Электронная книга проекта «Гутенберг», «Сведение концов с концами», авторы Сью Эйнсли Кларк и Эдит Уайатт

 Note:

 Images of the original pages are available through the
 Albert R. Mann Library, Cornell University. See

 http://hearth.library.cornell.edu/cgi/t/text/text-idx?c=hearth;idno=4282542

Фотография Льюиса Хайна

СВЕДЕНИЕ КОНЦОВ С КОНЦАМИ

ДОХОДЫ И РАСХОДЫ РАБОТАЮЩИХ ДЕВУШЕК НЬЮ-ЙОРКА

АВТОРЫ:

СЬЮ ЭЙНСЛИ КЛАРК

И

ЭДИТ УАЙАТТ

Нью-Йорк, издательство The Macmillan Company

1911

Флоренс Келли посвящается эта книга

ПРЕДИСЛОВИЕ

Эта книга состоит из экономических отчетов женщин, обеспечивающих себя самостоятельно и живущих отдельно от семьи в Нью-Йорке. Их истории были переданы Национальной лиге потребителей просто как свидетельство правды; и именно как свидетельство правды эти повествования переиздаются здесь.

Исследование Лиги было инициировано потому, что три года назад, при изучении вопроса об установлении минимальной заработной платы, удалось получить лишь крайне мало информации о соотношении между доходами и расходами работающих женщин, обеспечивающих себя самостоятельно. Исследование проводилось в течение полутора лет миссис Сью Эйнсли Кларк, которая собирала бюджеты работниц, опрашивая молодых женщин в их комнатах, пансионах, гостиницах, а также в вечерних школах и клубах. После того как миссис Кларк собрала и записала эти отчеты, я дополнила их таким же образом и переработала в серию статей для мистера С. С. Макклюра. Бюджеты естественным образом разделились на определенные производственные категории; однако, как будет видно из характера исследования, записи не являлись исчерпывающими отраслевыми обзорами тех профессий, в которых были заняты работницы. Скорее, они представляли собой точный «кинетоскопический» взгляд на годовую жизнь случайных работниц в этих отраслях. В тех случаях, когда установленные факты, по-видимому, оправдывали это, они были сфокусированы таким образом, чтобы определенно и ясно выразить целесообразность некоторых производственных изменений.

В двух случаях в ходе серийной публикации бюджетов такие производственные изменения были предприняты и в настоящее время находятся в процессе реализации. Фирма Macy & Co. в Нью-Йорке ввела ежемесячный оплачиваемый выходной день для всех постоянных сотрудниц, желающих воспользоваться этой привилегией. Изменение было сначала внедрено в одном отделе, а затем, согласно плану, предоставленному Национальной гражданской федерацией, распространено на все отделы магазина.

Ассоциация владельцев прачечных Манхэттена, Ассоциация владельцев прачечных Бруклина и Ассоциация владельцев прачечных штата Нью-Йорк провели конференцию с Лигой потребителей после публикации отчета о прачечных и попросили о сотрудничестве с Лигой в деле установления десятичасового рабочего дня в отрасли, усиления фабричной инспекции, а также перевода прачечных при гостиницах и больницах под юрисдикцию Департамента труда. Во многом благодаря усилиям Ассоциации владельцев прачечных штата Нью-Йорк законопроект, определяющий как фабрику любое место, где прачечные работы выполняются с помощью механической энергии, был принят обеими палатами последнего законодательного собрания в Олбани. На конференции обсуждался и был согласован стандарт «честного предприятия». Лига намерена в течение года опубликовать «белый список» нью-йоркских паровых прачечных, соответствующих этому стандарту по уровню заработной платы, продолжительности рабочего времени и санитарным условиям.

Нью-Йорк работниц — это не тот Нью-Йорк, который лучше всего известен стране в целом. Нью-Йорк Бродвея, Нью-Йорк Пятой авеню, Центрального парка, Уолл-стрит, Таммани-холла — это общеизвестные названия; и когда два года назад ежедневная пресса напечатала новости о забастовке тридцати тысяч работниц, шьющих блузки, в мегаполисе, многие люди, возможно, впервые осознали присутствие нового и иного Нью-Йорка — Нью-Йорка огромного рабочего населения города. Местом действия этих бюджетов является уголок именно этого Нью-Йорка.

Авторов этой книги гораздо больше, чем тех, чьи имена указаны на титульном листе. Вторая глава — это преимущественно устный рассказ Натальи Перовской, одной из работниц, шьющих блузки, бытовая история приключений, повторенная в точности так, как она была рассказана автору этих строк, семье ее хозяйки и другим посетителям во время визита в Ист-Сайд теплым летним вечером. Шестая глава почти полностью является вкладом мисс Каролы Веришофер, мисс Элизабет Говард Вествуд и мисс Мэри Олден Хопкинс — трех молодых женщин с университетским образованием из колледжей Брин-Мор, Смит и Уэллсли соответственно, которые провели исследование для Национальной лиги потребителей в больничных, гостиничных и коммерческих паровых прачечных Нью-Йорка. Пятая глава по большей части составлена из хроники забастовки нью-йоркских производителей плащей, написанной доктором Генри Московицем, одним из наиболее эффективных лидеров в достижении окончательного урегулирования прошлой осенью между работодателями и семьюдесятью тысячами членов Профсоюза производителей плащей. Мистер Фредерик Уинслоу Тейлор предоставил определение «научного управления», которое предваряет последнюю главу. Приятно выразить признательность за помощь разного рода, полученную от миссис Флоренс Келли, мисс Перкинс и мисс Джонсон из Лиги потребителей; от мисс Ньюман из Женской профсоюзной лиги; от мисс Полин и Жозефины Голдмарк и мистера Луи Брэндайза; от мисс Уиллы Сиберт Кэтер из журнала McClure's Magazine; и от мистера С. С. Макклюра.

Правильно запечатлеть любой маленький уголок современной истории — это скорее коллективная, чем индивидуальная работа. Хотя никакое столь напыщенное название, как «собор», не может быть применено, кроме как с большой долей абсурда, к какой-либо журнальной статье, и уж тем более к этим спокойным журналистским записям, все же написание любой искренней журналистской статьи, возможно, больше сравнимо с работой над собором, чем с любым другим видом литературного мастерства. Если отчет претендует на какую-либо подлинную социальную ценность как повествование о современной правде, он будет развиваться как продукт многочисленных человеческих интеллектов и ответственностей. Особенно это верно для любого синтеза фактов, которые должны быть получены, так сказать, из многих авторских источников, из многих достоверных свидетельств.

Нестандартизированные условия женского труда так часто упоминаются в первых шести главах, что их связь с последней главой будет достаточно ясной. Каков выход из нестандартизированных и неудовлетворительных условий, существующих для множества работающих женщин? Законодательство, несомненно, является одним из выходов. Профсоюзная организация, несомненно, является одним из выходов. Но законодательство неэффективно, если оно не подкреплено решительной инспекцией и мощным принуждением к исполнению. В ходе крупных забастовок в швейной промышленности Нью-Йорка, несмотря на их победы, заказы в таком количестве ушли в другие города, что ни дух забастовки работниц, шьющих блузки, ни мудрость «Предпочтительного профсоюзного соглашения» производителей плащей с тех пор не смогли обеспечить достаточную занятость для работниц. Более того, ни законодательство, ни профсоюзная организация не имеют постоянной ценности, если они не основаны на справедливости и понимании. Точно так же, если новый план управления, изложенный в последней главе, не будет основан на этих качествах, он не способен обеспечить какое-либо длительное и далеко идущее промышленное освобождение. Но он предоставляет выход, доселе не испробованный. На описании этого пути, каким он видится сегодня, наша книга заканчивается — как может закончиться только свидетельство о живых фактах: не жесткой стеной догмы, а открытой дверью.

ЭДИТ УАЙАТТ.

Чикаго, 19 марта 1911 г.

CONTENTS

Chapter I
The Income And Outlay Of Some New York Saleswomen

Chapter II
The Shirt-waist Makers' Strike

Chapter III
The Income And Outlay Of Some New York Factory Workers.

 (Unskilled And Seasonal Work)

Chapter IV
The Income And Outlay Of Some New York Factory Workers.

 (Monotony And Fatigue In Speeding)

Chapter V
The Cloak Makers' Strike And The Preferential Union Shop

Chapter VI
Women Laundry Workers In New York

Chapter VII
Scientific Management As Applied To Women's Work

СВЕДЕНИЕ КОНЦОВ С КОНЦАМИ

ToC

ГЛАВА I

ДОХОДЫ И РАСХОДЫ НЕКОТОРЫХ НЬЮ-ЙОРКСКИХ ПРОДАВЩИЦ

I

Одной из наиболее значимых черт общей истории этого поколения является тот факт, что почти шесть миллионов женщин в настоящее время заняты оплачиваемым трудом в этой стране. С незапамятных времен женщины, конечно, работали, так что это вовсе не означает, что целый пол, доселе живший в покое дома, внезапно был брошен в непривычную деятельность, как, по-видимому, полагают многие цитирующие данные переписи. Ибо домашний труд, которым женщины всегда занимались, может быть таким же тяжелым и продолжительным, как и коммерческий труд. Но лишь недавно женщины стали массово наниматься на работу за заработную плату, работая во многих случаях на тех же условиях, что и мужчины, невзирая на тот факт, что их способности по своей природе отличаются от способностей мужчин и, по логике вещей, ради них самих, ради их детей и, по сути, ради всех, должны охраняться иными производственными нормами.

Какова же судьба некоторых из этих множества работающих женщин? Что они отдают в своей работе? Что они получают от нее? Достоверной информации по этим вопросам было мало.

Около двух лет назад Национальная лига потребителей по инициативе своего секретаря, миссис Флоренс Келли, начала исследование на тему уровня жизни среди работающих женщин, обеспечивающих себя самостоятельно, живущих отдельно от семьи в Нью-Йорке. Среди этих работниц были продавщицы, мастерицы по пошиву блузок, шляпницы, отделочницы плащей, работницы текстильной промышленности (шелк, чулочно-носочные изделия и ковры), табачницы, операторы машин, упаковщицы конфет, лекарств, печенья и оливок, работницы прачечных, ручные вышивальщицы, модистки и портнихи.

Лига потребителей напечатала для этой цели серию вопросов, разделенных на две части. Первая часть охватывала характер работы каждой девушки — род занятий, заработную плату, часы работы, сверхурочную работу, компенсацию за сверхурочные, штрафы и периоды вынужденного простоя. Вторая часть вопросов касалась расходов работницы — ее затрат на жилье, питание, одежду, отдых и развлечения, а также ее усилий по поддержанию своих сил и энергии. Таким образом, исследование Лиги о доходах и расходах было организовано так, чтобы установить не только денежный доход и расход работницы, но, насколько это возможно, ее «доход» и «расход» в плане здоровья и жизненной энергии. Исследование проводилось в течение полутора лет миссис Сью Эйнсли Кларк.

Отчет о доходах и расходах женщин, обеспечивающих себя самостоятельно и живущих отдельно от семьи в Нью-Йорке, для целей учета может быть разделен на хроники продавщиц, работниц, шьющих блузки, работниц, чья деятельность связана с напряжением (например, операторы машин), и работниц, чья деятельность требует значительных затрат мышечной силы (например, работницы прачечных).

Среди них повествование о профессиональной судьбе некоторых нью-йоркских продавщиц помещено первым. Исследование миссис Кларк относительно доходов и расходов продавщиц было дополнено фрагментами записей другого исследователя Лиги, мисс Марджори Джонсон, которая работала в одном из универмагов во время рождественского ажиотажа 1909–1910 годов.

Дальнейшие неофициальные отчеты, сделанные продавщицами в начале лета 1910 года, доказали, что доходы и расходы работающих женщин в магазинах практически не изменились со времени зимнего отчета миссис Кларк.

Таким образом, кажется, что бюджеты, записи исследователя и заявления, сделанные молодыми женщинами, опрошенными в июне прошлого года, могут быть обоснованно признаны наиболее правдивой «составной фотографией» профессиональной судьбы армии нью-йоркских девушек из универмагов на сегодняшний день.

Ограничения такого исследования очевидны. Тысячи женщин, работающих в нью-йоркских универмагах, очень разные. С точки зрения описания личности и характера, можно было бы с таким же успехом провести опрос среди жен с намерением установить «типичных жен». Однако профессиональные и жизненные условия, точно изложенные в полученных производственных записях, несомненно, имеют некоторые общие черты.

Среди пятидесяти историй продавщиц, собранных случайным образом в магазинах разного уровня, те, что приведены ниже, вместе с поясняющими их заявлениями, по-видимому, наиболее ясно и справедливо выражают в указанном порядке эти общие черты: низкая заработная плата, случайная занятость, тяжелые обязательные расходы на стирку и одежду, полузависимое положение, неравномерное продвижение по службе, отсутствие профессиональной подготовки, отсутствие нормальных развлечений, долгие часы работы на ногах и избыток сезонной работы.

Одной из первых продавщиц, рассказавших Лиге о своем опыте работы, была Люси Кливер, молодая американка двадцати пяти лет, которая поступила в один из нью-йоркских универмагов в возрасте двадцати лет с окладом 4,50 доллара в неделю.

II

За пять лет работы ее оклад был повышен на один доллар. Она стояла на ногах девять часов каждый день. Если в затишье, когда поблизости не было покупателей, она пользовалась сиденьями, законно предоставленными для сотрудников, ее тут же заставлял делать что-то, требующее стоячего положения, администратор торгового зала.

В течение недели перед Рождеством она работала стоя более четырнадцати часов каждый день: с восьми до двенадцати пятнадцати утра, с часа до шести вечера и с половины седьмого вечера до половины двенадцатого ночи. Стояние в течение столь длительных периодов становится настолько болезненным для ног, что некоторые девушки отказываются от обеда, чтобы дать себе временное облегчение в виде ножной ванны. За эту сверхурочную работу магазин выдал ей 20 долларов, преподнесенных не как оплата, а как рождественский подарок.

Руководство также предоставило недельный отпуск летом с сохранением заработной платы и преподнесло подарок в размере 10 долларов.

После пяти лет работы на этой должности у нее возникли разногласия с администратором, и она была немедленно уволена.

Затем она провела более месяца в тщетных поисках работы и, наконец, получила должность работницы склада в магазине костюмов на Шестой авеню с окладом 4 доллара в неделю — сумма меньше той, с которой она начала работать пять лет назад. Через несколько недель из-за спада торговли последовало ее увольнение. Она снова столкнулась с неопределенной безработицей.

Ее доход за год составил 281 доллар. Она жила в большом, приятном доме для девушек, где платила всего 2,50 доллара в неделю за пансион и комнату, которую делила с сестрой. Без благотворительной помощи этого дома она не смогла бы свести концы с концами. До магазина было пятнадцать минут ходьбы, и, совершая эту прогулку дважды в день, она экономила на проезде и на обеде. Она сама стирала свои вещи, а так как не могла тратить больше сил на шитье, то покупала дешевую готовую одежду. Это оказалось для нее большим расходом. Дешевые блузки очень быстро изнашиваются. За год она купила 24 штуки по 98 центов каждая. Вот ее отчет, насколько она его вела и смогла вспомнить за год: пальто — 10 долларов; 4 шляпы — 17 долларов; 2 пары обуви — 5 долларов; 24 блузки по 98 центов — 23,52 доллара; 2 юбки — 4,98 доллара; нижнее белье — 2 доллара; пансион — 130 долларов; врач — 2 доллара; итого — 194,50 доллара. Это оставляет остаток в 86,50 доллара. Эти деньги ушли на необходимые вещи, не включенные в список: чулки, теплое зимнее белье, нижние юбки, проезд, расходы на отпуск, каждый маленький подарок, который она делала, и все развлечения.

Она не состояла ни в каких обществах взаимопомощи и не могла откладывать деньги, даже с помощью, предоставляемой домом. Вот и все ее финансовые доходы и расходы.

Отдавая практически все свое время и силы работе, она не получила отдачи, достаточной для сохранения здоровья в будущем или даже для того, чтобы прокормить себя в настоящем без помощи благотворительности. Она была больна, анемична, нервна и подорвала здоровье.

Прежде чем добавить следующий бюджет, два момента в расходах Люси Кливер, возможно, следует подчеркнуть в интересах здравого смысла. Первый — это поразительное безрассудство покупки 24 блузок по 98 центов каждая. В смете расходов на одежду, составленной одним из клубов работающих девушек церкви Св. Георгия в прошлом году, девушки сошлись на том, что комфорт и презентабельный вид можно поддерживать, если говорить о расходах на блузки, на 8,50 доллара в год. Эта сумма позволяла приобрести пять блузок по 1,20 доллара за штуку и одну сетчатую блузку за 2,50 доллара.

В оправдание слабого суждения Люси Кливер как покупательницы блузок и этого единственного абсурдного излишества бедного ребенка, однако, следует сказать, что привычка покупать много вещей низкого качества вместо меньшего количества вещей лучшего качества часто является вопросом не выбора, а необходимости. Дешевые покупки «на один день», которые в конечном итоге оказываются парадоксально дорогими, несомненно, часто вызваны простым фактом, что у покупателя в момент совершения покупки нет больше денег. Какой бы мудростью вы ни обладали, вы не можете купить блузку за 1,20 доллара, если у вас в данный момент есть только 98 центов. Девушки из церкви Св. Георгия составляли свои отчеты, исходя из дохода в 8 долларов в неделю. У Люси Кливер доход никогда не превышал 5,50 доллара в неделю, а иногда был и меньше. Тот факт, что она тратила почти в три раза больше, чем они, на эту одну статью расходов, и при этом никогда не могла позволить себе «одну сетчатую блузку за 2,50 доллара» для праздничных случаев, заслуживает внимания.

Другой момент, который следует подчеркнуть, — это тот факт, что она сама стирала свои вещи. Более точным утверждением было бы то, что она сама занималась всей стиркой, включая процессы не только застирывания одежды, но и кипячения, крахмаления, подсинивания и глажки. Это после дня стояния на ногах на другой работе является жизненным напряжением, более серьезным, чем, возможно, можно легко осознать. Продавщицы и магазинные работницы не обладают мощными запястьями и мускулистыми поясницами привычных прачек и в большинстве случаев не более приспособлены к выполнению работы прачки, чем прачки были бы приспособлены к продажам и инвентаризации товаров. Но обычай требует точно такой же свежести блузки, галстуков и воротничков у продавщицы, как и у женщин с самым высоким доходом. Сумма, которую девушки из Рабочего клуба Св. Георгия сочли абсолютно необходимой тратить в год на стирку одежды, составляла почти половину суммы, потраченной на жилье, и почти две трети суммы, первоначально потраченной на одежду.

Там, где эти крупные расходы на стирку не могут быть покрыты финансово продавщицами, они должны быть покрыты за счет чистой личной силы. Одна девушка из универмага, которой нужно было быть особенно опрятной, потому что ее должность была в отделе блузок, рассказала нам, что иногда, после дня стояния в магазине, она работала над тазами и гладильными досками дома до двенадцати ночи.

Стоит отметить, как одну из причин многочисленных беспомощных метаний молодых продавщиц, то, что, живя, как большинство из них, в полузависимости либо от родственников, либо от благотворительных домов, им почти невозможно научиться какой-либо домашней экономии или ценности денег для целей жизни. Кажется показательным, что самым практичным плательщиком среди встреченных продавщиц была вдова, миссис Грин, чьи счета будут приведены ниже, которая годами была хозяйкой собственного дома и ресурсов и не была наемным работником до довольно позднего возраста.

Эта беспомощность полузависимой и необразованной девушки может быть дополнительно проиллюстрирована хроникой Элис Андерсон, девушки семнадцати лет, которая проработала в универмагах три с половиной года.

Сначала она была нанята в качестве контролера в магазине на Четырнадцатой улице с заработной платой 2,62½ доллара в неделю; то есть ей платили 5,25 доллара дважды в месяц. Ее рабочий день длился девять с половиной часов большую часть года. Но в течение двух недель перед Рождеством он удлинялся до двенадцати–тринадцати с половиной часов без какой-либо дополнительной оплаты в любой форме. Она была повышена до должности продавщицы, но ее заработная плата осталась 2,62½ доллара в неделю. Она жила со своей восьмидесятилетней бабушкой, изредка подрабатывавшей швеей, и ей Элис отдавала все свои заработки в течение трех лет.

Затем было решено, что ей лучше переехать жить к тете, которой она платила номинальный пансион в размере 1,15 доллара в неделю. Поскольку ее дом был в Уэст-Хобокене, она тратила два с половиной часа каждый день на дорогу в вагонах и на пароме. Во время недель сверхурочных Элис не могла добраться до дома до половины двенадцатого ночи; и она была вынуждена вставать, когда было еще темно, в шесть часов, после пяти с половиной часов сна, чтобы быть у своего прилавка точно к восьми. Идя пешком от магазина до парома, она экономила 30 центов в неделю. Тем не менее, проезд стоил ей 1,26 доллара в неделю. Эти 1,26 доллара в неделю на проезд (которых все еще не хватало, чтобы довезти ее весь путь от тети до магазина) и 1,15 доллара в неделю за пансион (которые все еще не покрывали тете расходы на еду и жилье племянницы) поглощали все ее заработки, за исключением 20 центов в неделю.

