ошибок. Но давайте перейдем к делам, более интересным для вас. Наконец, после стольких неопределенностей, после стольких революций в вашем воображении, вы уверены, что любимы? Вам наконец удалось побудить графиню раскрыть свой секрет в момент нежности. Слова, которые вы горели желанием услышать, были произнесены. Более того, она позволила вырваться у себя тысяче невольных доказательств страсти, которую вы вдохновили. Далеко не уменьшая вашу любовь, уверенность в том, что вы любимы в ответ, увеличила ее; одним словом, вы самый счастливый из людей. Если бы вы знали, с каким удовольствием я разделяю ваше счастье, вы были бы еще счастливее. Первой жертвой, которую она пожелала принести, был отказ принимать шевалье: вы были против того, чтобы она это делала, и вы были совершенно правы. Это скомпрометировало бы графиню ни за что, что напоминает мне тот факт, что женщины обычно теряют больше из-за неосторожности, чем из-за реальных ошибок. Доверие, которое вы так благородно проявили к ней, должно было сильно впечатлить ее. Теперь все так, как должно быть. Однако, сказать ли вам кое-что? То, как это дело обернулось, тревожит меня. Мы договорились, если помните, что будем обсуждать предмет любви без перчаток. У вас должен был быть в лучшем случае лишь легкий и мимолетный вкус к ней, а не регулируемая страсть. Теперь я замечаю, что вещи становятся серьезнее с каждым днем. Вы начинаете относиться к любви с достоинством, которое меня беспокоит. Знание истинных достоинств, солидных качеств и хорошего характера проникает в мотивы вашей связи и сочетается с личными чарами, которые делают вас столь слепо влюбленным. Мне не нравится, когда так много уважения смешано с делом чистой галантности. Это не оставляет свободы действий, это работа вместо развлечения. Я боялась вначале, что ваши отношения примут серьезный и размеренный оборот. Но, возможно, у вас только слишком скоро появятся новые претензии, и графиня новыми спорами, несомненно, реанимирует вашу связь. Слишком постоянный мир продуктивен для смертельной скуки. Однообразие убивает любовь, ибо как только дух метода вмешивается в дело сердца, страсть исчезает, наступает вялость, усталость начинает утомлять, и отвращение заканчивает главу. XXVII Сердце нуждается в постоянной занятости Мадам де Севинье не согласна со мной относительно причин любви, как я их излагаю. Она утверждает, что многие женщины знают ее только с ее утонченной стороны и что чувства никогда не значат ничего в их сердечных делах. Согласно ей, хотя то, что она называет моей «системой», должно быть хорошо обосновано, оно всегда было бы неуместным в устах женщины и могло бы стать прецедентом в морали. Это, безусловно, очень серьезные исключения, маркиз, но хорошо ли они обоснованы? Я так не думаю. Я вижу с болью, что мадам де Севинье не читала мои письма в том духе, в котором я их писала. Что, я основатель систем? Поистине, она оказывает мне слишком много чести, я никогда не была достаточно серьезной, чтобы придумать какую-либо систему. Кроме того, по моему понятию, система — это не что иное, как философский сон, и поэтому считает ли она все, что я сказала вам, игрой воображения? В таком случае мы очень далеки от наших расчетов. Я не воображаю, я изображаю реальные объекты. Я хотела бы, чтобы одна истина была признана, и чтобы достичь этого, моя цель — не удивить ум; я консультируюсь с чувствами. Возможно, ее поразила сингулярность некоторых моих предложений, которые казались мне столь очевидными, что я не считала нужным их поддерживать; но необходимо ли использовать морской компас, чтобы развить большую или меньшую степень истины в максиме галантности? Более того, у меня такой ужас перед формальными дискуссиями, что я предпочла бы согласиться на что угодно, чем вступать в них. Мадам де Севинье, вы говорите, знакома с рядом женщин-метафизиков — вот! вот! Я предоставлю ей эти исключения, при условии, что она оставит мне общий тезис. Я даже допущу, если вы так желаете, что есть определенные души, обычно называемые «привилегированными», ибо я никогда не слышала, чтобы кто-то отрицал добродетели темперамента. Так что мне нечего сказать о женщинах этого вида. Я не критикую их, и у меня нет упреков, чтобы сделать им; также я не считаю своим долгом хвалить их, достаточно поздравить их. Однако, если вы исследуете их, вы обнаружите истину того, что я говорила с начала нашей переписки: сердце должно быть занято каким-то объектом. Если природа не склоняет их в этом направлении, никто не может вести их в направлении галантности, их привязанность просто меняет свой объект. Такая сегодня кажется нечувствительной к эмоции любви только потому, что она распорядилась всей той частью чувства, которую должна была отдать. Граф де Люд, говорят, не всегда был безразличен к мадам де Севинье. Ее крайняя нежность к мадам Гриньян (ее дочери), однако, занимает все ее время в настоящее время. Согласно ей, я очень виновата в отношении женщин? Вся милосердие я должна была скрыть дефекты, которые я обнаружила в своем поле, или, если вы предпочитаете, чтобы это было так, которые мой пол обнаружил во мне. Но вы действительно верите, маркиз, что если все, что я сказала на эту тему, будет обнародовано, женщины будут оскорблены? Знайте их лучше, маркиз; все они нашли бы там то, что им причитается. Действительно, сказать им, что это чисто механический инстинкт, который склоняет их к флирту, разве это не поставило бы их в удобное положение? Разве это не кажется восстановлением в пользу того фатализма, тех выражений симпатии, которые они так рады давать в качестве оправданий для своих ошибок и в которые у меня так мало веры? Допуская, что любовь — это результат размышления, разве вы не видите, какой удар вы наносите их тщеславию? Вы возлагаете на их плечи ответственность за их хороший или плохой выбор. Еще один выпад, маркиз: я не ошибаюсь, когда говорю, что все женщины были бы довольны моими письмами. Женщины-метафизики, то есть те женщины, которых Небеса одарили счастливой конституцией, получили бы удовольствие, признавая в них свое превосходство над другими женщинами; они не преминули бы поздравить себя с деликатностью своих собственных чувств и рассматривать их как работы своего собственного творения. Те, кого природа построила из менее утонченного материала, без сомнения, были бы обязаны мне некоторой благодарностью за раскрытие секрета, который тяготил их. Они сделали своим долгом скрывать свои склонности, и они так же стремятся не провалиться в этом долге, как они осторожны, чтобы не потерять ничего на стороне удовольствия вопроса. Их интерес, следовательно, в том, чтобы их секрет был угадан, не будучи скомпрометированным. Кто бы ни развил их сердца, не преминет оказать им существенную услугу. Я даже полностью убеждена, что те женщины, которые в глубине души исповедуют чувства, более соответствующие моим, были бы первыми, кто счел бы за честь оспаривать их. Следовательно, я бы оказывала свое внимание женщинам двумя способами, которые были бы одинаково приятны: принимая максимы, которые льстят их склонностям, и предоставляя им повод казаться утонченными. В конце концов, маркиз, вы думаете, что это выдало бы глубокое знание женщин, верить, что они могли бы быть оскорблены злонамеренными разговорами, которые я вела с вами о них? Кто-то сказал давным-давно, что женщины предпочли бы, чтобы о них сказали немного плохого, чем вообще не говорили. Вы видите, следовательно, что даже предполагая, что я писала вам с намерением, в котором меня обвиняют, они были бы очень далеки от того, чтобы иметь возможность упрекнуть меня в малейшей степени. Наконец, мадам де Севинье утверждает, что моя «система» могла бы стать прецедентом. Поистине, маркиз, я не понимаю, как со справедливостью, которой она славится, она смогла поддаться такой идее. Лишая любовь, как я это сделала, всего, что способно соблазнить вас, выставляя ее эффектом темперамента, каприза и тщеславия; одним словом, разуверяя вас относительно метафизики, которая придает ей величие и благородство, разве не очевидно, что я сделала ее менее опасной? Не было бы опаснее, если бы, как утверждает мадам де Севинье, она должна была быть трансформирована в добродетель? Я бы охотно сравнила свои чувства с чувствами знаменитого законодателя древности, который считал, что лучшее средство ослабить власть женщин над его согражданами — это обнажить их наготу. Но я хочу сделать еще одну попытку в вашу пользу. Поскольку меня считают женщиной с системой, мне будет лучше подчиниться всему, чего требует такой прекрасный титул. Давайте рассуждать, следовательно, на мгновение о галантности согласно методу, который относится только к серьезным делам. Разве любовь не страсть? Разве не притворяются самые строгие люди, будто страсти и пороки — одно и то же? Разве порок когда-либо бывает более соблазнительным, чем когда он облачается в мантию добродетели? А посему, чтобы развратить добродетельные души, достаточно, чтобы он предстал в потенциальной форме. Именно в этой форме его обожествляли платоники. Во все времена, чтобы оправдать страсти, их необходимо было апофеозировать. Что я говорю? Неужели я настолько дерзка, что играю роль иконоборца по отношению к признанному суеверию? Какая опрометчивость! Разве я не заслуживаю того, чтобы все женщины преследовали меня за нападки на их любимый культ? Мне жаль их; ведь это было так прекрасно — ощущая движения любви, не краснеть, даже иметь возможность поздравить себя и свалить вину на действия бога. Но что плохого сделала им бедная человеческая природа? Зачем неверно истолковывать ее и искать причину ее слабости на Небесах? Давайте останемся на земле, мы найдем ее там, и это ее истинный дом. По правде говоря, в своих письмах я никогда открыто не выступала против любви; я никогда не советовала вам не брать на себя вину за нее. Я была слишком хорошо убеждена в бесполезности таких советов; но я говорила вам, что такое любовь, и тем самым уменьшала иллюзию, которую она не преминула бы создать в вашем сознании; я ослабляла ее власть над вами, и опыт оправдает меня. Я прекрасно осознаю, что в воспитании женщин ей находят совсем иное применение. И какая польза от применяемых методов? Первый же шаг — это обман. Их наставники стремятся внушить им такой же страх перед любовью, как перед злыми духами. Мужчины изображаются монстрами неверности и вероломства. А теперь представьте, что появляется джентльмен, который выражает тонкие чувства, чьи манеры скромны и почтительны? Молодая женщина, с которой он беседует, решит, что ее обманули; и как только она обнаружит, сколько было преувеличений, ее советчики потеряют всякое доверие в ее глазах. Расспросите такую молодую женщину, и если она искренна, вы обнаружите, что чувства, которые возбудил в ее сердце предполагаемый монстр, далеки от чувств ужаса. Их обманывают и иным образом, и беда в том, что этого почти невозможно избежать. Прилагаются бесконечные усилия, чтобы скрыть от них знание, чтобы не дать им даже идеи о том, что они могут подвергнуться атаке со стороны чувств и что такие атаки для них самые опасные из всех. Им внушают мысль, что они — непорочные духи, и что тогда происходит? Поскольку их никогда не предупреждали о том, с какими атаками им придется столкнуться, они остаются без защиты. Они никогда не подозревали, что их самый грозный враг — тот, о котором никогда не упоминали: как же тогда они могут быть начеку против него? Не мужчин им следует учить бояться, а самих себя? Что мог бы сделать любовник, если бы женщина, которую он атакует, не была соблазнена ее собственными желаниями? Итак, маркиз, когда я говорю женщинам, что главная причина их слабостей — физическая, я далека от того, чтобы советовать им следовать своим склонностям; напротив, это делается для того, чтобы они были начеку в этом отношении. Это все равно что сказать коменданту цитадели, что его не будут атаковать в том месте, которое до сих пор было лучше всего укреплено; что самый грозный штурм будет предпринят не осаждающими, а что его предадут свои же. Одним словом, сводя к их истинной ценности чувства, которым женщины придают столь высокие и благородные идеи; просвещая их относительно реальной цели любовника, который притворяется обладающим большой деликатностью и утонченностью, разве вы не видите, что я задеваю их тщеславие, чтобы они извлекали меньше славы из самого факта, что их любят, а их сердца — меньше удовольствия в любви? Будьте уверены, что если бы можно было привлечь их тщеславие в противовес их склонности к галантности, их добродетель, несомненно, пострадала бы очень мало. У меня были любовники, но никто из них не обманывал меня никакими иллюзиями. Я могла удивительно хорошо проникать в их мотивы. Я всегда была убеждена, что если что-то ценное с точки зрения интеллекта и характера и считалось чем-то среди причин, побудивших их полюбить меня, то лишь потому, что эти качества стимулировали их тщеславие. Они были влюблены в меня, потому что у меня была красивая фигура, а они обладали желанием. Так вышло, что они никогда не занимали более чем второе место в моем сердце. Я всегда сохраняла для дружбы ту почтительность, постоянство и даже уважение, которых заслуживает столь благородное, столь достойное чувство в возвышенной душе. Мне никогда не удавалось преодолеть свое недоверие к сердцам, в которых любовь была главным действующим лицом. Эта слабость унижала их в моих глазах; я считала их неспособными возвысить свой ум до чувств истинного уважения к женщине, к которой они испытывали желание. Вы видите, таким образом, маркиз, что прецедент, который я вывожу из своих принципов, далек от того, чтобы быть опасным. Все, в чем просвещенные умы могут меня упрекнуть, будет, возможно, лишь тем, что я взяла на себя труд доказать истину, которую они не считают проблематичной. Но разве ваша неопытность и ваше любопытство не оправдывают все, что я написала до сих пор, и все, что я еще могу написать вам на эту тему? XXVIII Простая красота часто имеет ничтожное значение Вы не ошибаетесь, маркиз, вкус и талант графини к клавесину будут способствовать росту вашей любви и счастья. Я всегда говорила, что женщины не в полной мере осознают преимущества, которые они могли бы извлечь из своих талантов; действительно, нет ни минуты, когда они не были бы в высшей степени полезны; большинство женщин всегда рассчитывают на присутствие любимого объекта как на единственную вещь, которой стоит опасаться. В таком случае у них есть два врага, с которыми нужно бороться: их любовь и их любовник. Но когда любовник уходит, любовь остается; и хотя прогресс, который она делает в одиночестве, не так быстр, он не менее опасен. Именно тогда исполнение сонаты, набросок цветка, чтение хорошей книги отвлекут внимание от слишком соблазнительного воспоминания и сосредоточат ум на чем-то полезном. Все занятия, которые занимают ум, — это своего рода кража у любви. Предположим, его склонность приводит любовника к нашим ногам, чего он может добиться с женщиной, которая только нежна и хорошенькая? Чем он может занять свое время, если не найдет в ее обществе чего-то приятного, какого-то разнообразия? Любовь — это активное чувство, это пожирающий огонь, всегда требующий дополнительного топлива, и если он может найти только чувственные объекты, которыми можно питаться, он будет придерживаться этой диеты. Я хочу сказать, что когда ум не занят, чувства находят, чем заняться. Во время разговора слишком много жестикуляции, иногда мне кажется, что мы будем вынуждены использовать язык жестов с человеком, о котором знаем, что он не способен понять более утонченный язык. Не в сопротивлении ухаживаниям и не в том, чтобы обижаться на слишком смелую ласку, женщина способна сохранить свою добродетель. Когда ее атакуют таким образом, даже защищаясь, ее чувства возбуждаются, и само волнение, которое побуждает ее сопротивляться, ускоряет ее поражение. Но именно отвлекая внимание мужчины на другие объекты, женщина избавляется от необходимости сопротивляться его ухаживаниям или обижаться на его вольности, к которым она сама открыла путь, ибо есть одна вещь, которая несомненна: мужчина никогда не разочарует женщину, которая жаждет его. Вы не найдете ни одной женщины, если только не предположить, что она абсолютно невежественна, которая не была бы способна точно оценить степень фамильярности, которую она должна позволить. Те, кто жалуется, что их любовники не дотягивают до нужной отметки, нисколько меня не трогают. Разузнайте причину, и вы поймете, что их глупости, их неосторожности — тому причина. Это было их желание оказаться несостоятельными. Недостаток культуры может подвергнуть нас тем же неудобствам, ибо с женщиной без ума и без талантов что еще остается делать, как не предпринять ее завоевание? Когда находишься в ее компании, единственный способ убить время — это раздражать ее. Не о чем говорить, кроме ее красоты и того впечатления, которое она произвела на чувства, и чувственный язык — единственный, который можно использовать для этой цели. Она сама не убеждена, что вы любите ее, и она не отвечает, она не вознаграждает вас иначе как с помощью чувств и проявляет волнение, равное вашему, или же, когда ее приличия исчезают, у нее нет ничего, кроме дурного настроения, чтобы противостоять вам. Это последний рубеж женщины без ума, и какая кульминация! Напротив, каковы преимущества умной, находчивой женщины? Живая реплика, пикантная насмешка, ссора, приправленная капелькой злости, удачная цитата, изящная декламация — разве это не отвлечения для нее, и время, таким образом занятое, разве не есть выигрыш для добродетели? Великое несчастье женщин, без сомнения, заключается в неспособности найти занятия, достойные их внимания, и именно по этой причине любовь у них — более сильная страсть, чем у мужчин, но у них есть характеристика, которая при правильном направлении может послужить противоядием. Все женщины, по меньшей мере, так же тщеславны, как и чувствительны, откуда следует, что лекарство от чувствительности — это тщеславие. Пока женщина занята тем, чтобы нравиться не только красотой своей фигуры, она упускает из виду чувство, которое побуждает ее действовать. По правде говоря, это чувство не перестанет быть «определяющим мотивом» (вы должны позволить мне использовать некоторый технический термин искусства), но оно не будет фактическим объектом, представленным ее вниманию, а это уже выигрыш. Полностью преданная заботе о том, чтобы стать совершенной в том виде славы, к которому она стремится, это же желание, источником которого будет любовь, обернется против любви, разделяя внимание ума и привязанности сердца; одним словом, это создаст отвлечение. Но, возможно, вы скажете мне, что есть женщины с духом и талантами, недосягаемые для атаки. Откуда вы делаете вывод, что мужчины, которые не питают отвращения к свободе, будут избегать их, но что глупцы и умные люди будут их добиваться. Это правда, но глупцы берутся за них, потому что не осознают трудности на своем пути, а умные люди не избегают их, потому что стремятся ее преодолеть. Теперь, разве вы, будучи военным, не должны ценить все, что я говорю вам о таланте? Я предположу кампанию, в которую вы вступили; вам поручено командовать осадой города. Были бы вы удовлетворены, если бы губернатор, убежденный, что город не является неприступным, открыл бы вам ворота, не дав вам ни малейшего повода отличиться? Осмелюсь сказать, нет; он должен сопротивляться, и чем больше он стремится покрыть себя славой, тем больше славы он дает вам. Что ж, маркиз, в любви, как и на войне, удовольствие от достижения победы измеряется препятствиями на пути к ней. Скажу ли я это? У меня есть искушение развить эту параллель дальше. Посмотрите, что значит сделать первый шаг. Истинная слава женщины заключается, возможно, меньше в том, чтобы уступить, чем в том, чтобы оказать хорошее сопротивление, так чтобы она заслужила почести войны. Я пойду еще дальше. Пусть женщина станет достаточно слабой, чтобы быть на грани того, чтобы уступить, что ей остается, чтобы удержать удовлетворительного любовника, если ее интеллект и таланты не придут ей на помощь? Я прекрасно знаю, что они не дают себе этих преимуществ, но если мы исследуем этот вопрос, мы обнаружим, что очень мало женщин, которые не могли бы приобрести несколько навыков, если бы они действительно взялись за это; разница была бы только больше, по крайней мере. Но женщины обычно рождаются слишком ленивыми, чтобы быть способными на такое усилие. Они обнаружили, что нет ничего удобнее, чем быть хорошенькой. Этот способ нравиться не требует никакого труда; они были бы рады не иметь никакого другого. Слепые, что они есть, они не видят, что красота и таланты одинаково привлекают внимание мужчин, но красота лишь разоблачает ту, кто ею обладает, тогда как таланты снабжают ее средствами защиты. Одним словом, чтобы оценить ее по достоинству, красота накапливает сожаления и смертельную усталость на день, когда она перестанет существовать. Хотите знать причину? Это потому, что она заглушает все другие ресурсы. Пока красота длится, женщина рассматривается как нечто, она прославлена, толпа вздыхает у ее ног. Она льстит себе, что это будет продолжаться вечно. Какое пустынное одиночество, когда приходит старость, чтобы лишить ее единственного достоинства, которым она обладает? Я хотела бы, поэтому (мое выражение не возвышенно, но оно интерпретирует мою мысль), я хотела бы, чтобы в женщине красота могла быть признаком других преимуществ. Давайте согласимся, маркиз, что в любви умом пользуются больше, чем сердцем. Любовная связь — это драма, в которой акты — самые короткие, а антракты — самые длинные; чем же тогда вы заполнили бы интерлюдии, если не достижениями? Обладание ставит каждую женщину на один уровень и подвергает всех их одинаково неверности. Элегантные и красивые, когда они не являются ничем иным, не имеют в этом отношении никакого преимущества перед той, кто проста; ум в этом случае делает всю разницу. Только он может даровать одному и тому же человеку разнообразие, необходимое для предотвращения пресыщения. Более того, только достижения могут заполнить вакуум страсти, которая была удовлетворена, и мы всегда можем иметь их в любой ситуации, которую можем себе представить, либо чтобы отсрочить поражение и сделать его более лестным, либо чтобы обеспечить нас нашими завоеваниями. Сами любовники получают от них выгоду. Как много вещей они лелеют, хотя и выступают против них? А посему, пусть графиня, развивая свой явный талант к клавесину, понимает свои интересы и ваши. Я перечитала свое письмо, мой дорогой маркиз, и дрожу, как бы вы не сочли его немного серьезным. Вы видите, что происходит, когда находишься в плохой компании. Я ужинала вчера вечером с господином де Ларошфуко, и я никогда не вижу его, чтобы он не портил меня таким образом, по крайней мере на три или четыре дня. XXIX Несчастье слишком внезапного признания Я думаю так же, как и вы, маркиз, графиня наказывает вас слишком сурово за то, что вы застали врасплох признание в ее любви. Разве это ваша вина, если ее секрет вырвался? Она зашла слишком далеко, чтобы отступить. Женщина может испытать возвращение к разуму, но зайти так далеко, чтобы отказываться видеть вас в течение трех дней; объявить, что она уехала в деревню на месяц; вернуть ваши нежные письма, не вскрывая их, — это, на мой взгляд, настоящий каприз добродетели. В конце концов, однако, не отчаивайтесь, что бы ни случилось. Если бы она была действительно равнодушна, она была бы менее сурова. Не делайте никаких ошибок по этому поводу: бывают случаи, когда женщина менее не в духе с вами, чем с самой собой. Она чувствует с досадой, что ее слабость готова предать ее в любой момент. Она наказывает вас за это, и она наказывает себя, будучи недоброй к вам. Но вы можете быть уверены, что один день такого каприза продвигает прогресс любовника больше, чем год заботы и усердия. Женщина вскоре начинает сожалеть о своей недоброте; она считает себя несправедливой; она желает исправить свою ошибку, и она становится благожелательной. Что меня больше всего удивляет, так это отмеченный отрывок в вашем письме, в котором говорится, что с тех пор, как графиня начала казаться влюбленной в вас, ее характер полностью изменился. У меня нет никакой особой информации по этому поводу. Все, что я знаю, это то, что она дебютировала в обществе как дама элегантности, и ее дебют был тем более заметен, что при жизни мужа ее поведение было совершенно противоположным. Разве вы не помните, когда вы впервые познакомились с ней, что она была живой, даже до головокружения, беспечной, смелой, даже кокетливой и казалась неспособной на разумную привязанность? Однако сегодня, говорите вы мне, она стала серьезной, меланхоличной; озабоченной, робкой, жеманной; чувство заняло место манерничанья; по крайней мере, она кажется настолько соответствующей характеру, который она принимает сегодня, что вы воображаете его ее истинным, а прежний — заимствованным. Вся моя философия была бы ошибочной в таком случае, если бы я не распознала в этом метаморфозе последствия любви. Я очень ошибаюсь, если буря, бушующая вокруг вас сегодня, не закончится самой полной победой, и тем более обеспеченной, что она сделала все, что в ее силах, чтобы предотвратить ее. Но если вы неуклонно преследуете свою цель, доводя свое преследование даже до назойливости, следуйте за ней, куда бы она ни пошла и где вы можете ее видеть; если вы возьмете на себя труд не упоминать о своей страсти и будете обращаться с ней со всем маньеризмом внимательного последователя, почтительного, но впечатленного, что произойдет? Она не сможет отказать вам в любезностях, причитающихся любому равнодушному знакомому. Женщины обладают неисчерпаемым запасом доброты к тем, кто их любит. Вы хорошо знаете это, вы, мужчины, и это то, что всегда успокаивает вас, когда с вами обращаются