Элис стремилась стать более по-настоящему самостоятельной. Она оставила место своей первой работы и поступила в другой магазин на Четырнадцатой улице в качестве кассира с окладом 4 доллара в неделю. Часы работы во втором магазине были очень долгими: с восьми до двенадцати утра и с без четверти час до четверти седьмого вечера во все дни, кроме субботы, когда время закрытия было в половине десятого.

После того как она стала получать 4 доллара в неделю вместо 2,62½, Элис оставила свои ежедневные поездки в Уэст-Хобокен и переехала жить в Нью-Йорк.

Здесь она платила 6 центов за ночь в общежитии благотворительного дома для девушек. Она не завтракала. Ее обед состоял из кофе и булочек за 10 центов. Ее ужин вечером был повторением кофе и булочек за 10 центов. Поскольку у нее не было удобного места для стирки, она платила 21 цент в неделю за то, чтобы это делали другие. Ее регулярные еженедельные расходы были следующими: жилье — 42 цента; пансион — 1,40 доллара; стирка — 21 цент; одежда и все другие расходы — 1,97 доллара; итого — 4 доллара.

Конечно, жизнь в таком режиме была совершенно не под силу ее организму. Она была бледной, больной и наносила тяжелейший ущерб своему настоящему и будущему здоровью. Ее опыт иллюстрирует узкие перспективы продвижения по службе в некоторых универмагах.

III

В этом отношении показательно сравнить летопись этой взрослеющей девушки с историей тридцатипятилетней продавщицы Грейс Карр, которая проработала двенадцать лет. На своей первой работе на трикотажной фабрике она продержалась пять лет и была быстро повышена до недельной зарплаты в 12 долларов. Часы работы, однако, были очень долгими — от десяти до тринадцати часов в день. Пыль в воздухе, которым она дышала, настолько забивала ее легкие, что она была не в состоянии в свой короткий ежедневный досуг нейтрализовать этот эффект. В конце пяти лет, поскольку она кашляла и отхаркивала частицы пыли, она была вынуждена отдыхать в течение года.

Не будучи достаточно сильной, чтобы снова взяться за фабричную работу, она получила должность в обувном отделе одного из крупных магазинов, где ее не «подгоняли», и ее ежедневное рабочее время в девять часов было менее суровым, чем на трикотажной фабрике. Летом у нее был субботний полувыходной. Существовала система штрафов за опоздания; но в редких случаях ее собственного опоздания она не применялась. Компания также была щедра на выдачу пропусков на пять часов, которые позволяли девушке уйти в пять часов вечера без вычета из зарплаты за свободный час. Она проработала в этом заведении шесть лет, зарабатывая 6 долларов в неделю; и она оставила надежду на продвижение.

Мисс Карр сказала, что ее работа в обувном отделе была изнурительной из-за наклонов, частого приседания и вставания, а также усилий по надеванию и снятию обуви. Летом, предшествовавшим осени, когда она рассказала о своем опыте работы в магазине, она, потянувшись за коробкой с обувью, каким-то образом перенапрягла сердце, так что немедленно потеряла сознание и болела семь недель. Она не смогла восстановиться так быстро, как должна была, потому что была полностью обессилена переутомлением.

Фирма была очень добра к ней в это время, ежедневно присылая врача, пока она не пришла в состояние, позволяющее поехать за город. Затем она оплатила ее расходы на две недели в загородном доме Христианской ассоциации молодых женщин, а в течение трех оставшихся недель ее пребывания выплачивала ей полную заработную плату. Мисс Карр высоко оценила общую заботу компании о сотрудниках. Врач и медсестра были доступны бесплатно, если девушка заболевала в магазине. Был нанят социальный секретарь.

Мисс Карр жила в меблированной комнате с двумя другими женщинами, каждая платила по доллару в неделю за аренду. Ее не интересовали ее сожительницы; единственной причиной проводить с ними время в таких тесных условиях была необходимость жить дешево. Она готовила завтрак и ужин в тесной комнате, тратя 1,95 доллара в неделю. Она сказала, что ее «сытным» приемом пищи был обед в полдень, за который она платила в ресторане 15 центов в день.

После своего опыта летом она поняла, что должна обеспечить себе доход в случае болезни. Она вступила в общество взаимопомощи, в которое платила 50 центов в месяц. Это обещало еженедельное пособие в размере 4 долларов в неделю в течение тринадцати недель и 200 долларов в случае смерти. Она также платила 10 центов в неделю за страховку в другой компании.

Комната находилась в пешей доступности от магазина, поэтому она ничего не тратила на проезд. Службы и общественная жизнь церкви были ее главным счастьем. Помимо взносов на ее поддержку, она тратила только 1 доллар в год на «хорошее времяпрепровождение». Она сама стирала свои вещи.

Ее затраты здоровья за эти годы были экстремальными. Она была очень изношенной, худой и сморщенной от тяжелой работы, суровой экономии и тревоги, хотя все еще находилась в том, что должно было быть расцветом жизни.

Ее еженедельный бюджет был: жилье — 1 доллар; пансион — 1,95 доллара; обеды — 1,05 доллара; страховка — 21 цент; одежда, церковные взносы, случайный проезд и другие расходы — 1,79 доллара; итого — 6 долларов.

Мисс Карр сказала, что ее фирма щедра во многих своих правилах, но она чувствовала глубокое разочарование из-за отсутствия продвижения к заработной плате, которая позволила бы достойную жизнь.

В связи с бюджетом мисс Карр следует упомянуть систему пособий нью-йоркских магазинов. Во многих крупных универмагах из зарплаты каждой сотрудницы удерживаются ежемесячные взносы, варьирующиеся в зависимости от заработной платы, хотя во многих случаях она не знает, какова будет отдача от этих взносов. Эти взносы обеспечивают ей, пока она остается на службе в магазине, еженедельное пособие в случае болезни и пособие в случае смерти. Но если она покидает магазин или ее увольняют, руководство удерживает сумму, которую она была вынуждена платить, и не дает никакой отдачи в случае ее последующей болезни или смерти. Пока она работает в магазине, пособие по болезни варьируется от половины заработной платы девушки до регулярной выплаты 5 долларов в неделю в течение от пяти до тринадцати недель, в зависимости от конкретных правил в каждом магазине. Сотрудница должна болеть пять дней или неделю, чтобы получить его. В противном случае из ее зарплаты вычитают за отсутствие.

Фонд взаимной помощи Нью-Йоркской ассоциации обществ работающих девушек имеет в этом отношении более выгодную политику, чем магазины. Члены клубов платят 55 центов в месяц за пособие в 5 долларов в течение шести недель в любой год и 20 центов в месяц за пособие в 3 доллара. Прекращение членства в клубе не прекращает связь с фондом пособий, если причина ухода не является неудовлетворительной для совета. Женщины, не являющиеся членами клубов, могут при определенных условиях присоединиться к фонду пособий в качестве ассоциированных членов и платить 50 центов в месяц за пособие в 5 долларов в неделю, 30 центов за пособие в 3 доллара в неделю или 80 центов за пособие в 8 долларов в неделю. Эти суммы выплачиваются отдельно в течение шести недель в любой год.

Ряд магазинов имеют обученных медсестер и врачей в своем штате, к которым девушки могут обратиться, если они больны. В нескольких магазинах есть комнаты отдыха; в нескольких есть летние дома; в нескольких есть рестораны для сотрудников, где можно получить по-настоящему питательный обед за 15 центов.

Мисс Карр, борясь с непреодолимыми трудностями, жила в пределах 6 долларов без благотворительной помощи. С ее опытом можно сравнить опыт двух других более старших продавщиц, которые полностью обеспечивали себя сами.

Миссис Грин, проницательная женщина тридцати пяти лет, зарабатывала на жизнь всего два года. Она начала работать в Филадельфии в комиссионном доме в качестве продавщицы и корсетницы. Здесь она смогла откладывать деньги со своей зарплаты. Она также очень бережно сохранила гардероб, который у нее был до того, как она занялась бизнесом. С этими резервами она приехала в Нью-Йорк работать в универмагах с целью получения опыта в продажах и более глубокого знания корсетов. Она ожидала, что сможет претендовать на высокую зарплату, как только таким образом повысит свою компетентность. Сначала она пошла в новый и привлекательный магазин на Шестой авеню, где, работая восемь часов с четвертью в день, зарабатывала 10 долларов в неделю. Уволенная через пять месяцев, она месяц была безработной, прежде чем нашла работу в другом магазине на Шестой авеню.

При приеме на работу она сказала работодателю, что не будет работать менее чем за 12 долларов в неделю. Он предложил ей 9 долларов и комиссионные со всех продаж свыше 400 долларов в неделю. Она отказалась, и фирма в конце концов дала ей то, что она просила.

Оказалось, что ее выбор был мудрым, ибо она обнаружила, что в ее самую загруженную неделю, когда она была измотана дневной суетой, ее продажи никогда не достигали 400 долларов в неделю, так что она не получила бы никакого дохода от предложенных комиссионных.

У нее была небольшая отдельная комната в привлекательной гостинице для работающих девушек. За это, а также за завтраки и ужины она платила 5,10 доллара в неделю. Обеды стоили дополнительно около 1,50 доллара в неделю. Она платила 50 центов в неделю за стирку, помимо того, что делала кое-что сама. Поездки на работу и с работы почти каждый день увеличивали ее еженедельные расходы на 50 центов. Это оставляло ей 4,40 доллара в неделю на одежду и мелкие расходы.

Миссис Грин казалась экстравагантно одетой; однако она сказала, что ухитряется иметь эффектные блузки и шляпы, изготавливая и украшая их сама, а также тщательно покупая материалы на распродажах. В экономичном одевании без ущерба для эффекта ей ощутимо помогали мастерство и ловкость.

Она была здорова; и хотя она не откладывала деньги, она не потратила даже в свой месяц безработицы ни цента из резервного фонда, который накопила до того, как начала работать.

Другой продавщицей, обеспечивающей себя самостоятельно и которой помог опыт в домашней экономике, была Зетта Вейман, молодая женщина двадцати восьми лет, которая начала работать за заработную плату в возрасте одиннадцати лет; в это время она все еще посещала школу, но выполняла работу по дому в свободное от школы время. Когда она стала старше, она работала горничной в доме очень доброй и отзывчивой пары, которая предоставила ей свободный доступ к своей интересной библиотеке, где она с жадностью читала. Поездка в Европу была особенно стимулирующей. Ее работодатель был внимателен и старался сделать так, чтобы она могла извлечь пользу из этого опыта.

На протяжении всего этого периода она наблюдала за одеждой и манерами среди культурных людей, которых видела, и применяла то, что узнала, к своей собственной одежде и поведению. В двадцать шесть лет, желая больших возможностей, чем те, что она могла иметь на личной службе, она получила работу в универмаге за 7 долларов в неделю. Здесь она вскоре продвинулась до 10 долларов в отделе, требующем более чем среднего интеллекта. В конце двух лет она была очень заинтересована своей работой. Она предъявляла требования к ее суждению и предлагала возможность для расширения знаний и повышения ее ценности для компании. Она ожидала вскоре получить более высокую заработную плату, так как считала свою работу стоящей не менее 15 долларов в неделю. Помимо недоплаты, она считала, что с ней обращаются справедливо. Она высоко ценила двухнедельный отпуск с полной оплатой.

Зетта отдавала 2,50 доллара в неделю за меблированную комнату в коридорной системе и пользование ванной комнатой. Тепло от единственной газовой горелки было единственным источником тепла. Она готовила кофе в своей комнате на завтрак; легкого обеда было достаточно; а ужин в ресторане стоил от 25 до 35 центов в день. Ее часто угощали ужином друзья.

Она обычно ездила на работу и ходила домой пешком, восемь кварталов, тратя таким образом 30 центов в неделю на проезд. Все расходы на жизнь за неделю составляли около 6 долларов. Она платила в течение шести лет 24 доллара в год по страховому полису, который обещал ей 15 долларов в неделю в случае болезни и был накопительным, принося доход в течение жизни держателя; около 290 долларов причиталось бы по нему примерно через год.

Зетта сказала, что она экстравагантна в своих расходах на одежду, но считала, что ее социальное положение зависит от ее внешнего вида. Она была очень привлекательной. В ее манерах были спокойствие и грация, и было что-то трогательное, даже волнующее, в достоинстве ее чистого, ясного английского языка, приобретенного вопреки судьбе, которая заставила ее быть маленькой кухонной служанкой и поваром в одиннадцать лет. Во время интервью она была одета со вкусом и заботой. Наблюдая за распродажами и благодаря информации, полученной от начальников отделов, она ухитрялась покупать одежду отличного качества, шелковые чулки и хорошо скроенные костюмы сравнительно дешево. Ждя до конца сезона, она заплатила 35 долларов зимой до этого за костюм, первоначально стоивший 70 долларов; 35 долларов было больше, чем она намеревалась потратить, но костюм был к лицу, и она не смогла устоять перед покупкой. Ей удавалось иметь красивые и хорошо скроенные шляпы за сумму от 2 до 5 долларов, потому что их украшала подруга.

Свой отпуск она проводила у родственников на ферме в деревне. Железнодорожные билеты и случайная покупка журнала были ее единственными расходами на удовольствия. Но у нее было много «хороших времен», когда она ездила на пляжи летом с друзьями, которые оплачивали ее расходы.

Она считала, что при тщательном планировании девушка может жить в относительном комфорте на 10 долларов в неделю. Но она ничего не откладывала.

Недостатком, который она упомянула в своих условиях — лучшими, которые она могла получить за свою нынешнюю зарплату, — был не холод ее комнаты, согреваемой только газовой горелкой, а то, что у нее не было подходящего места для приема друзей-мужчин. Она была вынуждена прибегать к поездкам на трамвае, прогулкам и различным видам экскурсий — буквально к улицам — для гостеприимства, когда принимала визит мужчины. Она часто говорила об одном мужчине, с которым у нее было много «хороших времен». Она не могла пригласить его в свою комнату. Поездки на трамвае и прогулки зимой приедались. Она ненавидела парковые скамейки как место для спокойного разговора. Где же тогда ей было видеться с ним? Хотя она не одобряла этого, она и другая девушка, у которой была большая и более привлекательная комната, чем у нее, принимали там мужчин.

Доход Зетты за год составил 520 долларов. Она потратила 130 долларов на аренду; 105 долларов на ужины; 55 долларов на завтраки, обеды и стирку; 195 долларов на одежду, летние железнодорожные билеты и непредвиденные расходы; 15 долларов на проезд; и 20 долларов на страховку.

IV

Интерес Зетты к своей ежедневной работе несколько необычен в торговых хрониках магазинных девушек. Часто слышны жалобы на неэффективность и невнимательность нью-йоркских продавщиц и их грубость по отношению к просто одетым покупателям. Хотя эта критика содержит определенную долю правды, конечно, неразумно ожидать совершенства от обслуживания, которое часто плохо оплачивается, часто неравномерно и несправедливо продвигается по службе и, за исключением одежды, совершенно нестандартизировано.

Более того, следует помнить, что мир, в котором магазинная девушка выполняет свою работу, — это мир внешних атрибутов. Состояния, таланты, вкусы, жадные человеческие усилия, затраченные на оформление витрин на Пятой авеню, мерцание и блеск красивых шелков и драгоценностей, престиж «экипажной торговли», отличие в присутствии некоторых покупателей, их богатство и свобода в покупках — весь мир самого денежного города Соединенных Штатов здесь постоянно проходит перед глазами Зетт в их муслиновых блузках за 1,20 доллара, так тщательно отстиранных в полночь накануне, и Элис, которые завтракали на 10 центов. Удивительно ли, что они должны перенять идеал жизни нью-йоркской витрины, проявляющийся повсюду вокруг них?

Сами продавщицы являются худшими жертвами своей нестандартизированной занятости; и тот факт, что они проводят долгие годы молодости в работе, связанной с серьезными затратами сил, не обучая их концентрации, индивидуальной ответственности или находчивости, а, по-видимому, рассеивая эти способности, кажется одним из самых серьезных аспектов их профессии.

Гордая и очень хорошенькая маленькая английская магазинная девушка с розовыми щеками и ясными карими глазами сделала особый акцент на неравномерности продвижения по службе, рассказывая о своей судьбе в этой стране.

Она сидела, когда говорила, в гостиной христианского «дома», который, как и многие другие, где живут магазинные девушки, был светлым и чистым, но имел тот безошибочно отличный и леденящий воздух, так тонко передаваемый альтруистическим актом предоставления жилья другим — воздух, который характеризует свободные комнаты, гостиничные гостиные и огромное количество приемных в поселениях.

«Я всегда хотела приехать в Америку», — сказала она своим быстрым английским произношением. — «И я накопила кое-что, заняла десять фунтов у брата и приехала. О, это было тяжело в первое время, когда я была здесь. Я помню, когда я впервые вошла в дверь этого дома и зарегистрировалась, одна из других магазинных девушек стояла у стойки. На мне было тяжелое зимнее пальто, простое, грубое на вид пальто, но оно теплое. Эта девушка так посмотрела на меня, каким-то насмешливым взглядом — о, это бросило меня в жар! Но таковы американские магазинные девушки. Я никогда не разговаривала с той девушкой».

«У меня осталось 50 центов, прежде чем я нашла работу. Был один магазин, в который я не хотела идти. Он был дешевым и имел плохую репутацию. Однажды днем, когда было холодно и темно, я наконец подошла к нему; и он выглядел так ужасно, что я не смогла войти. Чуть дальше был еще один дешевый магазин, и еще один. Все покупатели спешили мимо. О, это было ужасное время в тот день, ужасное, стоять там, глядя на эти большие, дешевые нью-йоркские магазины вокруг меня».

«Но в конце концов я вошла, и они взяли меня. В конце концов, все оказалось не так уж плохо. Примерно через два месяца у меня появился шанс перейти в лучший магазин. Мне там довольно нравится. Но я ничего не могу отложить. У меня было 8 долларов в неделю. Теперь у меня 9. Я плачу 4,50 доллара в неделю здесь за пансион и жилье, но я всегда трачу всю свою зарплату, расходуя ее на одежду и стирку. О, я волнуюсь и волнуюсь из-за денег. Но я вернула свои 50 долларов. У меня теперь есть красивое шелковое платье и новая шляпа. И теперь, когда они у меня есть», — добавила она со смехом, — «мне некуда их носить. Я с нетерпением жду воскресенья в течение рабочих дней; но когда наступает воскресенье, мне больше нравится понедельник».

«Хотя я думаю, что в магазине не имеет большого значения, как ты работаешь, в плане продвижения по службе. Девушка рядом со мной, которая не продает и половины того, что продаю я, получает 12 долларов, а у меня 9; и комиссионные, которые у нас были с продаж в рождественскую неделю, мне не дали справедливо. Магазин добр во многих отношениях и позволяет девушкам сидеть каждую минуту, когда нет покупателей, и имеет вечерние классы и клубные комнаты. Но все же девушки разочарованы из-за отсутствия справедливого продвижения по службе и отсутствия честных комиссионных. Справедливость есть справедливость».

Безрадостность существования, заметная в большинстве домов для работающих девушек, была подчеркнута продавщицей в отделе фарфора бродвейского универмага Кейт Маккрей, хорошенькой молодой ирландкой лет двадцати трех, которую посетили в гостинице, которую, по ее словам, она не любит упоминать людям из страха, что они подумают, что это странно. «Видите ли, это лодка, лайнер, который джентльмен, имеющий большую плантацию, отдал под гостиницу для работающих девушек. Некоторым людям кажется странным, что девушка живет на реке».

Мисс Маккрей платила 3,50 доллара в неделю за пансион в отеле «Maverick Deep-Sea». Ее зарплата составляла 8 долларов в неделю. Она проработала в одном отделе четыре года и считала неправильным, что не получила повышения. Она ничего не могла отложить, так как не занималась стиркой из-за усталости, и была обязана хорошо одеваться. Однако она была в отличном здоровье и особенно хвалила политику магазина, советующего девушкам садиться и отдыхать, когда нет покупателей.

Во время моего визита в отель «Maverick Deep-Sea», лайнер, стоящий на якоре в Ист-Ривер, было туманно и шел дождь; и мисс Маккрей провела меня в каюту к большой компании мальчиков, пожилых женщин и детей, большинство из которых были такими же посетителями, как и я, и все слушали мощного юношу, счастливо играющего «You'll Come Back and Hang Around» с сильно акцентированным рэгтаймом на пианино.

«Около семидесяти девушек живут на этой лодке. Та молодая леди, которая сейчас идет в кладовую, — стенографистка, такая умная девушка».

Поглощенная зрелищем гостиничной свободы, которая позволяла гостю заходить в кладовую по желанию, какой бы ни была сила ее ума, я последовала за мисс Маккрей по лодке. Это было так, как будто гостиница принадлежала девушкам, в то время как в христианских домах было так, как будто все принадлежало не девушкам, а доброжелательным, хотя и тщательно собственническим христианам. Мисс Маккрей высоко оценила управляющего и его жену.

«Около двадцати мужчин и мальчиков живут на яхте, стоящей прямо здесь. Они питаются на этой лодке, а когда в десять часов раздается свисток, уходят на свою лодку», — продолжала она, ведя меня в курительную комнату, где представила нескольких очень молодых джентльменов, читающих журналы и гортанно переговаривающихся. Они тоже, казалось, гордились своим положением постояльцев, гордились отелем «Maverick Deep-Sea». Это были приятные, мальчишеские молодые люди, которые могли бы быть молодыми механиками.

Она с особым удовлетворением показала мне верхнюю палубу, когда мы вышли на свежий, дождливый воздух. Судоходство по Ист-Ривер и пустой развлекательный пирс чернели с одной стороны, а вода искрилась в струйном отражении между ними; а с другой стороны дрожали все фиолетовые и серебряные огни города. На палубе было, пожалуй, полдюжины палаток.

«Некоторые девушки спят здесь на открытом воздухе», — сказала мисс Маккрей своим мягким голосом. — «Им так нравится, они делают это всю зиму. У них много одеял, и они просто спят здесь в палатках. О, нам всем это нравится! Некоторые из мужчин, которые были здесь первыми, поженились; и им так нравится, что они продолжают возвращаться сюда со своими женами, чтобы навестить нас. Это так дружелюбно», — тихо сказала девушка; — «и как бы я ни устала, когда прихожу сюда вечером, я сажусь на палубу, смотрю на воду и огни, и кажется, что все мои заботы уплывают».

Хорошее настроение отеля «Maverick Deep-Sea», его рэгтайм, его постояльцы с яхты, очарование ряда палаток с девушками, спящими здоровым сном посреди речного ветра, мачты, дымоходы, звезды и огни города — все это служило углублению впечатления об отсутствии нормальных удовольствий в жизни большинства магазинных девушек.

Это голодание в плане удовольствий, а также низкая заработная плата и переутомление подвергают женщин в магазинах искушению, которое легко представить.

Девушкам в магазинах докучают не только мужчины извне, но также, к стыду руководства, и мужчины, работающие внутри магазинов.

Постоянное осознание этой пропасти имеет не один болезненный аспект. Из-за него страдают не только оступившиеся бедные девушки, но и те, кто постоянно чувствует себя «на страже» и считает разумным, опасаясь худших подозрений, отказываться от всевозможных нормальных радостей, веселья и молодежных развлечений. Многие девушки говорили: «Я держусь особняком»; «Я не спешу заводить друзей в магазинах, потому что нельзя быть уверенной, что представляет собой тот или иной человек». Этот страх перед дружбой среди сверстниц, разделяющих одну судьбу, и, по сути, страх перед всем миром казались самым жестоким комментарием к атмосфере жизни девушек на их рабочем месте.

Другой вид низости в человеческих отношениях был в изобилии засвидетельствован мисс Джонсон, сотрудницей Лиги, которая работала в одном из магазинов в неделю рождественского доброжелательства.

«Наплыв» покупателей начался, когда мисс Джонсон в эту рождественскую неделю перевели из отдела галстуков в отдел шарфов на первом этаже одного из недорогих магазинов. Все девушки стояли весь день напролет — с восьми до двенадцати и с часу до восьми вечера в первые дни; с часу дня до десяти и одиннадцати вечера по мере приближения праздников; а в последние ужасные ночи — с полудня до полуночи. Девушкам выдавали 35 центов на ужин. За исключением этого, вся дополнительная работа не оплачивалась.

Работа была непрерывной. Девушки были нервными, злыми, враждебными друг к другу. Менеджер, красивая и крайне грубая девятнадцатилетняя девушка, постоянно ругалась на них. Покупатели были назойливыми, требовательными и неразумными с утра до вечера, с вечера до полуночи. За прилавком, по мере того как день клонился к концу, место превращалось в ад нервного истощения и раздражения. За две недели работы мисс Джонсон один покупатель поблагодарил ее, а другой дал 5 центов на чай за быструю упаковку товара. Оба этих проявления внимания произошли утром. Мисс Джонсон сказала, что это было для нее счастьем, так как, услышь она хоть слово обычного участия в конце своего долгого рабочего дня, она, вероятно, разрыдалась бы.

В отделе была маленькая упаковщица, Катриона Малатеста, бледная, голодная на вид четырнадцатилетняя девочка из Северной Италии с тонким подбородком и встревоженным лицом с темными тенями под глазами. У нее была обожаемая больная четырехлетняя сестра, а также шестеро младших братьев и сестер и горячо любимая мать, которой она отдавала каждый цент своего заработка в три с половиной доллара в неделю. Старший брат, поденщик, платил за жилье и обеспечивал всех едой. Все остальные семейные расходы покрывались тремя с половиной долларами Катрионы, поэтому она привыкла тратить на свой обед всего пять центов, а в дни сверхурочной работы — пять центов на ужин, чтобы принести домой лишние тридцать центов; и с каждым днем она выглядела все бледнее и старше.

В начале недели перед Рождеством магазин повысил зарплату Катрионы до четырех долларов. Мать сказала ей, что она может оставить лишние полдоллара себе на Рождество. Хотя Катриона проработала несколько месяцев, это были первые деньги, которые у нее когда-либо были. С гордостью она рассказала в отделе, на что они будут потрачены. Она собиралась удивить мать новой блузкой на Рождество, блузкой, которую Катриона видела в магазине со скидкой за сорок девять центов. Сотрудникам полагалась десятипроцентная скидка, так что блузка стоила бы сорок пять центов. На оставшиеся пять центов Катриона купила бы своей больной Розе куклу. Всю свою жизнь Роза мечтала о кукле. Теперь, наконец, она могла ее получить.

В день, когда она получила деньги, Катриона держала их при себе, в маленьком потертом черном кожаном кошельке, в поношенной сумке, висевшей у нее на руке, и ни на мгновение не выпускала их из виду.

Покупки должны были быть сделаны за три четверти часа, отведенные на ужин. Время, которое Катриона тратила на свой пятицентовый обед, никогда не было долгим, поэтому, даже с учетом затянувшихся покупок, ее отсутствие в течение часа было странным.

«Проклятье, где тебя черти носили все это время, Кэти?» — сердито закричала на нее менеджер, даже не взглянув на нее, когда та наконец вернулась.

Катриона выглядела еще более встревоженной и бледной, чем прежде. Ее лицо было в слезах. «Я потеряла кошелек», — сказала она ошеломленным, дрожащим голосом. — «Его не было, когда я открыла сумку в столовой. Я искала его повсюду».

В воздухе отдела внезапно наступила напряженная тишина. Можно было услышать, как упадет булавка.

«Лучше сходи в подсобку и умойся», — неловко, с невероятной мягкостью сказала менеджер.

«Что ж, — продолжила она внезапно, как только Катриона отошла, — я не настолько бедна, чтобы не помочь это восполнить». Она достала долларовую купюру из своего кошелька. Каждый внес свою лепту, хотя многие девушки ради этого остались без ужина, а одна девушка после полуночи шла домой пешком четыре мили. В общей сложности они смогли собрать почти десять долларов.

Менеджер неловко подошла к Катрионе, когда та вернулась, умывшись. «На, детка», — пробормотала она смущенно, вкладывая деньги в руку девочки. Катриона, бледная и ошеломленная, подняла на нее глаза — посмотрела на деньги, и в ее глазах затеплились робкое волнение и счастье. Затем она снова заплакала от волнения и радости, и все рассмеялись и снова отправили ее умыться.

В ту ночь в отделе все было иначе. Произошло настоящее чудо преображения. Весь тон общения изменился. Все девушки были добры и достойны друг с другом. Глаза Катрионы светились удовольствием. Ее измученный вид исчез. Она снова стала ребенком. Раньше в ней не было никакой физической привлекательности, но в ту ночь сотни проходящих мимо покупателей с вниманием смотрели на радость и красоту ее лица.

На следующий день все пошло по-старому. Девушки огрызались друг на друга и толкались. Красивая менеджер ругалась. Одна девушка пришла, выглядя настолько больной, что мисс Джонсон пришла в ужас.

«Ты не можешь остановиться, Китти? Ты выглядишь такой больной. Ради всего святого, иди домой и отдохни».

«Я не могу позволить себе пойти домой».

Несмотря на свою раздражительность, девушки старались поберечь Китти, вставали перед ней, чтобы скрыть ее бездействие от администратора зала, и давали ей возможность несколько минут посидеть. Она продержалась первые утренние часы как могла, хотя явно находилась под давлением острой боли. Но около десяти часов администратор зала, который, надо сказать, отвечал за продажи и общий вид отдела, увидел, что она сидит. «Почему ты не работаешь?» — крикнул он. — «Вставай».

В полночь в канун Рождества, когда притихшая толпа девушек изможденно выходила из огромного магазина на оживленную нью-йоркскую улицу, кто-то спросил: «Как ты, Китти?»

Она минуту не отвечала. Затем несчастно произнесла: «О... надеюсь, я умру до следующего Рождества».

V

Чистое и беспричинное страдание, которое переносила эта девушка, было, конечно, объяснимо не только долгими часами и необходимостью стоять, требуемой ее профессией, но и тем фактом, что эта работа продолжалась в период, когда нормальное здоровье огромного числа женщин требует разумного покоя и отдыха.

За немногими почетными исключениями, можно сказать, что в этой стране существует незапамятный обычай универмагов — относиться к женщинам-сотрудницам, в том, что касается способности стоять и стоять в любое время года, точно так же, как если бы они были мужчинами.

Экспертные свидетельства, собранные секретарем по публикациям Национальной лиги потребителей мисс Джозефин Голдмарк для записки, которая легла в основу Закона Иллинойса о десятичасовом рабочем дне, дают максимально ясную картину затрат общественных сил, связанных с этими долгими часами стояния для женщин.

Отчет Санитарной комиссии «Ланцет» о санитарии в магазинах. 1892 г.

Не вдаваясь в спорный вопрос о правах женщин, мы тем не менее можем настаивать на том, что является неоспоримым физиологическим фактом: принуждение к многочасовому стоянию подвергает женщин, особенно молодых, большему вреду и большим страданиям, чем мужчин.

Британские сессионные документы. Том XII. 1886 г. Отчет специального комитета по законопроекту о регулировании часов работы магазинов.

Свидетель: У. Эбботт, доктор медицины.

«Влияет ли их занятость вредным образом на них как на женщин, способных к деторождению в будущем?»

«Согласно всем научным данным, это так».

«И вы, как врач с многолетним опытом, не стали бы ожидать от девушек, которые так много часов работали в одном положении, что они станут матерями здоровых, крепких детей?»

«Я бы не стал».

«Тогда из этого естественно следует, не так ли, что это очень серьезный вопрос в интересах нации в целом, помимо непосредственного вреда для конкретного лица?»

«Да. Что касается физического состояния будущих поколений».

Британские сессионные документы. Том XII, 1895 г. Отчет специального комитета по магазинам. Законопроект о раннем закрытии.

Свидетель: доктор Перси Кидд, доктор медицины, Оксфордский университет, член Коллегии врачей и член Коллегии хирургов, прикреплен к Лондонской больнице и Бромптонской больнице.

«Будет ли справедливо сформулировать это так: вред наносит не сама работа людей в магазинах, а необходимость находиться там и стоять в плохом воздухе; именно долгие часы являются вредной частью этого?»

«Совершенно верно; длительное напряжение».

Official Information from the Reports of the [German] Factory
 Inspectors. Berlin, Bruer, 1898

Инспектор в Гессене считает сокращение рабочего дня до десяти часов для женщин на текстильных фабриках «абсолютно необходимым», так как постоянное стояние очень вредно для женского организма.

Четырнадцатый международный конгресс по гигиене и демографии. Берлин, сентябрь 1907 г. Том II, секция IV. Утомление, вызванное профессиональной деятельностью. Берлин, Хиршвальд, 1908 г.

Доктор Эмиль Рот:

«Мой опыт и наблюдения не позволяют мне испытывать какие-либо сомнения в том, что вред здоровью, наносимый даже вполне способным работникам особыми требованиями периодически усиливающегося наплыва работы, никогда не компенсируется. В этой связи мы можем рассмотреть требования всей сезонной работы, ... а также особый сезон наплыва покупателей в магазинах перед Рождеством».

Ночная работа женщин в промышленности. Отчеты о ее важности и правовом регулировании. Предисловие Этьена Бауэра. Ночная работа женщин в промышленности в Австрии. Ильза фон Арльт. Йена, Фишер, 1903 г.

Подходящие пределы рабочего времени варьируются в зависимости от индивидуальных особенностей, но признано, что вреден не только регулярно длинный рабочий день, но и то, что даже единичный случай перенапряжения может быть вреден для женщины на всю оставшуюся жизнь.

Заседания французского Сената, 7 июля 1891 г. Отчет о промышленном использовании труда детей, девушек и женщин.

Когда я прошу, когда мы просим о сокращении ежедневного труда женщин, мы думаем не только о женщинах, не главным образом о женщинах, мы думаем обо всем человеческом роде. Мы думаем об отце, о ребенке, об обществе, которое мы хотим восстановить на его фундаменте, от которого, как мы полагаем, оно, возможно, немного отклонилось.

В штате Нью-Йорк часы работы взрослых женщин (женщин старше двадцати одного года) в торговых предприятиях никак не ограничены законом.

Закон о наличии мест для сидения в магазинах гласит следующее:

Места для сидения женщин в торговых предприятиях

В торговых предприятиях должны быть установлены стулья, табуреты или другие подходящие сиденья для использования работающими там женщинами в количестве не менее одного сиденья на каждые три работающие женщины, и использование их такими сотрудницами должно быть разрешено в такое время и в такой степени, как это может быть необходимо для сохранения их здоровья.

Применение этого закона очень затруднено. Торговые инспекторы могут потребовать наличия необходимого количества сидений. В течение 1909 года они успешно вынесли сто четырнадцать предписаний по этому вопросу магазинам. Но использование этих сидений в той степени, в какой это может быть необходимо для сохранения здоровья женщин-сотрудниц, — это другое дело. Из страха попасть в «черный список» торговцев продавщицы не будут давать показания в суде в тех случаях, когда работодатели практически запрещают использование сидений, требуя от сотрудниц делать что-то, требующее положения стоя, всякий раз, когда они садятся. Так что в этих случаях инспекторы не могут успешно довести дело до судебного преследования из-за отсутствия достаточных доказательств.

Более того, в одном магазине руководство специально советует продавщицам сидеть в любой момент, когда присутствие покупателя не требует от них стоять. Но неспособность продавщицы привлечь потенциальных покупателей, пока она сидит, все равно заставляет ее стоять, чтобы не уменьшать свои продажи.

Как ни странно, кажется, что покупающая публика нации, претендующей на демократичность, не купит даже катушку ниток у сидящей женщины. Конечно, есть много работы для женщин — например, глажка, при которой стояние обычно считается абсолютно необходимым. Продажи — это не работа такого характера. Именно привычка требует постоянного стояния, которое мы видим в магазинах; и до тех пор, пока покупатели не установят привычку покупать у продавщиц, которые сидят, а магазины не предоставят достаточно сидений для всех продавщиц и не позволят им продавать сидя, нынешняя система подрыва нормального здоровья женщин-клерков будет продолжаться бесконтрольно.

Закон штата Нью-Йорк в отношении работы молодых женщин (несовершеннолетних) в торговых предприятиях гласит следующее:

Часы работы несовершеннолетних

Ни одна женщина-сотрудница в возрасте от шестнадцати до двадцати одного года не должна быть принуждена, допущена или вынуждена работать в торговом предприятии или в связи с ним более шестидесяти часов в неделю; или более десяти часов в день, за исключением случаев, когда это делается с целью сокращения рабочего дня в какой-либо один день недели; или до семи часов утра или после десяти часов вечера любого дня. Этот раздел не применяется к занятости лиц в возрасте шестнадцати лет и старше в период с восемнадцатого декабря по двадцать четвертое декабря включительно.

То есть, в праздничный сезон, время, когда, казалось бы, мудро и естественно защитить здоровье молодых женщин, работающих на крупных столичных рынках, именно в этот сезон штат специально предусматривает, что силы его молодежи не должны иметь никакой правовой защиты и могут быть подвергнуты труду без ограничений.

По сути, вся нынешняя правовая защита работников магазинов была получена в 1896 году после расследования деятельности торговых предприятий, проведенного в 1895 году Комиссией Райнхарта. С тех пор ежегодно предпринимаются попытки усовершенствовать действующий закон и обеспечить его исполнение, которое было оставлено в руках местных советов здравоохранения и практически не действовало до 1908 года. Затем исполнение было передано комиссару по труду и с тех пор активно поддерживается.

Слушания по закону, касающемуся торговых предприятий, проводятся в Олбани в небольшой комнате в Капитолии перед Судебным комитетом Сената и Комиссией Ассамблеи по труду. Эти слушания очень горячие. Поддержку представляют адвокат Морней Уильямс, а также миссис Натан, миссис Келли, мисс Стоукс, мисс Сэнфорд и мисс Голдмарк из Нью-Йоркской и Национальной лиг потребителей, а также делегаты от Комитета по детскому труду, Клубов работающих девушек и Женской профсоюзной лиги. И мужчины, и женщины выступают за поправку. Усилия сторонников законодательства об ограничении часов работы регулярно встречают противодействие со стороны Ассоциации розничных торговцев мануфактурными товарами, которая ежегодно направляет в Олбани влиятельную делегацию.

«Эти дамы приходят сюда уже шестнадцать лет», — с негодованием сказал один из торговцев прошлой весной. Оглядевшись и заметив изменения в лицах, наблюдающих за ним среди сторонников поддержки, он добавил: «Ну, может быть, не те же самые дамы. Но они приходят».

«Эти дамы — профессиональные агитаторы», — сказал другой торговец на другом слушании. — «Да они даже ввели в заблуждение мистера Рузвельта, когда он был губернатором, заставив его рекомендовать принятие их законопроекта».

Таковы некоторые из причин, приводимых оппозицией для того, чтобы не ограничивать часы работы женщин в торговых предприятиях.

Среди нескольких общих черт опыта этих нью-йоркских продавщиц — низкая заработная плата, случайная занятость, большие обязательные расходы на стирку и одежду, полузависимость, неравномерное продвижение по службе, отсутствие подготовки, отсутствие нормальных удовольствий, долгие часы стояния и избыток сезонной работы — рассмотрение этого последнего общего условия поставлено последним, потому что его последствия кажутся наиболее далеко идущими.

Оглядываясь на эти общие черты в жизни этих среднестатистических американских работающих девушек, испытываешь внезапное чувство, что феномен нью-йоркских универмагов представляет собой болезненный провал демократии. Каким будет облик нью-йоркских универмагов в будущем? Ведь Нью-Йорк, несомненно, еще долго будет оставаться торговым портом, одной из самых живописных и посещаемых гаваней семи морей. Несомненно, многие женщины по-прежнему будут работать на его рынках. Каковы будут их шансы в жизни?

Во-первых, можно надеяться, что закон штата не будет вечно отказываться защищать этих женщин и их будущее, которое является также будущим общества, от опасности неограниченных часов труда. Затем, тот факт, что в магазине в Цинциннати эффективность продавщиц была стандартизирована, а их заработная плата повышена, тот факт, что в магазине в Бостоне сотрудники стали ответственными факторами бизнеса, и тот факт, что в Нью-Йорке была открыта школа продаж, по-видимому, указывают на возможность дня, когда продажи станут стандартизированными и профессиональными, как это произошло с сестринским делом в течение последнего столетия. Далее, можно верить, что продавщицы не будут вечно соглашаться заниматься своим ремеслом в совершенно механической деятельности, без какого-либо общего выражения своего общего положения.

Очень примечателен тот факт, что из года в год профсоюзные женщины ездят в Олбани, чтобы бороться за лучшие шансы в жизни для продавщиц, которые в настоящее время не могут разумно вести эту борьбу самостоятельно. Тот факт, что профсоюзные женщины терпят неудачу, менее важен, чем то, что они продолжают ездить.

Но чего добились для себя в своей судьбе благодаря своему профсоюзу организованные женщины-работницы, фабричные девушки, которые так стойко выступают за справедливость для продавщиц? Именно за ответом на этот вопрос мы обратились к нью-йоркским производительницам блузок, чьи доходы и расходы будут рассмотрены далее в этой небольшой хронике женских заработков.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[1] За последние шесть месяцев дополнительные отчеты от работающих женщин в упомянутых профессиях в Нью-Йорке были получены мисс Эдит Уайатт, вице-президентом Лиги потребителей Иллинойса. Помимо фактов, установленных с помощью графиков, заполненных работницами, и через визиты миссис Кларк и мисс Уайатт к ним, информация была получена через мисс Хелен Марот, секретаря Нью-Йоркской женской профсоюзной лиги, мисс Мэрион Маклин, директора Комитета социологических исследований Христианской ассоциации молодых женщин Соединенных Штатов, мисс Мэй Мэтьюз, главного работника Хартли-Хаус, мисс Холл, главного работника Риверсайдской ассоциации, мисс Розенфельд, главного работника Дома Клары де Хирш, штаб-квартиры профсоюза на Клинтон-стрит, Клубов работающих девушек Сент-Джорджа, Лиги потребителей города Нью-Йорка, а также офисов или архивов изданий Survey, Independent, Call и International Socialist Review.