недобро. Вы знаете, что ваше присутствие, ваше внимание, печаль, которая затрагивает вас, имеют свой эффект и заканчиваются тем, что обезоруживают нашу гордость. Вы убеждены, что те, кого наша добродетель держит на расстоянии из-за гордости, — это именно те, кого она боится больше всего, и, к сожалению, ваша догадка слишком справедлива, она действительно держит их на расстоянии, потому что не уверена в своей способности сопротивляться им. Она делает больше иногда, она доходит до того, что бросает вызов врагу, чью атаку она не смеет предвидеть. Одним словом, мужество разумной женщины почти всегда равно первому усилию, но редко это усилие бывает длительным. Сама чрезмерность его силы является причиной его ослабления. Душа имеет только одну степень силы, и, истощенная ограничением, которое стоило ей это усилие, она предается усталости. Постепенно знание своей слабости бросает ее в уныние. Женщина такого склада переносит первый удар грозного врага с мужеством, но, когда опасность лучше понята, она боится второй атаки. Женщина, убежденная, что она сделала все возможное, чтобы защитить себя от склонности, которая побуждает ее, удовлетворенная сражениями, в которых она участвовала, наконец приходит к мнению, что ее сопротивление не может преобладать над силой любви. Если она все еще сопротивляется, то не своей собственной силой; она не черпает помощи, кроме как из идеи бесстрашия, которое она сначала проявила к тому, кто атакует, или из робости, которую она внушила ему в начале своего сопротивления. Так оно и есть, что, как бы разумна она ни была, она почти всегда начинает с хорошей защиты, ей нужна только гордость, чтобы решиться на это; но, к сожалению, вы угадываете средства преодоления ее, вы упорствуете в своих атаках, она не неутомима, и у вас так мало деликатности, что, при условии, что вы получите ее сердце, для вас не имеет значения, получили ли вы его через свои назойливости или с ее согласия. Помимо этого, маркиз, избыток предосторожностей, которые женщина принимает против вас, является сильным доказательством того, как сильно вас боятся. Если бы вы были объектом равнодушия, стала бы женщина брать на себя труд избегать вас? Заявляю вам, что она не удостоила бы вас тем, что боялась бы вас. Но я знаю, насколько неразумны любовники. Всегда изобретательные в том, чтобы мучить себя, привычка никогда не иметь перед глазами ничего, кроме одного объекта, настолько сильна, что они предпочитают быть досаждаемыми тем, что неприятно, чем ничем вовсе. Однако мне жаль вас. Пораженный, как вы есть, ваша ситуация не может не быть печальной. Бедный маркиз, как плохо с ним обращаются! XXX Когда сопротивление — лишь притворство Я была рада узнать перед своим отъездом в деревню, что ваш ум более спокоен. Я чувствую себя свободной сказать, что если бы графиня упорствовала в том, чтобы обращаться с вами с той же суровостью, я бы заподозрила не то, что она была нечувствительна к вашей любви, а то, что у вас был удачливый соперник. Сопротивление, проявленное ею, было бы выше ее сил в одиночном бою. Ибо вы должны быть хорошо осведомлены, маркиз, что женщина никогда не бывает более неуступчивой, чем когда она принимает высокомерие по отношению ко всем другим мужчинам ради своего любимого любовника. Я вижу во всем, что вы мне рассказали, доказательства того, что вы любимы и что вы единственный. Я смогу давать вам постоянные новости на этот счет, ибо я собираюсь исследовать графиню сама. Это удивит вас, без сомнения. Ваше удивление, однако, исчезнет, когда вы вспомните, что дом мадам де ла Сабльер, где я собираюсь провести неделю, примыкает к территории вашей любезной вдовы. Вы сказали мне, что она дома, и, добавьте к соседству безмерное желание, которое я испытываю познакомиться с ней, вы не будете удивлены обещанием, которое я только что дала вам. У меня нет времени закончить это письмо, ни возможности отправить его. Я должна немедленно уезжать, и моя спутница в путешествии дразнит меня странным образом, делая вид, что я пишу любовное письмо. Я позволяю ей думать, что ей угодно, и беру письмо с собой в деревню. Прощайте. Что! Болезнь мадам де Гриньян не позволит вам посетить нас в нашем уединении? Из замка —. Я пишу вам из загородного дома графини, мой дорогой маркиз, это третий день, как я с ней, что позволит вам понять, что я не в немилости у хозяйки дома. Она очаровательная женщина, я в восторге от нее. Я иногда сомневаюсь, заслуживаете ли вы такого сердца, как ее. Вот я ее доверенное лицо. Она рассказала мне все, что думает о вас, и я не отчаиваюсь обнаружить до того, как вернусь в город, причины перемены в ее характере, которые вы заметили. Я не смею писать вам больше сейчас, меня могут прервать, и я не хочу, чтобы кто-либо знал, что я пишу вам из этого места. Прощайте. XXXI Мнение и совет господина де ла Сабльер Как много вещей я должна рассказать вам, маркиз! Я готовилась сдержать свое слово перед вами и договорилась использовать стратегию в отношении графини, чтобы выведать ее секрет, когда случай пришел мне на помощь. Вы не невежественны относительно ее доверия к господину де ла Сабльер. Она была с ним только что в беседке сада, и я проходила через кустистую тропинку, намереваясь присоединиться к ним, когда упоминание вашего имени остановило мои шаги. Меня не заметили, и я услышала весь разговор, который спешу передать вам слово в слово. «Я не смогла скрыть от вашей проницательности мою склонность к господину де Севинье», — сказала графиня, — «и вы не можете примирить серьезный характер столь решительной страсти с легкомыслием, приписываемым мне в обществе. Вы будете еще более удивлены, когда я скажу вам, что мой внешний характер — не мой истинный, что серьезность, которую вы замечаете во мне сейчас, — это возвращение к моему прежнему расположению; я никогда не была легкомысленной, кроме как по замыслу. Возможно, вы воображали, что женщины могут только скрывать свои недостатки, но они иногда заходят гораздо дальше, сударь, и я — тому пример. Они даже маскируют свои добродетели, и, поскольку слово вырвалось у меня, у меня есть искушение, рискуя утомить вас, объяснить, по какой странной градации я достигла этой точки. «Во время моей супружеской жизни я жила в уединении от мира. Вы знали графа и его вкус к уединению. Когда я стала вдовой, встал вопрос о возвращении в общество, и мое смущение относительно того, как мне представиться, было немалым. Я допросила свое собственное сердце; тщетно я пыталась скрыть это от своего собственного знания, у меня был сильный вкус к удовольствиям общества; но в то же время я была полна решимости добавить к этому чистоту нравов. Но как примирить все это? Мне казалось трудной задачей установить систему поведения, которая, не компрометируя меня, не лишила бы меня в то же время удовольствий жизни. «Вот как я рассуждала: Предназначенные жить среди мужчин, созданные, чтобы нравиться им и разделять их счастье, мы обязаны страдать от их капризов и, прежде всего, бояться их злобы. Кажется, что у них нет другой цели в нашем воспитании, кроме как подготовки нас к любви, действительно, это единственная страсть, разрешенная нам, и по странному и жестокому противоречию они оставили нам только одну славу, которую можно получить, а именно — одержать победу над самой склонностью, навязанной нам. Поэтому я попыталась выяснить лучшие средства примирения в использовании и обычае двух таких вопиющих крайностей, и я нашла затруднительные положения со всех сторон. «Мы, сказала я себе, достаточно просты, когда входим в общество, чтобы воображать, что величайшее счастье женщины должно состоять в том, чтобы любить и быть любимой. Мы тогда находимся под впечатлением, что любовь основана на уважении, поддерживается знанием приятных качеств, очищается деликатностью чувства, лишена всех пресностей, которые обезображивают ее, одним словом, поощряется доверием и излияниями сердца. Но, к сожалению, чувство, столь лестное для женщины без опыта, является всем, чем угодно, только не этим на практике. Она всегда разочаровывается, когда уже слишком поздно. «Я была настолько добра в начале, что была скандализирована двумя несовершенствами, которые я заметила в мужчинах: их непостоянством и их неправдивостью. Размышления, которые я сделала о первом из этих дефектов, привели меня к мнению, что они были более несчастны, чем виновны. Из того, как устроено человеческое сердце, возможно ли для него быть занятым только одним объектом? Нет, но заслуживает ли предательство мужчин такого же снисхождения? Большинство мужчин атакуют добродетель женщины с холодной кровью, в замысле использовать ее для своего развлечения, принести ее в жертву своему тщеславию, заполнить пустоту в праздной жизни или приобрести своего рода репутацию, основанную на потере нашей. Существует большое количество мужчин в этом классе. Как отличить истинных любовников? Они все выглядят одинаково на поверхности, и мужчина, который притворяется влюбленным, часто более соблазнителен, чем тот, кто им является на самом деле. «Мы, более того, достаточно дуры, чтобы делать из любви капитальное дело. Вы, мужчины, напротив, считаете ее просто игрой; мы редко сдаемся ей без склонности к личности любовника; вы достаточно грубы, чтобы уступить ей без вкуса. Постоянство у нас — это долг; вы уступаете малейшему отвращению без угрызений совести. Вы едва ли приличны, оставляя любовницу, обладание которой шесть месяцев назад было вашей славой и счастьем. Она может считать себя удачливой, если ее не наказывают самыми жестокими нескромностями. «Поэтому я рассматривала вещи с их трагической стороны и сказала себе: 'Если любовь влечет за собой так много несчастий, женщина, которая дорожит своим душевным спокойствием и репутацией, никогда не должна любить'. Однако все говорит мне, что у нас есть сердце, что это сердце создано для любви и что любовь непроизвольна. Почему же тогда рисковать разрушить склонность, которая является частью нашего существа? Не было бы мудрее исправить ее? Давайте посмотрим, как можно будет преуспеть в таком предприятии. «Что такое опасная любовь? Я наблюдала этот вид любви. Это любовь, которая занимает всю душу, исключая всякое другое чувство, и которая побуждает нас принести все в жертву объекту любви. «Какие характеры восприимчивы к такому чувству? Это самые твердые, те, кто мало показывает снаружи, те, кто объединяет разум с возвышенным благородством характера в своей манере мышления. «Наконец, кто те мужчины, которые наиболее разумны для женщин такого рода? Это те, кто обладает достаточным количеством блестящих качеств, чтобы установить ценность их существенного достоинства. Нужно признаться, однако, что такие мужчины — не хорошие компаньоны для женщин, которые думают. Это правда, они редки в настоящее время, и никогда не было периода, столь благоприятного, как этот, чтобы гарантировать нас от великих страстей, но несчастье будет иметь то, что мы встречаем одного из них в толпе. «Моралисты притворяются, что каждая женщина обладает фондом чувствительности, предназначенным для применения к тому или иному объекту. Чувствительная женщина не затрагивается тысячей пустяковых преимуществ, столь приятных мужчинам в обычных женщинах. Когда она встречает объект, достойный ее внимания, вполне естественно, что она должна оценить его ценность; ее привязанность измеряется согласно ее свету, она не может идти на полпути. Именно этим характерам не следует подражать, и всякого знакомства с мужчинами, о которых я только что говорила, следует избегать, если женщина ценит свое душевное спокойствие. Давайте создадим характер, который может обеспечить нам два преимущества одновременно: одно — чтобы уберечь нас от чрезмерных впечатлений; другое — чтобы отвадить мужчин, которые их вызывают. Давайте придадим им внешность, которая по крайней мере предотвратит их от демонстрации качеств, которыми они не обладают. Давайте заставим их нравиться нам своей легкомысленностью, своими абсурдностями. Как бы они ни практиковали аффектацию, их видимые недостатки снабдили бы нас оружием против них. Какое счастливое состояние может занять женщина, чтобы обеспечить такие гарантии? Это, несомненно, состояние профессиональной светской женщины. «Вы, несомненно, удивлены странным выводом, к которому привели меня мои серьезные рассуждения. Вы будете еще более удивлены, когда услышите логику, которую я использую, чтобы доказать, что я права: слушайте до конца. Я знаю справедливость вашего ума, и мне ее не хватает, как бы легкомысленно я ни казалась, и вы закончите тем, что будете моего мнения. «Верите ли вы, что внешний вид добродетели гарантирует сердце от нападок любви? Плохой ресурс. Когда женщина опускается до слабости, разве ее унижение не пропорционально велико, как и уважение, которое она надеялась обеспечить? Чем ярче ее добродетель, тем легче мишень для злобы. «Какова идея мира о добродетельной женщине? Разве мужчины не настолько несправедливы, чтобы верить, что самая мудрая женщина — та, которая лучше всего скрывает свою слабость; или которая, принудительным уединением ставит себя вне возможности иметь какую-либо? Вместо того чтобы предоставить нам одно совершенство, они доводят злобу до того, что приписывают нам постоянное состояние насилия, каждый раз, когда мы беремся сопротивляться их ухаживаниям. Один из наших друзей сказал: 'Нет честной женщины, которая не устала бы быть таковой'. И какое вознаграждение они предлагают нам за жестокие мучения, к которым они нас приговорили? Воздвигают ли они алтарь нашему героизму? Нет! Самая честная женщина, говорят они, — та, о которой не говорят, то есть, полное равнодушие со стороны женщины, всеобщее забвение — цена нашей добродетели. Разве женщины не должны иметь много ее, чтобы сохранить ее по такой цене? Кто не был бы искушен оставить ее? Но есть серьезные вопросы, которые нельзя игнорировать. «Бесчестие тесно следует за слабостью. Старость ужасна сама по себе, какой она должна быть, когда она проходит в раскаянии? Я чувствую необходимость избежать такого несчастья. Я сначала рассчитала, что не смогу преуспеть в этом, не осудив себя на жизнь аскетизма, и у меня не было мужества предпринять это. Но постепенно до меня дошло, что состояние светской женщины было единственно компетентным примирить добродетель с удовольствием. По улыбке на вашем лице я подозреваю, что такая идея кажется вам парадоксом. Но она более разумна, чем вы воображаете. «Скажите мне вот что: обязана ли светская женщина иметь привязанность? Разве она не освобождена от нежности? Достаточно для нее быть любезной и вежливой, все на поверхности. Как только она становится экспертом в роли, которую она взяла на себя, тогда единственное недоверие, которое мир имеет к ней, — это то, что у нее нет сердца. Красивая фигура, высокомерный вид, капризы, модный жаргон, фантазии и причуды, это все, что требуется от нее. Она может быть по существу добродетельной безнаказанно. Кто-нибудь осмеливается делать ухаживания? Если он встречает сопротивление, он быстро перестает беспокоить ее, он думает, что ее сердце уже захвачено, и он терпеливо ждет своей очереди. Его настойчивость была бы неуместна, ибо она уведомила бы мужчину, который не оказал ей почтения, что это из-за договоренностей, сделанных до того, как он предложил себя. Таким образом, женщина защищена плохим мнением о ней. «Я читаю в ваших глазах, что вы собираетесь сказать мне: состояние профессиональной светской женщины может повредить моей репутации и погрузить меня в трудности, которых я стремлюсь избежать. Разве это не ваша мысль? Но разве вы не знаете, сударь, что самое суровое поведение не уберегает женщину от стрел злобы? Мнение, которое мужчины дают о репутации женщин, и хорошие и неправильные идеи, которые они приобретают о нас, всегда одинаково ложны. Это предрассудок, это своего рода фатализм, который управляет их суждением, так что наша слава зависит меньше от реальной добродетели, чем от благоприятных обстоятельств. Надежда заполнить почетное место в их воображении не должна быть единственным стимулом к практике добродетели, это должно быть желание иметь хорошее мнение о самих себе и быть способными сказать, каким бы ни было мнение публики: мне не в чем себя упрекнуть. Но какая разница, чему мы обязаны нашей добродетелью, при условии, что мы имеем ее? «Я была поэтому убеждена, что не могла сделать лучше, когда я вновь появилась в мире, чем надеть маску, которую я сочла наиболее благоприятной для моего душевного спокойствия и моей славы. Я стала тесно привязана к подруге, которая помогала мне своим советом. Она — маркиза де ——, родственница. Наши чувства были в полном согласии. Мы посещали одно и то же общество. Милосердие к нашим соседям было поистине не нашей любимой добродетелью. Мы появились в социальном кругу, как в бальном зале, где мы были единственными масками. Мы предавались всякого рода глупостям, мы подстрекали абсурдное к тому, чтобы показать себя в своем истинном характере. После того как мы развлеклись в этой комедии, мы еще не достигли предела нашего удовольствия, оно возобновлялось в частных интервью. Какими абсолютно идиотскими казались нам женщины, а мужчины — какими пустыми, самодовольными и дерзкими! Если мы находили кого-то, кто мог внушить страх в сердце женщины, то есть уважение, мы разбивали их сердце нашими манерами, притворяясь полным равнодушием к ним и аллюрами, которые мы нагромождали на тех, кто заслуживал их меньше всего. Силой нашего опыта мы были близки к тому, чтобы поверить, что для того, чтобы быть добродетельной, необходимо посещать плохую компанию. «Этот ход поведения гарантировал нас долгое время от ловушек любви и спас нас от ужасной усталости, которую печальная и более скорбная добродетель распространила бы на наши жизни. Легкомысленные, властные, смелые, даже кокетливые, если хотите, в присутствии мужчин, но твердые, разумные и добродетельные в наших собственных глазах, мы были счастливы в этом характере. Мы никогда не встречали мужчину, которого мы боялись бы. Те, кто мог бы быть грозным, были обязаны сделать себя смешными, прежде чем им разрешалось наслаждаться нашим обществом. «Но что наконец заставило меня усомниться в истинности моих принципов, так это то, что они не всегда уберегали меня от опасностей, которых я хотела избежать. Я узнала на своем собственном опыте, что любовь — это предатель, с которым не стоит шутить. Я не знаю, по какому фатализму маркиз де Севинье смог сделать мои проекты тщетными. Несмотря на все мои предосторожности, он нашел путь к моему сердцу. Как бы я ни сопротивлялась ему, я была побуждена полюбить его, и мой разум больше не полезен мне, кроме как чтобы оправдать в моих собственных глазах склонность, которую я чувствую к нему. Я была бы счастлива, если бы он никогда не давал мне повода изменить мои чувства. Я была неспособна скрыть от него свои истинные мысли, я боялась сначала, что он может счесть меня действительно такой же смешной, какой я казалась. И когда моя искренность сделает меня менее любезной в его глазах (ибо я знаю, что легкомыслие захватывает мужчин больше, чем реальное достоинство), я хочу показать себя ему в моих истинных цветах. Я покраснела бы, если бы была обязана его сердцу ничем, кроме постоянной лжи всего моего существа». «Я еще менее удивлен, мадам», — сказал господин де ла Сабльер, — «новизной вашего проекта, чем искусством, с которым вам удалось сделать такую сингулярную идею правдоподобной. Позвольте мне сказать, что невозможно сбиться с пути с большим духом. Экспериментировали ли вы со всеми согласно вашей системе? Мужчины делают большой крюк, чтобы избежать проторенной дорожки, но все они падают через одни и те же препятствия. Чтобы воспользоваться привилегией, которую вы предоставили мне, чтобы сказать вам прямо мою мысль, поверьте мне, графиня, что единственный способ для вас сохранить свое душевное спокойствие — это возобновить открыто вашу позицию как разумной женщины. Нет ничего, что можно было бы выиграть, идя на компромисс с добродетелью». Когда я услышала, что разговор принимает такой оборот, я поняла, что он скоро закончится, и поэтому я быстро удалилась и не могла думать ни о чем, кроме удовлетворения вашего любопытства. Я устала писать. Через два дня я вернусь в Париж. XXXII Преимущества знания сердца Что ж, маркиз, вот я вернулась, но новости, которые я приношу вам, могут быть не совсем по вашему вкусу. У вас никогда не было такого прекрасного повода обвинить женщин в капризе. Я писала вам в прошлый раз, чтобы сказать, что вы любимы, сегодня я пишу как раз обратное. Странное решение было принято против вас; дрожите, это вещь решенная; графиня намеревается любить вас в свое удовольствие и без того, чтобы это стоило ей какого-либо нарушения ее душевного спокойствия. Она видела последствия страсти, подобной вашей, и она не может смотреть на нее без ужаса. Она намеревается, поэтому, остановить ее прогресс. Не позволяйте доказательствам, которые она дала вам, успокоить вас. Вы, мужчины, воображаете, что как только женщина призналась в своей любви, она никогда больше не может разорвать свои цепи; разубедитесь. Графиня гораздо более разумна на ваш счет, чем я думала, и я не скрываю от вас тот факт, что часть ее твердости обязана моему совету. Вам не нужно больше полагаться на мои письма, и вам не требуется никакой помощи от них, чтобы понимать женщин. Я иногда сожалею, что предоставила вам оружие против моего пола, без них смогли бы вы когда-либо коснуться сердца графини? Я должна признать, что я судила женщин с излишней строгостью, и вы теперь видите меня готовой сделать им возмещение. Я знаю это теперь, есть более стабильные и по существу добродетельные женщины, чем я думала. Какой запас разума! Какое сочетание всех достойных качеств в нашей подруге! Нет, маркиз, я больше не могла удерживать от нее чувство моего самого нежного уважения, и, не консультируясь с вашими интересами, я объединилась с ней против вас. Вы будете роптать на это, но доверие, которое она оказала мне, разве не требует этого возврата с моей стороны? Я не скрою от вас никакой моей злобы; я довела злобу до того, что проинструктировала ее о преимуществах, которые вы могли бы извлечь из всего, что я написала вам о женщинах. «Я чувствую», — сказала она мне, — «как грозен любовник, который сочетает с таким знанием сердца талант выражать себя столь благородным и деликатным языком. Какие преимущества он может не иметь от женщин, которые рассуждают? Я заметила это, именно силой своих рассуждений он преодолел их. Он обладает искусством использовать интеллект, который он находит в женщине, чтобы оправдать в глазах его разума ошибки, в которые он втягивает ее. Кроме того, женщина в любви думает, что она обязана пропорционировать свои жертвы хорошим качествам мужчины, которого она любит. Для обычного мужчины слабость — это слабость, он краснеет от нее; для умного мужчины — это дань, уплаченная его достоинствам, это даже доказательство нашей проницательности; он восхваляет наш хороший вкус и приписывает его себе. Именно так, обращая это в пользу тщеславия, которое он спасает от добродетели, этот чародей скрывает от наших глаз степени нашей слабости». Таковы в настоящее время, маркиз, чувства графини, и я не уверена, оставляют ли они вам много надежд. Я не игнорирую тот факт, что было бы, несомненно, лучше выполнить проект, который мы имеем в виду, не давая вам никакой информации относительно него. Это было наше первое намерение; но могла ли я по совести тайно работать против вас? Разве это не было бы предательством вас? Более того, приняв такой курс, мы казались бы боящимися вас, и поэтому мы нашли мужество поставить вас в известность обо всем, что мы ожидаем сделать, чтобы сопротивляться вам. Ну же, маркиз, наше желание видеть вас действительно делает нас нетерпеливыми. Хотите знать причину? Это потому, что мы ожидаем вас, не боясь вас. Помните, что у вас теперь нет слабой любящей женщины, чтобы бороться против, она была бы слишком слабым противником, ее мужество могло бы иссякнуть; это я теперь, это женщина с холодной кровью, которая воображает себя заинтересованной в спасении разума своей подруги от разрушения. Да, я проникну до самого дна вашего сердца; я прочитаю там ваши извращенные замыслы; я предвосхищу их; я сделаю все ухищрения вашей злобы безвредными. Вы можете обвинять меня в измене сколько угодно, но приходите сегодня вечером, и я убежу вас, что мое поведение соответствует самой точной справедливости. Пока ваша неопытность нуждалась в просвещении, помощи, поощрении, мое рвение в вашем деле побуждало меня принести все в жертву вашим интересам. Каждое преимущество было тогда на стороне графини. Но теперь есть другое лицо на вещах; вся ее гордость сегодня едва ли достаточно сильна, чтобы сопротивляться вам. Раньше ее равнодушие было в ее пользу, и, что стоило еще больше, ваше отсутствие навыка; сегодня у вас есть опыт, а у нее ее разум — тем меньше. После этого, объединиться с вами против нее, предать доверие, которое она возлагает на меня, отказать ей в помощи, которую она имеет право ожидать от меня, если вы искренни, вы признаете это сами, было бы вопиющей ошибкой. Отныне я намереваюсь исправить зло, которое я сделала, раскрывая наши секреты, посвящая вас в наши тайны. Я не знаю почему, но удовольствие, которое я чувствую, переча вам, кажется, работает в мою пользу, и вы знаете, как далеко распространяются мои права на вас. Мои чувства всегда будут такими же, и, с вашей стороны, без сомнения, вы слишком справедливы, чтобы уменьшить свое уважение ко мне из-за чего-либо, что я могла сделать в пользу подруги. Позже, значит, у графини. XXXIII Сердце, однажды раненное, больше не играет с любовью Что, маркиз, боитесь двух женщин? Вы уже отчаиваетесь в своих делах, потому что они противостоят вашему успеху, и вы готовы бросить игру? Боже мой, я думала, у вас больше мужества. Это правда, что твердость графини удивляет даже меня, но я не понимаю, как она могла устоять против вашего пыла в течение целого вечера. Я никогда не видела вас таким соблазнительным, и она только что призналась мне, что вы никогда не были столь грозны. Теперь я могу ответить за нее, так как ее мужество не изменило ей в случае столь большой опасности. Я видела еще дальше, и я сужу по ее хорошо выдержанному ироничному разговору, что она лишь умеренно поражена. Женщина, действительно раненная стрелой любви, не играла бы с чувством таким легкомысленным образом. Это порождает странную мысль. Было бы весьма забавно, если бы в шутливой форме мы обнаружили, что ваша нежная Аделаида не любит вас до известной степени. Какой удар это нанесло бы вашему самолюбию! Но вы бы быстро нашли утешение. Вы, безусловно, могли бы найти красавиц, готовых утешить вас в вашей потере. Как часто досада заставляла вас говорить: «Что такое женское сердце? Может ли кто-нибудь дать мне его определение?» Впрочем, знаете ли вы, что я искушаема попенять вам, и если вы примете это слишком близко к сердцу, я не знаю, чего бы я не сделала, чтобы смягчить ситуацию. Но я знаю, что вы тверды духом. Как только пройдут ваши первые чувства недовольства, вы вскоре поймете, что лучшее, что вы можете сделать, — это снизойти до положения друга, позиции, которую мы вам так великодушно предложили. Вы должны считать себя очень удачливым, ведь ваш отказ мог бы стать окончательным. Но не выдавайте это за большую победу, с вами будут обращаться более сурово, если мы сочтем, что вас стоит опасаться. Прощайте, маркиз. Графиня, сидящая у изголовья моей кровати, шлет вам тысячу нежностей. Она восхищена той деликатностью, с которой вы обошлись с нами; не настаивать, когда две дамы, по-видимому, настроены против вас, — это верх галантности. Столь большая скромность, безусловно, обезоружит их и, возможно, когда-нибудь побудит к жалости. Надежда — это то, что вам позволено. От графини. Хотя вы, возможно, и вдохновлены самыми лестными надеждами, маркиз, я добавлю несколько слов к этому письму. Я не читала его, но подозреваю, что оно относится ко мне. Я хочу, однако, написать вам собственной рукой, что мы будем здесь одни весь день. Я хочу сказать вам, что в настоящее время люблю вас умеренно, но у меня есть величайшее в мире желание не любить вас вовсе. Однако, если вы сочтете целесообразным прийти и потревожить нашу маленькую компанию, мне приятно предупредить вас, что ваше сердце подвергнется величайшей опасности. Мне говорят, что сегодня я красивее, чем вы когда-либо находили меня, и я никогда не была в большем настроении обращаться с вами плохо. XXXIV Разлука укрепляет чувства Все это, маркиз, начинает выходить за рамки шутки. Объяснитесь, я вас умоляю. Вы притворялись, что говорите серьезно в своем письме, давая понять, что я действовала в этом случае из ревности и что я пыталась разлучить вас с графиней, чтобы извлечь из этого выгоду для себя? Вы либо самый порочный из людей, либо самый ловкий; самый порочный, если вы могли заподозрить меня в такой низости; самый ловкий, если вы подбросили эту идею, чтобы заставить мою подругу подозревать меня. Я очень ясно вижу во всем этом, что альтернатива одинаково вредна для меня, поскольку графиня приняла это близко к сердцу. Я нахожу, что мои отношения с ней весьма затруднительны. Преступник вы этакий, как хорошо вы знаете свою власть над ее сердцем! Вы не могли бы лучше атаковать ее, чем тем видом безразличия, который вы разыгрываете. Не соизволить ответить на мое последнее письмо, не прийти на назначенное вам свидание, оставаться вдали от нас три дня и после всего этого написать нам самое холодное письмо из возможных — о, я признаюсь откровенно, это поступок совершенного мужчины; это то, что я называю мастерским ходом, и самый полный успех ответил на вашу надежду. Графиня не смогла устоять перед таким хладнокровием. Страх, что это безразличие может стать реальным, вызвал у нее смертельную тревогу. Великие небеса! Что представляет собой самая разумная женщина, когда любовь вскружила ей голову? Почему вы не были свидетелем упреков, которые я только что слышала? Как это? Слышать графиню сегодня — это дало мне нелестное мнение о ее добродетели, ложное представление о ваших притязаниях, и я сочла ваши замыслы преступными, потому что вы получали такое удовольствие, наказывая ее. Я жесткая, несправедливая, жестокая — я не могу вспомнить все эпитеты, которыми меня осыпали. Какие вспышки! О, я протестую вам, это будет последняя буря, которую я перенесу из-за того, что ввязалась в ваши дела, и я очень сердечно отказываюсь от доверия, которым вы оба меня удостоили. Советчики не играют очень приятной роли в таких случаях, как мне кажется, всегда обремененные тем, что неприятно в ссорах, а влюбленные только выигрывают от примирения. Однако, после долгих размышлений, я думаю, что была бы очень глупа, если бы обиделась на это. Вы двое — дети, чьи глупости будут меня забавлять, я должна смотреть на них глазами философа и закончить тем, что стану другом для обоих. Приходите же немедленно и заверьте меня, устроит ли вас это решение. Теперь не играйте больше роль мелкого тирана. Приходите и помиритесь. Эти бедные дети; у одной из них такие невинные мотивы, другая так уверена в своей добродетели, что стоять на пути их склонности — значит, безусловно, огорчать их без причины. XXXV На сердце нужно играть, как на клавишах фортепиано Я начинаю понимать, маркиз, что единственный способ жить с самой разумной женщиной — это никогда не вмешиваться в ее сердечные дела. Я, следовательно, приняла решение. Отныне я никогда не буду упоминать ваше имя в разговоре с графиней, если она сама не будет настаивать на этом; я не люблю склок. Но это решение ничего не изменит в моих чувствах к вам, ни в моей дружбе к ней. И хотя я по-прежнему остаюсь ее другом, я не постесняюсь воспользоваться своей дружбой, насколько это касается вас, как я делала это в прошлом. Я продолжу, раз вы так хотите, давать вам свои идеи о ситуациях, в которые вы можете попасть, при условии, однако, что вы позволите мне иногда посмеяться за ваш счет — свобода, которую я не возьму на себя сегодня, потому что, если графиня последует плану, который она составила, то есть если она будет упорствовать в отказе видеть вас наедине, я не вижу, чтобы ваши дела продвигались очень быстро. Она помнит то, что я ей сказала, она знает свое сердце и имеет основания его опасаться. Только неосторожная женщина полагается на свои собственные силы и подвергает себя без тревоги ухаживаниям мужчины, которого она любит. Волнение, которое оживляет его, огонь, которым, кажется, горит вся его натура, возбуждает наши чувства, разжигает воображение, взывает к нашим желаниям. Однажды я сказала графине: «Мы похожи на ваш клавесин; как бы он ни был расположен откликнуться на руку, которая должна играть на нем, пока он не почувствует прикосновения этой руки, он молчит; коснитесь его клавиш, и раздадутся звуки». Закончите параллель и сделайте свои выводы. Но в конце концов, почему вы должны жаловаться, месье метафизик? Видеть графиню, слышать мягкие тона ее голоса, оказывать ей маленькие знаки внимания, доводить деликатность чувств за пределы человеческого видения, чувствовать себя просвещенным ее рассуждениями о добродетели — разве это не высшее блаженство для вас? Оставьте земным душам грубые чувства, которые начинают развиваться в вас. Глядя на вас сегодня, можно было бы сказать, что я была не так уж далека от истины, когда объявила любовь делом чувств. Ваш собственный опыт заставит вас признать, что у меня были веские причины так говорить, о чем я нисколько не жалею. Считайте себя наказанным за свою несправедливость. Прощайте. Ваш старый соперник, шевалье, отомстил за строгость графини, связавшись с маркизой, ее родственницей. Этот выбор, безусловно, является похвалой его хорошему вкусу, они созданы друг для друга. Я буду очень рада узнать, куда заведет их эта прекрасная страсть. XXXVI Ошибочные впечатления, общие для всех женщин Вы думаете, маркиз, что я не почувствовала всего сарказма, который вы соизволили обратить против меня из-за моего мнимого примирения с графиней? Знайте же, сударь, что мы никогда не были в ссоре. Правда, она умоляла меня забыть ее живость, которую она объясняла своей любовью, и настаивала, чтобы я продолжала давать ей добрые советы. Но Боже мой! Какая польза от моих советов, кроме как предоставить вам дополнительный триумф? Лучший совет, который я могу ей дать, — это разорвать отношения с вами, ибо, каким бы доверием она ни питалась к своей гордости, ее единственное средство защиты против вас — это бегство. Она верит, например, что эффективно использовала свой разум в разговоре, который вы мне пересказали. Но каждая разумная женщина не преминет использовать те же слова, как только любовник проявит к ней какие-то уважительные притязания. «Я хочу только вашего сердца, — говорят они, — ваших чувств, вашего уважения — это все, чего я желаю». Увы! Вы найдете слишком много женщин с такой малой деликатностью, что они сочтут себя очень счастливыми, приняв то, от чего я отказываюсь. Я никогда не буду завидовать им такому счастью. Будьте начеку, маркиз, и не боритесь открыто с такими прекрасными чувствами; сомневаться в искренности женщины в таких случаях — значит сделать больше, чем оскорбить их, это значит быть неловким. Вы должны аплодировать их ошибочному представлению, если хотите извлечь из него выгоду. Они хотят казаться высокодуховными и чувствительными только к удовольствиям души, это их система, их esprit du corps. Если некоторые женщины искренни в этом пункте, то сколько таких, которые относятся к этому как к иллюзии и хотят навязать ее вам? Но какой бы ни была причина, побуждающая их сбить вас с толку, не должны ли вы быть в восторге от того, что они готовы взять на себя труд обмануть вас? Какими обязательствами вы не связаны? Они придают таким образом высокую ценность тем, кто без этого был бы очень нежелателен. Восхищайтесь нашей стратегией, когда мы притворяемся безразличными к тому, что вы называете удовольствиями любви, делая вид, что даже далеки от ее сладости, мы увеличиваем величие жертвы, которую приносим ради вас, этим мы даже внушаем благодарность авторам тех самых благ, которые мы от них получаем, вы удовлетворены тем добром, которое делаете нам. И поскольку было сказано, что мы считаем своим долгом обманывать вас, каким обязательством вы не обязаны нам? Мы выбрали самый любезный способ сделать это. Вы первые выигрываете от этого обмана, ибо мы не можем умножать препятствия, не повышая цену вашей победы. Беды, заботы — разве это не деньги, которыми любовники платят за свои удовольствия? Какое удовлетворение для вашего самолюбия быть в состоянии сказать про себя: «Эта женщина, такая утонченная, такая нечувствительная к впечатлениям чувств; эта женщина, которая так боится презрения, тем не менее идет ко мне и жертвует своим отвращением, своими страхами, своей гордостью? Мои собственные достоинства, прелести моей особы, мое мастерство преодолели непобедимые объекты ради чего-то совершенно иного. Как я доволен своей доблестью!» Если бы женщины действовали добросовестно, если бы они так же спешили показать вам свои желания, как вы — проникнуть в них, вы не могли бы так говорить. Сколько потерянных удовольствий! Но вы не можете приписать зло этому искусству, оно порождает так много преимуществ. Притворитесь, что вы обмануты, и это станет для вас удовольствием. Если бы графиня знала, что я написала, как бы она упрекала меня! XXXVII Обольщения театральных женщин Я слишком хорошо знаю, что мужчина в вашем положении, особенно военный, часто подвергается воздействию дурной компании, следовательно, его привлекают божества, о которых вы упоминаете. Несмотря на это, вы не обмануты, и я, вероятно, осудила бы вас, если бы не была так уверена, что в нынешнем состоянии вашего сердца героини театра не опасны для вас. Но графиня менее снисходительна, говорите вы. Ее ревность не удивляет меня, она подтверждает мои идеи относительно женщин-метафизиков. Я знаю, сколько доверия заслуживает их искренность. Ее жалобы очень своеобразны, ибо чего она лишена? Упомянутые женщины — не что иное, как женщины чувств, а именно к чувствам привязана графиня. Как мало женщины согласны друг с другом! Они делают вид, что презирают женщин сцены; они слишком боятся их, чтобы презирать. Но в конце концов, ошибаются ли они, считая их соперницами? Разве вы не более пленены их свободным и легким стилем, чем стилем разумной женщины, которой нечего предложить, кроме порядка, приличия и единообразия? С первыми мужчины чувствуют себя непринужденно, они кажутся в своей стихии; со вторыми мужчины удерживаются в рамках, обязаны соблюдать достоинство и быть очень осмотрительными. Судя по портрету нескольких из них, я бы решила, что есть некоторые из них, весьма способные сделать многих мужчин неверными самой любимой любовнице. Но с разумным мужчиной эта неверность, если она таковой является, не может быть продолжительной. Эти женщины могут вызвать внезапное, живое желание, но никогда — истинную страсть. Феи оперной сцены были бы слишком опасны, если бы у них хватало ума или юмора всегда забавлять вас так же сильно, как в первый раз, когда вы оказываетесь в их компании. Как бы мало жаргона, привычек и приличий ни было у них на поверхности, возможно, что они могут понравиться вам поначалу. У вас, мужчин, иногда так мало утонченности! Свобода их разговора, живость их острот, их легкомысленные манеры — все это создает ситуацию, которая очаровывает; живая и глупая радость овладевает вами, часы, которые вы проводите с ними, кажутся лишь мгновениями. Но, к счастью для вас, они редко обладают достаточными ресурсами, чтобы поддерживать роль столь забавную. Поскольку им не хватает образования и культуры, они вскоре объезжают маленький круг своих достижений. Они кормят вас одними и теми же шутками, одними и теми же историями, одними и теми же выходками, и редко кто смеется дважды над одним и тем же, когда не питает уважения к шутнику. Графине не о чем беспокоиться, ибо я знаю вас достаточно хорошо, чтобы заверить ее, что не этого класса женщин ей следует опасаться, в мире есть другие, более грозные, это «галантные женщины», те двусмысленные женщины в обществе. Они занимают промежуточное положение между добропорядочными женщинами и теми, о ком я говорила; они общаются с первыми и не отличаются от вторых, кроме как на поверхности. Более сладострастные, чем нежные, они соблазняют, придавая наименее утонченным чувствам вид страсти, которую принимают за любовь. Они понимают, как передать впечатление нежности тому, что является лишь вкусом к удовольствию. Они заставляют вас поверить, что это по выбору, из-за признания ваших достоинств они уступают. Если вы не знаете, что они галантные женщины, оттенок различия, который отличает истинные мотивы, движущие ими, от чувствительности сердца, невозможно уловить. Вы принимаете за избыток страсти то, что является лишь опьянением чувств. Вы воображаете, что вас любят, потому что вы привлекательны, но это только потому, что вы мужчина. Это те женщины, которых я бы опасалась, если бы была на месте графини. Финансовая женщина, которая недавно появилась в обществе, принадлежит к этому классу, но я уже предупредила графиню. Я вспоминаю здесь, что в вашем предыдущем письме вы упомянули обольщения, которые графиня сочла уместным проявить? Она была права, обидевшись. Ваша страсть к ней поистине слишком велика, чтобы помешать вам пожертвовать всем, но я боюсь, что вы не всегда будете так честны. Мадам де —— обладает свежестью и жизнерадостностью; она в том возрасте, когда женщины берут на себя заботу о молодых людях, желающих быть подготовленными к обществу и получить свои первые уроки галантности. Интересный и ласковый нрав, который вы находите в ней, возымеет свое действие, но будьте осторожны, это я вас предупреждаю. Хотя я презираю таких женщин, случается, что они обладают силой создавать привязанности; они часто находят секрет того, как заставить вас совершить больше глупостей, чем любая из других женщин. XXXVIII Разнообразие сопротивления необходимо Спешу сообщить вам, маркиз, что я только что защитила тезис против месье де ла Брюйера. Без сомнения, вы восхищаетесь моей дерзостью? Однако это правда. Он утверждает, что Корнель описывал людей такими, какими они должны быть, а Расин — такими, какие они есть; я утверждала обратное. У нас были прославленные зрители спора, и я должна очень гордиться голосами в мою пользу. Но все детали было бы слишком долго писать вам, так что приходите, и мы обсудим их. У каждого своя манера описывать вещи, у меня своя, я знаю. Я представляю женщин такими, какие они есть, и мне очень жаль, что я не могу представить их такими, какими они должны быть. Теперь я отвечу на ваше письмо. Род томности, который поразил вас, не удивляет меня. Болезнь, поразившая маркизу, лишила вас удовольствия видеть графиню, и ваше сердце, оставаясь в том же состоянии в течение трех дней, неудивительно, что скука овладела им. Не пугает меня и ваше нынешнее безразличие к графине. В величайших страстях всегда бывают моменты теплохладности, которые удивляют сердца, испытывающие это ощущение. То ли сердце, постоянно взволнованное одними и теми же эмоциями, наконец устает, то ли для него абсолютно невозможно быть всегда занятым одним и тем же объектом, существуют моменты безразличия, причину которых невозможно установить. Чем живее эмоции сердца, тем глубже покой, который обязательно последует, и именно этот покой всегда более роков для объекта любви, чем буря и волнение. Любовь угасает от слишком сурового или постоянного сопротивления. Но разумная женщина идет дальше этого, она варьирует свою манеру сопротивляться; это возвышенность искусства. Теперь, с графиней, обязанности дружбы предпочтительнее притязаний любви, и это еще одна причина вашего безразличия к ней. Любовь — это ревнивое и тираническое чувство, которое никогда не насыщается, пока объект любви не принесет в жертву на ее алтаре все желания и страсти. Вы ничего не делаете для нее, если не делаете всего. Всякий раз, когда вы предпочитаете долг, дружбу и т. д., она требует права жаловаться. Она требует мести. Маленькие любезности, которые вы сочли необходимым оказать мадам де ——, являются тому доказательством. Я бы, однако, предпочла, чтобы вы не заходили так далеко, как сопровождение ее домой. Время, которое вы провели в ее компании, удовольствие, которое вы испытали, беседуя с ней, вопросы, которые она задавала вам о состоянии вашего сердца, — все это доказывает правдивость того, что я сказала в своем последнем письме. Напрасно вы протестуете, что ушли более влюбленным, чем когда-либо, в графиню, ваше смущение, когда она спросила, долго ли вы оставались со своей «откупщицей», попытка, которую вы предприняли, чтобы обмануть ее уклончивым ответом, крайняя осторожность, с которой вы пытались обезоружить ее малейшее подозрение, — все это признаки для меня того, что вы гораздо более виновны, чем притворяетесь или чем сами осознаете. Графиня страдает от последствий всего этого. Разве вы не видите, как она пытается вызвать вашу ревность, восхваляя шевалье, вашего давнего соперника? На этот раз я могу заверить вас, что вы не так скоро будете затронуты томностью, о которой мы упоминали некоторое время назад. Ревность даст вам о чем подумать. Считаете ли вы ничем страдания маркизы? Вы скоро увидите ее, следы оспы не только обезобразят ее лицо, ибо ее нрав будет совсем другим, как только она узнает степень своего несчастья. Как я жалею ее; как я жалею других женщин! С какой сердечностью она будет ненавидеть их и разрывать на части! Графиня — ее лучшая подруга, будет ли она ею очень долго? Она так красива, ее цвет лица затмевает остальных. Какие бури я предвижу! Я забыла поссориться с вами из-за вашего обращения со мной. Вы были настолько нескромны, что показали мои последние письма господину де Ларошфуко. Я перестану писать вам, если вы продолжите разглашать мой секрет. Я готова лично поговорить с ним о своих идеях, но я далека от того, чтобы льстить себе, что пишу достаточно хорошо, чтобы выдержать критику такого читателя, как он. XXXIX Истинная ценность комплиментов среди женщин Следы, оставленные оспой на лице маркизы, привели ее в ярость. Ее решение не показываться долгое время не удивляет меня. Как она могла появиться на публике в таком состоянии? Если бы не произошло несчастье, которое унижает ее, как бы она заставила страдать бедного шевалье! Разве это не доказывает, что женская добродетель зависит от обстоятельств и уменьшается вместе с гордостью? Как я боюсь подобного примера в случае с графиней! Нет ничего опаснее для женщины, чем слабости ее подруги; любовь, уже сама по себе слишком соблазнительная, становится еще более таковой через заражение примером, если можно так выразиться; она обретает силу не только в нашем сердце; она приобретает новое оружие против разума из своего окружения. Женщина, попавшая под ее запрет, считает себя заинтересованной, для собственного оправдания, в том, чтобы привести свою подругу к краю той же пропасти, и я, следовательно, не удивлена тем, что говорит маркиза в вашу пользу. До настоящего момента они руководствовались одними и теми же принципами; какой позор тогда для нее, что графиню нельзя было гарантировать от последствий этого! Теперь у маркизы есть еще одна веская причина способствовать поражению своей подруги; она стала положительно уродливой и, следовательно, обязана быть более уступчивой, чтобы удержать любовника. Позволит ли она другой женщине удержать своего с меньшими затратами? Это означало бы признать слишком унизительное превосходство, и я могу заверить вас, что она сделает самые странные вещи, чтобы довести своего любезного вдовца до нужной точки. Если ей это удастся, как я боюсь, что все изменится! Быть такой же красивой, как другая женщина, и больше не быть таковой, хотя она приукрашивает себя каждый день, и терпеть ее присутствие каждый день — это, клянусь, усилие, превышающее силы самой разумной женщины, большее, чем самая решительная философия. Среди женщин дружба прекращается там, где начинается соперничество. Под соперничеством я подразумеваю только соперничество красоты, было бы слишком много добавить к этому соперничество чувств. Я предвижу это с сожалением, но мой долг — предупредить вас. Какие бы меры предосторожности ни принимала графиня, чтобы контролировать самолюбие маркизы, она никогда не сделает из нее ничего, кроме неблагодарной. Я не знаю, по какой фатальности все, что красивая женщина говорит той, кто больше не красива, приобретает в устах впечатление сострадания, которое разрушает самые тщательно продуманные уловки и унижает ту, которую, как предполагается, утешают. Чем больше женщина стремится сгладить превосходство, которым она обладает над несчастной сестрой, тем более она делает это превосходство очевидным, пока последняя не приходит к мнению, что только благодаря великодушию ей позволено занимать оставленное ей подчиненное положение. Вы можете быть уверены, маркиз, что женщины никогда не ошибаются, когда дело доходит до взаимной похвалы; они полностью оценивают похвалы, которыми обмениваются между собой; и поскольку они говорят без искренности, так они и слушают с малой благодарностью. И хотя та, кто говорит, восхваляя красоту другой, может делать это добросовестно, та, кто слушает похвалу, учитывает меньше то, что говорит другая, чем ее стиль красоты. Уродлива ли она? Мы верим и любим ее, но если она так же красива, как мы, мы благодарим ее холодно и презираем; если красивее — мы ненавидим ее больше, чем до того, как она заговорила. Вы должны понять, маркиз, что как бы много ни было у двух красивых женщин того, что нужно выяснить между собой, им невозможно сформировать прочную дружбу. Могут ли два торговца, у которых есть один и тот же товар на продажу, стать хорошими соседями? Мужчины не проникают в истинную причину отсутствия сердечности среди женщин. Те, кто являются самыми близкими подругами, часто ссорятся из-за пустяков, но вы полагаете, что этот «пустяк» — реальный повод для их ссоры? Это лишь предлог. Мы скрываем мотив наших действий, когда раскрыть его означало бы унижение. Мы не хотим делать достоянием гласности тот факт, что именно ревность к красоте нашей подруги является реальной причиной, назвать это причиной разрыва означало бы обвинить нас в зависти, удовольствие, которое одна женщина не доставит другой; она предпочитает несправедливость. Всякий раз, когда случается, что две красивые женщины настолько счастливы, что находят предлог избавиться друг от друга, они хватаются за него с живостью и ненавидят друг друга с сердечностью, которая доказывает, как сильно они любили друг друга до разрыва. Ну что, маркиз, достаточно ли откровенно я с вами разговариваю? Вы видите, до каких пределов доходит моя искренность. Я пытаюсь дать вам верные представления обо всем, даже за свой собственный счет, ибо я, безусловно, не более свободна, чем другая женщина, от недостатков, которые иногда критикую. Но поскольку я уверена, что то, что происходит между нами, будет предано забвению, я не боюсь ввязаться в ссору со всем моим полом, они могли бы, возможно, заявить о своем праве винить мою изобретательность. Но графиня выше всех таких мелочей, она согласна, однако, со всем, что я только что сказала. Много ли таких женщин, как она? XL Ораторское искусство и красивые фразы не порождают любовь Пример маркизы еще не возымел никакого действия на сердце ее подруги. Кажется, напротив, что она больше настороже против вас и что вы навлекли на себя ее упреки из-за какой-то небольшой услуги, которой вы ее лишили. Я думала, что она не преминет в этом случае напомнить вам о протестациях уважения и бескорыстия, которые вы