[2] Остается сказать, что как среди продавщиц, так и среди женщин в бизнесе для универмагов есть закупщики, помощники закупщиков, приемщики специальных заказов, рекламодатели и руководители отделов, зарабатывающие зарплату от двадцати до двухсот долларов в неделю. Но этот опыт не отражает среднюю судьбу, которую Лиге было интересно изучить.

[3] Вот оценки, сделанные Клубом работающих девушек Сент-Джорджа по минимально возможным расходам для самообеспечивающихся девушек в Нью-Йорке: Общие расходы в неделю: комната, $2; питание, $3; одежда, $1.25; стирка, 75 центов; проезд, 60 центов; развлечения, 25 центов; церковь, 10 центов; клуб, 5 центов: итого $8. Детализированный отчет об одежде за год при $1.25 в неделю, или $65 в год: 2 пары обуви по $2 и ремонт за $1.50, $5.50; 2 шляпы по $2.50, $5; 8 пар чулок по 12½ центов, $1; 2 комплекта белья по 50 центов, $1; 4 рубашки по 12½ центов, 50 центов; 4 пары панталон по 25 центов, $1; 4 корсетных чехла по 25 центов, $1; 1 фланелевая нижняя юбка, 25 центов; 2 белые нижние юбки по 75 центов, $1.50; 5 блузок по $1.20, $6; 1 сетчатая блузка, $2.50; 2 корсета по $1, $2; перчатки, $2; 2 пары галош по 65 центов, $1.30; 1 дюжина носовых платков по 5 центов, 60 центов; 3 ночные рубашки по 50 центов, $1.50; 1 свитер, $2; 2 костюма по $15, $30: итого, $65.65.

[4] Эта работница позже, однако, зимой 1911 года, посчитала, что ей платили и повышали в должности справедливо.

[5] Компания Macy and Company из Нью-Йорка предоставляет тем из своих постоянных женщин-сотрудниц, которые этого желают, ежемесячный день отдыха с оплатой. Компания Daniels and Fisher Company из Денвера возмещает любой женщине-сотруднице, которая об этом просит, сумму, удержанную за ежемесячный день отсутствия по болезни. Это отличное правило, однако, говорят, представляет здесь скорее привилегию, чем практику, и им не пользуются повсеместно, потому что его не все понимают. Автор настоящей работы не смог узнать о других исключениях.

[6] Девятый ежегодный отчет комиссара по труду, стр. 127.

[7] См. стр. 16 (сноска), «Научное управление применительно к женскому труду».

[8] Это утверждение не включает отличный Закон Нью-Йорка о детском труде для детей до шестнадцати лет, который не допускает никаких исключений в рождественское время.

[9] Курсив наш.

[10] Комиссия штата Нью-Йорк, назначенная для этой цели в 1895 году благодаря усилиям Лиги потребителей города Нью-Йорка.

[11] Из страха постоянной потери должности самих продавщиц никогда не призывали выступать в поддержку этого законодательства, и, за исключением нескольких случаев, когда эта трудность была устранена, они не присутствовали на этих слушаниях.

ГЛАВА II
ToC

ЗАБАСТОВКА ПРОИЗВОДИТЕЛЬНИЦ БЛУЗОК

I

Среди активных членов Профсоюза производителей женских блузок в Нью-Йорке есть шестнадцатилетняя молодая русская еврейка, которую можно назвать Натальей Урусовой. Она маленькая, выглядит едва ли старше двенадцати лет, с бледным, чувствительным лицом, ясными темными глазами, очень мягкими, гладкими черными волосами, разделенными на пробор и заплетенными в косы на затылке, и самым нежным голосом в мире, голосом, в котором все еще звучат легкие интонации ребенка.

Она дочь русского учителя иврита, который около трех лет назад жил в деревне среди буковых лесов в степях Центральной России. Здесь сосед семьи Натальи, еврей-фермер, неправильно поняв тот манифест царя, который провозглашал свободу слова, и неправильно поняв социализм, напечатал и распространил по округе листовки, в которых говорилось, что царь провозгласил социализм и что народ должен восстать и разделить между собой богатую ферму в двух милях отсюда.

Почти сразу после появления этих листовок этот несчастный человек и молодой еврейский друг, который случайно оказался с ним во время ареста, были схвачены и убиты правительственными чиновниками — друг утоплен, фермер забит до смерти ударом дубины. Сформировалась христианская толпа, и чиновники вместе с толпой разорили каждый еврейский дом в маленьком городке. Тридцать невинных евреев были забиты до смерти, а затем буквально изрублены на куски. Наталья и ее семья, занимавшие последний дом на улице, незамеченными пробрались в лачугу знакомой католички, женщины, которая спрятала шестнадцать евреев под соломой в хижине в полях, где она жила в одной комнате с восемью детьми, свиньями и курами. Поспешно взяв из ящика маленькое ярко раскрашенное гипсовое изображение раненого святого, эта женщина поместила его над дверью как средство отвода подозрений. Ее уловка удалась. «Есть ли здесь евреи?» — крикнул ей офицер полчаса спустя, когда толпа подошла по полям к ее дому.

«Нет», — сказала женщина.

«Открой дверь, и я посмотрю».

Женщина распахнула дверь. Но, поскольку он ничего не подозревал, офицер взглянул лишь мельком; и в полном неведении ярость толпы прошла по полям, мимо забитой маленькой комнаты с затаившими дыхание евреями.

Как только армия покинула город, Наталья и ее семья отправились в Америку, где, как им сказали, есть право на свободное вероисповедание и свободу слова. Здесь они поселились на шестом этаже многоквартирного дома на Монро-стрит, в Ист-Сайде Нью-Йорка. Невозможно было представить ничего более отличного от открытой, тихой сельской местности степей, чем место вокруг них.

Вид нью-йоркской улицы обрамлен высокими рядами обшарпанных кирпичных многоквартирных домов, окаймленных выступающими белыми железными пожарными лестницами и увешанных выпирающими перинами и подушками, торчащими из окон. Днем и ночью тротуары и дороги заполнены людьми — бородатыми стариками в кепках, простоволосыми женщинами в париках, красивыми молодыми девушками, полураздетыми младенцами, копошащимися в сточных канавах и играющими в кости. Ручные тележки, освещенные ночью пылающими факелами, выстраиваются вдоль тротуаров и превращают все это шумное, говорящее место в открытый рынок, утыканный вывесками и заполненный товарами и торговлей. Все стараются как можно больше времени проводить на улице. Летом дети спят на ступеньках и на крытых курятниках вдоль тротуара; потому что внутри комнаты слишком часто маленькие и душные, некоторые выходят во внутренние дворы, плотно увешанные бельем, некоторые из них практически чуланы, без каких-либо выходов на свежий воздух.

Многие, многие соседи Натальи здесь заняты в швейной промышленности. Согласно переписи населения США 1900 года, мужская одежда, произведенная на фабриках в Нью-Йорке, составляла почти в три раза больше, чем та, что производилась в любом другом городе Соединенных Штатов. Женская одежда, произведенная на фабриках в Нью-Йорке, составляла более чем в десять раз больше, чем произведенная в любом другом городе; производство готовой женской одежды в этой стране, действительно, почти полностью находится в руках огромного еврейского населения Нью-Йорка.

Вскоре после своего прибытия, насколько позволял возраст, Наталья поступила на работу на фабрику блузок в качестве неквалифицированного работника с зарплатой $6 в неделю. Поднимаясь по лестнице фабрики блузок, чувствуешь сильную вибрацию. Рев и гул машин усиливаются, когда открывается дверь, и видишь в длинном лофте, который обычно довольно светлый и чистый, хотя иногда и нет, ряды и ряды девушек с опущенными головами и глазами, устремленными на сверкающие иглы. Все они интенсивно поглощены работой; ибо если им платят сдельно, они спешат из амбиций, а если им платят понедельно, их «подгоняет» мастер до темпа, заданного самыми быстрыми работницами.

На Бродвейском предприятии, которое можно назвать фабрикой блузок Бруха, где работала Наталья, было четыреста девушек — шестьсот в сезон наплыва. Часы работы были долгими — с восьми до половины первого, полчаса на обед, а затем с часу до половины седьмого.

Иногда девушки работали до половины девятого, до девяти. В здании, где находились и другие фабрики, было всего два лифта. Эти лифты должны были обслуживать две тысячи рабочих, все из которых начинали работу в восемь часов утра; так что, даже если Наталья добиралась до низа шахты в половине восьмого, иногда проходило до половины девятого, прежде чем она добиралась до фабрики блузок на двенадцатом этаже. Ее штрафовали за это неизбежное опоздание так часто, что нередко она получала всего пять долларов в неделю вместо шести. Эта несправедливость, а также тот факт, что иногда мастер заставлял их ждать без необходимости несколько часов, прежде чем сказать, что для них нет работы, была особенно утомительной для девушек.

Наталья была «обрезчицей» на фабрике. Она обрезала нитки на блузках после того, как они были закончены — задача, требующая очень мало навыков. Но работа производителей блузок бывает разных уровней. Заработок производителей «импортных» блузок из тонкого белья иногда доходит до $25 в неделю. Такая зарплата, однако, очень исключительна и, даже в этом случае, менее высока, чем может показаться, из-за сезонного характера работы.

Средняя квалифицированная работница по пошиву блузок, когда очень занята, иногда зарабатывает от $12 до $15 в неделю. Вот годовые бюджеты некоторых из более высокооплачиваемых работниц, более квалифицированных, чем Наталья — операторов, получающих от $10 до $15 в неделю.

Рэйчел, восемнадцатилетняя работница по пошиву блузок, работала три года. Она начинала с $5 в неделю, и ее мастерство росло, пока в очень загруженную неделю она не могла заработать от $14 до $15 на сдельной работе. «Но», — сказала она, — «я зарабатывала слишком много, поэтому меня перевели обратно на недельную оплату, на $11 в неделю. Мастер — плохой, жесткий человек. Ух! Он заставляет нас работать быстро — особенно молодых новичков».

Рэйчел тоже была изгнана из России христианскими преследованиями. Ее маленькая сестра была убита во время погрома. Ее родители уехали в одном направлении, а она и две другие ее сестры бежали в другом — в Америку.

Здесь, в Нью-Йорке, она жила в многоквартирном доме, деля комнату с двумя другими девушками, и, помимо работы на фабрике блузок, сама стирала, шила себе блузки и ходила в вечернюю школу.

Ее доход был серьезно истощен сезонным характером работы. Из двенадцати месяцев в году один месяц она бездельничала, четыре месяца у нее было только три или четыре дня работы в неделю, три месяца у нее было пять дней работы в неделю, и только четыре месяца у нее была работа все шесть дней. К несчастью, в течение этих месяцев у нее развился сильный кашель, из-за которого она потеряла семь недель работы и понесла в эти недели расходы на лекарства, врача и другое место проживания, так как во время болезни она не могла спать со своими двумя подругами.

Ее доход за год составил $348.25. Ее расходы были следующими: аренда за одну треть комнаты по $3.50 в месяц, $42; ужины у хозяйки по 20 центов каждый, $63; другие приемы пищи, приблизительно, $90; проживание во время болезни, семь недель по $7, $49; врач и лекарства (около) $15; одежда, $51.85; клуб, 5 центов в неделю, $2.60; итого, $313.45, таким образом, остаток составил $34.80.

Только обувь поглощала более половины денег, использованных на одежду. Они изнашивались с такой поразительной быстротой, что ей требовалась новая пара раз в месяц. По $2 за каждую, за исключением лучшей пары, стоившей $2.60, их цена за год составила $24.60.

Что касается расходов Рэйчел и сохранения сил, она сильно истощила свое здоровье и энергию. Ее кашель продолжал изматывать ее. Она была изношенной и хрупкой, и в восемнадцать лет ее здоровье рушилось.

Анна Клотин, другая более взрослая квалифицированная работница, способная и умная русская девушка двадцати одного года, оператор и обрезчица, зарабатывала $12 в неделю. Она двенадцать недель бездельничала из-за отсутствия работы. В течение четырех недель у нее была ночная работа по три ночи в неделю, и оплата за это дополнительное время довела ее доход до $480 за год. Из этой суммы она заплатила $312 ($6 в неделю) только за питание и проживание в большой, приятной комнате с дружелюбной семьей в Ист-Сайде. Своей семье в Россию она отправила $120, и ей каким-то образом удавалось, стирая самой, делая себе блузки и юбки и ремонтируя одежду, оставшуюся с предыдущего года, покупать обувь, платить за проезд и покрывать все остальные расходы из оставшихся $48. Она купила пять пар обуви по $2 каждая и костюм за $15.

Фанни Вардофф, двадцатилетняя работница по пошиву блузок, которая была в Соединенных Штатах всего год, помогала своей семье, поддерживая младшего брата.

Некоторое время после прибытия в эту страну последствия путешествия в трюме оставляли ее слишком несчастной, чтобы работать. Затем она получила работу отделочницы на фабрике юбок, где ее лучшая зарплата составляла $7. Но ее заработки на этом месте были настолько нестабильными, что она не была уверена, каким был ее общий доход до последних тринадцати недель. В начале этого времени она ушла с фабрики юбок и стала отделочницей на фабрике блузок, где зарабатывала от $10 до $12 в неделю, работая девять с половиной часов в день.

Ее место для сна, а также завтрак и ужин в многоквартирном доме стоили $2.50 в неделю. Она платила столько же за своего младшего брата, который все еще посещал школу. Еженедельные расходы были заметно увеличены на 60 центов в неделю на обед и 30 центов на проезд до работы. Домой она ходила пешком, пятнадцать кварталов.

Ее одежда за восемь месяцев работы стоила около $40. Из них $8 было потрачено на четыре пары обуви. Две готовые юбки стоили $9, а жакет $10. Ее расходы на блузки составляли только стоимость материала, так как она шила их сама.

Она тратила 35 центов в неделю на театр и экономила, стирая сама.

Вот бюджеты некоторых работниц по пошиву блузок, зарабатывающих от $7 до $10 в неделю, менее квалифицированных, чем описанные выше работницы, но более квалифицированных, чем Наталья.

Ирена Ковалева, шестнадцатилетняя девушка, содержала себя и трех других человек, свою мать и младшего брата и сестру, на свой небольшой заработок в $9 в неделю. Она была очень красивой девушкой, невысокой, но крепкого телосложения, с серьезными темными глазами, квадратным лицом и манерами более зрелыми и ответственными, чем у многих сорокалетних женщин. Ирена Ковалева не была без работы ни одной целой недели за год, который она описала. Она никогда не работала ночью; но она почти всегда работала полдня в воскресенье — за исключением недель без работы. Она не была уверена, сколько их было; но было достаточно времени без работы, чтобы сократить ее доход для семьи за год до $450. Они заплатили $207 за аренду четырех комнат в Ист-Сайде и жили на оставшиеся $243, все из которых Ирена отдавала матери.

Мать помогала ей со стиркой, и она носила ту одежду, которая у нее была годом ранее, за исключением обуви. Она была вынуждена купить четыре пары по $2 за пару. Все они понимали, что если бы Ирена могла тратить немного больше на свою обувь, они бы носились дольше. «Но на обувь», — сказала она с легким смехом, — «два доллара — это максимум, что я когда-либо могла заплатить».

Она была девушкой необычайного здоровья и силы, и хотя иногда очень уставала по вечерам и страдала от перенапряжения глаз из-за наблюдения за иглой, именно другое истощение жизненных сил она упомянула как тревожное. Она была обязана работать в то время месяца, когда ей обычно требовался отдых, и испытывала мучения за своей машиной в этот период. Она думала, сказала она серьезно, что если бы у нее когда-нибудь были лишние деньги, она бы попыталась использовать их, чтобы немного отдохнуть в это время.

Молли Запласки, маленькая русская работница по пошиву блузок пятнадцати лет, работала на машине пятьдесят шесть часов в неделю, сама стирала и даже ходила в вечернюю школу. Она проработала пять месяцев, зарабатывая $9 в неделю в течение пяти недель этого времени, и иногда $6, иногда $7 в остальное время. Она и ее сестра Дора, семнадцати лет, также работница по пошиву блузок, снимали комнату у семьи кузена в Ист-Сайде.

Дора проработала полтора года. Она тоже зарабатывала $9 в неделю в полные недели. Но за этот период было только двадцать две такие недели. В течение семнадцати недель она зарабатывала $6 в неделю. Четыре недели она бездельничала из-за отсутствия работы, а девять недель недавно она была слишком больна, чтобы работать, так как у нее развился туберкулез. Дора тоже стирала сама. Она шила себе блузки и ходила в вечернюю школу. Она платила $2.75 в неделю за частичное питание и проживание. Еда, не включенная в ее питание, стоила около $1 в неделю. Маленькая Молли платила за питание и проживание Доры во время ее девятинедельной болезни. Дора, которая так доблестно работала, тихо и так же доблестно ожидала своей очереди в длинном списке претендентов на место в Монтефиоре-Хоум для чахоточных. Она знала, что шанс ее возвращения к Молли был очень невелик.

Ее расходы на еду, жилье и одежду за год были следующими: питание и проживание (за исключением девяти недель болезни), $161.25; одежда, $41.85; итого, $203.10. Поскольку ее доход за год составил $297.50, это оставило баланс в $94.40 на все остальные расходы. Статьи расходов на одежду были: костюм, $12; жакет, $4.50; шляпа, $2.50; обувь (две пары), $4.25; чулки (две пары в неделю по 15 центов), $15.60; нижнее белье, $3; итого, $41.85.

Один момент следует подчеркнуть в этом бюджете — поразительная стоимость чулок, обусловленная ежедневной ходьбой на работу и с работы, а также нехваткой сил и времени у больной маленькой работницы на штопку. Расходы на обувь во всех бюджетах операторов велики, несмотря на тот факт, что большая часть их работы выполняется сидя.

Вот бюджеты некоторых работниц по пошиву блузок, которые зарабатывали зарплату Натальи в $6 в неделю или меньше этой зарплаты.

Риа Лупаткин, девятнадцатилетняя работница по пошиву блузок, была в Нью-Йорке всего десять месяцев и поначалу была отделочницей на фабрике плащей. Впоследствии, получив работу оператора на фабрике блузок, она могла получать $4 за пятьдесят шесть часов на повременной основе. Она была на этой фабрике шесть недель.

Риа платила $4 в месяц за проживание в двух комнатах многоквартирного дома с мужчиной, его женой, ребенком и маленьким мальчиком. Она экономила на проезде, проходя пешком три четверти часа, добавляя ежедневно полтора часа к девяти с половиной, уже потраченным на работу. Ее еда стоила $2.25 в неделю, так что при 93 центах в неделю за проживание ее регулярные еженедельные расходы на жизнь составляли $3.18, оставляя ей 82 цента на все остальные расходы. Несмотря на это, и хотя она была вынуждена потратить $3 на обследование глаз и очки, Риа умудрялась отправлять случайные $2 своей семье в Европу.

Ида Бергесон, маленькая девочка пятнадцати лет, была посещена в половине девятого вечера в многоквартирном доме в нижнем Ист-Сайде. В комнате ярко горел газ; несколько человек разговаривали; и эта хрупкая на вид маленькая Ида лежала на диване посреди них, спала, несмотря на весь шум и свет, в полном изнеможении. Ее сестра сказала, что каждую ночь ребенок возвращался с фабрики совершенно измотанным, она была обязана работать так тяжело и так быстро.

Ида получала ту же зарплату, что и Наталья — $6 в неделю. Она работала пятьдесят шесть часов в неделю — на восемь больше, чем закон разрешает для несовершеннолетних. Она платила $4 в неделю за питание и комнату, которую делила с тревожной старшей сестрой, которая рассказала об ее опыте. Иде нужны были все остальные $2 на одежду. Она стирала сама. Когда исследователь уходила, оставляя изношенную маленькую девочку спать в ее полном утомлении, она задавалась вопросом, с какими силами Ида сможет вступить в свой возможный брак и материнство — сможет ли она, действительно, дожить до зрелости.

Катя Халпериан, пятнадцатилетняя работница по пошиву блузок, была в Нью-Йорке всего шесть месяцев. В течение двадцати одной недели этого времени она была занята на фабрике на Вустер-стрит, зарабатывая за неделю девяти с половиной часовых дней всего $3.50. Катя, как и Наталья, была «обрезчицей».

После выплаты $3 в неделю за питание тете у нее оставался излишек в 50 центов на всю одежду, отдых, счета врача и непредвиденные расходы.

Чтобы сэкономить на проезде, она ходила на работу пешком — около сорока минут пути. Ее тетя жила на четвертом этаже многоквартирного дома. После работы девять с половиной часов и ходьбы час и двадцать минут ежедневно, Катя поднималась на четыре лестничных пролета, а затем помогала по хозяйству.

Соня Лаврецкая, двадцатилетняя девушка, четыре года обеспечивала себя сама. Она жила в самом жалком, неухоженном многоквартирном доме с семьей, которая делала искусственные цветы. Последние пять месяцев она была совершенно не в состоянии найти работу, но эта семья, несмотря на крайнюю бедность, все это время содержала ее бесплатно.

Три месяца она проработала швеей, пришивая манжеты к блузкам. Работая на повременной основе, она зарабатывала 3 доллара в первую неделю и 4 доллара во вторую. Затем ее перевели на сдельную работу, и за пятьдесят четыре с половиной часа она могла заработать только 3 доллара. После увольнения она нашла работу по подшивке плащей, зарабатывая от 3 до 6 долларов в неделю. Но через двенадцать недель торговля и в этом месте затихла.