делали, когда объявляли о своей страсти к ней. Это принято в подобных случаях. Но что кажется странным в этом, так это то, что та же самая настойчивость, которую женщина принимает за доказательство неуважения, прежде чем она придет к полному согласию со своим любовником, становится в ее воображении доказательством любви и уважения, как только они встречаются на общей почве. Слушайте замужних женщин и всех тех, кто, будучи незамужними, допускает те же прерогативы; слушайте их, говорю я, в их тайных жалобах на неверных мужей и остывающих любовников. Их презирают, и это единственная причина, которую они могут себе представить. Но у нас, то, что они считают признаком уважения и искренности, разве это не что иное, как противоположность? Я говорила вам некоторое время назад, что сами женщины, когда они действуют добросовестно, заходят дальше мужчин, делая любовь состоящей из вскипания крови. Изучите любовницу в начале ее страсти: для нее тогда любовь — это чисто метафизическое чувство, к которому чувства не имеют ни малейшего отношения. Подобно тем философам, которые посреди тяжких мучений не признались бы, что испытывают боль, она — мученица своей собственной системы; но, наконец, борясь с этой химерой, бедная женщина подвергается изменению; ее любовник тщетно повторяет, что любовь — это божественное, метафизическое чувство, что она живет красивыми фразами, духовными беседами, что было бы унизительно примешивать к ней что-то материальное и человеческое; он тщетно хвастается своим уважением и утонченностью. Я говорю вам, маркиз, от имени всех женщин, что такой оратор никогда не сделает своего состояния. Его уважение будет принято за оскорбление, его утонченность — за насмешку, а его красивые речи — за нелепые предлоги. Вся милость, которая будет ему оказана, заключается в том, что она найдет предлог поссориться с ним, потому что он был менее утончен с какой-то другой женщиной, и что он будет поставлен перед печальной необходимостью демонстрировать свои высокопарные чувства своей титульной любовнице, и что удивительно в этом, так это то, что оправдание для этого возникает из того же принципа. P.S. — У вас так много почтения к моим требованиям! Вы не только показываете мои письма господину де Ларошфуко, но и читаете их перед всем собранием моих друзей. Правда, снисходительность, с которой мои друзья судят о них, несколько утешает меня за вашу нескромность, и я вижу очень хорошо, что лучшее, что я могу сделать, — это продолжать идти своим путем, как я делала в прошлом. Но, по крайней мере, будьте осмотрительны, когда я упоминаю вопросы, касающиеся славы графини; в противном случае — никаких писем. XLI Осмотрительность — иногда лучшая часть доблести Нет, маркиз, я не могу простить вам того рода ярости, с которой вы желаете того, что вам угодно называть «высшим счастьем». Как вы слепы, не зная, что когда вы уверены в сердце женщины, в ваших интересах наслаждаться ее поражением задолго до того, как оно станет полным. Вы никогда не поймете, что из всего, что есть хорошего на земле, сладость любви — это то, что нужно использовать с величайшей экономией? Если бы я была мужчиной и была бы так удачлива, что завоевала сердце женщины, подобной графине, с какой осмотрительностью я бы использовала свои преимущества? Сколько градаций было бы в законе, который я наложила бы на себя, чтобы обходить их последовательно и даже не спеша? Создателем скольких любезных удовольствий, неизвестных мужчинам, я бы стала? Подобно скряге, я бы непрестанно созерцала свое сокровище, узнавала его драгоценную ценность, чувствовала, что в нем заключается все мое блаженство, основывала бы все свое счастье на обладании им, размышляла бы, что оно все мое, что я могу распоряжаться им и все же поддерживать свое решение не лишать себя его использования. Какое удовлетворение читать в глазах очаровательной женщины власть, которую вы имеете над ней; видеть, как ее малейшие действия порождают впечатление нежности, всякий раз, когда они относятся к вам; слышать, как ее голос смягчается, когда она говорит вам или о вас; наслаждаться ее смущением при малейшем вашем рвении, ее тревогой при ваших самых невинных ласках? Есть ли более восхитительное состояние, чем состояние любовника, который уверен, что его любят, и может ли быть что-то слаще, чем в такие моменты? Какое очарование для любовника — быть ожидаемым с нескрываемым нетерпением; быть принятым с рвением, тем более лестным из-за усилий скрыть его половину? Она одевается так, чтобы нравиться; она принимает манеру, стиль, позу, которые могут больше всего льстить ее любовнику. В прежние времена женщины одевались, чтобы нравиться в целом, теперь весь их туалет — чтобы нравиться мужчинам; ради него она носит браслеты, украшения, ленты, кольца. Он — объект всего этого, женщина превращается в мужчину; это его она любит в своем собственном лице. Можете ли вы найти что-то в любви более чарующее, чем сопротивление женщины, которая умоляет вас не пользоваться ее слабостью? Есть ли что-то, одним словом, более соблазнительное, чем голос, почти подавленный эмоциями, чем отказ, в котором она упрекает себя и строгость которого она пытается смягчить нежными взглядами, прежде чем будет высказана жалоба? Я не могу представить ничего подобного. Но несомненно, что как только она уступает вашему рвению, все эти удовольствия ослабевают пропорционально встреченной легкости. Вы одни можете продлить их, даже увеличить, найдя время, чтобы узнать всю сладость и ее вкус. Однако вы не удовлетворены, если обладание не является полным, легким и непрерывным. И после этого вы удивляетесь, обнаружив безразличие, холодность и непостоянство в своем сердце. Разве вы не сделали все, чтобы насытить свою страсть к любимому объекту? Я всегда утверждала, что любовь никогда не умирает от желания, но часто от несварения, и когда-нибудь я расскажу вам по секрету свои чувства к графу ——. Вы поймете из этого, как управлять страстью, чтобы сделать счастье долговечным; вы увидите, знаю ли я человеческое сердце и истинное блаженство; вы узнаете на моем примере, что экономия чувств — это, в вопросе любви, единственная разумная метафизика. В конце концов, вы узнаете, как мало вы понимаете свои истинные интересы в своем поведении по отношению к графине. Чтобы помешать вашим проектам, я буду с ней так часто, как это возможно. Теперь не будьте формальны и не говорите мне, что я адвокат с обеих сторон; ибо я убеждена, что действую на благо заинтересованных сторон. XLII Внешние признаки у женщин не всегда являются ориентирами Что, я осуждаю вас, маркиз? Я позабочусь о том, чтобы не делать этого, уверяю вас. Вы не захотели следовать моему совету, и поэтому я нисколько не жалею о том, что плохо обошлась с вами. Вы думали, что вам ничего не остается, кроме как обращаться с графиней грубо. Ее легкая манера относиться к любви, ее доступность, ее снисходительность к вашим многочисленным недостаткам, свобода, с которой она насмехается над платониками, — все это поощряло вас надеяться, что она не очень строга, но вы только что обнаружили свою ошибку. Все это внешнее проявление было не чем иным, как обманчивыми и вероломными обольщениями. Так пользоваться чьей-то добросовестностью — я должна признаться, что это поведение, которое взывает к мести; она заслуживает всех имен, которые вы ей даете. Но хотите ли вы, чтобы я поговорила с вами с моей обычной откровенностью? Вы впали в ошибку, которая распространена среди мужчин. Они судят о женщинах по поверхности. Они воображают, что женщина, чья добродетель не всегда начеку, будет легче преодолима, чем ханжа; даже опыт не разубеждает их. Как часто они подвергаются строгости, тем более острой, что она была неожиданной? Их обычай тогда — обвинять женщин в капризах и странностях; все вы используете один и тот же язык и говорите: «Зачем такое двусмысленное поведение? Когда женщина решила оставаться неприступной, зачем удивлять доверчивость любовника? Почему не иметь внешность, соответствующую своим чувствам? Одним словом, зачем позволять мужчине любить ее, когда она не хочет больше никогда его видеть? Разве это не странно и не фальшиво? Разве это не игра с чувствами?» Вы ошибаетесь, господа, вы обманываете свое самолюбие, напрасно вы пытаетесь сбить нас с толку, это само по себе оскорбительно, и вы говорите о чувствах как о благородной вещи, которая мало на них похожа. Разве вы сами не виноваты, если мы обращаемся с вами так? Какой бы малый интеллект ни имела женщина, она знает, что самая сильная связь, чтобы привязать вас к себе, — это ожидание, поэтому вы должны позволить ей возложить вину на вас. Если бы она с самого начала вооружилась строгостью, которая указывала бы на то, что она непобедима, с того времени — никаких любовников для нее. Какое одиночество было бы ее, какой позор даже? Ибо женщина самой ярко выраженной добродетели не менее чувствительна к желанию нравиться, она делает свою славу состоящей в получении почестей и обожания. Но, не игнорируя того факта, что те, от кого она ожидает внимания, побуждаются оказывать его только по причинам, которые ранят ее гордость; не в силах исправить этот недостаток, единственная роль, которую она может взять, — это использовать его в своих интересах, чтобы удержать их на своей стороне; она знает, как удержать их и не разрушить те самые надежды, которые, однако, она полна решимости никогда не удовлетворять. С заботой и мастерством она преуспевает. Следовательно, как только женщина понимает свои реальные интересы, она не преминет сказать себе то, что графиня призналась мне на нашем последнем интервью: «Я могу хорошо оценить «я люблю вас» мужчин; я не скрываю того факта, что знаю, что это означает в глубине души, поэтому на мне лежит бремя обижаться, слыша их; но когда женщины проникли в их мотивы, им нужно их самолюбие, чтобы расстроить их замыслы. Наш гнев, когда они оскорбили нас, — не лучшее оружие, чтобы использовать его в противостоянии им. Тот, кто должен выйти за пределы себя и разозлиться, чтобы сопротивляться им, обнажает свою слабость. Тонкая ирония, пикантная насмешка, унизительная холодность — вот что обескураживает их. Никогда не ссориться с ними, следовательно, никакого примирения. Какие преимущества не отнимает у них этот способ действий!» «Ханжа, это правда, следует совершенно иному методу. Если она подвергается малейшей опасности, она не воображает себя разумной, кроме как пропорционально негодованию, которое испытывает; но на кого накладывает такое поведение? Каждый мужчина, который знает карты, говорит себе: «Я плохо принят, потому что возможность неблагоприятна. Это моя неловкость наказана, а не моя дерзость. В другой раз будет хорошо принято то, что сегодня является преступлением; эта строгость — уведомление удвоить мои усилия, чтобы заслужить больше снисходительности и обезоружить гордость; она хочет быть умиротворенной». И единственное средство в таком случае заставить ее забыть оскорбление — это, принося извинения, повторить его во второй раз. С моим рецептом я уверена, что мужчина никогда не будет так рассуждать». «Маркиз, например, иногда позволял мне читать в его глазах его уважительные намерения. Я никогда не знала иного способа наказать его; я притворялась, что не понимаю его; незаметно я переключала его мысли на другие объекты. И этот рецепт работал хорошо до момента, когда я в последний раз видела его у себя дома. Не было способа симулировать с ним; он хотел почтить меня некоторыми фамильярностями, и я остановила его немедленно, но не в гневе. Я сочла более благоразумным вооружиться разумом, чем гневом. Я казалась более огорченной, чем раздраженной, и я уверена, что мое горе тронуло его сердце больше, чем горькие упреки, которые могли бы встревожить его. Он ушел очень недовольным; и просто посмотрите, что такое сердце: поначалу я боялась, что прогнала его навсегда, я была искушаема упрекать себя за свою жестокость, но, поразмыслив, я почувствовала себя успокоенной. Разве строгость когда-либо производила непостоянство?» Продолжая: Мы разговаривали, пока не выбились из сил, и все, что графиня рассказала мне, дало мне понять, что она приняла решение. Напрасно вы будете кричать против ее несправедливости, считать ее странной и бесчеловечной, она не примет никакой сладости любви, если это не стоит ее гордости ничего, и я наблюдаю, что она следует этому решению с большей твердостью, чем я предполагала, что она способна. Потеря вашего сердца, несомненно, была бы несчастьем, которое она никогда не смогла бы утешить. Но, с другой стороны, условия, которые вы ставите для своей настойчивости, кажутся слишком жесткими, чтобы быть принятыми; она готова пойти на компромисс с вами. Она надеется, что сможет удержать вас, не предавая своего долга, проект, достойный ее мужества, и я надеюсь, что он удастся лучше, чем план, который она составила, чтобы гарантировать свое сердце от любви. Давайте ждать результата. Увидим ли мы вас завтра у мадам ла Президент? Если вы пожелаете иметь случай поговорить с ней, я не сомневаюсь, что вы помиритесь. XLIII Женщины требуют уважения Я никогда бы не ожидала этого, маркиз. Что! Мое рвение в вашу пользу навлекло на меня ваши упреки? Я разделяю с графиней дурное настроение, которое вызвала у вас ее строгость! Знаете ли? Если бы то, что вы говорите, было хорошо обосновано, ничто не могло бы быть более пикантным для меня, чем ироничный тон, в котором вы восхваляете мои принципы. Но возлагать на меня ответственность за ваш успех, как вы пытаетесь, осмелились ли вы подумать хоть на мгновение, что моей целью в письме к вам было когда-либо давать вам уроки соблазнения? Вы не замечаете никакой разницы в обучении вас нравиться и возбуждении вас к соблазнению? Я рассказала вам мотивы, которые склоняют женщин к любви, это правда, но разве я когда-либо говорила, что их легче победить? Разве я когда-либо говорила вам атаковать их чувственностью и что при атаке на них предполагать их без деликатности? Я не верю в это. Когда ваша неопытность и ваша робость могли заставить вас играть роль нелепого персонажа среди женщин, я объяснила вред, который эти недостатки могут причинить вам в мире. Я советовала вам иметь больше уверенности, чтобы незаметно привести вас в направлении той благородной и уважительной смелости, которую вы должны иметь, когда с женщинами. Но как только я увидела, что ваши притязания заходят слишком далеко и что они могут ранить репутацию графини, я не симулировала, я приняла сторону против вас, и ничто не было более разумным, я стала ее другом. Вы видите, таким образом, как вы несправедливы в моем отношении, и вы не менее несправедливы в отношении нее. Вы обращаетесь с ней так, как если бы она была двусмысленным персонажем. Согласно вашей идее, она не решила ни за, ни против галантности, и что вы ясно видите в ее поведении, так это то, что она более логичная кокетка, чем другие женщины. Какое мнение! Но многое можно простить в вашей ситуации. Однако человек без предрассудков увидел бы в графине только любовницу, столь же разумную, сколь и нежную; женщину, которая, не имея показной добродетели, тем не менее остается постоянно привязанной к ней; женщину, одним словом, которая ищет добросовестно надлежащие средства примирения любви и долга. Трудность в объединении этих двух противоположностей не мала, и это источник неравенств, которые ранят вас. Представьте себе борьбу, которую она должна выдерживать, революции, которые она претерпевает, ее смущение в попытке сохранить любовника, которого слишком единообразное сопротивление могло бы оттолкнуть. Если бы она была уверена в том, что удержит вас, сопротивляясь вашим ухаживаниям; но вы доводите свое странное поведение до того, что оставляете ее, когда ее сопротивление слишком затянулось. Восхваляя нашу добродетель, вы бросаете нас, и тогда, какой позор для нас! Но поскольку в обоих случаях не уверенно, что ее любовник будет удержан, предпочтительнее принять неудобство, чем заставить вас потерять ее сердце и ее уважение. Это наш совет, ибо графиня и я думаем совершенно одинаково на этот счет. Будьте более справедливы, маркиз; жалуйтесь на нее, а не критикуйте ее. Если бы ее характер был более решительным, возможно, вы были бы более довольны ею; но даже в этом случае были бы вы довольны очень долго? Я сомневаюсь в этом. Прощайте. Мы рассчитываем увидеть вас сегодня вечером у мадам де Ла Файет, и что вы проявите себя более разумным. Аббат Гедуэн будет представлен мне. Собрание будет блестящим, но вам, несомненно, будет скучно, ибо вы не увидите единственного объекта, который может привлечь вас, и вы скажете о моей квартире то, что Малерб так хорошо говорит о саде Лувра: «Mais quoi que vous ayez, vous n'avez point Caliste, Et moi je ne vois rien, quand je ne la vois pas.» (Что бы у вас ни было, Калисты у вас нет, А я, я ничего не вижу, когда не вижу ее.) XLIV Почему любовь слабеет — мнение маршала де Сент-Эвремона Покой сменил бурю, маркиз, и я вижу по вашему письму, что вы более довольны графиней и собой. Как сильна логика, исходящая из уст женщины, которую мы обожаем! Вы видите, как поведение нашей подруги произвело противоположный эффект от поведения маркизы; строгость первой увеличила ваше уважение и любовь к ней, а доброта маркизы сделала из шевалье неверного любовника. Так обычно случается среди мужчин, неблагодарность — это обычно цена благ. Это несчастье, однако, не всегда вне досягаемости средств, и в этой связи я хочу дать вам содержание письма, которое я получила от господина де Сент-Эвремона несколько дней назад. Вы не невежественны в отношении близких отношений, которые всегда существовали между нами. Молодой граф де —— только что женился на мадемуазель ——, в которую был страстно влюблен. Однажды он пожаловался мне, что брак и обладание предметом любви с каждым днем ослабляют, а зачастую и разрушают самую нежную привязанность. Мы долго обсуждали эту тему, и, поскольку в тот день я как раз писала Сент-Эвремону, я изложила ему этот вопрос. Вот его ответ: СЕНТ-ЭВРЕМОН — МАДЕМУАЗЕЛЬ ДЕ ЛАНКЛО. Мое мнение полностью совпадает с вашим, мадемуазель; не всегда, как полагают некоторые, брак или обладание любимым существом сами по себе разрушают любовь; истинный источник неудовлетворенности, следующей за любовью, кроется в неразумном способе распоряжаться чувствами, в обладании слишком легком, полном и затяжном. Когда мы без остатка предаемся порывам страсти, колоссальное потрясение души не может не оставить ее вскоре в глубоком одиночестве. Сердце оказывается в пустоте, которая пугает и холодит его. Мы тщетно ищем вне себя причину спокойствия, наступающего после наших приступов страсти; мы не замечаем, что равное и более долговечное счастье стало бы плодом умеренности. Проведите точный анализ того, что происходит внутри вас, когда вы чего-то желаете. Вы обнаружите, что ваши желания — это не что иное, как любопытство, и когда это любопытство, являющееся одной из сил сердца, удовлетворено, наши желания исчезают. Тот, кто хочет удержать супруга или любовника, должен оставить ему нечто желаемое, нечто новое, чего следовало бы ожидать каждый день на завтра. Разнообразьте его удовольствия, обеспечьте ему прелесть новизны в одном и том же предмете, и я ручаюсь за его постоянство в верности. Признаюсь, однако, что брак, или то, что вы называете своим «поражением», для обычной женщины является могилой любви. Но тогда вина ложится не столько на любовника, сколько на ту, кто жалуется на охлаждение страсти; она приписывает развращенности сердца то, что вызвано ее собственной неумелостью и отсутствием бережливости. Она растратила за один день все, что могло бы поддерживать склонность, которую она возбудила. Ей больше нечего предложить любопытству своего любовника, она становится вечно одной и той же статуей; не на что надеяться в плане разнообразия, и ее любовник прекрасно это знает. Но для женщины, которую я имею в виду, это заря более прекрасного дня; это начало самых удовлетворительных удовольствий. Под излияниями сердца я понимаю те взаимные доверительные беседы, ту искренность, те неожиданные признания и те порывы, которые возбуждают в нас уверенность в создании абсолютного счастья и в том, что мы заслуживаем всяческого уважения со стороны того, кого любим. Этот день, одним словом, — эпоха, когда утонченный человек открывает неисчерпаемые сокровища, которые всегда были от него скрыты; свобода, которую обретает женщина, пуская в ход все чувства, которые сдержанность держала в резерве; ее сердце совершает высокий полет, но полет хорошо контролируемый. Время, вместо того чтобы вести к отвращению, даст новые причины для еще большей любви. Но, повторюсь, я предполагаю в ней достаточно ума, чтобы быть способной контролировать свою склонность. Ибо чтобы удержать любовника, недостаточно (возможно, это даже слишком) любить страстно; она должна любить благоразумно, со сдержанностью, и скромность по этой причине — самая изобретательная добродетель, которую когда-либо придумывали утонченные люди. Поддаться порывистости склонности, быть, так сказать, уничтоженной в любимом объекте — это метод женщины без проницательности. Это не любовь, это минутное увлечение, это превращение любовника в избалованного ребенка. Я хотел бы, чтобы женщина вела себя с большей сдержанностью и бережливостью. Избыток пылкости, на мой взгляд, не оправдан, так как сердце — это всегда горячий скакун, которого нужно постоянно придерживать. Если вы не используете свои силы экономно, ваша живость будет лишь мимолетным порывом. То же безразличие, которое вы замечаете в любовнике после этих конвульсивных эмоций, испытаете и вы сами, и вскоре вы оба почувствуете необходимость расстаться. Подводя итог: требуется больше ума, чем принято считать, чтобы любить и быть счастливым в любви. До момента рокового «да» или, если хотите, до времени своего поражения, женщине не нужны уловки, чтобы удержать любовника. Любопытство возбуждает его, желание поддерживает его, надежда поощряет его. Но как только он достигает вершины своих желаний, именно женщина должна проявлять столько же заботы, чтобы удержать его, сколько он проявил, добиваясь ее; желание удержать его должно сделать ее изобретательной; сердце подобно высокой позиции, которую легче завоевать, чем удержать. Прелестей достаточно, чтобы сделать мужчину влюбленным; чтобы сделать его постоянным, необходимо нечто большее; требуется мастерство, немного управления, много ума и даже капля дурного настроения и переменчивости. К сожалению, однако, как только женщины уступают, они становятся слишком нежными, слишком уступчивыми. Было бы лучше для общего блага, если бы они меньше сопротивлялись в начале и больше — впоследствии. Я утверждаю, что они никогда не смогут предотвратить отвращение, не оставляя сердцу чего-то желаемого и времени на размышление. Я постоянно слышу, как они жалуются, что наше безразличие — всегда плод их уступчивости по отношению к нам. Они вечно вспоминают время, когда, подстегиваемые любовью и чувством, мы проводили целые дни напролет рядом с ними. Как они слепы! Они не замечают, что в их власти по-прежнему вернуть нас к преданности, память о которой так дорога. Если они забудут то, что уже сделали для нас, у них не возникнет искушения сделать больше; но если они заставят нас забыть, тогда мы станем более требовательными. Пусть они пробудят наши сердца, противопоставив новые трудности, возбудив наши тревоги, в конце концов, заставив нас желать новых доказательств склонности, уверенность в которой снижает ее ценность в наших глазах. Тогда они найдут меньше причин для жалоб на нас и будут больше довольны собой. Должен ли я откровенно признаться? Все действительно изменилось бы, если бы женщины вовремя вспоминали, что их роль — всегда роль той, кого умоляют, а наша — того, кто просит о новых милостях; что, созданные дарить, они никогда не должны предлагать. Сдержанные даже в избытке страсти, они должны остерегаться сдаваться на милость победителя; у любовника всегда должно быть что-то, о чем можно просить, и, следовательно, он всегда будет покорным, чтобы это получить. Милости без границ принижают самые соблазнительные прелести и в конце концов вызывают отвращение даже у того, кто их требует. Общество ставит всех женщин на один уровень; красивые и некрасивые после своего поражения неразличимы, если не считать их искусства поддерживать свой авторитет; но что обычно происходит? Женщина воображает, что ей больше ничего не нужно делать, кроме как быть ласковой, нежной, милой, с ровным характером и верной. Она права в одном смысле, ибо эти качества должны быть фундаментом ее характера; они не преминут вызвать уважение; но эти качества, какими бы ценными они ни были, если они не уравновешены оттенком противоречия, не преминут погасить любовь и вызвать томление и усталость — смертельные яды для самого хорошо устроенного сердца. Знаете ли вы, почему любовники так легко испытывают тошноту, наслаждаясь процветанием? Почему они так мало довольны после того, как получили столько удовольствия? Это потому, что обе заинтересованные стороны придерживаются идентично ошибочного мнения. Один воображает, что больше нечего получать, другая полагает, что ей больше нечего дать. Как необходимое следствие, один ослабляет свое преследование, а другая пренебрегает тем, чтобы быть достойной дальнейших ухаживаний, или думает, что становится таковой благодаря практике твердых качеств. Разум подменяет любовь, и отныне в их отношениях нет больше приправы; нет больше тех пустяковых ссор, столь необходимых для предотвращения неудовлетворенности путем ее опережения. Но когда я требую, чтобы ровность характера была оживлена случайными бурями, не думайте, что я претендую на то, что любовники должны вечно ссориться, чтобы сохранить свое счастье. Я лишь хочу внушить вам, что все их недопонимания должны исходить из самой любви; что женщина не должна забывать (из