Во время вынужденного простоя она «сдала» и проболела три недели. К счастью, брат смог оплатить ее счета врача, пока его самого не уволили в период ее безработицы.

Когда у Сони появлялись деньги, она отдавала своей хозяйке за часть комнаты в бедном многоквартирном доме, где жили изготовители цветов, 3,50 доллара в месяц и около 2,50 доллара в неделю на еду. До начала мертвого сезона и затишья в работе она платила 20 центов в неделю в качестве взносов в общество самообразования и светский клуб.

Брат отдал ей всю одежду, которая у нее была. Бремя ее содержания, очевидно, тяжело ложилось на него и на бедствующую семью ее хозяйки. Соня была в глубоком унынии. Она собиралась уехать из Нью-Йорка в надежде найти работу в Сиракузах.

Гетта Бурсова, привлекательная русская девушка двадцати лет, работала восемь лет — с двенадцатилетнего возраста. Шесть лет она проработала швеей блузок в Лондоне и два года в Нью-Йорке.

Здесь она работала по девять с половиной часов в день на фабрике на Девятнадцатой улице, зарабатывая от 5 до 6 долларов в неделю. Из этого заработка она платила сестре 4 доллара в неделю за еду и жилье в комнате без окон в очень бедном квартале Ист-Сайда, настолько далеко от работы, что была вынуждена тратить 60 центов в неделю на проезд. В свои рабочие недели у нее никогда не оставалось более 1,40 доллара в неделю, а часто лишь 60 центов на одежду и все прочие расходы.

Более того, Гетта почти шесть месяцев была без работы. В это время ее содержала семья сестры.

Несмотря на этот удар судьбы, в ее облике сохранялись прекрасная живость и инициативность, а ее недорогое платье отличалось некоторой изящностью. Она стремилась к знаниям и во все свои рабочие недели платила 10 центов взносов в общество самообразования.

Тем не менее, долгий мертвый сезон был изматывающим бременем и разочарованием как для нее самой, так и для борющейся за выживание семьи ее сестры.

Бетти Лукин, двадцатилетняя мастерица по пошиву блузок, два года втачивала рукава. Девять месяцев в году она зарабатывала от 6 до 10 долларов в неделю, а в оставшиеся три месяца — всего 2 доллара в неделю. Ее средний недельный заработок за год составлял около 6 долларов. Из них она тратила 3 доллара в неделю на ужины и место для сна в многоквартирном доме, и около 50 центов в неделю на завтраки и обеды — булочку и немного фруктов или конфет с уличного лотка. Ее отец жил в Нью-Йорке, почти не зарабатывая на жизнь, поэтому многие недели она отказывала себе во всем, чтобы дать ему 3 или 4 доллара.

Она тратила 50 центов в неделю на театр и 10 центов на клубные взносы. Разумеется, на одежду у нее оставалось очень мало. Выглядела она плохо одетой, была, естественно, недокормленной и очень болезненной.

Два момента в небольшом отчете Бетти примечательны: один заключается в том, что она всегда могла помочь отцу. Слушая рассказ организатора профсоюза швей блузок, человека, знавшего около 40 000 работников швейной промышленности, я воскликнула о трудностях этого ремесла для множества женатых мужчин, работающих в нем, и уже собиралась сделать пометку об этом пункте, когда он горячо остановил меня. «Подождите, подождите, пожалуйста, — великодушно воскликнул он. — Когда будете записывать это, запишите и следующее. У девушек все точно так же. Большинство из них «замужем» за семьей. Они тоже заботятся о других».

Этой истине красноречиво свидетельствуют расходы Бетти в размере 3–4 долларов на отца из ее среднего заработка в 6 долларов, а также пункт о девяти неделях оплаты еды и жилья для сестры у маленькой Молли. Сами девушки упоминали об этом лишь как о «обычном деле» и с той молчаливой простотой общей человеческой ответственности, которая является героической.

Другой факт, который следует отметить в отчете Бетти, заключается в том, что она тратила 60 центов в неделю на клубные взносы и театр, и только 50 центов на все свои случайные завтраки и обеды с уличных лотков. Такая жажда полной смены обстановки и мыслей, такое стремление к красоте и романтике, которые показывают эти два сравнительных пункта, сами по себе кажутся настоящей романтикой. Почти все русские швеи блузок посещают театр, ходят в клубы и на вечерние курсы, независимо от своего заработка или часов работы. Большинство из них вносят вклад в содержание семьи.

Эти швеи блузок, каждая из которых сама себя обеспечивала и чей доход и расходы описаны выше, все — за исключением Ирены Ковалевой, которая содержала семью из четырех человек — жили отдельно от дома. Наталья жила с матерью и отцом.

Она не стирала сама, хотя шила блузки себе, сестре и матери. Но ее история приводится потому, что в других отношениях — в случайной занятости, долгих часах работы, несправедливом и унизительном обращении со стороны работодателей, а также в условиях ее мирных усилий добиться более справедливых и лучших условий жизни — ее опыт кажется характерным для профессиональной судьбы многих из сорока тысяч швей блузок, работавших в Нью-Йорке последние два года.

В условиях, подобных описанным выше, Наталья и другие швеи блузок работали прошлой осенью, когда однажды она увидела девушку, сдельщицу, которая качала головой и печально возражала против низкой цены, которую мастер предлагал ей за пошив блузки. «Если тебе не нравится, — сказал мастер со смехом, — почему бы тебе тогда не присоединиться к своим старым «сестрам» на улице?»

Наталья с интересом задалась вопросом, кто эти «сестры». Наведя справки, она обнаружила, что работницы других фабрик по пошиву блузок объявили забастовку по разным причинам, связанным с недовольством условиями их труда.

Фабрики продолжали работу со штрейкбрехерами. Некоторые компании расставили перед мастерскими уличных женщин и их сутенеров, чтобы те оскорбляли и нападали на членов профсоюза всякий раз, когда те приходили поговорить со своими коллегами и попытаться отговорить их от продажи своего труда на несправедливых условиях. Некоторые нанимали специальную полицейскую охрану и бандитов против пикетчиков.

Конечно, закона против пикетирования не существует. Каждый в Соединенных Штатах имеет такое же ясное законное право мирно обращаться к другому человеку по поводу своих убеждений относительно продажи своего труда, как и по поводу своих убеждений относительно тарифов. Но 19 октября десять девушек, принадлежащих к профсоюзу, которые накануне мирно беседовали с некоторыми штрейкбрехерами, были внезапно арестованы, когда тихо шли по улице, обвинены в нарушении общественного порядка, доставлены в суд Джефферсон-Маркет и оштрафованы на 1 доллар каждая. Председатель забастовщиков из одной мастерской был атакован бандой бандитов во время сбора средств, избит и искалечен, так что он неделями был прикован к постели.

Девятнадцатилетняя девушка, одна из забастовщиц, когда она однажды днем шла домой, была атакована средь бела дня бандитом, который ударил ее в бок и сломал ей ребро. Она пролежала в постели четыре недели и навсегда останется несколько инвалидизированной из-за своей травмы. Эти и другие незаконные притеснения, которым подвергались забастовщики, побудили ряд членов Женской профсоюзной лиги помочь девушкам в мирном пикетировании.

В начале ноября полицейский арестовал мисс Мэри Э. Драйер, президента Женской профсоюзной лиги, потому что она вступила в спокойный разговор с одной из штрейкбрехеров. Мисс Драйер — женщина с большими независимыми средствами, хорошо известная в обществе Нью-Йорка и Бруклина. Когда сержант узнал ее, когда она вошла в участок, он немедленно закрыл ее дело, сделал выговор офицеру и заверил мисс Драйер, что ее никогда бы не арестовали, если бы они знали, кто она такая.

Этот явный случай дискриминации вдохновил офицеров Женской профсоюзной лиги выразить протест комиссару полиции Бейкеру против произвольного притеснения забастовщиков полицейскими. Его попросили расследовать действия полиции. Он ответил, что пикетчики в будущем будут получать столько же внимания, сколько и другие люди. Отношение полиции, однако, не изменилось.

Именно на эти события, как выяснила Наталья Урусова, ссылался мастер фабрики Бруха, когда с насмешкой спрашивал девушек, почему они не присоединяются к своим «сестрам». Придя в штаб-квартиру профсоюза на Клинтон-стрит, она узнала все, что могла, о профсоюзе. Впоследствии, на фабрике Бруха, всякий раз, когда возникали жалобы, она небрежно говорила, притворяясь беспомощной: «Но что мы можем сделать? Есть ли какой-то способ изменить это?» Возникали смутные намеки на штаб-квартиру профсоюза, и она с готовностью расспрашивала об этом и притворялась, что позволяет увести себя на Клинтон-стрит. Так, мало-помалу, по мере того как продолжались долгие часы работы, низкая заработная плата и наглость мастера, она убедила около шестидесяти девушек понять суть организации и отнестись к ней благосклонно.

Вечером 22 ноября Наталья и еще сколько-то девушек с фабрики, она не могла сказать точно, посетили массовый митинг в Купер-Юнион, о котором они узнали из листовок. Он был созван с целью обсуждения всеобщей забастовки работников по пошиву блузок в Нью-Йорке. Зал был переполнен. Переполненные собрания проводились в Бетховен-холле, Манхэттенском лицее и Астория-холле. В Купер-Юнион с речами выступили Сэмюэл Гомперс, мисс Драйер и многие другие. Наконец, восемнадцатилетняя девушка попросила председателя предоставить ей слово. Она сказала: «Я выслушала все речи. Я одна из тех, кто думает и чувствует то, что они описывают. Я тоже работала и страдала. Я устала от разговоров. Я предлагаю начать всеобщую забастовку».

Митинг разразился бурными аплодисментами. Предложение было единогласно поддержано. Председатель, г-н Фейгенбаум, профсоюзный чиновник, постучал по столу. «Вы говорите искренне?» — воззвал он к рабочим. — «Примете ли вы старую еврейскую клятву?» Тысячи правых рук были подняты, и вся аудитория повторила на идише: «Если я предам дело, которому сейчас присягаю, пусть отсохнет эта рука от той, что я сейчас поднял».

Это было началом всеобщей забастовки швей блузок. На митинге в Купер-Юнион был назначен комитет из пятнадцати девушек и одного юноши, который отправился с одного переполненного собрания на другое, где то же предложение было внесено и единогласно поддержано.

II

«Но я не знала, сколько работниц из моей мастерской дали эту клятву на том митинге. Я не могла сказать, сколько из них выйдет на забастовку на нашей фабрике на следующий день», — рассказывала Наталья впоследствии. — «Когда мы вернулись на следующее утро на фабрику, никто не пошел в раздевалку. Мы все сидели за машинами, положив рядом шляпы и пальто, готовые уйти. У мастера не было для нас работы, когда мы пришли. Но, как всегда, он не сказал, когда она будет или будет ли она вообще в тот день. И по всей комнате среди машин шептались и тихо разговаривали: «Будем ли мы ждать так?» «Идет всеобщая забастовка», «Кто встанет первым?» «Лучше быть последним, кто встанет, тогда компания может запомнить это о тебе впоследствии и сделать для тебя что-то хорошее». Но я сказала им, — заметила Наталья, слегка пожав плечами, — «Какая разница, кто первый, а кто последний?» Ну, так мы и сидели, перешептываясь, никто не зная, что сделает другой, не решаясь, два часа. Потом я начала вставать». Ее губы дрожали. «И в ту же самую минуту все — мы все встали вместе, в одну секунду. Никто за другим; никто раньше. И когда я увидела это — в тот момент — о, это до сих пор так волнует меня, я едва могу говорить об этом. Так мы все встали и все вместе вышли. А уже на тротуаре перед входом стояли полицейские с дубинками. Один из них сказал: «Если не будете вести себя прилично, получите этим по голове». И он потряс дубинкой передо мной».

«Мы едва знали, куда идти — что делать дальше. Но одна из американских девушек, которая знала, как пользоваться телефоном, позвонила в Женскую профсоюзную лигу, и они сказали нам всем прийти в большой зал в нескольких кварталах оттуда. После того как мы собрались там, мы написали на бумаге, какие условия мы хотим: никакой ночной работы, кроме случаев, когда это будет оговорено в какой-то особой необходимости для торговли; и более короткие часы; и чтобы заработная плата устанавливалась комитетом, чтобы справедливо оценить цену для каждого; и чтобы было лучшее обращение со стороны боссов».

«Затем лидер выступила перед нами и рассказала нам о мирном пикетировании и законе».

«Наша фабрика начала работать с несколькими итальянскими штрейкбрехерами. На следующий день мы вернулись на фабрику и увидели, как пять итальянских девушек завели на работу, а затем увезли на автомобиле. Я была со старшей девушкой из нашей мастерской, Анной Лунской. На следующее утро перед фабрикой Анна Лунская и я встретили высокого итальянца, который шел на фабрику с несколькими девушками. Поэтому я сказала ей: «Эти девушки боятся нас в каком-то смысле. Они не понимают, и я поговорю с ними, и спрошу их, почему они работают, и скажу им, что мы вовсе не собираемся причинить им вред — только поговорить о нашей работе».

«Я двинулась к ним, чтобы сказать это. Тогда высокий мужчина ударил Анну Лунскую в грудь так сильно, что она чуть не упала. Она не могла перевести дыхание. И я подошла к полицейскому, стоявшему прямо там, и сказала: «Почему вы не арестуете этого человека за то, что он ударил мою подругу? Почему вы позволяете ему это делать? Посмотрите на нее. Она не может говорить; она плачет. Она ничего не сделала». Тогда он арестовал мужчину; и он сказал: «Но вы тоже должны пойти, чтобы выдвинуть против него обвинение». Высокий итальянец позвал человека с фабрики и пошел со мной, Анной Лунской и тремя девушками в суд».

Но когда Наталья и Анна достигли суда и выдвинули обвинение против высокого итальянца, к их изумлению, не только его, но и их самих препроводили вниз в камеры. Он обвинил их в нападении на девушек, которых он сопровождал на фабрику.

«Они заставили меня войти в камеру, — сказала Наталья, — и внезапно заперли нас. Тогда я испугалась и сказала полицейскому там: «Почему вы делаете это? Я ничего не сделала. Этот человек ударил мою подругу. Я должна послать за кем-нибудь».

«Он сказал: «Вы не можете ни за кем послать. Вы заключенная».

«Мы плакали тогда. Мы были напуганы. Мы не знали, что делать».

«Примерно через полтора часа он пришел и сказал, что кто-то спрашивает нас. Мы выглянули. Это была мисс Вайолет Пайк. Мальчик, которого я знала, видел, как мы вошли в тюрьму с итальянцем и не вышли, поэтому он подумал, что что-то не так, и пошел в Лигу и рассказал им».

«Так мисс Пайк пришла из Лиги; и она внесла за нас залог; и она вернулась с нами на следующий день на наш суд».

На следующее утро дело против высокого итальянца было быстро рассмотрено, и итальянец освобожден. Затем его вызвали обратно для опровержения, и было вызвано дело Натальи и Анны. Против них были представлены четыре свидетеля, одним из которых был владелец фабрики, которые заявили, что Наталья и Анна ударили одну из девушек, которую сопровождал итальянец. В конце дела против Натальи и Анны судья Корнелл сказал: «Я признаю девушек виновными. Было бы совершенно бесполезно штрафовать их. Какие-нибудь благотворительные женщины заплатят их штрафы, или они могут получить залог. Я собираюсь отправить их в работный дом по Закону о совокупном приговоре, и там у них будет возможность подумать о том, что они сделали».

«Мисс Вайолет Пайк вышла тогда вперед, — сказала Наталья, — и сказала: «Нельзя ли смягчить этот приговор?»

«И он сказал, что его нельзя смягчить».

«Они увезли нас на патрульной машине в Томбс».

«Мы ждали в приемной там. Надзирательница посмотрела на нас и сказала: «Вы не плохие девушки. Я не отправлю вас вниз в камеры. Вы можете пошить здесь для меня». Но я не могла шить. Мне было так плохо, потому что я не могла есть еду, которую нам давали в полдень на обед в длинном зале со всеми другими заключенными. Это был кофе с патокой в нем, и овсянка, и хлеб такой плохой, что после одного кусочка мы не могли проглотить его. Затем, на ужин, у нас было то же самое, но еще суп с какими-то мясными костями в нем. И даже прежде чем вы садились за стол, эти кости пахли так, что вас начинало сильно тошнить. Но они заставляли вас садиться за стол перед ним, ели вы или пили что-нибудь или нет. И заключенные проходили мимо в длинной очереди после этого и клали свои ложки в ведро с горячей водой, точно так же, ели они что-нибудь этими ложками или нет».

«Затем мы пошли в наши камеры. Была ночь, и было темно — о, так темно там, это было ужасно! В камере были три другие женщины — некоторые из них были ужасные женщины, которые пришли с улицы. Кровати были одна над другой, как на лодках — железные кровати, с лоскутным одеялом и одеялом. Но было так холодно, что приходилось накрываться обоими; и железные пружины внизу были голыми, и на них было ужасно лежать. Воздуха не было; вы едва могли дышать. Ужасные женщины смеялись и кричали и говорили ужасные слова».

«Анне Лунской было так плохо, и она была так слаба, что я думала, что нам делать, если ей станет намного хуже ночью в этой ужасной темноте, где вы ничего не могли видеть. Тогда я позвала через маленькую решетку женщину, которая была часовым и ходила по залу всю ночь: «Моей подруге плохо. Можете ли вы достать мне что-нибудь, если я позову вас ночью?»

«Женщина просто рассмеялась и сказала: «Где вы думаете, вы находитесь? Но если вы заплатите мне, я приду и посмотрю, что я могу сделать».

«Через несколько минут она вернулась со свечой, перетасовала карты при свете свечи и позвала нас: «Сюда, просуньте руку через решетку и дайте мне четвертак, и я скажу вам, кто ваши парни по картам». Тогда Анна Лунская сказала: «Мы не хотим слушать такие разговоры», и женщина ушла».

«Всю ту ночь было ужасно. Утром мы не могли съесть ничего из завтрака. Они повезли нас в фургоне, похожем на тюремный, с маленькой решеткой, а затем на лодке, похожей на тюремную, с маленькой решеткой. Когда мы сели на нее, там была еще одна девушка, не похожая на остальных женщин-заключенных. Она плакала и плакала. И я увидела, что она рабочая девушка. Мне удалось поговорить с ней и сказать: «Кто вы?» Она сказала: «Я забастовщица. Я не говорю по-английски». Это было все. Они не хотели, чтобы я говорила с ней, и мне пришлось идти дальше».

«С лодки они заставили нас идти в тюрьму, которую они называют Блэкуэллс-Айленд. Здесь они заставили нас надеть другую одежду. Вся одежда, которая у них была, была намного, намного больше меня, и она была грязной. У них были платья из одного куска очень тяжелого, грубого материала, с полосками повсюду, и юбки были собраны, и такие тяжелые для женщин. Они почти тянули вас вниз к земле. Все было так намного больше меня, рукава волочились по моим рукам так далеко, а юбки по земле так далеко, что их приходилось закалывать и закалывать английскими булавками».

«Затем у нас была та же еда, которую я не могла есть; и они заставили нас работать, шить перчатки. Но я не могла шить, я была такой слабой и больной. Ночью была та же еда, которую я не могла есть, и все время я думала о той забастовщице, которая не могла сказать ни слова по-английски, и она была совсем одна и имела то же, что и мы в других отношениях. Когда мы проходили мимо надзирательницы, чтобы идти в наши камеры ночью, сначала она начала отправлять Анну Лунскую и меня в разные камеры. Она заставила бы меня идти одну с одной из ужасных женщин с улицы. Но я была так ужасно напугана, и плакала так, и умоляла ее так позволить Анне Лунской и мне остаться вместе, что наконец она сказала, что мы можем».

«Сразу после этого я увидела ту другую девушку, далеко внизу в очереди, такую бледную, она, должно быть, плакала и плакала, и выглядела такой напуганной. Я подумала: «О, я должна попросить, чтобы она тоже пошла с нами». Но я не осмелилась. Я подумала: «Я разозлю эту надзирательницу так, что она даже не позволит Анне Лунской и мне остаться вместе». Поэтому я дошла почти до нашей камеры, прежде чем вышла из очереди, пересекла зал и вернулась к надзирательнице и сказала: «О, здесь есть еще одна русская девушка. Она совсем одна. Она не может сказать ни слова по-английски. Пожалуйста, пожалуйста, не могла бы эта девушка пойти с моей подругой и мной?»

«Она сказала: «Ну, ради всего святого! Так вы хотите собрать всех забастовщиц вместе здесь, да? Как долго вы ее знаете?»

«Я сказала: «Я никогда не видела ее до сегодняшнего дня».

«Надзирательница сказала: «Ради всего святого, чего вы ожидаете здесь?», но она больше ничего не сказала. Поэтому я ушла, как будто она не собиралась позволить той девушке пойти с нами; потому что я знала, что она не захочет выглядеть так, будто она сделает это, во всяком случае».