своего рода малодушной доброты) об уважении и внимании, причитающихся ей; что из-за чрезмерной чувствительности она не должна превращать свою любовь в источник тревоги, способный отравить каждое мгновение ее существования; что благодаря скрупулезной верности она не должна делать своего любовника слишком уверенным в том, что ему нечего опасаться на этот счет. Также женщина не должна из-за сладости, неизменной ровности характера быть настолько слабой, чтобы прощать все недостатки своего любовника. Опыт показывает, что женщины слишком часто жертвуют сердцами своих супругов или любовников из-за слишком большого количества поблажек и доступности. Какое безрассудство! Они мученически жертвуют всем; они балуют их и превращают в неблагодарных любовников. Столь большая щедрость в конце концов оборачивается против них самих, и они вскоре привыкают требовать как должное то, что им даруется как милость. Вы каждый день видите женщин (даже среди тех, кого мы презираем с таким основанием), которые правят железным скипетром, обращаются как с рабами с привязанными к ним мужчинами, унижают их силой контроля над ними. Что ж, именно этих женщин любят дольше, чем других. Я убежден, что утонченная, хорошо воспитанная женщина никогда не подумала бы последовать такому примеру. Эта военная манера отвратительна для мягкости и морали и лишена той пристойности, которая составляет прелесть в вещах, даже далеких от добродетели. Но пусть разумная женщина немного смягчит тучи, всегда останется именно то, что необходимо, чтобы удержать любовника. Мы — рабы, которых слишком большая доброта часто делает дерзкими; мы часто требуем, чтобы с нами обращались как с жителями нового света. Но в глубине души у нас есть понимание справедливости, которое говорит нам, что правящая рука иногда давит на нас по очень веским причинам, и мы принимаем это благосклонно. Теперь, мое последнее слово: во всем, что касается силы и энергии любви, женщины должны быть суверенами; именно от них мы ждем счастья, и они никогда не преминут даровать нам его, как только смогут управлять нашими сердцами с умом, умерять свои собственные склонности и поддерживать свой собственный авторитет, не компрометируя его и не злоупотребляя им. XLV Какие милости мужчины считают ошибками Чтобы объяснить в двух словах к вашему удовлетворению, маркиз. Вот что я думаю о письме, которое отправила вам вчера: чтобы женщина могла воспользоваться советом господина де Сент-Эвремона, необходимо, чтобы она была охвачена лишь посредственным увлечением и уже возбудила страсть любви. Впрочем, мы поговорим об этом более подробно, когда вам будет угодно, сейчас же я перейду к тому, что касается вас. Жертва, которую потребовала от вас графиня, вполне стоит той цены, которую вы за нее назначили. Отречься ради нее от женщины, чей внешний вид провозглашал ее готовность предоставить вам любую милость, о которой вы могли бы пожелать попросить; отречься от нее публично, в присутствии ее соперницы и с таким малым вниманием к ее тщеславию — это усилие, которое, естественно, не пройдет без соразмерного вознаграждения. Графиня не могла найти более счастливого предлога, чтобы подарить вам свой портрет. Но выбрать торжественный день, когда маркиза принимала у себя дома впервые после своей болезни; выбрать момент, когда богатая женщина бралась за оружие, чтобы совершить штурм красоты на женщину знатного происхождения; говорить с ней лишь мимоходом, притворяться, что полностью отдаетесь удовольствию видеть ее соперницу; развлекать последнюю и стать одним из ее партии — это оскорбление, которое вам никогда не простят. Месть придет быстро и будет настолько жестокой, насколько это возможно, вот увидите. Это я вам гарантирую. Теперь ко второму абзацу вашего письма: Вы спрашиваете меня, является ли последняя милость, или, скорее, последняя ошибка, которую мы можем совершить, верным доказательством того, что женщина любит вас. И да, и нет. Да, если вы любите женщину, к которой испытали свою первую страсть, и она утонченна и добродетельна. Но даже в таком случае это доказательство не будет более верным или более лестным для вас, чем все другие, которые она могла дать вам о своей склонности. Что бы ни делала женщина, когда она любит, даже вещи самого незначительного характера на вид являются такими же верными признаками ее страсти, как и те великие вещи, которыми так гордятся мужчины. Я даже добавлю, что если эта добродетельная женщина определенного склада, последняя милость докажет меньше, чем тысяча других маленьких жертв, которые вы ни во что не ставите, ибо тогда, ради себя меньше, чем ради вас, она слишком заинтересована в том, чтобы слушать вас, чтобы вы могли претендовать на славу того, что убедили ее, хотя каждому другому была бы оказана та же милость. Я знаю женщину, которая позволила победить себя два или три раза мужчинам, которых она не любила, а человек, которого она действительно любила, никогда не получал ни единой милости. Может случиться, таким образом, что последняя милость ничего не доказывает тому, кому она дарована. В то время как, напротив, может случиться, что он обязан ее предоставлением малому вниманию, которое к нему имели. Женщины никогда не уважают себя больше, чем с теми, кого они ценят, и вы можете быть вполне уверены, что требуется очень властная склонность, чтобы заставить разумную женщину забыть себя в присутствии того, чьего презрения она опасается. Ваш мнимый триумф, следовательно, может происходить из причин, которые, будучи далекими от того, чтобы быть славными для вас, унизили бы вас, если бы вы знали о них. Мы видим, например, любовника, который может быть отвергнут; женщина, которая любит его, боится, что он ускользнет от нее, чтобы ухаживать за другой женщиной, более покладистой; она не хочет потерять его, ибо всегда унизительно быть брошенной; она уступает, потому что не знает другого способа удержать его. Говорят, что здесь не в чем упрекнуть. Если он бросит ее после этого, по крайней мере, он будет неправ, ибо, поскольку женщина привязывается больше милостями, которые она дарует, она воображает, что мужчина будет вынужден к благодарности. Какое безумие! Женщины руководствуются разными мотивами, уступая. Любопытство побуждает некоторых, они желают знать, что такое любовь. Другая женщина, с небольшими преимуществами в лице или фигуре, удержит своего любовника прелестями удовольствия. Одна женщина полна решимости совершить завоевание, лестное для ее тщеславия. Еще одна сдается жалости, случаю, настойчивости, удовольствию отомстить сопернице или неверному любовнику. Как я могу перечислить их всех? Сердце так странно в своих причудах, а причины и поводы, которые приводят его в движение, так любопытны и разнообразны, что невозможно обнаружить все скрытые пружины, которые приводят его в действие. Но если мы обманываем себя относительно средств удержать вас, как часто мужчины обманывают себя относительно доказательств нашей любви? Если бы они обладали хоть какой-то деликатностью суждения, они нашли бы тысячу знаков, которые доказывают больше, чем самая значительная дарованная милость. Скажите мне, маркиз, что я сделала господину де Куланжу? Прошел месяц, как он не переступал порог моего дома. Но я не буду упрекать его, я буду очень любезна с ним, когда он все-таки придет. Он один из самых приятных мужчин, которых я знаю. Я буду очень сердиться на вас, если вы не приведете его ко мне по моему возвращении из Версаля. Я хочу, чтобы он спел мне последние куплеты, которые он сочинил, мне говорят, они очаровательны. XLVI Почему непостоянство — это не несправедливость С вашей стороны было слишком любезно, маркиз, заметить мое отсутствие. Если я не писала вам во время моего пребывания в деревне, то это потому, что я знала, что вы счастливы, и это успокаивало меня. Я чувствовала также, что любви необходимо предоставить некоторые права, так как ее царствование обычно очень коротко, и, кроме того, дружба, не имея никакой ссоры с любовью, я терпеливо ждала интервала в вашем удовольствии, который позволил бы вам прочитать мои письма. Знаете ли вы, что я делала, пока была в отъезде? Я развлекалась тем, что собирала воедино все события, которые могут произойти в состоянии, в котором сейчас находится ваше общество. Я предвидела перепалки между графиней и ее соперницей и предсказала, что они закончатся открытым разрывом; я также угадала, что маркиза не станет поддерживать дело графини, а возьмет на себя ссору другой. Богатая женщина не так хороша собой, как ее соперница, — решающая причина для того, чтобы объявить себя за нее и поддержать ее без опасности. Чем закончится вся эта ссора среди этих женщин? Сколько революций, Боже мой! за столь короткое время! Ваше счастье кажется единственной вещью, которая ускользнула. Вы каждый день открываете новые причины для того, чтобы любить и ценить эту любезную графиню. Вы верите, что женщина с такими реальными достоинствами и с такой интересной фигурой станет известна все больше и больше. Пусть ничто не ослабляет уважения, которое вы всегда имели к ней. Вы, правда, получили признание в ее любви к вам, но стала ли она от этого менее ценной? Напротив, не должно ли ее сердце возрастать в цене в ваших глазах пропорционально уверенности, которую вы приобрели, что вы являетесь его единственным обладателем? Даже если вы получили доказательства ее склонности, о которых мы недавно говорили, вы думаете, что это дает вам какое-то право недооценивать ее? Я не могу избежать того, чтобы сказать это; мужчины, подобные вам, вызывают мое негодование каждый раз, когда они воображают, что имеют право на отсутствие любезности по отношению к моему полу и наказывают нас за наши слабости. Не является ли верхом несправедливости и глубиной развращенности продолжать оскорблять горе, которое является причиной их перемен? Не могут ли женщины быть непостоянными, не будучи несправедливыми? Должно ли за их неприязнью всегда следовать какое-то вредоносное действие? Если мы виновны, имеет ли право тот, кто извлек выгоду из наших ошибок, кто является их причиной, наказывать нас? Всегда сохраняйте по отношению к графине чувства, которые вы выразили в ее адрес. Не позволяйте ложному мнению мешать прогрессу, который они все еще могут совершить в вашем сердце. Не только наше поражение должно делать нас достойными презрения в ваших глазах. То, как нас защищали, освобождали и охраняли, должно быть единственной мерой вашего презрения. Итак, мадам де Лафайет придерживается мнения, что мое последнее письмо основано на довольно либеральном фундаменте? Вы видите, к чему приводят меня ваши нескромности. Но она не учитывает, что я не более виновна, чем демонстратор анатомии. Я анализирую метафизического человека так же, как он препарирует физического. Вы верите, что из уважения к щепетильности он должен опускать в своих операциях те части своего субъекта, которые могли бы предложить развращенным умам поводы извлечь остроты из плохо отрегулированного воображения? Не сущность вещей вызывает непристойность; не слова или даже идеи, а намерение того, кто их произносит, и развращенность того, кто слушает. Мадам де Лафайет была, безусловно, последней женщиной в мире, которую я заподозрила бы в том, что она упрекает меня таким образом, и завтра, у графини, я заставлю ее признать свою несправедливость. XLVII Причина ссор среди соперниц Что, я, маркиз, удивлена новыми перепалками вашей богатой женщины? Не сомневайтесь ни на мгновение, что она использует все утонченности кокетства, чтобы увести вас от графини. У нее может быть симпатия к вам, но умерьте свое самолюбие, насколько это касается, ибо самым мощным мотивом ее поведения является, без противоречия, желание мести. Ее тщеславие заинтересовано в том, чтобы наказать свою соперницу за то, что она получила предпочтение. Женщины никогда не прощают таких вещей, и если тот, кто становится предметом ссоры, не является первым объектом их гнева, то это потому, что он нужен им, чтобы проявить свое негодование. Вы встретили в сопернице графини именно то, что требовали от нее, чтобы укрепить свою привязанность. Вам предлагается заранее цена внимания, которое вы посвящаете ей и от которого вы вскоре будете освобождены, и я думаю, что у вас будет так мало деликатности, чтобы принять их. На сердце каждого мужчины написано: «Тому, кто легче». Вам следует покраснеть, заслужив хоть малейший упрек от графини. Что за женщина та, которую вы, кажется, предпочитаете ей? Женщина без деликатности и без любви; женщина, которая руководствуется только прелестями удовольствия; более тщеславная, чем чувствительная; более сладострастная, чем нежная; более страстная, чем любящая, она ищет, она лелеет в вас только вашу молодость и все преимущества, которые ее сопровождают. Вы знаете, чего стоит ее соперница; вы знаете все свои проступки с ней; вы соглашаетесь, что вы монстр неблагодарности, тем не менее, вы не хотите взять на себя труд заслужить ее прощение. Поистине, маркиз, я вас не понимаю. Я начинаю верить, что мадам де Севинье была права, когда сказала, что ее сын очень хорошо знал свой долг и мог рассуждать как философ на эту тему, но что он был унесен своими страстями, так что «он безумен не головой, а сердцем» (ce n'est pas par la tête qu'il est fou, mais par le coeur). Вы напрасно вспоминаете то, что я говорила вам давным-давно о том, чтобы заниматься любовью легко и непринужденно. Вы вспомните, что я тогда развлекалась некоторыми шутливыми размышлениями, которые не предназначались для формального совета. Не забывайте также, что вопрос тогда шел о простом мимолетном увлечении, а не об обычной любовнице. Но случай сегодня очень отличается, вы не можете найти среди всех женщин Парижа ни одной, которую можно было бы сравнить с той, которую вы так жестоко бросаете. И по какой причине? Потому что ее сопротивление ранит ваше тщеславие. Какой ресурс остался у нас, чтобы удержать вас? Я согласна с вами, тем не менее, что когда страсть угасла, ее нельзя зажечь без труда. Никто не является больше хозяином любить, чем он является хозяином не любить. Я чувствую истину всех этих максим; я отдаю им дань с сожалением, как только, зная причину, я рассматриваю, что вы отвергаете то, что превосходно, и принимаете худшее; вы отрекаетесь от солидного счастья, долговечных удовольствий и уступаете развращенным вкусам и чистым капризам; но я вижу, что все мои размышления не исправят вас. Я начинаю бояться, что утомляю вас моралью, и, по правде говоря, с моей стороны очень нелепо проповедовать постоянство, когда достоверно, что вы не любите и что вы безумны сердцем. Поэтому я оставляю вас вашей судьбе, не отказываясь, однако, от своего желания следовать за вами в новые безумства. Почему я должна быть огорчена? Имело бы смысл принимать с вами тон педагога? Безусловно, нет, мы оба потеряли бы слишком много от этого. Я бы утомилась, а вы не были бы исправлены. XLVIII Дружба должна быть твердой Я не скрываю, маркиз, ваше поведение в отношении графини вывело меня из терпения по отношению к вам, и у меня возникло искушение разорвать все мои отношения с таким порочным человеком, как вы. Моя добрая натура, уступая вашим мольбам, склоняет меня к мысли, что моя дружба к вам граничит со слабостью. Вы правы, однако. Быть вашим другом только до тех пор, пока вы следуете моим советам, не было бы истинной дружбой. Чем больше вы заслуживаете порицания, тем сильнее должна быть моя хватка на вас, но вы поймете, что человек не хозяин своих первых мыслей. Какое бы усилие я ни делала, чтобы найти вас менее виновным, симпатия, которую я питаю к несчастью моего друга, имеет для меня еще большее значение. Были моменты, когда я не могла поверить в вашу невиновность, и это было тогда, когда столь очаровательная женщина жаловалась на вас. Теперь, когда ее ситуация улучшается с каждым днем, я считаю свою резкость в моем последнем письме почти преступлением. Я впредь буду довольствоваться тем, что жалею ее, не докучая вам больше о ней. Так что давайте возобновим наш обычный ход, если вам угодно. Вам больше не нужно бояться моих упреков, я вижу, что они были бы бесполезны, а также неуместны. XLIX Постоянство — это добродетель среди ограниченных умом Вы тогда не знали, маркиз, что часто труднее избавиться от любовницы, чем приобрести ее? Вы учитесь на опыте. Ваше отвращение к богатой женщине не удивляет меня, кроме того, что это не произошло раньше. Что! зная ее характер так хорошо, вы могли вообразить, что отчаяние, которое она изображала при виде вашего безразличия, возрастающего с каждым днем, могло быть эффектом подлинной страсти? Вы могли также быть обмануты ее управлением! Я восхищаюсь и жалею вашу слепоту. Но не было ли это также тщеславием, которое помогло немного укрепить вашу иллюзию? По правде говоря, это был бы странный род тщеславия — быть любимым такой женщиной; но мужчины так тщеславны, что им льстит любовь самой закоренелой куртизанки. В любом случае, разубедите себя. Женщина, которую бросили, когда она женщина, подобная вашей красавице, не имеет в виду в своей печали ничего, кроме своего собственного интереса. Она старается своими слезами и отчаянием убедить вас, что ваша персона и ваше достоинство — это все, о чем она сожалеет; что потеря вашего сердца — это вершина несчастья; что она не знает никого, кто мог бы возместить ей потерю его. Все эти чувства ложны. Это не огорченная любовница говорит; это тщеславная женщина, отчаявшаяся от того, что ее опередили, раздраженная отсутствием силы в своих прелестях, беспокоящаяся о плане заменить вас немедленно, стремящаяся придать себе вид чувствительности и казаться достойной лучшей участи. Она оправдывает эту мысль господина де Ларошфуко: «Женщины проливают слезы не столько из-за любовников, которые у них были, потому что они любили их, сколько для того, чтобы казаться более достойными быть любимыми». Это для Д—— наслаждаться чувством. Она должна, действительно, иметь очень своеобразное представление о вас, чтобы надеяться, что она может навязать вам. Вы хотите знать, кто она? Кавалер сейчас без сердечных дел на руках, привлеките его занять ваше место. Я не получала двух писем от вас, которые не говорили бы о легкости, с которой она утешится тем, что потеряла вас. Женщина ее возраста начинает бояться, что она не восстановит то, что потеряла, и поэтому она вынуждена принижать свои прелести, принимая первого встречного. Возможно, ее печаль истинна, но она обманывает вас относительно мотивов, которые она приводит для нее. Разорвите эти цепи без колебаний. Гордясь своим постоянством и деликатностью для такого объекта, вы кажетесь мне таким же смешным, как вы были, когда вам не хватало тех же качеств в другом случае. Вы помните, маркиз, что господин де Куланж сказал нам однажды? «Постоянство — это добродетель людей ограниченного достоинства. Воспользовались ли они капризом любезной женщины, чтобы утвердиться в ее сердце? чувство посредственности фиксирует их там, оно запугивает их, они не смеют сделать усилие, чтобы понравиться другим. Слишком счастливые тем, что застали врасплох ее сердце, они боятся бросить благо, которое они могут не найти в другом месте, и, поскольку мгновенное внимание к их малой ценности могло бы разубедить эту женщину, что они тогда делают? Они возводят постоянство в добродетели; они превращают любовь в суеверие; они знают, как заинтересовать разум в сохранении сердца, которым они обязаны только капризу, случаю или сюрпризу». Будьте на страже против подражания этим поверхностным персонажам. Сердца — это деньги галантности; любезные люди — это активы общества, чья судьба — циркулировать в нем и делать многих счастливыми. Постоянный человек, следовательно, так же виновен, как скряга, который препятствует циркуляции в торговле. Он обладает сокровищем, которое он не использует и от которого есть так много тех, кто сделал бы хорошее использование из него. Что за любовница та, которую удерживают силой разума? Какое томление царит в ее обществе, какое насилие нужно не применять, чтобы сказать, что есть любовь, когда она перестала существовать? Редко бывает, что страсть прекращается у обеих сторон в одно и то же время, и тогда постоянство — настоящий тиран; я сравниваю его с тираном древности, который предавал людей смерти, привязывая их к мертвым телам. Постоянство приговаривает нас к тому же наказанию. Отбросьте такой пагубный прецедент для свободы ассоциации. Верьте мне, следуйте своим вкусам, ибо придворная дама, которую вы упомянули; она может утомлять вас временами, это правда, но, по крайней мере, она не принизит вас. Если, как вы говорите, она так же мало умна, как красива, ее правление скоро закончится. Ваше место в ее сердце скоро будет вакантным, и я не сомневаюсь, что другая или даже несколько других галантностей последуют за вашей. Возможно, вы не будете ждать конца, ибо я вижу по вашему письму, что вы становитесь модным человеком. Новая система, которую вы приняли, делает это достоверным, ничто не может быть лучше устроено. Никогда не заканчивайте одно дело, не начав другое; никогда не отступайте от первого, кроме как пропорционально тому, как прогрессирует второе. Ничто не может быть лучше, но, несмотря на такие мудрые предосторожности, вы можете оказаться лишенными любого, так как, например, какое-то событие вне досягаемости человеческого предвидения может вмешаться в эти договоренности, может иметь принципом всегда заканчивать со всеми любовницами сразу, прежде чем позволить вам найти кого-то, чтобы занять вас во время интеррегнума. Я чувствую себя свободной признаться, маркиз, что такая договоренность так же благоразумна, как можно вообразить, и я не сомневаюсь, что вы будете довольны планом, так мудро задуманным. Прощайте. Я не знаю, откуда я беру мужество писать вам такие длинные и глупые письма. Я нахожу тайную прелесть в развлечении вас, которую я должна была бы подозревать, если бы не знала свое сердце так хорошо. Я размышляла, что оно сейчас без всякого дела, и я должна впредь быть на страже против вас, ибо вы очень часто считали правильным говорить очень нежные вещи мне, и я могла бы посчитать правильным верить в их искренность. L Некоторые женщины очень хитры Вы можете извлекать из этого столько развлечения, сколько хотите, маркиз, но я продолжу говорить вам, что вы не очарованы мадам президентшей. Верьте мне, когда я говорю, что я вижу яснее в ваших делах, чем вы сами. Я знала сотню хороших людей, которые, как вы, притворялись с лучшей верой в мире, что они влюблены, но которые, по правде, не были в какой-либо манере вообще. Есть болезни сердца, так же как болезни тела; некоторые реальны, а некоторые воображаемы. Не все, что привлекает вас к женщине, есть любовь. Привычка быть вместе, удобство видеть друг друга, уйти от самого себя, потребность в небольшой галантности, желание понравиться, одним словом, тысяча других причин, которые не напоминают страсть в малейшей степени; это то, что вы обычно принимаете за любовь, и женщины — первые, кто укрепляет эту ошибку. Всегда польщенные почестями, оказанными им, при условии, что их тщеславие извлекает из этого выгоду, они редко спрашивают о мотивах, которым они обязаны этим. Но, в конце концов, разве они не правы? Они почти всегда теряли бы от этого. Ко всем мотивам, о которых я только что говорила, вы можете добавить еще один, вполне способный создать иллюзию в природе ваших чувств. Мадам президентша, без противоречия, самая красивая женщина нашего времени; она недавно вышла замуж; она отказала в почестях самому любезному человеку из нашего знакомства. Возможно, ничто не могло бы быть более лестным для вашего тщеславия, чем совершить завоевание, которое не преминуло бы дать вам тот род знаменитости, к которому вы стремитесь. Это, мой дорогой маркиз, то, что вы называете любовью, и вам будет трудно разубедить себя в этом впечатлении, ибо силой убеждения себя, что это любовь, вы в короткое время твердо поверите, что склонность реальна. Это будет очень своеобразная вещь однажды, видеть, с каким достоинством вы будете говорить о своих мнимых чувствах; с какой доброй верой вы будете верить, что они заслуживают признания, и, что будет еще более приятным, будет почтение, которое вы будете считать должным им. Но, к сожалению, результат разубедит вас, и вы тогда будете первым, кто посмеется над важностью, с которой вы относились к столь глупому делу. Должна ли я сказать вам, как далеко заходит несправедливость? Я полностью убеждена, что вы не станете более влюбленным. Впредь у вас не будет ничего, кроме мимолетного вкуса, легкомысленных отношений, обязательств, капризов; все стрелы любви будут отскакивать от вас. Это правда, вы не испытаете ее мук, но будете ли вы наслаждаться, в малейшей степени, ее сладостью? Можете ли вы надеяться когда-либо оправиться от фантазий, которым вы предаетесь, тех моментов восторга, которые были раньше вашим высшим счастьем? У меня нет желания льстить вам, но я считаю своим долгом отдать вам эту справедливость: ваше сердце предназначено для утонченных удовольствий. Не я та, кто возлагает на вас ответственность за рассеянность, в которую вы погружены, это молодые дураки вокруг вас. Они называют наслаждением злоупотребление, которое они делают из удовольствия; их пример уносит вас. Но это опьянение рассеется рано или поздно, и вы скоро увидите, по крайней мере я надеюсь на это, что вы были обмануты двумя способами в состоянии вашего сердца. Вы думали, что оно очаровано мадам президентшей, вы признаете свою ошибку; вы думали, что она перестала иметь склонность к — но я придерживаюсь слов, которые я произнесла. Возможно, придет время, когда я буду свободна выражать свои мысли более свободно. Теперь я отвечаю на остаток вашего письма. Признайтесь, маркиз, что у вас было мало чего другого делать этим утром, когда вы перечитывали мои письма. Я добавлю, что вы должны были быть в плохом настроении, чтобы предпринять их критику. Не хватало какого-то блестящего обязательства, какого-то лестного свидания. Но я не хочу уклоняться от трудности. Так я, кажется, противоречу себе иногда? Если бы я признала, что это вполне может быть; если бы я дала вам тот же ответ, который господин де Лабрюйер дал своим критикам на днях: «Это не я противоречу себе, это сердце, о котором я рассуждаю», могли бы вы разумно заключить из этого, что все, что я сказала вам, ложно? Я не верю в это. Но как я знаю, в действительности, если, увлеченная различными ситуациями, в которых вы были помещены, я не показалась разрушающей то, что я выдвинула по разным поводам? Как я знаю, если, видя вас готовым уступить прихоти, я не зашла слишком далеко, истины, которые, слабо произнесенные, не привели бы вас, возможно, обратно? Как я знаю, одним словом, если, будучи заинтересованной в счастье друга, желание служить ей не уменьшило иногда мою искренность? Я думаю, что я очень добродушна, отвечая серьезно на беспокойства, которые вы вызвали у меня. Не должна ли я сначала принять к сведению тот факт, что в вашем письме больше злобы, чем критики? Это будет последний раз, когда у вас будет возможность злоупотреблять моей простотой. Я собираюсь утешить себя за ваше вероломство с кем-то, кто, безусловно, не так порочен, как вы. Как жаль, что вы не женщина! Это доставило бы мне столько удовольствия обсуждать новые прически с вами! Я никогда не видела ничего столь экстравагантного, как их высота. По крайней мере, маркиз, помните, что если мадам президентша не носит одну из них непрестанно, вы больше не можете оставаться привязанным к ней с пристойностью. LI Роли, которые играют мужчины и женщины Итак, дело решено! Что бы я ни говорила об этом, вы хозяин мадам президентши; любимый соперник был принесен в жертву ради вас, и вы торжествуете. Как быстро ваше тщеславие извлекает выгоду из всего. Я бы посмеялась от души, если бы ваш мнимый триумф закончился тем, что вы получили бы уведомление уйти в одно прекрасное утро. Ибо вполне может быть, что эта жертва, которой вы так хвастаетесь, — не что иное, как стратагема. С тех пор как вы связаны с женщинами, разве вы не установили как принцип, что вы должны быть на страже против чувств, которые они изображают? Если ваша красавица приняла вас только с целью пробуждения угасающей любви в сердце ее Селадона; если вы были только инструментом ревности со стороны одной и уловки со стороны другой, было бы это чудом? Вы говорите, что мадам президентша не очень проницательна и, следовательно, неспособна на такую уловку. Мой дорогой маркиз, любовь — великий наставник, и самые глупые женщины (в других отношениях) часто имеют острую проницательность, более точную и более верную, чем любая другая, когда дело доходит до сердечных дел. Но оставим этот частный тезис и рассмотрим мужчин в целом, которые находятся в той же ситуации, что и вы. Они все верят, как и вы, что жертва соперника предполагает некоторое превосходство над ним. Но как часто случается, что эта же жертва — только побочная игра? Если она искренна, женщина либо любила соперника, либо нет. Если она любила его, то как только она бросает его, это верное доказательство того, что она любит его больше не, в каком случае какая слава есть для вас в таком предпочтении? Если она не любила его, что вы можете вывести в свою пользу из мнимой победы над человеком, который был безразличен к ней? Есть также другой случай, когда вы можете быть предпочтены, без того чтобы это предпочтение было более лестным. Это когда тщеславие женщины, которую вы атакуете, сильнее ее склонности к опозоренному любовнику. Ваш ранг, ваша фигура, ваша репутация, ваше состояние могут определить ее в вашу пользу. Очень редко (я говорю это к стыду женщин, и мужчины не менее смешны в этом отношении), редко, повторяю, что любовник, у которого нет ничего, кроме благородных чувств, чтобы предложить, может долго удерживать свои позиции против человека, отличающегося своим рангом или своим положением, у которого есть слуги, ливрея, экипаж и т. д. Когда самый нежный любовник заставляет женщину краснеть за свой вид, когда она не смеет признать его своим завоевателем, когда она даже не считает его объектом, который она может принести в жертву с блеском, я предсказываю, что его правление будет коротким. Ее причины избавиться от него будут для нее затруднением выбора. Таким образом, покойник мадам президентши был государственным советником, без сомнения, таким же скучным и жестким, как его парик. Какая фигура, чтобы выставить против придворного, против воина, подобного вам? Ну, поверите ли вы в мои предсказания в другой раз? Что я вам говорила? Нашел ли кавалер трудным убедить вашу Пенелопу? Эта безутешная женщина, готовая разбить свое сердце, дала вам преемника менее чем за пятнадцать дней, любит его, доказывает это и осмеяна. Это потеря слишком большого количества времени? Каково ваше мнение? LII Любовь — предатель с острыми когтями Да, действительно, маркиз, именно благодаря моей дружбе, именно благодаря моему совету графиня обязана спокойствием, которым она начинает наслаждаться, и я не могу постичь огорчение, которое вызывает безразличие, которое она проявляет к вам. Я очень далека, однако, от желания жаловаться на вас; ваше горе проистекает из уязвленного тщеславия. Мужчины очень несправедливы, они ожидают, что женщина всегда будет рассматривать их как объекты, интересные для них, в то время как они, бросая женщину, обычно не упускают ничего, что выразило бы их презрение. Какое значение для вас имеет ненависть или любовь человека, которого вы не любите? Скажите мне это. Ваша ревность к маленькому герцогу так неразумна, что я разразилась смехом, когда узнала о ней. Разве не вполне просто, совершенно естественно, что женщина должна утешиться вашей потерей, слушая человека, который знает ценность ее сердца лучше, чем вы? По какому праву, если угодно, вы осмеливаетесь принимать исключения к этому? Вы должны признать, что мадам де Севинье была права: у вас глупое сердце, мой бедный маркиз. Несмотря на все это, роль, которую вы хотите, чтобы я играла в этом деле, кажется мне чрезвычайно приятной. Я могу понять, как было бы мило помочь вам в вашем плане мести против неверной женщины. Хотя это должно было бы быть только через злобу или странность вещи, мы должны любить друг друга. Но все такие комедии заканчиваются плохо, как правило. Любовь — предатель, который царапает нас, когда мы играем с ним. Итак, маркиз, сохраните свое сердце, я очень щепетильна в отношении вмешательства в столь драгоценную ассоциацию. Более того, я так отвращена черствостью мужчин, что впредь желаю их только как друзей. Всегда есть кость, чтобы погрызть с любовником. Я начинаю понимать ценность отдыха, и я хочу наслаждаться им. Я вернусь к этому, однако. Было бы очень странно, если бы вы приняли мысль, что вам нужно утешение, и что моя ситуация требует той же помощи, потому что маркиз де —— отправился на свое посольство. Разубедите себя, мои друзья достаточны для меня, и, если вы хотите остаться среди их числа, по крайней мере, не думайте говорить больше галантных вещей мне, иначе — Прощайте, маркиз. LIII Старость не является профилактикой против нападения О, я, безусловно, оставлю ваши интересы, если вы будете настаивать на разговоре со мной в такой манере. Какой демон вдохновил вас идеей занять место отсутствующего? Мог ли кто-нибудь дразнить другого так, как вы меня вчера вечером? Я не знаю, как вы начали это, но как бы я ни желала сердиться на вас, было невозможно для меня сделать это. Я не знаю, как это закончится. Что достоверно, однако, это: будет бесполезно для вас продолжать, ибо я решила не любить вас, и что хуже, я никогда не буду любить вас; да, сэр, никогда. Э? поистине, но это странная вещь; пытаться убедить женщину, что она огорчена, что ей нужно утешение, когда она уверяет вас, что это не факт и что она ни в чем не нуждается. Это управление вещами с тугой рукой. Я умоляю вас, поразмышляйте немного о безумии, которое охватило вас. Было бы прилично, скажите мне это, если бы я заняла место моей подруги? Чтобы женщина, которая служила вам как Ментор, которая играла роль матери для вас, должна стремиться к роли любовницы? Беспринципный негодяй, которым вы являетесь! Если вы так быстро бросаете молодую и красивую женщину, что бы вы сделали со старой девушкой, как я? Возможно, вы хотите предпринять мое завоевание, чтобы увидеть, является ли любовь для меня такой же на практике, как в теории. Не утруждайте себя попыткой такого соблазнения, я удовлетворю ваше любопытство по этому пункту немедленно. Вы знаете, что, кем бы мы ни были, женщины редко следуют каким-либо заданным принципам. Что ж, именно это вы бы и обнаружили в любой любовной связи, которую стремились бы со мной завязать. Все, что я говорила о женщинах и любви, не дало вам никакого представления о моей линии поведения в подобных случаях. Существует огромная разница между чувством и мышлением, между тем, чтобы говорить от своего имени, и тем, чтобы защищать интересы другого. Поэтому вы нашли бы во мне много странностей, которые могли бы произвести на вас неблагоприятное впечатление. Я чувствую не так, как другие женщины. Вы могли бы знать их всех, не зная Нинон, и поверьте мне, новизна, которую вы бы открыли, не компенсировала бы тех усилий, которые вам, возможно, пришлось бы приложить, чтобы мне понравиться. Бесполезно преувеличивать значение, которое вы придаете моему завоеванию, говорю вам прямо; вы слишком много тратите на надежду, я не в состоянии ответить тем же. Оставайтесь там, где вы есть, на своем блестящем поприще. Двор предлагает вам тысячу прекрасных женщин, с которыми вы не рискуете, как со мной, устать от философии и избытка интеллекта. Я не скрываю, однако, что была бы рада видеть вас сегодня. У меня весь день раскалывалась голова из-за спора о древних и новых. Я до сих пор не в духе по этому поводу и чувствую искушение согласиться с вами, что я еще не настолько близка к закату жизни, чтобы ограничивать себя наукой, и особенно господами из античности. Если бы вы только могли сдержаться и говорить мне поменьше комплиментов, несомненно, я предпочла бы, чтобы именно вы, а не кто-то другой, пришли и оживили мои серьезные занятия. Но вы такой неуправляемый человек, такой негодник, что я боюсь приглашать вас на ужин завтра. Я ошибаюсь, ведь сейчас уже два часа после полуночи, и я вспоминаю, что мое письмо не будет вручено вам до полудня. Значит, я буду ждать вас сегодня. У вас есть какие-то возражения? Это, конечно, официальное свидание, но пусть бесстрашие, с которым я его назначаю, будет доказательством того, что я не очень-то вас боюсь и что я поверю в ваши сладкие речи ровно настолько, насколько сочту нужным. Вы же понимаете, что не я та, кого можно этим провести. Я слишком хорошо знаю мужчин... LIV Хитрый, но не необычный план Сейчас не время, маркиз, скрывать от вас истинные чувства графини по отношению к вам. Как бы я ни старалась хранить ее тайну, не предавая ее дружбы — а я всегда так и делала, — если я скрою от вас то, что собираюсь сообщить, вы однажды сможете справедливо упрекнуть меня. Какими бы изменами вы ни были виновны, как бы я ни старалась убедить ее, что вы полностью забыты, она никогда не переставала нежно любить вас. Хотя она пыталась наказать вас притворным безразличием, она никогда не помышляла лишить себя удовольствия видеть вас, и именно благодаря любезности графини я иногда беспокоила вас; это было сделано для того, чтобы подтолкнуть вас чаще навещать меня. Но все эти уловки не смогли удовлетворить столь глубоко раненое сердце, и она готова осуществить замысел, которому я все это время противилась. Вы узнаете обо всем, прочитав письмо, которое она написала мне вчера и которое я прилагаю к этому. ОТ ГРАФИНИ К МАДЕМУАЗЕЛЬ ДЕ ЛАНКЛО. «Если вы хотите остаться моим другом, дорогая Нинон, перестаньте бороться с моим решением; вы знаете, что это не сиюминутное вдохновение. Это не плод минутного огорчения, досадного раздражения или отчаяния. Я никогда не скрывала этого от вас. Обладание сердцем маркиза де Севинье могло бы стать моим высшим счастьем, если бы я могла льстить себя надеждой, что оно будет моим навсегда. Я была уверена, что потеряю его, если уступлю тем милостям, которых он от меня требовал. Его непостоянство научило меня, что иное поведение не будет верным средством удержать любовника. Я должна навсегда отказаться от любви, поскольку мужчины не способны поддерживать с женщиной связь, столь же нежную, но столь же чистую, как простая дружба. Вы сами прекрасно знаете, что я недостаточно исцелилась, чтобы видеть маркиза, не страдая при этом. Бегство — единственное лекарство от моего недуга, и именно к нему я собираюсь прибегнуть. Более того, я не боюсь того, что скажут в свете о моем отъезде в деревню. Я предупредила тех, кто мог бы удивиться. Известно, что я выиграла значительный процесс против наследников моего покойного мужа. Я объявила, что собираюсь вступить во владение присужденным мне поместьем. Таким образом, я лишу публику удовольствия неверно истолковывать мою тягу к уединению, а маркиза — всякого подозрения, что он хоть в чем-то виноват. Я прилагаю его письма и его портрет. «Боже мой! Как я слаба! Почему моему сердцу так дорого обходится избавление от зла, столь пагубного для моего покоя? Но это сделано, и мою решимость не поколебать. Пожалейте меня, однако, и помните, мой дорогой друг, обещание, которое вы мне дали: дать ему понять, что я питаю к нему глубочайшее безразличие. Тот, кто разрывает отношения с любовником слишком публично, выдает свою обиду и сожаление о том, что был вынужден это сделать; это честный способ сказать, что человек не просил бы ничего лучшего, кроме как быть успокоенным. Поскольку у меня нет желания возобновлять отношения с маркизом, верните ему то, что я посылаю, но тем способом, о котором мы договорились, и попросите его сделать аналогичный возврат. Вы можете сказать ему, что управление моим имуществом вынуждает меня покинуть Париж на некоторое время, но не говорите обо мне первой. «Я была бы безутешна, покидая вас, моя дорогая Нинон, если бы не надеялась, что вы навестите меня в моем уединении. Вы охотно пишете своим друзьям, если судите о них по той нежности и уважению, которые они питают к вам. В таком случае, у вас нет никого, более достойного этого звания, чем я. Поэтому я полагаюсь на ваши письма, пока вы не приедете разделить мое уединение. Вы знаете мои чувства к вам». У меня нет для вас советов, маркиз, по поводу того, что вы только что прочитали; единственная милость, которой я от вас жду, — это никогда не компрометировать меня из-за нескромности, которую я совершаю, и чтобы у графини никогда не было причин не простить меня. Все, что я могу сказать в свое оправдание, это то, что вы слишком сильно любили графиню, чтобы ее решение могло быть для вас делом абсолютного безразличия. Будь я справедлива, я бы предала вас обоих, оставив вас в неведении относительно ее замысла. LV Счастливый конец Я в восторге от всего, что вы сделали, и вы очаровательны. Не сомневайтесь, ваше поведение, мои мольбы и, что лучше всего, любовь преодолеют сопротивление графини. Все должно способствовать тому, чтобы она приняла ваше предложение руки и сердца. Я могла бы даже с этого момента заверить вас, что только гордость будет сопротивляться нашим усилиям и ее собственной склонности. Сегодня утром я настойчиво просила ее принять решение в вашу пользу. Ее последним оплотом был страх перед новыми изменами с вашей стороны. «Успокойтесь, — сказала я, — доказательством того, что маркиз будет вам верен, служит тот факт, что он разочаровался в других женщинах, сравнив их с той, которую он оставлял. Порядочные люди позволяют себе лишь определенное количество капризов, и у маркиза были те, которые оправдывались его возрастом и положением в обществе. Он поддался им в то время, когда они были простительны. Он отдал дань моде, попробовав все нелепости, что были в ходу. Отныне он может быть благоразумным безнаказанно. Нельзя ожидать, чтобы мужчина был влюблен в свою жену, но если это случится, ему это простят, как только люди увидят вас. Вы ничем не рискуете, графиня; вы сами принимали вид светской дамы, но вы были слишком разумны, чтобы не оставить эту роль; вы отказались от нее; маркиз подражает вам. Поэтому забудьте его ошибки. Могли бы вы вынести упрек в том, что стали причиной смерти столь любезного человека? Это был бы поступок, взывающий об отмщении». Одним словом, я умоляла и настаивала, но она все еще нерешительна. Тем не менее, я не сомневаюсь, что вы в конце концов преодолеете сопротивление, которое она сама уже считает очень неловким. Что ж, маркиз, если тревога, которую все это у вас вызвало, даст вам время пересмотреть то, что я говорила вам последние несколько дней, не возникнет ли у вас искушение поверить, что я противоречила сама себе? Сначала я советовала вам относиться к любви легко и брать от нее лишь столько, сколько может вас развлечь. Вы должны были быть лишь волокитой и не иметь с женщинами отношений, кроме тех, в которых вы могли бы легко разорвать связи. Тогда я говорила с вами в общем плане и применительно к обычным женщинам. Могла ли я представить, что вам так повезет встретить женщину, подобную графине, которая соединила бы в себе прелести своего пола с качествами порядочных людей? Каким должно быть ваше счастье! Вы собираетесь обладать в одном лице самым достойным другом и самой очаровательной любовницей. Соизвольте допустить меня разделить третью часть вашей дружбы, и мое счастье сравняется с вашим. Можно ли быть счастливее, чем разделяя счастье друзей? ПЕРЕПИСКА МЕЖДУ ЛОРДОМ СЕНТ-ЭВРЕМОНОМ И НИНОН ДЕ ЛАНКЛО В ВОЗРАСТЕ БОЛЕЕ ВОСЬМИДЕСЯТИ ЛЕТ ВВЕДЕНИЕ Шарль де Сент-Дени, лорд Сент-Эвремон, маршал Франции, был одним из немногих выдающихся французов, изгнанных Людовиком XIV, чьи выдающиеся способности воина и философа обеспечили ему последнее пристанище в Вестминстерском аббатстве. Его гробница, увенчанная мраморным бюстом, расположена в нефе рядом с монастырем, среди захоронений Барроу, Чосера, Спенсера, Коули и других прославленных англичан. Его эпитафия, написанная рукой британца, удивительно полна упоминаний о самых выдающихся качествах, которые признавали в нем великие люди его времени, хотя его жизнь была необычайно долгой и бурной. Более того, он был глубоким поклонником Нинон де Ланкло на протяжении всей своей долгой карьеры, и он многое сделал для формирования ее философии, помогая ей понимать человеческое сердце во всех его причудах и правильно регулировать страсть любви. Во время его долгого изгнания в Англии они время от времени переписывались, и представленные здесь письма — это фрагменты обширной переписки, большая часть которой была утеряна. Их можно найти в непереведенных собраниях сочинений Сент-Эвремона, и они весьма любопытны, поскольку были написаны, когда Нинон и Сент-Эвремону было уже за восемьдесят. Сент-Эвремон всегда утверждал, что его чрезвычайно долгая и энергичная жизнь объясняется теми же причинами, которые Нинон де Ланкло приписывала своему преклонному возрасту, а именно — неустанным рвением в соблюдении доктрин эпикурейской философии. Эти идеи появляются в его письме к мадемуазель де Ланкло, написанном ей под псевдонимом «Леонтион», которое переведено и добавлено к этой переписке. В качестве доказательства того, что способности Сент-Эвремона не угасли в преклонном возрасте, можно привести тот факт, что его личное обаяние привлекло внимание герцогини Сэндвич, одной из красавиц английского двора, и она настолько влюбилась в него, что результатом стала любовная связь, длившаяся до самой смерти Сент-Эвремона. Они были подобны двум юным влюбленным, только начинающим свой путь, а не юноше старше восьмидесяти лет и деве, перешагнувшей сорокалетний рубеж. Подобные привязанности были не редкостью среди людей, живших спокойной, философской жизнью, сам образ которой внушал нежное уважение, как это было в случае с великой привязанностью маркиза де Севинье, который, будучи совсем молодым и обладая положением, привлекательным для великих красавиц двора, тем не менее стремился завоевать сердце мадемуазель де Ланкло, которой было за шестьдесят. Что Нинон думала по этому поводу, видно из ее писем на предыдущих страницах. Переписка между лордом Сент-Эвремоном и Нинон де Ланкло в возрасте более восьмидесяти лет I Сент-Эвремон — Нинон де Ланкло У влюбленных и игроков есть нечто общее Я уже больше года пытаюсь получить о вас известия от всех, но никто не может мне их дать. М. де ла Бастиль говорит мне, что вы в добром здравии, но добавляет, что если у вас больше нет любовников, то вы довольствуетесь тем, что у вас стало больше друзей. Ложность последнего известия заставляет усомниться в истинности первого, ибо вы рождены любить, пока живете. У влюбленных и игроков есть нечто общее: кто любил, тот будет любить. Если бы мне сказали, что вы стали набожной, я мог бы в это поверить, ибо это означало бы переход от человеческой страсти к любви к Богу и дало бы занятие душе. Но не любить — это своего рода пустота, которая не может быть совместима с вашим сердцем. Ce repos languissant ne fut jamais un bien; C'est trouver sans mouvoir l'êtat où l'on n'est rien. (Этот томный покой никогда не был благом; Это значит найти, не двигаясь, состояние, в котором ты — ничто.) Я хочу знать о вашем здоровье, ваших занятиях, ваших склонностях, и пусть это будет в достаточно длинном письме, с морализаторством и множеством теплых чувств для вашего старого друга. Новости здесь таковы, что граф де Граммон умер, и это наполняет меня острой печалью. Если вы знаете Барбена, спросите его, почему он печатает так много вещей, которые не мои, под моим именем? Я совершил достаточно глупостей, не беря на себя бремя чужих. Они сделали меня автором диатрибы против отца Буура, которую я даже не воображал. Нет писателя, которого я ценил бы выше. Наш язык обязан ему больше, чем любому другому автору. Дай Бог, чтобы слух о смерти графа де Граммона был ложным, а известие о вашем здоровье — правдой. Gazette de Hollande сообщает, что граф де Лозен собирается жениться. Если бы это было правдой, его бы вызвали в Париж, к тому же де Лозен — герцог, и имя «граф» ему не подходит. Прощайте. Я самый верный из ваших слуг, который много выиграл бы, если бы у вас больше не было любовников, ибо я стал бы первым из ваших друзей, несмотря на разлуку, которую можно назвать вечной. II Нинон де Ланкло — Сент-Эвремону Сладостно вспоминать тех, кого мы любили Я была одна в своей комнате, устав читать, когда кто-то воскликнул: «Вот посланник от Сент-Эвремона!» Вы можете представить, как быстро исчезла моя скука — она покинула меня в одно мгновение. Я говорила о вас совсем недавно и узнала много вещей, которых нет в ваших письмах — о вашем прекрасном здоровье и ваших занятиях. Радость в моем уме свидетельствует о его силе, а ваше письмо заверяет меня, что Англия обещает вам еще сорок лет жизни, ибо я верю, что только в Англии говорят о людях, перешагнувших установленный предел человеческой жизни. Я надеялась провести остаток своих дней с вами, и если бы вы обладали тем же желанием, вы были бы еще во Франции. Однако приятно вспоминать тех, кого мы любили, и, возможно, именно для украшения моей эпитафии произошла эта телесная разлука. Я хотела бы, чтобы молодой священнослужитель застал меня посреди славы Ники, которая не могла бы изменить меня, хотя вы, кажется, думаете, что я очарована им нежнее, чем позволяет философия. Мадам герцогиня де Буйон подобна восемнадцатилетней: источник ее прелестей — в крови Мазарини. Теперь, когда наши короли так дружны, не должны ли вы нанести нам визит? По моему мнению, это был бы величайший успех, достигнутый благодаря миру. III Нинон де Ланкло — Сент-Эвремону Морщины — это признак мудрости Я вызываю Дульсинею чувствовать с большей радостью воспоминание о своем кавалере. Ваше письмо было удостоено того приема, которого заслуживало, и печальная фигура в нем не умалила достоинства его чувств. Я очень тронута их силой и постоянством. Лелейте их на стыд тем, кто берется судить о них. Я вашего мнения, что морщины — это признак мудрости. Я рада, что ваши поверхностные добродетели не огорчают вас, я стараюсь использовать их таким же образом. У вас есть друг, провинциальный губернатор, который обязан своим состоянием своей любезности. Он единственный старик, над которым не смеются при дворе. М. де Тюренн хотел жить только для того, чтобы видеть, как он стареет, и желал видеть его отцом семейства, богатым и счастливым. Он рассказал больше шуток о своем новом достоинстве, чем другие могут подумать. М. д'Эбен, который дал вам имя «Куриктатор», только что скончался в больнице. Как тривиальны суждения людей! Если бы М. д'Олонн был жив и мог прочитать ваши письма ко мне, он продолжал бы быть вашего качества со своей философией. М. де Лозен — мой сосед, и он примет ваши комплименты. Я посылаю вам очень нежно комплименты М. де Шарлеваля и прошу вас помнить М. де Рювиньи, его друга с улицы Турнель. IV Нинон де Ланкло — Сент-Эвремону Близкие надежды стоят столько же, сколько далекие Я отправила ответ на ваше последнее письмо корреспонденту аббата Дюбуа, но так как он был в Версале, я боюсь, что оно не дошло до него. Я бы беспокоилась о вашем здоровье без визита маленького библиотекаря мадам де Буйон, который наполнил мое сердце радостью, показав мне письмо от того, кто думает обо мне благодаря вам. Какая бы причина у меня ни была во время моей болезни хвалить мир и моих друзей, я никогда не чувствовала такой живой радости, как от этого знака доброты. Вы можете действовать в соответствии с этим, как чувствуете, поскольку именно вы навлекли это на меня. Я прошу вас дать мне знать, сами ли вы постигли то счастье, которым так наслаждаются в определенные моменты? Источник никогда не