«Но после того, как мы были в камере с ирландкой и другой женщиной, дверь открылась, и та русская девушка вошла с нами. О, она была так рада!»

«После этого было то же самое, что и ночью раньше, за исключением того, что мы могли видеть свет проходящих лодок. Но было темно и холодно, и мы должны были накрыться и лоскутным одеялом, и одеялом, и лежать на пружинах, и вы должны держать всю свою одежду на себе, чтобы попытаться согреться. Но воздух и запахи такие плохие. Я думаю, если бы было хоть немного теплее, вы бы почти упали в обморок там. Я не могла спать».

«На следующий день они заставили меня скрести. Но я не знала, как скрести. А Анна Лунская промокла вся с головы до ног. Поэтому они сказали, очень сердито: «Кажется нам, вы совсем не умеете скрести. Вы можете вернуться в швейный отдел». По пути я прошла через комнату, полную негритянок, и они закричали: «Смотри, смотри на малышку». И они схватили меня, и повернули меня, и все смеялись, и пели, и танцевали вокруг меня. Эти женщины, они, кажется, совсем не возражают, что они в тюрьме».

«В швейной комнате следующие два дня я была такой больной, что едва могла шить. Женщины часто говорили ужасные вещи друг другу, и я сидела на скамейке с ними. Была одна женщина над нами на шитье, которая спорила со мной так много и рассказывала мне, как намного лучше мне здесь, чем в русских тюрьмах, и как благодарна я должна быть».

«Я сказала: «Как это, тогда? Разве нет такой же еды в тех тюрьмах и в этих тюрьмах? И я думаю, там столько же свободы».

В последний день срока Натальи, после того как она снова была одета в свою маленькую куртку и шляпу и была готова уйти, одна из самых отталкивающих женщин с улицы сказала ей: «Я остаюсь здесь, а ты уходишь. Поцелуй меня на прощание». Наталья сказала, что эта женщина была ужасом для нее. «Но я подумала, что не очень хорошо отказываться от этого; поэтому я поцеловала ее прощальным поцелуем и ушла».

Офицеры сопровождали девушек до тюремной лодки для их возвращения в Нью-Йорк. Там, на пароме, стояла делегация членов Женской профсоюзной лиги и профсоюза, ожидая их встречи.

Таков отчет об одном из семисот арестов, произведенных во время забастовки швей блузок, хроника мирной забастовщицы.

По мере того как шли недели, однако, несмотря на советы профсоюзных чиновников, было несколько случаев насилия со стороны членов профсоюза. Среди тридцати тысяч девушек нельзя было ожидать, что каждый человек сохранит борьбу в справедливости и умеренности с идеальным самоконтролем. В двух или трех случаях члены профсоюза давали отпор, когда на них нападали. В нескольких случаях они приходили в возбуждение и нападали на штрейкбрехеров. На одной фабрике, хотя насилия не было, работники вели свои переговоры несправедливым и неудачным образом. Они чувствовали, что все их условия, кроме размера заработной платы, были справедливыми, и они восхищались и даже были удивительно горды руководством, фирмой молодых и благонамеренных производителей. В начале всеобщей забастовки, однако, они ушли, не сказав ни слова руководству, даже не обозначив ему каким-либо образом пункт, который они считали несправедливым. Руководство не прислало узнать. Через несколько дней оно возобновило работу со штрейкбрехерами. Бывшие сотрудники начали пикетирование. Руководство послало им весть, что оно не будет использовать против них, пока они мирны и в рамках закона, никаких средств запугивания, которые использовали многие другие фирмы — специальную полицию и бандитов. Девушки послали весть обратно, что они будут пикетировать мирно и тихо. Но впоследствии, по их собственному признанию, которое было самым обезоруживающим в своей откровенности, они стали небрежными и «слишком веселыми». Они ходили пикетировать в слишком больших количествах и были слишком шумными. Мгновенно фирма наняла полицию. До этого, однако, девушки начали обсуждать и осознавать неразумность своего поведения, не отправив комитет к руководству, чтобы четко описать свою позицию и получить условия. Теперь они назначили и проинструктировали такой комитет, быстро пришли к соглашению с руководством и с тех пор работают на них в дружеских отношениях.

Хотя в целом забастовка была как мирной по поведению, так и справедливой по требованиям и методам требований со стороны забастовщиков, эти исключения должны, конечно, быть упомянуты в интересах истины. Далее, создало бы ложное впечатление предположение, что каждая арестованная забастовщица имела столько же здравого смысла и силы характера, как Наталья Урусова. Наталья была особенно защищена в своем испытании жизненной любовью к наблюдению и чувством юмора, очаровательно частыми в опыте нынешнего автора с молодыми русскими девушками и женщинами. С этими качествами она могла проводить ночь за ночью, запертая с женщинами с улицы, в своей смешной, огромной тюремной одежде, и оставаться такой же нетронутой своими спутницами, как если бы она была какой-то цветущей геранью или резедой, помещенной внутрь грязного подвала для удобства на несколько минут, а затем вынесенной снова на свой родной свежий воздух. Но такие качества, как у нее, нельзя требовать от всех очень молодых и незащищенных девушек, и помещать их бездумно с женщинами с улиц имеет в целом возмутительную безответственность и глупость, совершенно недостаточно подразумеваемую опытом девушки с индивидуальной проницательностью и самостоятельностью Натальи.

III

В период с начала забастовки многие фабрики урегулировали условия на профсоюзных началах. Но многие фабрики все еще бастовали, и пикетирование со стороны профсоюза продолжалось, так же как и необоснованные аресты, подобные аресту Натальи, со стороны работодателей и полиции. Несколько исключений из общего правила мирного пикетирования были изложены. Более двухсот арестов было произведено в течение трех дней в начале декабря. 3 декабря процессия из десяти тысяч женщин прошла маршем к мэрии, сопровождая делегатов от профсоюза и Женской профсоюзной лиги, и посетила мэра Макклеллана в его офисе и передала ему это письмо:

Достопочтенному Джорджу Б. Макклеллану, мэру города Нью-Йорка.

Мы, члены Профсоюза швей блузок, орган из тридцати тысяч женщин, обращаемся к вам с призывом немедленно положить конец оскорблениям и запугиваниям, а также злоупотреблениям, которым полиция подвергает нас, пока мы пикетируем. Это наше законное право.

Мы протестуем перед вами против вопиющей дискриминации Департамента полиции в пользу работодателей, которые используют все методы, чтобы спровоцировать нас на насилие.

Мы обращаемся к вам напрямую в этом случае, вместо того чтобы обращаться к вашему комиссару полиции.

Мы делаем это потому, что наши запросы в течение последних шести месяцев не имели никакого эффекта в уменьшении бесчинств, совершаемых над нашими членами, и наши запросы не получили справедливого слушания.

С уважением,

С. Шиндлер, секретарь.

Мэр поблагодарил комитет за то, что они довели дело до его сведения, и пообещал обсудить жалобу с комиссаром полиции.

Но аресты и насилие со стороны полиции продолжались без контроля.

5 декабря Лига политического равенства, по инициативе миссис О.Х.П. Белмонт, провела переполненный митинг в пользу Профсоюза швей блузок. Многие заключенные девушки присутствовали и дали общественности ясные, прямые рассказы об обращении, которое они получили от рук города. Комитет митинга предложил мэру и другим городским чиновникам ложу, но они отказались присутствовать.

Снова аресты и насилие продолжались без защиты для работников. Тем не менее их дело постоянно выигрывало, и хотя все попытки всеобщего арбитража были безуспешными, все больше и больше работодателей договаривались с работницами. Они продолжали договариваться в течение декабря и января до середины февраля. Все, кроме тринадцати мастерских в Нью-Йорке, тогда сделали удовлетворительные условия с работниками профсоюза. Было официально объявлено, что забастовка окончена.

Мастерская Натальи договорилась с работницами 23 января, и она вернулась к работе на следующий день.

У нее было увеличение на 2 доллара в неделю в заработной плате — 8 долларов в неделю вместо 6. Ее часы теперь составляли пятьдесят два в неделю вместо шестидесяти — то есть, девять с половиной часов в день, с субботним полувыходным. Но она с тех пор была вынуждена перейти на другую фабрику из-за затишья в работе.

Среди более квалифицированных работников, чем Наталья, в Нью-Йорке сегодня, Ирена Ковалева, которая содержит свою мать и своего младшего брата и сестру, имеет 11 долларов в неделю вместо 9. Она не обязана работать в воскресенье, и ее фабрика закрывается в пять часов вместо шести в субботу. «У меня на четыре часа меньше в неделю», — сказала она с удовлетворением. Семья почувствовала, что может позволить себе для нее новое платье стоимостью 11 долларов и материал для костюма стоимостью 6 долларов. Друг, сосед, сделал это для Ирены в подарок.

Среди старших работников с большей квалификацией, чем у Ирены, Анна Клотин, которая отправила 120 долларов домой своей семье в прошлом году, имеет теперь, однако, только 6, 7 и 8 долларов в неделю, и очень плохую и неопределенную работу, вместо ее прежних 12 долларов в неделю. Ее была одна из тринадцати фабрик, которые не договорились. Из их ста пятидесяти девушек они хотели, чтобы около двадцати их более квалифицированных операторов вернулись к ним на профсоюзных условиях, оставляя остальных на старых долгих часах сверхурочных и неопределенной, нерегулируемой заработной плате. Анна была одной из работников, которых фирма хотела удержать на профсоюзных условиях, но она чувствовала, что не может отделить свои шансы в своей профессии от судьбы своих ста тридцати товарищей. Она отказалась вернуться на условиях, столь несправедливых для них. Она осталась в своем пансионе, так как ее хозяйка, осознавая ответственный характер Анны, всегда готова ждать денег, когда работа затихает. Она купила в этом году только две пары обуви, шляпу за 50 центов и одну или две муслиновые блузки, которые она сделала сама. Она жила на такую работу, какую могла найти время от времени на разных фабриках. Анна не жалела ни в коем случае о своей жертве ради менее квалифицированных работников. «Со временем, — сказала она, — у нас будет лучше для всех нас». И главное сожаление, которое она упомянула, было то, что она не могла отправить никаких денег домой с момента забастовки.

Самыми верными союзниками швей блузок в их попытке получить более разумные торговые условия были члены и офицеры Женской профсоюзной лиги, чей отклик и щедрость были постоянными от начала до конца забастовки. Хроника крупнейшей женской забастовки в этой стране еще не завершена. Сейчас рассматривается иск против Женской профсоюзной лиги и профсоюза за заговор в ограничении торговли, поданный Sittomer Shirt-waist Co. Рассматривается пробный иск против судьи Корнелла за незаконное лишение свободы, поданный одной из забастовщиц швей блузок.

Весь исход забастовки в ее влиянии на заработную плату женщин в торговле блузками, их доход и расходы в их работе, как финансово, так и в жизненной силе, не может, конечно, быть еще полностью известен. Утверждение, что произошло общее повышение заработной платы, должно быть изменено другими способами, чем те, что предложены истощением дохода Анны Клотин в год после забастовки. На фабриках, где цена на сдельную работу подлежит арбитражу между профсоюзным комитетом работников и фирмой, комитет не всегда может получить справедливую цену за труд. Одна из крупнейших фабрик заключила устное соглашение соблюдать профсоюзные условия, но она не подписала никакого письменного контракта и с тех пор нарушила свое слово. Она дискриминирует членов профсоюза и настаивает на воскресной работе и на ночной работе более двух ночей в неделю. Далее, в течение семнадцати недель забастовки многие заказы на блузки, обычно выполняемые в Нью-Йорке, были размещены на фирмах Нью-Джерси и Пенсильвании. Нынешний нью-йоркский сезон был необычно тусклым, и сейчас, на момент написания, в начале августа, многие девушки разочарованы из-за небольших сумм, которые они зарабатывают из-за затишья в работе.

«Но это не вина работодателей», — сказала одна из работниц. — «Вы должны быть разумны к ним. Вы не можете просить их о работе, которую они не в состоянии получить, чтобы дать вам». Ее замечание цитируется как из-за его мудрости, так и для другой цели. Она была той девушкой, которая навсегда останется инвалидом из-за нападения бандита ее работодателя. Ее тихое и инстинктивное упоминание о необходимости справедливости при рассмотрении условий для работодателей имело для слушателя, который слышал ее, самую значительную, бессознательную щедрость и благородство.

Оглядываясь назад на забастовку швей блузок почти год спустя, ее глубочайшая общая ценность показалась бы непредубежденному наблюдателю ее духом. Что-то большее, чем классовый дух, что-то более справедливое, чем дух толпы, что-то, что может, возможно, быть названо массовым духом, проявилось в усилиях швей блузок за лучшие условия жизни.

«Самая замечательная черта забастовки, — говорит писатель в Call, — это отсутствие лидеров. Все девушки, кажется, проникнуты духом активности, который намного превосходит все прежние промышленные восстания. Одна, как и все, готовы взять председательство, секретарство, нести пикетную службу, быть арестованными и идти в тюрьму».

Никогда раньше не было забастовки, совсем похожей на забастовку швей блузок. Возможно, никогда больше не будет другой, совсем похожей на нее. Когда каждая справедливая критика ее поведения была встречена, и ее ошибки были все признаны, факт остается фактом, что нью-йоркская забастовка сказала: «Все за одного и один за всех», с магнитной откровенностью, новой и волнующей в голосе величайшего и богатейшего города нашей страны — возможно, новой в голосе мира. Замечательно знать, что в этом мире сегодня, невидимые, неслышимые, есть силы, подобные силам той девушки из гетто, которая, в самом бедном квартале Нью-Йорка, на скудной еде, в скудной одежде, истощенная слабым здоровьем и переутомлением, могла все же пройти через свою жизнь, отдавая половину своего заработка днем кому-то другому, наслаждаясь театром ночью, и, в самых бедных обстоятельствах, изливая свою слабую силу богато, как песню для удовольствия и преданности. Замечательно знать, что когда Наталья Урусова была в темноте, голоде, испуге и холоде на Блэкуэллс-Айленд, она все еще могла быть ответственно обеспокоена судьбой незнакомца и имела что-то, что могла предложить ей благородно. Замечательно знать, что после того, как ее кости были сломаны насилием бандита работодателя, одна из этих девушек могла все еще говорить о совершенной справедливости для него с инстинктом справедливости, поистине большим и волнующим. Такие женщины, как та, облагораживают жизнь и дают миру более богатое и измененное представление о справедливости — справедливости воображения и сердца, не обеспокоенной вовсе местью, но просто красотой совершенной истины для судеб всех смертных существ.

Помимо ценности для работников духа забастовки швей блузок, они получили другое преимущество. Это было более серьезного момента, даже чем продвижение в заработной плате, и более глубоких последствий для их будущего. Они получили более короткие часы.

Каковы же тогда торговые судьбы некоторых из тех тысяч других женщин, других машинных операторов, чьи часы и заработная плата теперь такие, какими были у швей блузок до забастовки швей блузок? Что дают некоторые из этих других женщин-фабричных работников, неорганизованных и полностью зависящих от законодательства для сохранения своей силы более короткими рабочими часами, в своей индустрии? Что они получают от нее? Для ответа на эти вопросы мы обращаемся к некоторым швеям белого белья, изготовителям ремней и строчильщицам детских платьев, для анналов их дохода и расходов в их работе вне дома в Нью-Йорке.

СНОСКИ:

[12] Union Label Bulletin, том 2, № I, стр. 1.

[13] Этот расход был бы на эту дату, вероятно, тяжелее, так как рабочие девушки в одном из клубов рабочих девушек Сент-Джорджа оценили в начале этого лета, что обувь качества, покупаемого два года назад за 2 доллара, теперь стоила бы 2,50 доллара.

[14] Констанс Лепп, в Survey.

[15] Циркуляр совета, выпущенный немного позже профсоюзом, гласит следующее:

ПРАВИЛА ДЛЯ ПИКЕТЧИКОВ

Не ходите группами более двух или трех человек.

Не стойте перед мастерской; ходите взад и вперед по кварталу.

Не останавливайте человека, с которым хотите поговорить; идите рядом с ним.

Не волнуйтесь и не кричите, когда разговариваете.

Не кладите руку на человека, с которым разговариваете. Не трогайте его рукав или пуговицу. Это может быть истолковано как «техническое нападение».

Не называйте никого «штрейкбрехером» и не используйте оскорбительный язык любого рода.

Умоляйте, убеждайте, взывайте, но не угрожайте.

Если полицейский арестует вас, и вы уверены, что не совершили никакого правонарушения, запишите его номер и отдайте его своим профсоюзным офицерам.

[16] На фабриках, где русские и итальянские девушки работали бок о бок, их чувства друг к другу, кажется, в целом были дружескими. После начала забастовки была предпринята попытка настроить их друг против друга религиозными и националистическими призывами. Она встретила мало успеха. Итальянские штаб-квартиры для итальянских работников, желающих организаций, были вскоре установлены. Мало-помалу итальянские работники швейной промышленности входят в профсоюз.

[17] Выдержка из стенограммы судебного заседания по делу Пер.

[18] Тереза Малкиэль, 22 декабря.

ГЛАВА III
ToC

ДОХОД И РАСХОДЫ НЕКОТОРЫХ НЬЮ-ЙОРКСКИХ ФАБРИЧНЫХ РАБОТНИКОВ

[Неуквалифицированная и сезонная фабричная работа]

I

Помимо отчетов швей блузок, Национальная лига потребителей получила в своем запросе конкретные хроники от квалифицированных и от неуквалифицированных фабричных работников, как ручных работников, так и машинных операторов — среди других, упаковщиков лекарств, печенья и оливок, скрутчиков сигарет, изготовителей коробок, изготовителей зонтов, изготовителей шляп, изготовителей перчаток, швей мехов, ручных вышивальщиц, работников белого белья, изготовителей юбок, работников мужских пальто и работников детских платьев.

Как будет видно, ситуация, занимаемая и описываемая любой отдельной девушкой, может через год или пять лет быть уже не ее, а другого работника. Так что синтез этих хроник представлен не как композитная фотография промышленного опыта в любой одной торговле, а скорее как точный кинематоскопический вид ежегодной жизни случайных проходящих фабричных работников.

Для целей записи эти анналы могут быть свободно разделены на анналы неуквалифицированных и сезонных фабричных работников и тех, чьи рассказы выражали эффекты монотонности и усталости от ускорения на их задачах. Это разделение должно оставаться свободным, чтобы передать правдивое впечатление. Ибо одна и та же самообеспечивающаяся девушка часто была квалифицированным и неуквалифицированным работником, вручную, на машине и в нескольких индустриях.

Уныние из-за отсутствия возможности продвинуться было выражено почти всеми рассказчиками своих историй, которые были заняты неуквалифицированной фабричной работой. Среди них Эмили Клемент, американская девушка, была одним из первых работников, которые дали Лиге отчет о своем опыте.

Эмили обслуживала конвертную машину с заработной платой 6 долларов в неделю. Ей было около двадцати лет; и до ее работы на конвертной машине она работала, в возрасте четырнадцати лет, в течение года на ковровой фабрике; затем в течение двух лет на табачной фабрике; и затем в течение двух лет вела хозяйство для сестры и тети, живущих в многоквартирном доме Ист-Сайда.

Она все еще жила с ними, деля комнату с сестрой и платя 3 доллара в неделю за свое жилье, с едой и частью своей стирки. Остальную часть своей стирки она делала сама, и шила некоторую одежду сестры и всю свою собственную. Это умение позволило ей иметь за 5,20 доллара, стоимость материала, красивый весенний костюм, который она носила — пальто, юбку и джемпер, из ткани, слишком тонкой, чтобы защитить ее от холода погоды, но стильно скроенный и подходящий.

В периоды простоя она немного шила для друзей, так как ее доход был совершенно недостаточным. В течение двадцати двух недель, которые она была на фабрике, у нее была полная работа в течение одиннадцати с половиной недель, за 6 долларов; полставки в течение восьми с половиной недель, за 3 доллара; и две недели затишья в работе, в каждой из которых она зарабатывала только 1,50 доллара.

У нее совсем не было денег на развлечения, и в своем отчаянии перед будущим и естественной жажде удовольствий она иногда принимала их от случайных знакомых мужчин, встреченных на улице.

Другая неквалифицированная работница, двадцатилетняя Сарина Башкицева, намеревалась вырваться из своей монотонной работы и низкого заработка, занимаясь самообразованием в частной вечерней школе.

Ради этого она умудрялась откладывать по 4 доллара в месяц из своего дохода в 4 доллара в неделю. Сарина упаковывала порошки на фармацевтической фабрике с восьми до шести часов, с сорокапятиминутным перерывом на обед. Она была красивой и блестящей девушкой, которая зимой приходила на работу в летнем пальто, с маленькой шерстяной кофточкой под ним, чтобы защититься от холода, и в простом дешевом фетровом шляпке, над которой часто насмехались американские девушки. Сарина презирала ограниченность этих девушек; ей было жалко тратить на одежду деньги, на которые она могла бы научиться читать «Отелло» и «Короля Лира» в оригинале; и она не хотела тратить на хихиканье обеденный час, в который могла бы прочитать в идишских газетах последние новости о борьбе в России.

На фармацевтической фабрике и в своей комнате в многоквартирном доме на Ист-Сайде она жила в своем собственном мире — великолепном, щедром мире английских трагедий, которые она изучала в вечерней школе, и захватывающих надежд и разочарований русской революции.