иссякнет, пока вы будете обладать дружбой любезного друга, который оживляет вашу жизнь. (Леди Сэндвич.) Как я завидую тем, кто едет в Англию, и как я жажду пообедать с вами еще раз! Какое грубое желание — обед! Дух имеет большие преимущества перед телом, хотя тело доставляет много маленьких повторяющихся удовольствий, которые утешают душу в ее печальных настроениях. Вы часто смеялись над моими скорбными размышлениями, но я изгнала их все. Бесполезно питать их в последние дни своей жизни, и нужно довольствоваться жизнью каждого дня, как он приходит. Близкие надежды, что бы вы ни говорили против них, стоят столько же, сколько далекие, они более верны. Это отличное морализаторство. Берегите свое здоровье, именно к этому все должно стремиться. V Нинон де Ланкло — Сент-Эвремону О смерти де Шарлеваля Теперь М. де Шарлеваль умер, и я так потрясена, что пытаюсь утешить себя мыслью о том, какую долю вы примете в моем горе. До самой его смерти я видела его каждый день. Его дух обладал всеми прелестями юности, а его сердце — всей добротой и нежностью, столь желанными среди истинных друзей. Мы часто говорили о вас и обо всех старых друзьях нашего времени. Его жизнь и та, которую я веду сейчас, имели много общего, в самом деле, подобная потеря — это как умирать самому. Расскажите мне новости о себе. Я так же интересуюсь вашей жизнью в Лондоне, как если бы вы были здесь, а старые друзья обладают прелестями, которые не так хорошо ценятся, как когда они разлучены. VI Нинон де Ланкло — Сент-Эвремону Усталость от однообразия М. де Клерамбо доставил мне удовольствие, сказав, что я постоянно в ваших мыслях. Я достойна этого из-за привязанности, которую сохраняю к вам. Мы, безусловно, заслужим похвалы потомков продолжительностью наших жизней и продолжительностью вашей дружбы. Я верю, что проживу так же долго, как и вы, хотя иногда я устаю от того, что всегда делаю одно и то же, и завидую швейцарцу, который бросается в реку по этой причине. Мои друзья часто упрекают меня за такое чувство и уверяют, что жизнь стоит того, чтобы жить, пока живешь в мире и спокойствии со здоровым умом. Однако силы тела ведут к другим мыслям, и эти силы предпочитаются силе ума, но все бесполезно, когда изменение невозможно. Столь же стоит того, чтобы прогнать печальные размышления, как и предаваться бесполезным. Мадам Сэндвич доставила мне тысячу удовольствий, сделав меня настолько счастливой, что я ей нравлюсь. Я и не мечтала в свои преклонные годы быть приятной женщине ее возраста. У нее больше духа, чем у всех женщин Франции, и больше истинных достоинств. Она готова покинуть нас, о чем сожалеют все, кто ее знает, особенно я. Если бы вы были здесь, мы бы приготовили пир, достойный старых времен. Любите меня всегда. Мадам де Куланж приняла поручение передать ваши добрые комплименты М. ле Конту де Граммону через мадам де Граммон. Он так молод, что я считаю его достаточно непостоянным, чтобы со временем невзлюбить немощных, и что он полюбит их, как только они вернутся к доброму здоровью. Все, кто возвращается из Англии, говорят о красоте мадам герцогини де Мазарини, как они намекают на красоту мадемуазель де Бельфон, чье солнце восходит. Вы привязали меня к мадам де Мазарини, и я не слышу ничего, кроме хорошего, что о ней говорят. Прощайте, мой друг, почему это не «Добрый день»? Мы не должны умереть, не увидев друг друга снова. VII Нинон де Ланкло — Сент-Эвремону После смерти герцогини де Мазарини Какая потеря для вас, мой друг! Если бы не тот факт, что нас самих будут считать потерей, мы не смогли бы найти утешения. Я сочувствую вам всем сердцем. Вы только что потеряли любезную спутницу, которая была вашей опорой в чужой стране. Что можно сделать, чтобы восполнить такое несчастье? Те, кто живет долго, обречены видеть, как умирают их друзья, после этого ваша философия, ваш ум послужат вам поддержкой. Я чувствую эту смерть так, как если бы была знакома с герцогиней. Она думала обо мне в свои последние минуты, и ее доброта тронула меня больше, чем я могу выразить; то, чем она была для вас, притянуло меня к ней. Больше нет лекарства, и нет его для того, что может случиться с нашими бедными телами, так что берегите свое. Ваши друзья любят видеть вас таким здоровым и таким мудрым, ибо я считаю мудрыми тех, кто умеет быть счастливым. Я приношу вам тысячу благодарностей за чай, который вы мне прислали, но живой тон вашего письма порадовал меня так же, как и ваш подарок. Вы снова увидите мадам Сэндвич, которую мы видели уезжающей с сожалением. Я хотела бы, чтобы ее положение в жизни могло послужить вам утешением. Я не знаю английских обычаев, но она была вполне француженкой, пока была здесь. Тысяча прощаний, мой друг. Если бы можно было думать, как мадам де Шеврез, которая верила, умирая, что она собирается беседовать со всеми своими друзьями на том свете! Это была бы сладкая мысль. VIII Сент-Эвремон — Нинон де Ланкло Любовь изгоняет старость Ваша жизнь, моя возлюбленная, была слишком блестящей, чтобы не прожить ее таким же образом до конца. Не позволяйте «аду» М. де Ларошфуко пугать вас; это был придуманный ад, который он хотел превратить в максиму. Произносите слово «любовь» смело, и слово «старость» никогда не сойдет с ваших уст. В ваших письмах столько духа, что вы не оставляете мне даже возможности вообразить в вас закат жизни. Какая неблагодарность — стыдиться упоминать любовь, которой мы обязаны всем нашим достоинством, всеми нашими удовольствиями! Ибо, моя прекрасная хранительница шкатулки, репутация вашей честности установлена особенно тем фактом, что вы сопротивлялись любовникам, которые охотно распорядились бы деньгами своих друзей. Исповедуйте все свои страсти, чтобы сделать свои добродетели более ценными; однако вы выставляете напоказ лишь половину своего характера; нет ничего лучше того, что касается ваших друзей, и ничего более неудовлетворительного, чем то, что вы даровали своим любовникам. В нескольких стихах я нарисую весь ваш характер. Вот они, дающие вам качества, которые у вас есть сейчас, и те, которые у вас были: Dans vos amours on vous trouvait legère, En amitié toujours sûre et sincère; Pour vos amants, les humeurs de Vénus, Pour vos amis les solides vertus: Quand les premiers vous nommaient infidèle, Et qu'asservis encore à votre loi, Ils reprochaient une flamme nouvelle, Les autres se louaient de votre bonne foi. Tantôt c'était le naturel d'Hélène, Ses appétits comme tous ses appas; Tantôt c'était la probité romaine? C'était d'honneur la règle et le compas. Dans un couvent en soeur dépositaire, Vous auriez bien ménagé quelque affaire, Et dans le monde à garder les dépôts, On vous eût justement préférée aux dévots. (В любви вы были не строги, Но в дружбе — верны и искренни; Для любовников — причуды Венеры, Для друзей — твердые добродетели; Когда первые называли вас неверной, Хотя все еще подчинялись вашему закону, И упрекали в новом пламени, Другие радовались, что вы все еще доверяете им. Иногда вы были естественной Еленой, С ее аппетитами, прелестями и всем остальным; Иногда римская честность владела вашей душой, Становясь правилом и компасом чести. И хотя в монастыре, как монахиня-хранительница, Вы могли бы хорошо устроить какое-нибудь дело, В мире, как хранительницу сокровищ, Вас предпочли бы святошам.) Вот небольшое разнообразие, которое, надеюсь, вас не удивит: L'indulgente et sage Nature A formé l'âme de Ninon De la volupté d'Epicure Et de la vertu de Caton. IX Нинон де Ланкло — Сент-Эвремону Желудки требуют больше внимания, чем умы Аббат Дюбуа только что вручил мне ваше письмо и лично рассказал мне столько же хороших новостей о вашем желудке, сколько и о вашем уме. Бывают времена, когда мы уделяем больше внимания своим желудкам, чем своим умам, и я признаюсь, к своему огорчению, что нахожу вас более счастливым в наслаждении первым, чем вторым. Я всегда верила, что ваш ум продержится так же долго, как и вы сами, но мы не так уверены в здоровье тела, без которого не остается ничего, кроме скорбных размышлений. Я незаметно начинаю делать их по любому поводу. Вот еще одна глава. Она касается красивого юноши, чье желание видеть порядочных людей в разных странах мира побудило его тайно покинуть богатый дом. Возможно, вы осудите его любопытство, но дело сделано. Он знает много вещей, но он невежественен в других, которые в его возрасте следует игнорировать. Я сочла его достойным нанести вам визит, чтобы он начал чувствовать, что не потерял время, путешествуя в Англию. Относитесь к нему хорошо ради любви ко мне. Я просила его старшего брата, который является моим близким другом, получить известия о мадам герцогине Мазарини и о мадам Харви, обе из которых хотели помнить обо мне. X Сент-Эвремон — Нинон де Ланкло Почему любовь уменьшается после брака? Примечание переводчика. — Двое друзей Нинон, которых она боготворила, были очень удивлены, обнаружив после своего брака, что великая страсть, которую они испытывали друг к другу до брака, с каждым днем становилась слабее, и что даже их привязанность охладевала. Это встревожило их, и в своем беспокойстве они проконсультировались с мадемуазель де Ланкло, умоляя ее найти в своей философии причину, почему обладание любимым объектом должно ослаблять силу предбрачной страсти и даже разрушать самую пылкую привязанность. Вопрос обсуждался Нинон и ее «Птицами» в течение нескольких дней, не придя к мнению, которое было бы хоть сколько-нибудь удовлетворительным. Поэтому было решено проконсультироваться с Сент-Эвремоном, который жил в изгнании в Англии. После того как ему написали все подробности и дискуссии, которые велись с мнениями за и против, он прислал в ответ следующее письмо, которое является неопровержимым по данному предмету. Более того, оно содержит уроки, которые должны быть тщательно изучены и хорошо усвоены всеми любящими сердцами, желающими сохранить свою раннюю привязанность друг к другу на всю жизнь. Письмо является шедевром философии любви, и оно примечательно тем, что развивает черты человеческой природы в вопросе любви и брака, которые упускаются из виду в вопросах, применимых к отношениям между полами, и которые так часто натянуты до предела. Действительно, оно дает ключи к средству, которое не может не привести к исцелению. * * * * * Мое мнение в точности совпадает с вашим, мадемуазель; не всегда, как некоторые думают, гимен или обладание любимым объектом само по себе разрушает любовь; истинный источник неудовлетворенности, которая следует за этим, заключается в неразумном способе экономии чувств, слишком полном, слишком легком и слишком длительном обладании. Когда мы поддались порывам страсти без всяких ограничений, огромный шок для души не может не оставить ее быстро в глубоком одиночестве. Сердце оказывается в пустоте, которая пугает и холодит его. Мы тщетно ищем вне себя причину спокойствия, которое следует за нашими приступами страсти; мы не замечаем, что равное и более длительное счастье было бы плодом умеренности. Проведите точный анализ того, что происходит внутри вас, когда вы чего-то желаете. Вы обнаружите, что ваши желания — это не что иное, как любопытство, и это любопытство, которое является одной из сил сердца, удовлетворенное, наши желания исчезают. Поэтому тот, кто хочет удержать супруга или любовника, должен оставить ему что-то желаемое; что-то новое должно ожидаться каждый день на завтра. Разнообразьте его удовольствия, обеспечьте ему прелесть разнообразия в одном и том же объекте, и я ручаюсь за его постоянство в верности. Я признаю, однако, что гимен, или то, что вы называете своим «поражением», является у обычной женщины могилой любви. Но тогда вина ложится не столько на любовника, сколько на ту, кто жалуется на охлаждение страсти; она сваливает на испорченность сердца то, что вызвано ее собственной неумелостью и отсутствием экономии. Она потратила за один день все, что могло поддерживать склонность, которую она возбудила. Ей больше нечего предложить любопытству своего любовника, она всегда остается одной и той же статуей; никакого разнообразия ожидать не приходится, и ее любовник это прекрасно знает. Но у женщины, которую я имею в виду, это заря более прекрасного дня; это начало самых удовлетворяющих удовольствий. Я понимаю под излияниями сердца те взаимные доверия, те искренности, те неожиданные признания и те порывы, которые возбуждают в нас уверенность в создании абсолютного счастья и заслуженности всего уважения человека, которого мы любим. Этот день — одним словом, эпоха, когда утонченный человек открывает неисчерпаемые сокровища, которые всегда были скрыты от него; свобода, которую приобретает женщина, приводит в действие все чувства, которые сдержанность держала в резерве; ее сердце совершает высокий полет, но хорошо контролируемый. Время, далеко не ведущее к отвращению, даст новые причины для большей любви. Но, повторюсь; я предполагаю достаточный интеллект в ней, чтобы быть способной контролировать свою склонность. Ибо чтобы удержать любовника, недостаточно (возможно, это слишком много) любить страстно, она должна любить с благоразумием, со сдержанностью, и скромность — по этой причине самая изобретательная добродетель, которую когда-либо воображали утонченные люди. Поддаться порывистости склонности; быть уничтоженной, так сказать, в любимом объекте — это метод женщины без проницательности. Это не любовь, это симпатия на момент, это превращение любовника в избалованного ребенка. Я хотел бы, чтобы женщина вела себя с большей сдержанностью и экономией. Избыток пыла не оправдан, на мой взгляд, сердце всегда является порывистым скакуном, которого нужно постоянно сдерживать. Если вы не используете свою силу с экономией, ваша живость будет не чем иным, как мимолетным порывом. То же безразличие, которое вы замечаете у любовника после этих конвульсивных эмоций, вы сами испытаете, и вскоре оба почувствуете необходимость расстаться. Подводя итог: требуется больше интеллекта, чтобы любить, чем принято считать, и чтобы быть счастливым в любви. До момента рокового «да» или, если хотите, до времени ее поражения, женщине не нужны уловки, чтобы удержать любовника. Любопытство возбуждает его, желание поддерживает его, надежда поощряет его. Но как только он достигает вершины своих желаний, женщина должна заботиться о том, чтобы удержать его, так же, как он проявлял заботу, чтобы преодолеть ее; желание удержать его должно сделать ее изобретательной в средствах; сердце подобно высокой позиции, которую легче получить, чем удержать. Прелестей достаточно, чтобы сделать мужчину влюбленным; чтобы сделать его постоянным, необходимо нечто большее; требуется мастерство, немного управления, много интеллекта и даже нотка дурного настроения и неравенства. К сожалению, однако, как только женщины уступают, они становятся слишком нежными, слишком любезными. Для общего блага было бы лучше, если бы они меньше сопротивлялись в начале и больше — впоследствии. Я утверждаю, что они никогда не смогут предотвратить отвращение, не оставив сердцу чего-то желаемого и времени на размышление. Я постоянно слышу, как они жалуются, что наше безразличие — всегда плод их любезности по отношению к нам. Они всегда вспоминают время, когда, подстегиваемые любовью и чувством, мы проводили целые дни на их стороне. Как они слепы! Они не замечают, что в их власти все еще вернуть нас к верности, память о которой так дорога. Если они забудут то, что уже сделали для нас, у них не будет искушения сделать больше; но если они заставят нас забыть, тогда мы станем более требовательными. Пусть они пробудят наши сердца, противопоставив новые трудности, возбудив наши тревоги, в конце концов, заставив нас желать новых доказательств склонности, уверенность в которой уменьшает ценность в нашей оценке. Тогда они найдут меньше причин для жалоб на нас и будут лучше довольны собой. Должен ли я откровенно признаться? Все действительно изменилось бы, если бы женщины вспоминали в нужное время, что их роль — всегда роль стороны, которую умоляют, наша — того, кто просит о новых милостях; что, созданные давать, они никогда не должны предлагать. Сдержанные, даже в избытке страсти, они должны остерегаться сдаваться на милость; у любовника всегда должно быть что-то, о чем можно просить, и, следовательно, он всегда будет покорным, чтобы получить это. Милости без предела унижают самые соблазнительные прелести и в конце концов отвратительны даже тому, кто требует их. Общество ставит всех женщин на один уровень; красивые и уродливые после своего поражения неразличимы, кроме как по их искусству поддерживать свой авторитет; но что обычно происходит? Женщина воображает, что ей больше нечего делать, кроме как быть ласковой, ласкающей, милой, с ровным характером и верной. Она права в одном смысле, ибо эти качества должны быть основой ее характера; они не преминут вызвать уважение; но эти качества, какими бы достойными они ни были, если они не компенсированы оттенком противоречия, не преминут погасить любовь и вызвать томление и усталость, смертельные яды для самого хорошо устроенного сердца. Знаете ли вы, почему любовники так легко испытывают тошноту, наслаждаясь процветанием? Почему они так мало довольны после того, как получили столько удовольствия? Это потому, что обе заинтересованные стороны имеют идентично ошибочное мнение. Один воображает, что больше нечего получать, другая воображает, что ей больше нечего давать. Из этого следует как необходимое следствие, что один ослабевает в своем преследовании, а другая пренебрегает тем, чтобы быть достойной дальнейших успехов, или думает, что становится таковой благодаря практике твердых качеств. Разум заменяется любовью, и отныне никакой острой приправы в их отношениях, никаких тех пустяковых ссор, столь необходимых для предотвращения неудовлетворенности путем ее предвосхищения. Но когда я требую, чтобы ровность характера была оживлена случайными бурями, не будьте под впечатлением, что я претендую на то, что любовники должны всегда ссориться, чтобы сохранить свое счастье. Я лишь хочу внушить вам, что все их недопонимания должны исходить из самой любви; что женщина не должна забывать (из своего рода малодушной доброты) уважение и внимание, причитающиеся ей; что из-за чрезмерной чувствительности она не превращает свою любовь в источник тревоги, способный отравить каждый момент ее существования; что из-за щепетильной верности она не может сделать своего любовника слишком уверенным в том, что ему нечего бояться в этом отношении. Также женщина не должна из-за сладости, неизменной ровности характера быть достаточно слабой, чтобы прощать все недостатки своего любовника. Опыт показывает, что женщины слишком часто жертвуют сердцами своих супругов или любовников из-за слишком большого количества поблажек и легкости. Какое безрассудство! Они мученически жертвуют всем; они портят их и превращают в неблагодарных любовников. Столько щедрости в конечном итоге оборачивается против них самих, и они вскоре привыкают требовать как право то, что даруется им как милость. Вы видите женщин каждый день (даже среди тех, кого мы презираем с таким основанием), которые правят железным скипетром, обращаются как с рабами с мужчинами, которые привязаны к ним, унижают их силой контроля над ними. Что ж, это женщины, которых любят дольше, чем других. Я убежден, что утонченная женщина, хорошо воспитанная, никогда не подумала бы последовать такому примеру. Эта военная манера отвратительна нежности и морали и лишена той порядочности, которая составляет прелесть в вещах, даже далеких от добродетели. Но пусть разумная женщина немного смягчит облака, всегда останется именно то, что необходимо, чтобы удержать любовника. Мы — рабы, которых слишком большая доброта часто делает наглыми; мы часто требуем, чтобы с нами обращались как с людьми нового мира. Но у нас в глубине сердца есть понимание справедливости, которое говорит нам, что правящая рука давит на нас иногда по очень веским причинам, и мы принимаем это благосклонно. Теперь, мое последнее слово. Во всем, что касается силы и энергии любви, женщины должны быть суверенами; именно от них мы ждем счастья, и они никогда не преминут даровать нам его, как только смогут управлять нашими сердцами с интеллектом, модерировать свои собственные склонности и поддерживать свой собственный авторитет, не компрометируя его и не злоупотребляя им. XI Нинон де Ланкло — Сент-Эвремону Мало кто сопротивляется возрасту Живой ум опасен для дружбы. Ваше письмо испортило бы кого угодно, кроме меня. Я знаю ваше живое и удивительное воображение, и я даже хотела помнить, что Лукиан писал в похвалу мухи, чтобы привыкнуть к вашему стилю. Дай Бог, чтобы вы могли думать обо мне то, что пишете, я бы обошлась без остального мира; так что именно с вами пребывает слава. Ваше последнее письмо — шедевр. Оно было предметом всех разговоров, которые мы вели в моей комнате в течение последнего месяца. Вы омолаживаетесь; вы хорошо делаете, что любите. Философия хорошо сочетается с духовными прелестями. Недостаточно быть мудрым, нужно нравиться, и я замечаю, что вы всегда будете нравиться, пока думаете так, как думаете. Мало кто сопротивляется возрасту, но я верю, что я еще не побеждена им. Я хотела бы вместе с вами, чтобы мадам Мазарини смотрела на жизнь со своей собственной точки зрения, не думая о своей красоте, которая всегда была бы приятной, когда здравый смысл занимал место меньшего блеска. Мадам Сэндвич сохранит свою умственную силу после потери своей юности, по крайней мере, я так думаю. Прощайте, мой друг. Когда увидите мадам Сэндвич, передайте ей привет от меня, мне было бы очень жаль, если бы она забыла меня. XII Сент-Эвремон — Нинон де Ланкло У возраста есть свои утешения Мне доставляет живое удовольствие видеть молодых людей, красивых и расцветающих, как цветы; способных нравиться и способных искренне тронуть старое сердце, подобное моему. Поскольку между вашими вкусами, вашими склонностями, вашими чувствами и моими всегда было сильное сходство, я думаю, вам будет приятно принять молодого кавалера, который привлекателен для всех наших дам. Это герцог Сент-Олбанс, которого я просил нанести вам визит, как в его собственных интересах, так и в ваших. Есть ли среди ваших друзей кто-то вроде де Таллара, проникнутый духом нашего времени, кому я могла бы быть полезна? Если да, прикажите мне. Сообщите мне что-нибудь о нашем старом друге де Гурвиле. Полагаю, его дела идут успешно; если же он нездоров, мне будет очень жаль. Доктор Морелли, мой близкий друг, сопровождает графиню Сэндвич, которая отправляется во Францию поправить здоровье. Покойный граф Рочестер, отец мадам Сэндвич, обладал большим остроумием, чем кто-либо в Англии, но у мадам Сэндвич его еще больше. Она великодушна и остроумна, и столь же любезна, сколь великодушна и остроумна. Это лишь часть ее достоинств. Впрочем, о враче мне есть что сказать больше, чем о больной. Семь городов, как вы знаете, спорят между собой о месте рождения Гомера; семь великих народов ссорятся из-за Морелли: Индия, Египет, Аравия, Персия, Турция, Италия и Испания. Холодные страны, и даже умеренные — Франция, Англия и Германия — не претендуют на него. Он знаком с каждым языком и на большинстве из них говорит. Его стиль, возвышенный, величественный и образный, заставляет меня думать, что он восточного происхождения и что он впитал в себя все лучшее, что нашел среди европейцев. Он страстно любит музыку, без ума от поэзии, любознателен в живописи, знаток во всем — я не могу всего припомнить. У него есть друзья, разбирающиеся в архитектуре, и, хотя он искусен в своей собственной профессии, он является знатоком и в других. Прошу вас дать ему возможность познакомиться со всеми вашими прославленными друзьями. Если вы сделаете его своим, я сочту его счастливым, ибо вы никогда не сможете познакомить его с кем-либо, обладающим большими достоинствами, чем вы сами. Мне кажется, что Эпикур включал в свое высшее благо воспоминания о прошлом. Для столетней старухи, как я, нет высшего блага, но есть много утешений, и мысль о вас, и обо всем, что я слышала от вас, — одно из величайших. Я пишу о многих вещах, не имеющих для вас значения, потому что никогда не думаю, что могу утомить вас. Достаточно, если они радуют меня; в моем возрасте невозможно надеяться, что они порадуют других. Моя заслуга состоит в том, что я довольна, и слишком счастлива тем, что могу писать вам. Не забудьте приберечь для меня немного вина господина де Гурвиля. Я остановилась у одного из родственников господина де Л'Эрмитажа, очень честного человека, изгнанного в Англию из-за своей религии. Мне очень жаль, что католическая совесть Франции не позволила ему жить в Париже, и что деликатность его собственной вынудила его покинуть свою страну. Он, безусловно, заслуживает одобрения своего кузена. III Нинон де Ланкло — Сент-Эвремону Во Франции еще сохранился хороший вкус Мой дорогой друг, неужели вы можете поверить, что вид молодого человека доставляет мне удовольствие? Ваши чувства обманывают вас, когда дело касается других. Я забыла обо всех, кроме своих друзей. Если бы имя «доктор» не успокоило меня, я бы ответила через аббата де Отфея, и ваши англичане никогда бы обо мне не услышали. У моих дверей им сказали бы, что меня нет дома, и я бы получила ваше письмо, которое доставило мне больше удовольствия, чем что-либо другое. Что за причуда — желать хорошего вина, и как досадно, что я не могу сказать, что мне удалось его достать! Господин де Л'Эрмитаж скажет вам так же, как и я, что де Гурвиль никогда не выходит из своей комнаты, равнодушен к любому вкусу, всегда остается хорошим другом, но его друзья не злоупотребляют его дружбой из страха побеспокоить его. После этого, если каким-либо намеком, который я могу сделать и который сейчас не предвижу, я смогу использовать свои познания в вине, чтобы добыть вам немного, не сомневайтесь, что я воспользуюсь этим. Господин