Она прожила в Нью-Йорке год. За это время она успела поработать на фабрике искусственных цветов, зарабатывая от 2 до 2,25 долларов в неделю; затем закройщицей на картонажной фабрике, где сначала получала 3 доллара в неделю, а потом 5 долларов за десятичасовой рабочий день. Она ушла оттуда, потому что работодатель был очень небрежен в выплатах и иногда обсчитывал ее на небольшие суммы. Затем она пыталась подшивать мужские пальто, но работа с семи тридцати до двенадцати и с часу до шести ежедневно приносила ей лишь 3 доллара в неделю и полное истощение.

Из своего нынешнего заработка в 4 доллара она тратила 60 центов в неделю на проезд и 4,25 доллара в месяц за свою долю в комнате в многоквартирном доме. Хотя она не жила с ними, ее мать и отец были в Нью-Йорке, и она обедала у них бесплатно. Ее обед стоил ей от 7 до 10 центов в день, а завтрак состоял из булочек на 1,5 цента.

Все, что делало голодные и изнурительные дни Сарины Башкицевой сносными для нее, — это ее твердая решимость вырваться из них путем самообразования. Ее судьбу можно выразить словами Уитмена: «Отныне я не прошу о доброй судьбе, я сам — добрая судьба».

Какими бы ни были ее обстоятельства, мало кто в мире мог бы оказаться в положении, позволяющем жалеть ее.

Марта Нойманн, еще одна неквалифицированная фабричная работница, девятнадцатилетняя австрийка, также пыталась вырваться из своего нынешнего положения, обучаясь в вечерней школе, но была истощена жестокой тоской по дому.

Марта провела всю свою юность, с самого детства, дома — четыре года в Нью-Йорке — на фабричной работе, без малейшей перспективы продвижения. Ее работа была самой малоквалифицированной — обрезать концы ниток с мужских подтяжек, складывать их и укладывать в коробки. Сначала она зарабатывала 3 доллара в неделю, и ее зарплата повышалась до 5 долларов за счет прибавки в 50 центов каждое из последних четырех Рождеств с тех пор, как она уехала от матери и отца. Но она знала, что больше этой суммы ей не будут платить, и боялась браться за более тяжелую работу, так как, хотя она и сохранила здоровье, она была совсем не сильной.

Она работала с восьми до шести, с получасовым перерывом в полдень. В субботу фабрика закрывалась в пять зимой и в час летом. Ее доход за год составил 237,50 долларов. Она потратила 28,50 долларов на проезд; 13 долларов на костюм; 2 доллара на шляпку; и 2 доллара на пару обуви, которую носила десять месяцев. Ее проживание и питание у замужней сестры обходились ей в 2,50 доллара в неделю, что в некотором смысле было дешевле, чем у чужих людей. Но она спала вместе с частью семьи сестры, стирала свою и сестрину одежду, мыла пол и вставала каждый день в половине шестого, чтобы помочь по хозяйству и приготовить себе обед перед уходом на фабрику к семи.

Марта зарабатывала так мало, что никогда не могла накопить достаточно, чтобы совершить столь желанную поездку обратно в Австрию, чтобы увидеть мать и отца. Хотя оба их ребенка были в новой стране, ее мать и отец не были бы допущены по иммиграционному закону, потому что отец был слеп.

Отсутствие возможности для роста среди пожилых неквалифицированных фабричных работниц можно проиллюстрировать на примере миссис Халлетт, сорокалетней американки, хрупкой маленькой вдовы с тихим голосом, которая шестнадцать лет упаковывала конфеты, завязывала и маркировала коробки. За это время она продвинулась с зарплаты в 4 доллара в неделю до 6 долларов, зарабатываемых за неделю девятичасовых рабочих дней с субботним выходным.

Однако, как и в случае с Мартой, это представляло собой оплату от компании за выслугу лет, а не продвижение к более квалифицированному или ответственному труду с большими перспективами. В случае миссис Халлетт это отчасти объяснялось тем, что следующим шагом было бы стать продавцом в одном из розничных магазинов компании, а она была недостаточно сильна, чтобы выдержать работу на ногах весь день, чего это требовало. Миссис Халлетт нравилась эта компания. Мастер был внимателен, и сотрудникам предоставлялся недельный отпуск с сохранением заработной платы.

Миссис Халлетт жила в чрезвычайно маленькой неотапливаемой комнате на четвертом этаже огромного старого дома, наполненного грохотом надземной железной дороги. В вечер визита исследователя она трогательно беспокоилась, как бы гостья не простудилась, потому что «она к этому не привыкла». Она зажгла маленькую свечу, чтобы показать комнату, обставленную одним жестким прямым стулом, койкой и умывальником с разбитым кувшином, где едва хватало места, кроме миссис Кларк и ее доброй, отзывчивой маленькой хозяйки. Они сидели, временами утопая в шуме надземки, почти в полной темноте, так как миссис Халлетт настаивала на тщетной попытке извлечь немного тепла для своей гостьи из единственной газовой горелки, прикрепив к ней крошечную газовую плиту.

За эту комнату, которая находилась в пешей доступности от конфетной фабрики, миссис Халлетт платила 1,75 доллара в неделю. Ее завтрак из кофе и булочек в ближайшей пекарне стоил ей 10 центов в день. Она выделяла по 15 или 25 центов на обед или ужин в ресторанах. В самые голодные и расточительные моменты она обедала за 30 центов. Ее пособие на еду должно было быть скудным, потому что, поскольку у нее не было условий для стирки, она была вынуждена отдавать стирку в прачечную. Иногда ей удавалось сэкономить доллар в неделю на покупку одежды. Но это означало жить менее опрятно, реже стирая вещи, или голодать. За последний год ее расходы на одежду составили чуть более 23 долларов: летняя шляпка — 1 доллар; зимняя шляпка — 1,98 доллара; лучшая шляпка — 2 доллара; обувь (2 пары по 2,98 доллара, 2 пары галош) — 7,16 доллара; накидка (длинное пальто) — 2,98 доллара; юбка (лучшая черная бриллиантиновая, ношеная два года) — 2,75 доллара; нижняя юбка (черный сатин) — 98 центов; блузка (черная хлопковая, ношеная каждый день в году) — 98 центов; черные колготки — 98 центов; 2 комплекта белья по 1,25 доллара (один раз в два года) — 1,25 доллара; 6 пар чулок по 25 центов — 1,50 доллара; итого — 23,56 доллара.

Она с извиняющимся видом сказала, что иногда ходит в театр с подругами, платя 25 центов за место, «потому что мне хочется иногда хорошо провести время».

Эти трудовые судьбы представляют собой настолько ясно, насколько это возможно, обычный производственный опыт женщин-работниц, занятых на неквалифицированном фабричном труде, которые предоставили отчеты о своих доходах и расходах во время работы вдали от дома в Нью-Йорке.

II

Приведенные ниже хроники, взятые из предприятий различных видов и уровней, выражают настолько ясно, насколько это возможно, несколько черт, наиболее характерных для трудовых судеб описанных работниц — неопределенная и сезонная занятость, мелкая эксплуатация, монотонность занятий и усталость от ускорения темпа работы.

Из-за неопределенной и сезонной занятости машинистки в швейной промышленности Нью-Йорка часто переходят из одной профессии в другую. Таков был опыт Йедди Брукер, молодой венгерской работницы швейного производства, живущей в Бронксе.

Многоквартирные дома Бронкса кажутся такими же переполненными, как и в более давно заселенных районах Манхэттена: Нижнем Ист-Сайде, Гарлеме, Челси и на поперечных улицах у Бауэри, где живет так много самодостаточных фабричных работниц. В этих новых постройках тоже тесные, душные коридоры и внутренние дворы, густо увешанные бельем. Здесь тоже можно увидеть через окна мастериц по изготовлению цветов и изделий из человеческих волос; а в подъездах, увешанных венгерскими и немецкими вывесками, дети сидят в тесноте среди крупных женщин с пышными прическами и поразительным предпочтением к хрупким светло-розовым и голубым платьям принцесс. Эти кварталы румынских и венгерских многоквартирных домов, чьи пожарные лестницы увешаны перинами и старыми коврами и выглядят как огромные переполненные корзины для мусора, разбросаны среди небольших крутых уступов, поросших орешником, некоторых огромных скал, еще не взорванных, и нескольких участков кукурузы на пустующих склонах холмов — маленькие, странные высоты старой сельской местности Нью-Йорка, еще не поглощенные широкой волной славянской и австрийской иммиграции.

В этом любопытном и причудливом районе Йедди Брукер и ее сестра жили в грязном многоквартирном доме, в одной комнате чрезвычайно чистой маленькой квартиры, принадлежащей семье их национальности.

Йедди была энергичной, красивой девушкой двадцати одного года, хотя и выглядела довольно изможденной и бледной. Проработав шесть лет в Нью-Йорке, она сначала была машинисткой на крупной карандашной фабрике, где крепила к концам карандашей маленькие гофрированные жестяные ободки, к которым прикрепляются ластики. Затем она была изготовительницей ремней, потом швеей мужских воротничков, а последние четыре года — работницей швейного производства.

На карандашной фабрике, где она работала впервые, существовала постоянная опасность попасть пальцами в механизмы; воздух был плохим; мастерица была суровой и придирчивой, постоянно подгоняя работниц. Гул колес, темнота и частые болезни работниц от вдыхания частиц карандашной стружки и свинцовой пыли, летающей в воздухе, — все это пугало ее и угнетало. Она зарабатывала всего 4 доллара в неделю за девять с половиной часов работы в день и была на грани истощения, когда покинула это место, поторопившись из-за несчастного случая с девушкой рядом, которая получила ужасные травмы, когда ее волосы попали в механизм.

На фабрике воротничков она снова зарабатывала 4 доллара в неделю, прострачивая от пяти до шести дюжин воротничков в день. Стежок на мужских воротничках чрезвычайно мелкий, почти невидимый. Это так болезненно напрягало ее глаза, что она была вынуждена снова сменить род занятий.

Будучи работницей на шейных платках, а затем на ремнях, она оставалась без работы из-за сезонности торговли. Это до сих пор оставляет ее без дела на ее нынешней работе в швейном производстве более чем на три месяца в году.

В оставшиеся девять месяцев, работая на одноигольной машине над нижними юбками и ситцевыми платьями на небольшой фабрике в Нижнем Ист-Сайде, она имела работу около четырех дней в неделю в течение трех месяцев, работу все рабочие дни недели в течение еще трех месяцев и работу с сверхурочными три вечера в неделю и случайным полуднем в воскресенье в течение двух-трех месяцев. Юридические праздники и несколько дней болезни составляли остаток года.

В полные недели ее зарплата составляет 8 долларов. Ее доход за год составил 366 долларов, и она не смогла ничего отложить. Она заплатила 208 долларов за проживание и питание по ставке 4 доллара в неделю; чуть более 100 долларов за одежду; 38 долларов за проезд, необходимый из-за жизни в Бронксе; 3 доллара врачу; 2,60 доллара в ассоциацию взаимопомощи, которая гарантирует ей 3 доллара в неделю в случае болезни; 5 долларов на театр; и 6 долларов на профсоюзные взносы.

Ее работа была очень утомительной. Равномерная машинная сборка на нижних юбках — дело сложное, и ей приходилось выполнять много такой работы. Она шила на одноигольной машине, которая, однако, использовала пять нитей и была трудной в заправке. Здесь можно сказать, что количество игл не обязательно определяет сложность работы на швейных машинах; двухигольные машины иногда труднее в управлении, чем пяти- или даже двенадцати-игольные, потому что они дешевле и грубее сконструированы, а материал удерживается менее прочно металлической направляющей под острием иглы. Йедди говорила, что от строчки уставали не глаза, а плечи и спина из-за вибрации машин. Каждый месяц она жестоко страдала, но, поскольку ей был нужен каждый заработанный цент, она никогда не оставалась дома, когда фабрика была открыта.

Одним из самых тяжелых аспектов ускорения работы машин в швейной отрасли является постоянное подстегивание и настойчивость мастеров и мастериц, о чем часто упоминают и другие работницы, помимо Йедди. Два года назад на фабрике блузок и платьев, где 400 работниц — более 300 девушек и около 20 мужчин — были наняты компанией через известного субподрядчика Джейка Кляйна, мастер попросил мистера Кляйна подгонять некоторых девушек до такой степени скорости, которой он, по его словам, не хотел требовать. Управляющий уволил его. Он попросил поговорить с девушками перед уходом. Управляющий отказал в его просьбе. Когда мистер Кляйн повернулся к девушкам, его начальник вызвал лифтера, который схватил Кляйна за воротник, скрутил его и начал волочить по полу к лестнице. «Братья и сестры, — взывал Кляйн к работницам, — неужели вы будете сидеть сложа руки и смотреть, как с товарищем по работе так обращаются?» В едином порыве ясного чувства справедливости все работницы встали, вышли из цеха вместе с Джейком Кляйном и не возвращались, пока компания не предложила мирные переговоры. Это приключение, широко обсуждавшееся на Ист-Сайде, служит доказательством скрытого огня, раздуваемого накоплением мелких властных притеснений, который тлеет во многих швейных мастерских.

Неопределенность занятости, характерная для швейной отрасли, тяжело легла на Сару Зильберман, хрупкую маленькую австрийскую еврейскую девушку семнадцати лет, которая занималась отделкой и подшивкой женских плащей.

Она всегда жила в бедности. Она работала на чулочной фабрике в Австрии, когда была маленькой девочкой девяти лет, и с четырнадцати лет была на самообеспечении, занимаясь машинным шитьем в Вене, Лондоне и Нью-Йорке.

Она прожила в Нью-Йорке около года, снимая, или, скорее, ночуя на кухне многоквартирного дома у каких-то своих дальних кузенов, практически чужих людей. Кухня выходила в вентиляционную шахту и использовалась не только как кухня, но и как столовая и гостиная. В первые четыре месяца после приезда Сара зарабатывала около 5 долларов в неделю, работая от девяти с половиной до десяти часов в день в качестве отделочницы мужских брюк. Из этого заработка она платила 3 доллара в неделю за свое спальное место на кухне, завтрак и ужин. Обед стоил ей 7 центов в день. Она могла купить так мало одежды, что даже не вела ее учет. Она сама стирала и ходила на работу пешком.

Она никогда не получала никакого образования до приезда в Америку, а теперь посещала вечернюю школу, в которой была очень заинтересована. Она жила таким образом, когда ее фабрика закрылась.

Затем она отчаянно искала работу в течение двух недель, наконец найдя ее на фабрике плащей, где была занята с половины восьмого утра до половины седьмого или семи вечера, с перерывом всего в несколько минут в полдень на быстрый обед. Ее зарплата составляла 3 доллара в неделю. Работая изо всех сил, она не могла свести концы с концами и была вынуждена голодать в обеденное время или не платить полную арендную плату за свое место для сна на кухне.

Сара, естественно, была расстроена и нервничала из-за такой тяжести обстоятельств и ужаса перед нищетой. Рассказывая свою историю, она рыдала и заламывала руки. Однако в следующие шесть месяцев у нее была лучшая работа в периодически загруженных мастерских, где часы были короче, чем на фабрике плащей, и ей удавалось зарабатывать в среднем 6 долларов в неделю. Тогда она была спокойнее; она сказала, что «устроилась хорошо».

Однако в течение шести недель с лучшей оплатой в 6 долларов в неделю, что так мало кто счел бы «хорошим устройством», она подверглась особенно подлой эксплуатации.

Она обратилась на фабрику нижнего белья, которая постоянно дает рекламу в идишской газете Ист-Сайда о наборе работниц. Руководство сказало ей, что они научат ее работать, если она проработает на них две недели бесплатно и даст им доллар. Она дала им доллар; но в первый же день на месте, так как она не получила никаких инструкций и узнала от другой работницы, что после того, как ее две недели бесплатной работы закончатся, ее не возьмут на работу, она ушла, потеряв доллар, который отдала фирме.

Еще одной работницей, которая страдала от мертвого сезона и была свидетельницей несправедливых притеснений, была Катя Маркелова, молодая работница на корсетах. Это была крошечная, серьезная девушка девятнадцати лет, очень хрупкая, с гладкими черными волосами, прекрасной утонченностью манер и очень милой улыбкой. Как и многие другие работницы, она носила очки. Катя была хорошим организатором, прилежной и умной студенткой, постоянно посещала вечернюю школу.

На фабрике, где она была занята, она зарабатывала около 10 долларов в неделю как работница на окладе, квалифицированная работница, изготавливающая корсет целиком, после того как он был раскроен и до того, как его отделывали. Но у нее было всего двенадцать полных рабочих недель в году; два с половиной месяца она была полностью безработной, а в оставшиеся шесть с половиной месяцев работала от двух до пяти дней в неделю. Ее доход за год составил около 346 долларов.

Катя работала на одноигольной машине на небольшой фабрике недалеко от Нижнего Бродвея. До этого она была занята как работница на окладе на корсетной фабрике на Пятой авеню, которую можно назвать «Мадам Кора». Незадолго до того, как Катя покинула это заведение, мадам Кора изменила систему оплаты с недельной на сдельную. Скорость девушек возросла. Некоторые из более быстрых работниц, которые раньше зарабатывали 10 долларов, смогли зарабатывать 12. Обнаружив это, мадам Кора урезала их зарплату, не возвращаясь откровенно к старой системе, а внезапно начав взимать с девушек плату за нитки и иглы. Она заставила их платить ей по 2 цента за каждую иглу. Нитки на пяти-игольной машине, иногда с двумя ушками в каждой игле, расходуются очень быстро. Девушки часто были вынуждены платить от полутора до двух долларов в неделю за нитки, вшитые в корсеты мадам Коры, и за иглы. Они взбунтовались, когда мадам Кора отказалась сама платить за эти материалы. Из трехсот девушек тридцать забастовали, отправились в штаб-квартиру профсоюза и попросили организоваться. Но мадам Кора просто заменила их другими девушками, которые были готовы поставлять ей нитки для ее корсетов, и отказалась принять их обратно. Катя не уважала методы мадам Коры и ушла до забастовки.

Катя тратила 2,50 доллара в неделю на завтрак и ужин и за свою долю в комнате с близкой подругой, другой русской девушкой, в Гарлеме. Комната была тесной и выходила в вентиляционную шахту, но была тихой и довольно приятной. Она платила от 1,25 до 1,50 доллара за обеды, а из оставшихся ста с лишним долларов дохода умудрялась, сама стирая и шья себе блузки, покупать всю одежду и тратить 5 долларов на книги и журналы, 7 долларов на оперу, которую очень любила, и 30 долларов на отдых. Благодаря своей сообразительности Катя была менее зависима от несправедливых людей, чем некоторые менее умелые и молодые девушки.

Среди них Молли Давуста, еще одна молодая машинистка, пыталась делать выплаты вымогателю-билетчику, который обманул ее при покупке билета на пароход.

Когда Молли было тринадцать, ее мать и отец, у которых было пятеро младших детей, отправили ее за границу из России с замечательным намерением, чтобы она подготовила и обеспечила дом для всех них в какой-нибудь другой стране.

Подобно Дику Уиттингтону, маленькая девочка отправилась в Лондон, хотя и для того, чтобы искать не только свою удачу, но и удачу семи других людей. После того как она прожила в Лондоне четыре года, ее отец умер. Она и ее следующая младшая сестра Берта, работавшая в России, стали единственными кормильцами семьи; и теперь, узнав, что в Америке зарплаты лучше, Молли, подобно Уиттингтону, снова повернула и приехала в Нью-Йорк.

Здесь она нашла работу на мужских пальто с зарплатой, колеблющейся от 5 до 9 долларов в неделю. Она жила в части комнаты многоквартирного дома за арендную плату в 3 доллара в месяц. За ужин и субботние трапезы она платила 1,50 доллара в неделю. Другую еду она покупала в бакалейных лавках и с лотков, что обходилось примерно в 2 доллара в неделю. Поскольку она сама стирала и ходила на работу пешком, у нее не было других фиксированных расходов, кроме обуви. Раз в два месяца она изнашивалась, и она была вынуждена покупать новую; и, пока она не накапливала достаточно, чтобы заплатить за нее, она обходилась без обеда с лотка и завтрака.

Таким образом она прожила в Нью-Йорке год, в течение которого ей удалось отправить домой 90 долларов для остальных.

Ее сестра Берта, следующая младшая после нее, затем приехала в Нью-Йорк и получила работу швеи с зарплатой чуть меньше 6 долларов в неделю. Вдвоем за следующие шесть месяцев две девушки умудрились купить билет на пароход из России в Нью-Йорк за 42 доллара и отправить домой 30 долларов. Это, вместе с билетом и двумя другими билетами, которые они приобрели в рассрочку у дилера с прибылью для него в 20 долларов, привело всю остальную семью в гавань Нью-Йорка — мать девушек, трех их младших сестер пятнадцати, четырнадцати и восьми лет и маленького брата семи лет.

Пять месяцев спустя Молли и Берта все еще делали выплаты за эти грабительские билеты.