де Таллар был одним из моих прежних друзей, но государственные дела ставят великих людей выше мелочей. Мне говорят, что аббат Дюбуа поедет в Англию вместе с ним. Это стройный маленький человек, который, я уверена, вам понравится. У меня есть двадцать ваших писем, и их с восхищением читает наш маленький кружок, что является доказательством того, что хороший вкус все еще существует во Франции. Я очарована страной, где вы не боитесь скуки, и вы поступите мудро, если не будете думать ни о ком, кроме себя, — не потому, что принцип, верный для вас, ложен: что вы больше не можете нравиться другим. Я написала господину Морелли, и если я найду в нем то искусство, о котором вы говорите, я сочту его настоящим врачом. XIV Сент-Эвремон — Нинон де Ланкло Превосходство удовольствий желудка Я никогда не читал письма, которое содержало бы столько здравого смысла, как ваше последнее. Вы так высоко превозносите желудок, что было бы постыдно обладать разумным умом, не имея при этом хорошего желудка. Я в долгу перед аббатом Дюбуа за то, что он воспел вам мои хвалы в этом отношении. В восемьдесят восемь лет я могу каждое утро завтракать устрицами. Я хорошо обедаю и довольно неплохо ужинаю. Мир делает героями людей, обладающих меньшими достоинствами, чем мои. Пусть кто-то имеет больше богатства, больше кредита, больше добродетели, больше выдержки, я не буду испытывать досады; но если кто-то превзойдет меня в заслугах в отношении вкуса и аппетита, это преимущество меня раздражает. Желудок — величайшее благо, без него остальные — ничто. Великое сердце хочет все предпринять, великий ум хочет все понять; права желудка — хорошо переваривать; и в чувствах, которые дарует мне мой возраст, красота ума, величие мужества — ничто, с чем можно было бы сравнить его добродетель. (Пусть другие обладают большими богатствами и славой, большей добродетелью и моралью, это не разожжет во мне завистливого пламени; но сделать мои заслуги меньшими во вкусе, в аппетите — это, я утверждаю, возмутительная вещь. Желудок — величайшая из вещей, все остальное нам ничего не дает. Великое сердце хотело бы все предпринять, великая душа — все исследовать, но закон желудка — хорошо переваривать вещи, и слава, которая является восторгом в моем возрасте, истинная красота ума, высота мужества — ничто, если они не благословлены его добродетелью.) Когда я была молода, я восхищалась интеллектом больше всего на свете и меньше заботилась об интересах тела, чем следовало бы; сегодня я исправляю ошибку, которую тогда совершала, насколько это возможно, либо тем, как я его использую, либо уважением и дружбой, которые я к нему питаю. Вы были того же мнения. Тело было чем-то в вашей юности, теперь вы полностью поглощены удовольствиями ума. Я не знаю, правы ли вы, придавая ему столь высокую оценку. Мы читаем мало такого, что стоит помнить, и слышим мало советов, которые стоит выполнять. Однако, какими бы выродившимися ни были чувства в том возрасте, в котором я живу, впечатления, которые производят на них приятные объекты, кажутся мне настолько более острыми, что мы неправы, умерщвляя их. Возможно, это ревность ума, который считает роль, играемую чувствами, лучше своей собственной. Господин Бернье, самый красивый философ, которого я когда-либо знал (красивый философ — выражение используется редко, но его фигура, осанка, манеры, разговор и другие черты сделали его достойным этого эпитета), господин Бернье, говорю я, рассуждая о чувствах, сказал мне однажды: «Я собираюсь доверить вам тайну, которую не открыл бы мадам де ла Сабльер, даже мадемуазель де Ланкло, которую я считаю высшим существом. Я говорю вам по секрету, что воздержание от удовольствий кажется мне великим грехом». Я была удивлена новизной этой идеи, и она не преминула произвести впечатление на мой ум. Если бы он развил свою мысль, он мог бы сделать меня сторонницей своего учения. Продолжайте вашу дружбу, которая никогда не ослабевала, что является редкостью в отношениях, существующих так долго, как наши. XV Нинон де Ланкло — Сент-Эвремону Пусть сердце говорит на своем собственном языке Я с удовольствием узнаю, что моя душа дороже вам, чем мое тело, и что ваш здравый смысл всегда ведет вас вверх к лучшим вещам. Тело, по правде говоря, мало заслуживает внимания, а душа всегда имеет какой-то свет, который поддерживает ее и делает ее чувствительной к памяти о друге, чье отсутствие не стерло его образ. Я часто рассказываю старые истории, в которых д'Эльбен, де Шарлеваль и шевалье де Ривьер подбадривают «современников». Вас упоминают в самых интересных местах, но поскольку вы тоже современник, я остерегаюсь слишком сильно хвалить вас в присутствии академиков, которые объявили себя сторонниками «древних». Мне рассказали о музыкальном прологе, который я очень хотела бы услышать в парижском театре. «Красавица», которая является его темой, вызвала бы зависть у каждой женщины, которая его услышит. Все наши Елены не имеют права находить Гомера и всегда быть богинями красоты. Вот я на вершине, как мне спуститься? Мой очень дорогой друг, не было бы хорошо позволить сердцу говорить на своем собственном языке? Уверяю вас, я люблю вас всегда. Не меняйте своих идей на этот счет, они всегда были в мою пользу, и пусть эта ментальная связь, которую некоторые философы считают сверхъестественной, длится вечно. Я засвидетельствовала господину Тюрретену радость, которую я испытала бы, будучи ему полезной. Он нашел меня среди моих друзей, многие из которых сочли его достойным похвалы, которую вы ему дали. Если он желает воспользоваться тем, что осталось от наших честных аббатов в отсутствие двора, с ним будут обращаться как с человеком, которого вы цените. Я читала ему ваше письмо, конечно, в очках, но они не причинили мне вреда, ибо я сохраняла свою серьезность все время. Если он влюблен в те достоинства, которые здесь называют «выдающимися», возможно, ваше желание исполнится, ибо каждый день я встречаю эту красивую фразу как утешение за свои потери. Я знаю, что вы хотели бы видеть Лафонтена в Англии, его так мало ценят в Париже, его голова так слаба. Это судьба поэтов, свидетельством чего являются Тассо и Лукреций. Я сомневаюсь, что существует какой-либо любовный напиток, который мог бы подействовать на Лафонтена, он никогда не был любителем женщин, если только они не были способны оплачивать счета. XVI Сент-Эвремон — Нинон де Ланкло Память о юности Мне вручили в декабре письмо, которое вы написали мне 14 октября. Оно довольно старое, но хорошие вещи всегда приемлемы, как бы поздно они ни доходили до нас. Вы серьезны, следовательно, вы нравитесь. Вы добавляете очарование Сенеке, который обычно им не обладает. Вы называете себя старой, когда обладаете всеми грациями, склонностями и духом юности. Меня беспокоит любопытство, которое вы можете удовлетворить: когда вы вспоминаете свое прошлое, не навевает ли память о вашей юности определенные идеи, столь же далекие от томности и лени, как и от возбуждения страсти? Не чувствуете ли вы в своей душе тайного сопротивления спокойствию, которое, как вы полагаете, приобрел ваш дух? Но любить и видеть себя любимой — это сладкая связь, которая сформировалась в нашем сердце в согласии с разумом. От любовной симпатии, чтобы остановить ход, нужно остановить ход наших дней; ее конец — это конец жизни. Пусть благосклонные судьбы даруют вам еще тридцать лет любви и философии. (Любить и быть любимой — это сладкий концерт, который сформировался в вашем сердце, скрепленный должным разумом. От любовного согласия, чтобы остановить ход, наши дни должны закончиться по необходимости, и смерть будет последней записью. Пусть добрые судьбы дадут вам прожить тридцать лет, с мудростью и любовью в согласии.) Желаю вам счастливого Нового года, дня, в который те, кому больше нечего дать, восполняют недостаток пожеланиями. XVII Нинон де Ланкло — Сент-Эвремону «Я бы повесилась» Ваше письмо наполнено бесполезными томлениями, к которым я считала себя неспособной. «Дни проходят», — как говорил добрый человек из Ивето, — «в невежестве и лени; эти дни разрушают нас и отнимают у нас вещи, к которым мы привязаны». Вас жестоко заставляют доказывать это. Вы давно говорили мне, что я умру от размышлений. Я стараюсь больше их не делать и забывать на завтра то, что проживаю сегодня. Все говорят мне, что мне есть на что жаловаться в одно время меньше, чем в другое. Как бы то ни было, если бы мне предложили такую жизнь, я бы повесилась. Мы цепляемся за уродливое тело, однако, как за что-то приятное; мы любим чувствовать комфорт и легкость. Аппетит — это то, чем я все еще наслаждаюсь. Хотела бы я попробовать свой желудок с вашим и поговорить о старых друзьях, которых мы знали, память о которых доставляет мне больше удовольствия, чем присутствие многих людей, которых я встречаю сейчас. Во всем этом есть что-то хорошее, но, по правде говоря, нет никакого сравнения. Господин де Клерамбо часто спрашивает меня, похож ли он на своего отца умственными способностями. «Нет», — всегда отвечаю я ему, но я надеюсь по его самонадеянности, что он верит, будто это «нет» ему на пользу, и, возможно, есть те, кто счел бы это так. Какое сравнение между нынешней эпохой и той, которую мы прошли! Вы собираетесь написать мадам Сэндвич, но я полагаю, что она уехала в деревню. Она знает все о ваших чувствах к ней. Она расскажет вам больше новостей об этой стране, чем я, все оценив и поняв. Она знает все мои любимые места и нашла способ чувствовать себя совершенно как дома. XVIII Сент-Эвремон — Нинон де Ланкло Жизнь радостна, когда она без печали Самое последнее письмо, которое я получаю от мадемуазель де Ланкло, всегда кажется мне лучше предыдущих. Это не потому, что чувство настоящего удовольствия затмевает память о прошлом, но истинная причина в том, что ваш ум становится сильнее и укрепляется с каждым днем. Если бы с телом было так же, как с умом, я бы плохо выдержал эту желудочную битву, о которой вы говорите. Я хотел испытать свой против желудка мадам Сэндвич на банкете, устроенном лордом Джерси. Я не был побежденным. Все знают остроумие мадам Сэндвич; я вижу ее хороший вкус в необычайном уважении, которое она питает к вам. Я не был побежден похвалами, которыми она осыпала вас, не больше, чем своим аппетитом. Вы принадлежите каждой нации, одинаково почитаемы в Лондоне, как и в Париже. Вы принадлежите каждой эпохе мира, и когда я говорю, что вы — честь моей, молодежь немедленно назовет вас, чтобы придать блеск своей. Вот вы, госпожа настоящего и прошлого. Пусть у вас будет своя доля права считаться таковой в будущем! У меня нет в виду репутации, ибо она обеспечена на все времена, единственное, что я считаю самым существенным, — это жизнь, восемь дней которой стоят больше, чем столетия посмертной славы. Если бы кто-то раньше предложил вам жить так, как вы живете сейчас, вы бы повесились! (Это выражение мне нравится.) Однако вы довольствуетесь легкостью и комфортом после того, как испытали самые живые эмоции. Ум удовлетворяет вас, или, по крайней мере, утешает: но предпочли бы жить молодой и безумной, и оставить старикам, свободным от страстей, печальную серьезность их размышлений. (Душевные радости удовлетворяют вас, по крайней мере, утешают, но молодую веселую жизнь мы предпочитаем в целом, и старым парням, свободным от острых уколов страсти, оставляем печальные воспоминания о прежних хороших вещах.) Никто не может извлечь из юности больше, чем я, и поскольку я держусь за нее памятью, я следую вашему примеру и приспосабливаюсь к настоящему, как умею. Хотела бы я, чтобы мадам Мазарини была вашего мнения! Она была бы еще жива, но она желала умереть красавицей мира. Мадам Сэндвич уезжает в деревню и уезжает, будучи столь же почитаемой в Лондоне, как и в Париже. Живите, Нинон, жизнь радостна, когда она без печали. Прошу вас передать эту записку господину аббату де Отфею, который находится у мадам герцогини де Буйон. Я иногда встречаю друзей господина аббата Дюбуа, которые жалуются, что их забыли. Заверьте его в моем смиренном почтении. Примечание переводчика — вышеприведенное письмо было последним, которое Сент-Эвремон когда-либо написал мадемуазель де Ланкло, и, за исключением еще одного письма своему другу, графу Магалотти, государственному советнику Его Королевского Высочества Великого герцога Тосканского, он больше не писал никаких других, умерев вскоре после этого в возрасте около девяноста лет. Его последнее письмо заканчивается этой своеобразной эпикурейской мыслью в стихах: Я живу вдали от Франции, без нужд и без изобилия, довольный вульгарной судьбой; я люблю добродетель без грубости, я люблю удовольствие без мягкости, я люблю жизнь и не боюсь ее конца. (Я живу вдали от Франции, без нужд, действительно, без изобилия, довольный жить в скромной сфере; добродетель я люблю без грубости, удовольствия я люблю без мягкости, жизнь тоже, конца которой я не боюсь.) УЧЕНИЕ ЭПИКУРА ОБЪЯСНЕННОЕ МАРШАЛОМ ДЕ СЕНТ-ЭВРЕМОНОМ В ПИСЬМЕ К СОВРЕМЕННОЙ ЛЕОНТИОН (НИНОН ДЕ ЛАНКЛО) СОВРЕМЕННОЙ ЛЕОНТИОН (НИНОН ДЕ ЛАНКЛО) Будучи моральным учением философа Эпикура, применимым к современным временам, это разъяснение принципов, отстаиваемых этим философом, Шарлем де Сент-Эвремоном, маршалом Франции, великим философом, ученым, поэтом, воином и глубоким поклонником мадемуазель де Ланкло. Он умер в изгнании в Англии, и его могилу можно найти в Вестминстерском аббатстве, в заметной части нефа, где его останки были помещены англичанами, которые считали его прославленным за его добродетели, ученость и философию. Он дал имя «Леонтион» мадемуазель де Ланкло, и письмо было написано ей под этим прозвищем. Рассуждения в нем позволят читателю понять жизнь и характер Нинон, поскольку это было основой ее образования и сформировало ее характер на протяжении необычайно долгой карьеры. Оно было предназначено для того, чтобы донести до своего времени истинные философские принципы Эпикура, который, по-видимому, был грубо понят неправильно, а его доктрины — гнусно истолкованы. Леонтион была афинской женщиной, которая стала знаменитой своим вкусом к философии, особенно к философии Эпикура, и своей тесной близостью с великими людьми Афин. Она жила в третьем веке до христианской эры, и ее образ жизни был похож на образ жизни мадемуазель де Ланкло. Она добавила к большой личной красоте интеллектуальный блеск высочайшей степени и осмелилась написать ученый трактат против красноречивого Теофраста, тем самым навлекая на себя неприязнь Цицерона, выдающегося оратора, и Плиния, философа, причем последний намекал, что ей было бы хорошо «выбрать дерево, на котором можно повеситься». Плиний и другие философы осыпали ее оскорблениями за то, что она осмелилась, будучи женщиной, сделать такую неслыханную вещь, как написать трактат по философии, и особенно за то, что имела дерзость противоречить Теофрасту. Письмо. Вы хотите знать, полностью ли я обдумал доктрины Эпикура, которые мне приписывают? Я могу претендовать на честь того, что сделал это, но я не хочу претендовать на заслугу, которой не обладаю, и которая, как вы скажете, простодушно, мне не принадлежит. Я нахожусь в большом невыгодном положении из-за многочисленных подложных трактатов, которые напечатаны под моим именем, как будто я был их автором. Некоторые, хотя и хорошо написанные, я не признаю, потому что они не моего сочинения, более того, среди вещей, которые я написал, много глупостей. Я не хочу брать на себя труд опровергать такие вещи по той причине, что в моем возрасте один час хорошо устроенной жизни представляет для меня больший интерес и пользу, чем посредственная репутация. Как трудно, видите ли, избавиться от самолюбия! Я оставляю его как автор и вновь принимаю как философ, чувствуя тайное удовольствие, манипулируя тем, о чем беспокоятся другие. Слово «удовольствие» напоминает имя Эпикура, и я признаюсь, что из всех мнений философов о высшем благе нет таких, которые казались бы мне столь разумными, как его. Было бы бесполезно приводить доводы, сто раз повторенные эпикурейцами, что любовь к удовольствию и прекращение боли являются первыми и самыми естественными склонностями, замеченными у всех людей; что богатство, власть, честь и добродетель способствуют нашему счастью, но что наслаждение удовольствием, скажем, сладострастием, чтобы включить все в одно слово, является истинной целью и концом, к которому стремятся все человеческие акты. Это очень ясно для меня, по сути, самоочевидно, и я полностью убежден в его истинности. Однако я не очень хорошо знаю, в чем состояло удовольствие или сладострастие Эпикура, ибо я никогда не видел так много разных мнений о ком-либо, как о морали этого философа. Философы и даже его собственные ученики осуждали его как чувственного и праздного; магистраты считали его доктрины пагубными для общества; Цицерон, столь справедливый и столь мудрый в своих мнениях, Плутарх, столь ценимый за свои справедливые суждения, не были к нему благосклонны, а что касается христианства, то Отцы представляли его как величайшего и самого опасного из всех нечестивых людей. Столько о его врагах; теперь о его сторонниках: Метродор, Гермарх, Менецей и многочисленные другие, которые философствуют согласно его школе, питают к нему лично столько же почтения, сколько и дружбы. Диоген Лаэртский не мог бы написать его жизнь с большей пользой для его репутации. Лукреций боготворил его. Сенека, будучи таким же врагом секты, каким он был, отзывался о нем в самых высоких выражениях. Если некоторые города испытывали к нему ужас, другие воздвигали статуи в его честь, и если среди христиан Отцы осуждали его, Гассенди и Бернье одобряют его принципы. Ввиду всех этих противоречивых авторитетов, как можно решить этот вопрос? Должен ли я сказать, что Эпикур был развратителем добрых нравов, на веру ревнивого философа, недовольного ученика, который был бы рад, в своем негодовании, дойти до нанесения личного оскорбления? Более того, если бы Эпикур намеревался разрушить идею Провидения и бессмертия души, разве не разумно предположить, что мир восстал бы против столь скандальной доктрины и что жизнь философа была бы атакована, чтобы легче дискредитировать его мнения? Если, следовательно, мне трудно поверить в то, что его враги и завистники опубликовали против него, я должен также легко поверить в то, что его сторонники приводили в его защиту. Я не верю, что Эпикур желал предложить сладострастие более суровое, чем добродетель стоиков. Такая ревность к аскетизму показалась бы мне необычайной для философа-сладострастника, с какой бы точки зрения ни рассматривалось это слово. Хороший секрет, чтобы выступать против добродетели, которая разрушает чувство в мудреце, и устанавливать ту, которая не допускает никакой операции. Мудрец, согласно стоикам, — это человек бесчувственной добродетели; эпикурейцев — неподвижный сладострастник. Первый страдает от боли, не имея никакой боли; второй наслаждается сладострастием, не будучи сладострастным — удовольствие без удовольствия. С какой целью философ, отрицавший бессмертие души, мог умерщвлять чувства? Зачем разводить две стороны, состоящие из одних и тех же элементов, чье единственное преимущество — в согласии союза для их взаимного удовольствия? Я прощаю наших религиозных преданных, которые питаются травами в надежде, что они получат вечное блаженство, но чтобы философ, который не знает иного блага, кроме того, что можно найти в этом мире, чтобы доктор сладострастия питался хлебом и водой, чтобы достичь высшего счастья в этой жизни, — это то, что мой разум отказывается созерцать. Я удивлен, что сладострастие такого эпикурейца не основано на идее смерти, ибо, учитывая страдания жизни, его высшее благо должно быть в конце ее. Поверьте мне, если бы Гораций и Петроний рассматривали его так, как оно нарисовано, они никогда бы не приняли Эпикура как своего учителя в науке удовольствия. Благочестие к богам, приписываемое ему, не менее смешно, чем умерщвление чувств. Эти праздные боги, от которых нечего было надеяться или бояться; эти бессильные боги, которые не заслуживали труда и усталости, сопутствующих их поклонению! Пусть никто не говорит, что верующие шли в храм из страха не угодить магистратам и скандализировать народ, ибо они скандализировали бы их меньше, отказываясь помогать в их поклонении, чем шокировали бы их писаниями, которые разрушали установленных богов или, по крайней мере, разрушали доверие народа к их защите. Но вы спрашиваете меня: каково ваше мнение об Эпикуре? Вы не верите ни его друзьям, ни его врагам, ни его противникам, ни его сторонникам. Какое суждение вы сформировали? Я верю, что Эпикур был очень мудрым философом, который временами и по определенным случаям любил удовольствие покоя или удовольствие движения. Из этой разницы в степени сладострастия возникла вся репутация, приписанная ему. Тимократ и другие его противники нападали на него из-за его чувственных удовольствий; те, кто защищал его, не выходили за рамки его духовного сладострастия. Когда первые осуждали его за расходы, которые он нес на своих пирах, я убежден, что обвинение было обоснованным. Когда последние распространялись о малом количестве сыра, которое ему требовалось, чтобы иметь лучшее угощение, чем обычно, я верю, что им не недоставало разума. Когда они говорят, что он философствовал с Леонтион, они говорят хорошо; когда они говорят, что Эпикур развлекался с ней, они не лгут. Согласно Соломону, есть время смеяться и время плакать; согласно Эпикуру, есть время быть трезвым и время быть чувственным. Идти еще дальше — разве человек равномерно сладострастен всю свою жизнь? Религиозно говоря, величайший распутник иногда является самым набожным; в изучении мудрости самые снисходительные к удовольствиям иногда становятся самыми суровыми. Что касается меня, я смотрю на Эпикура с другой точки зрения в юности и здоровье, чем когда я стар и немощен. Легкость и спокойствие, эти утешения немощных и праздных, не могут быть лучше выражены, чем в его писаниях. Чувственное сладострастие не менее хорошо объяснено Цицероном. Я знаю, что ничто не упущено, чтобы разрушить или избежать его, но можно ли сравнить догадку со свидетельством Цицерона, который был близко знаком с греческими философами и их философией? Было бы лучше отвергнуть неравенство ума как непостоянство человеческой природы. Где существует человек столь равномерного темперамента, что он не проявляет противоречий в своих разговорах и действиях? Соломон заслуживает имени мудреца не меньше, чем Эпикур, и он противоречил себе в равной степени в своих чувствах и поведении. Монтень, будучи еще молодым, считал необходимым всегда думать о смерти, чтобы быть всегда готовым к ней. Приближаясь к старости, однако, он отрекся, так он говорит, желая позволить природе мягко направлять его и учить его, как умирать. Господин Бернье, великий сторонник Эпикура, признается сегодня, что «после пятидесяти лет философствования я сомневаюсь в вещах, в которых был когда-то наиболее уверен». Все объекты имеют разные фазы, и ум, который находится в постоянном движении, рассматривает их с разных сторон, когда они вращаются перед ним. Следовательно, можно сказать, что мы видим одну и ту же вещь под разными аспектами, думая в то же время, что мы открыли что-то новое. Более того, возраст приносит большие изменения в наши склонности, и с изменением склонности часто приходит изменение мнения. Добавьте, что удовольствия чувств иногда порождают презрение к умственным удовлетворениям как слишком сухим и непродуктивным, и что деликатные и утонченные удовольствия ума, в свою очередь, презирают сладострастие чувств как грубое. Поэтому никто не должен удивляться, что при таком большом разнообразии аспектов и движений Эпикур, который писал больше, чем любой другой философ, должен был рассматривать одни и те же предметы по-разному, в зависимости от того, как он воспринимал их с разных точек зрения. Что толку в этом общем рассуждении, чтобы показать, что он мог быть чувствителен ко всем видам удовольствия? Пусть его рассматривают в соответствии с его отношениями с другим полом, и никто не поверит, что он проводил так много времени с Леонтион и с Фемистой с единственной целью философствовать. Но если он любил наслаждение сладострастием, он вел себя как мудрый человек. Снисходительный к движениям природы, противник ее борьбы, никогда не принимавший целомудрие за добродетель, всегда считавший роскошь пороком, он настаивал на трезвости как на экономии аппетита, и что пиры, которыми кто-то наслаждался, никогда не должны вредить тому, кто в них участвовал. Его девизом было: «Sic praesentibus voluptatibus utaris ut futuris non noceas». Он распутывал удовольствия от тревог, которые предшествуют им, и отвращения, которое следует за ними. Когда он стал немощным и страдал от боли, он поместил высшее благо в легкость и покой, и мудро, по моему мнению, исходя из состояния, в котором он находился, ибо прекращение боли — это блаженство тех, кто страдает от нее. Что касается спокойствия ума, которое составляет другую часть счастья, это не что иное, как простое освобождение от тревоги или беспокойства. Но тот, кто не может наслаждаться приятными движениями, счастлив тем, что гарантирован от ощущений боли. Сказав так много, я придерживаюсь мнения, что легкость и спокойствие составляли высшее благо для Эпикура, когда он был немощным и слабым. Для человека, который находится в состоянии наслаждаться удовольствиями, я считаю, что здоровье дает о себе знать чем-то более активным, чем легкость или праздность, так как хорошее расположение души требует чего-то более оживленного, чем позволит состояние спокойствия. Мы все живем посреди бесконечности хороших и плохих вещей, с чувствами, способными приятно затрагиваться первыми и повреждаться вторыми. Без такой большой философии немного разума позволит нам наслаждаться хорошим как можно вкуснее и приспосабливаться к плохому как можно терпеливее.