В Нью-Йорке пятнадцатилетняя сестра нашла работу по продеванию лент в корсетные чехлы, зарабатывая от 1 до 1,50 доллара в неделю. Четырнадцатилетняя девочка училась работать на блузках. Семья из семи человек жила в двух комнатах, платя за них 13,50 доллара в месяц; их еда стоила 9 или 10 долларов в неделю; обувь обходилась по меньшей мере в 1 доллар в неделю; девушки шили большую часть своей одежды сами, и для этой цели они платили 1 доллар в месяц за швейную машину; и они отдавали 1 доллар в месяц за еврейское обучение маленького брата.

Молли видели во время забастовки изготовителей пальто. Она плакала, потому что подошел срок оплаты аренды за жилье, а у нее не было средств заплатить. Она сказала, что страдает от головной боли и боли в спине. Каждый месяц она теряла день работы из-за болезни.

Ей было всего девятнадцать лет. Работая каждый час, она могла заработать приличную зарплату, но из-за неопределенного и спорадического характера работы она не могла рассчитывать на то, что заработает достаточно, чтобы поддерживать даже сносный уровень жизни.

Момент, который следует подчеркнуть в рассказе Молли Давусты, — это цена обуви. Ни одна статья расходов среди работающих девушек не является более показательной. Стоимость обуви неизбежна. Девушка может переделать старую шляпку с помощью кусочка ленты или цветка, или сшить новое платье из материала стоимостью в доллар, но за плохо сидящую, неуклюжую пару обуви она должна заплатить не менее 2 долларов; и как только она их купит, она должна начать экономить, потому что через месяц или шесть недель ей понадобится новая пара. Час или два ходьбы каждый день по улицам, густо покрытым, чаще всего, слизистой, грязной влагой, буквально растворяет эту обувь. Долго после того, как улицы в центре города становятся сухими и чистыми, улицы в густонаселенных кварталах демонстрируют грязную пародию на снег в городе. Чулки внутри этой дешевой обуви с их изношенной подкладкой изнашиваются еще быстрее, чем обувь. Практически невозможно чинить чулки, помимо ходьбы на работу, шитья своих блузок и стирки.

Все заботы Молли Давусты, ее тревога по поводу обуви и предчувствие по поводу сезонной работы усугублялись ее положением семейной ответственности.

Точно так же, в ходе ее сезонной работы, семейная ответственность давила на Риту Карповну. Это была девятнадцатилетняя девушка, которая приехала в Америку несколько лет назад со своим старшим братом Николаем. Вместе они должны были зарабатывать на жизнь и накопить достаточно денег, чтобы привезти свою овдовевшую мать, маленького брата и сестру на год или два моложе Риты.

Вскоре после приезда она нашла работу по отделке мужских жилетов за 6 или 7 долларов в неделю при десятичасовом рабочем дне. Живя и экономя вместе с братом, она умудрялась отправлять домой 4 доллара в месяц. Вдвоем Николай и Рита привезли мать и маленького брата. Но очень скоро после того, как они все устроились вместе, их мать умерла. Они были вынуждены поместить маленького брата в приют. Затем Николай упал со строительных лесов и стал нетрудоспособным, так что после частичного выздоровления его зарплаты хватало только на его собственное содержание рядом с работой.

Рита теперь жила одна, тратя 3,50 доллара в месяц за спальное место в многоквартирном доме и 1,25 доллара в неделю на ужины. Ее обеды и завтраки, перехваченные где угодно в бакалейных лавках или с лотков, составляли, когда она работала, около 12 центов в день. В другое время она часто обходилась без обоих приемов пищи. Ибо за последний год ее средняя зарплата была снижена до 4,33 доллара в неделю из-за более чем четырех с половиной месяцев почти полной безработицы. В течение девяти недель этого времени у нее был случайный день работы, а в течение девяти недель — никакой.

Когда она работала, она платила 60 центов в неделю за проезд, 25 центов в месяц в профсоюз, активным членом которого она была, и 10 центов в месяц в «Женское общество самообразования». Профсоюз и этот клуб значили для Риты больше, чем завтраки и обеды, от которых она отказывалась, и, по-видимому, больше, чем одежда, на которую она потратила всего 20 долларов за полтора года.

Несколько месяцев спустя миссис Кларк получила известие, что Рита решила многие свои трудности счастливым замужеством и может надеяться, что многие из ее домашних тревог были облегчены.

Главная из них, беспокойство о положении ее младшей сестры, все еще находящейся в России, была усилена ее наблюдениями за несчастьем подруги, другой девушки, работавшей в той же мастерской — трагедия, рассказанная здесь из-за ее очень серьезного отношения к вопросу о сезонной работе. Младшая сестра Риты была примерно в таком же положении, как эта девушка, одна, без физических сил для работы, и, действительно, такая хрупкая, что было сомнительно, можно ли обеспечить ее допуск в Соединенные Штаты, даже если бы Рита могла накопить достаточно денег на билет. Подруга в мастерской, сильно прижатая мертвым сезоном, в конце концов стала любовницей мужчины, который содержал ее до момента рождения их ребенка, когда он оставил ее без средств к существованию. Вялые и мертвые сезоны на фабричной работе, конечно, должны подвергать женщин, зависящих от своих способностей зарабатывать на жизнь, большинство из которых молоды и многие из которых обладают большой красотой, величайшим опасностям и искушениям. Особенно во власти сезонов были некоторые швеи по меху, а также портнихи и модистки, работающие не независимо, а на фабриках и в мастерских.

Хелена Хардман, австрийская девушка, швея по меху, была занята всего двадцать недель в году. Она шила вручную меховые изделия в мастерской на Двенадцатой улице за 7 долларов в неделю, работая девять часов в день с субботним выходным. Воздух и запахи в меховой мастерской были очень неприятными, но не повлияли на ее здоровье.

По истечении двадцати недель ее уволили, и она безуспешно искала работу в течение семнадцати недель, прежде чем нашла работу в качестве машинистки на фабрике фартуков. Здесь, однако, в этой непривычной отрасли, работая машинисткой девять часов в день пять дней в неделю и шесть часов в субботу, она могла заработать только 3 или 4 доллара.

Она платила 4 доллара в неделю за питание и комнату в многоквартирном доме, которую делила с другой девушкой. Она была вынуждена залезть в долги к своей хозяйке за часть своего долгого безработного времени, после того как ее сбережения были исчерпаны.

В течение этого времени она не могла купить никакой одежды, хотя ее расходы на это раньше были небольшими: костюм — 18 долларов; шляпка — 3 доллара; обувь — 3 доллара; блузки — 3 доллара; и нижнее белье — 2,50 доллара. Она выглядела очень хорошо, однако, несмотря на борьбу и низкие зарплаты, необходимые для изучения вторичной профессии.

Мертвый сезон переживается по-разному. Несколько удачливых девушек едут домой и живут без расходов. Многие живут частично за счет филантропов в субсидируемых домах. Таким образом они экономят немного денег на мертвый сезон, а также накапливают больше энергии благодаря более комфортной жизни.

На горизонте модистки мертвый сезон маячит черным. Весь мир хочет новую шляпку, получает ее и больше не думает о шляпках или создателях шляпок. По этой причине быстрое и лихорадочное изготовление и отделка шляпок, изнуряющая трата энергии модисток в течение нескольких недель, сменяется неделями отсутствия спроса на их мастерство.

Девушка за девушкой рассказывали исследователю, что напряженный сезон больше чем изматывал их, но что беспокойство и более низкий уровень жизни в мертвый сезон были хуже. Трудность тем больше, что квалифицированная модистка должна была потратить время и деньги на свое обучение.

Многие из этих девушек пытаются найти дополнительную работу, в качестве официанток в летних отелях или в какой-то другой профессии. Большая трудность здесь — наложение сезонов. Официантка летнего отеля нужна по крайней мере до сентября, но модистка должна начать работу в августе. Чтобы получить работу в несезонной отрасли, часто необходимо лгать. В каждой новой профессии необходимо принять зарплату новичка.

Регина Сигерсон приехала одна, в возрасте пятнадцати лет, из России в Нью-Йорк, где прожила семь лет. Первая зима была жестокой. Она содержала себя на 3 доллара в неделю. Она была вынуждена жить в самых жалких многоквартирных домах с «невежественными» людьми. Она существовала в основном питаясь бананами и носила весеннюю куртку всю холодную зиму. Казалось, однако, что никакие трудности никогда не мешали ей посещать вечернюю школу, где ее настойчивость довела ее до четвертого года обучения в средней школе. Она подумывала о колледже во время интервью. Регина была русской революционеркой и страстно жаждала знаний. Она с жаром говорила с исследователем о Викторе Гюго, Горьком, Толстом и Бернарде Шоу. С не меньшим интересом она говорила о трудовых судьбах модисток в Нью-Йорке и своем собственном опыте прошлого года. Она проработала май, июнь и июль в качестве отделочницы, зарабатывая 11 долларов в неделю при девятичасовом рабочем дне с закрытием в субботу в пять. В течение августа и сентября и первых недель октября у нее было только шесть недель работы в качестве изготовительницы на фабрике готовых шляпок, расположенной в Нижнем Вест-Сайде над конюшней, где она зарабатывала 10 долларов в неделю при девятичасовом рабочем дне.

Регина и подруга умудрились обставить двухкомнатную квартиру в многоквартирном доме с очень простыми удобствами, и там они вели хозяйство. Аренда составляла 10,50 доллара в месяц; газ для отопления и приготовления пищи — 1,80 доллара; и еда на двоих — около 5 долларов в неделю. Поскольку Регина сама стирала, еженедельные расходы на каждую составляли всего 3,67 доллара, меньше, чем многие квартиранты платят за гораздо меньший комфорт.

Самым большим удовольствием, которое девушки имели в своем маленьком заведении, была возможность принимать друзей. Раньше для них было невозможно видеть кого-либо, кроме как в переполненных гостиных других людей или на улице.

Регина была помолвлена с молодым студентом-аптекарем, на котором собиралась выйти замуж весной. Как и она, он был в Нью-Йорке без семьи, и он обедал в маленькой квартире двух девушек вместе с ними.

Отец Регины, который жил в России со второй женой, прислал ей 100 долларов, когда она написала ему о своем предстоящем замужестве. Это и около 40 долларов, сэкономленных за шесть недель заработка по 10 долларов, были ее резервным фондом в долгий мертвый сезон.

Исследователь снова видела Регину за несколько дней до Дня благодарения. Она все еще была без работы, но училась дома заниматься механическим декорированием фарфора для рождественской торговли.

Среди модисток несколько девушек учились, чтобы получить не только подготовку по вторичной профессии, но и лучшее общее образование, которое Фрэнсис Эштон, молодая американка двадцати лет, получила благодаря лучшим судьбам.

Ее отец, профессионал, был обеспеченным человеком. Не предвидя необходимости содержать себя, она полгода изучала модистское дело в Институте Пратта. Затем, потому что это было скорее забавой, она пошла работать в Нью-Йорк. Большая часть ее зарплаты уходила на питание и развлечения, отец присылал ей пособие на одежду.

Через год его внезапная смерть сделала необходимым для нее жить более экономно, так как ее наследство было небольшим. Расходы на приступ брюшного тифа одним летом и на операцию в следующем году полностью поглотили его.

В описанном ею году она была копировщицей в одном из самых эксклюзивных магазинов на Пятой авеню. Женщина, отвечавшая за него, была исключительно внимательна, удерживая девушек как можно дольше. Она часто плакала, когда была вынуждена увольнять их, ибо осознавала страдания и искушения долгого периода безработицы.

Однако сезон длился всего три или три с половиной месяца за раз, с 1 февраля по 15 мая и с 18 августа по 4 декабря. В течение шести напряженных недель весной и осенью, пока заказы накапливались, работа велась с лихорадочной интенсивностью. Рабочий день длился с восьми тридцати до шести, с часом в полдень на обед. Многие сотрудники, однако, оставались до девяти часов, получая 1 доллар, помимо 30 центов на ужин, за сверхурочные. Но к шести часам Фрэнсис была так истощена, что не могла делать больше, и она всегда уходила домой в этот час.

В дополнение к своим тридцати неделям в заведении по заказам на Пятой авеню, у Фрэнсис было две недели работы в оптовой фирме, где сезон начинался раньше; так что она была занята тридцать две недели в году и безработной двадцать. Она была сдельщицей и зарабатывала от 8 до 14 долларов в неделю.

Двадцать безработных недель были заполнены постоянными тщетными попытками найти хоть что-то. Обращения в универмаги были безрезультатны, как и ответы на объявления. Она сказала, что потеряла все угрызения совести по поводу лжи, потому что, как только становилось известно, что она хочет место только на мертвый сезон, у нее не было никаких шансов.

Фрэнсис жила в одном из самых приятных и дорогих субсидируемых домов для работающих девушек, платя за питание и большую, восхитительную комнату, которую делила с двумя другими девушками, 4,50 доллара в неделю. Хотя иногда она ходила с работы пешком, проезд обычно составлял 50 центов в неделю. Стирка двух комплектов нижнего белья и одной белой блузки в неделю стоила 60 центов. Таким образом, для разумной степени чистоты и комфорта, частично обеспеченной филантропами, она тратила 5,60 доллара в неделю, помимо стоимости одежды.

Одевалась она просто, хотя все, что у нее было, было хорошего качества. Она сказала, что не может тратить ничего на удовольствия из-за своего постоянного предчувствия мертвого сезона и необходимости всегда откладывать на свои, по-видимому, неизбежные недели безработицы. В то время, когда она давала свой отчет, она была крайне встревожена, потому что не знала, как ей платить за питание на следующую неделю.

И все же у нее была отличная подготовка и навыки, преимущество комфортной жизни и хорошего питания, а также преимущество внимательного работодателя, который делал все возможное для своих работниц при данных обстоятельствах.

Следовательно, нужно сказать что-то об этих обстоятельствах — этой широко распространенной ненадежности в работе, против которой никакое количество бережливости, трудолюбия или предусмотрительности не может адекватно обеспечить. Там, где индустрия ведет себя как кузнечик из басни, для рабочих совершенно безнадежно пытаться достичь истории муравья. Среди фабричных работниц достойные усилия изготовительниц блузок по достижению более справедливой зарплаты были, насколько это касалось годового дохода, в значительной степени безрезультатны из-за этого препятствия в виде вялых и мертвых сезонов, возникновение которых работодатели так же бессильны предотвратить, как и работники.

Эти хроники, показывающие влияние сезонной работы на судьбы некоторых самодостаточных машинисток и ручных работниц на фабриках и в мастерских Нью-Йорка, касаются только одного уголка американской промышленности, в которой, как должен осознать каждый наблюдатель, есть много других огромных областей сезонной работы. Эти истории, тем не менее, являются ясными и подлинными примерами странной и широко распространенной социальной расточительности. Ни профсоюзная организация, ни государственное законодательство о сокращении рабочего времени не направлены в первую очередь на более общее, регулярное и предусмотрительное распределение работы среди всех сезонных профессий и всех сезонных работников. Пока не будет предпринята целенаправленная, конкретная попытка обеспечить такое распределение, кажется невозможным, чтобы крайняя сезонная нужда от сезонной безработицы не сочеталась с изнурительной сезонной работой от сверхурочных или изнурительной сезонной работой от ускорения темпа, способом, по-видимому, устроенным судьбой так, чтобы опустошать человеческую энергию наименее разумным образом.

Дальнейшие последствия ускорения темпа и монотонности в этом труде были описаны другими самодостаточными фабричными работницами, чьи хроники, также касающиеся промышленности на механических предприятиях, будут помещены следующими.

Фотография Льюиса Хайна «Любопытный, неутомимый, ищущий то, что еще не найдено; — Но где то, ради чего я начал так давно, И почему оно все еще не найдено?» — Уолт Уитмен.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[19] См. Отчет о положении женщин и детей, работающих по найму в Соединенных Штатах. Том II, Мужская готовая одежда, страницы 141-157; 160-165; 384-395.

[20] Доходы и расходы других изготовителей плащей будут представлены отдельно.

[21] В первом отчете Нью-Йоркской ассоциации пробации содержится утверждение, что из 300 девушек, переданных судами в течение года на попечение Уэверли-Хауса, 72 были заняты на фабричной работе. Из них многие были в то или иное время заняты в качестве машинисток. Однако при опросе сотрудника пробации, мисс Стеллы Майнер, которая жила с ними и знала их истории наиболее полно, выяснилось, что почти каждая из этих девушек сбилась с пути, будучи маленькими детьми, была направлена судами в Дом Доброго Пастыря, где они научились работать на машинах, а выйдя из-под его защиты на фабрики, вернулись к своему прежнему образу жизни. Насколько их ранняя привычка и опыт затянули этих молодых девушек в свою пучину, конечно, неизвестно. Истина остается в том, что фабричная работа, когда она сезонная, должна увеличивать искушение своим экономическим давлением.

ГЛАВА IV
ToC

ДОХОДЫ И РАСХОДЫ НЕКОТОРЫХ ФАБРИЧНЫХ РАБОТНИЦ НЬЮ-ЙОРКА

[ Монотонность и усталость от ускорения темпа работы ]

Одним из самых странных последствий внедрения машин в промышленность является то, что вместо освобождения человеческих сил и инициативы рабочих от механической рутины, это часто приводило к обесточиванию и искажению этих сил до функций машин. [22]

Этот одупляющий и изматывающий эффект машинной работы от концентрации и интенсивности приложения и внимания часто упоминался фабричными работницами в их отчетах.

Тина Левин, молодая девушка восемнадцати лет, проработала два года на фабрике нижнего белья в Нью-Йорке; а до своего приезда в Америку — шесть лет на фабрике нижнего белья в России. Она приехала из-за границы к своему жениху Ивану Левину, за которого недавно вышла замуж. Она все еще работала на фабрике нижнего белья, хотя и не была полностью на самообеспечении. Она и ее молодой муж встретились с исследователем Лиги в Клубе самообразования еврейских девушек, где они вместе дали отчет о годах самообеспечения Тины.

До замужества Тина работала на машине десять часов в день у производителя нижнего белья на Канал-стрит. В разгар сезона в мастерской часто работали сверхурочно до 8 часов вечера, два или три вечера в неделю. Помимо этого, многие девушки брали ручную работу домой, где шили до одиннадцати или двенадцати часов. Но Тина была так истощена своим долгим днем, что никогда этого не делала. Работая изо всех сил, она зарабатывала 7, а иногда и 8 долларов в неделю в течение шести напряженных месяцев.

Часть этого времени она жила в полутора часах езды на трамвае от фабрики. Так что с одеванием и приемом двух приемов пищи в своем жилье, когда она была за машиной двенадцать часов в день, у нее было всего около шести часов сна.

По крайней мере полгода были настолько вялыми, что она могла заработать только 3 или 3,50 доллара в неделю; и она была так измотана, что каждый месяц была совершенно не в состоянии работать три или четыре дня. Эта потеря сократила ее доход на 32 доллара. Она была вынуждена заплатить 9 долларов за лекарства. Ее доход за год составил около 262 долларов. За питание и проживание в многоквартирном доме она платила 3,50 доллара в неделю; за проезд 60 центов в неделю; и она отправила 5 долларов домой за год; и отдала 9 долларов за лекарства; 36 долларов стоматологу; и 1 доллар в месяц в Общество самообразования еврейских девушек. У нее осталось менее 10 долларов на одежду за год. Но ее возлюбленный помогал ей многими подарками; и дарил ей много хороших моментов и удовольствий, помимо тех, что можно было получить в Обществе самообразования еврейских девушек.

Тине помогало знание английского языка. Отсутствие возможности выучить язык страны, в которой она жила, вызывало глубокое сожаление у другой работницы швейного производства, Фанни Лейшер, двадцатиоднолетней работницы по пошиву белья, прожившей в Америке четыре года. Она жила в одной комнате доходного дома недалеко от Бауэри, где снимала жилье с питанием за 4 доллара в неделю. Она работала на фабрике в пешей доступности, зарабатывая 7 долларов в неделю в горячий сезон.

Фанни была хорошенькой светловолосой девушкой с грациозной осанкой, мечтательной улыбкой и обаянием, присущим белокурым русским с длинными серыми глазами. Однако выглядела она болезненно хрупкой и бледной. На фабрике она проработала четыре года: сначала на повременной, затем на сдельной работе. Она могла заработать 7 долларов в неделю, прострачивая передние части и пришивая пояса к 108 корсетным лифам — по 9 дюжин в день. Это был максимум, который она могла выполнить. Непрерывное ускорение темпа и пристальное внимание, требовавшиеся для такого объема строчки, к шести часам вечера доводили ее до такого изнеможения, что она была не в силах посещать вечернюю школу или учить английский. Она сильно страдала от головных болей и болей в спине.

Фанни работала в таком режиме сорок одну неделю в году. Шесть недель она работала по три дня в неделю. Две недели фабрика была закрыта. Три недели она проболела.

Это была девушка с живым, нервным умом, жаждущая жизни и обладающая тонким чувством качества. Когда она говорила о своей неспособности ходить в вечернюю школу из-за слабости и усталости, ее глаза наполнялись слезами. Ее комната была очень опрятной, а на полке лежали роман Зудермана и книжка стихов Розенталя о потогонной системе. Все, что она носила, было надето аккуратно и со вкусом. Ее одежда свидетельствовала о быстрой адаптации, а по правильности и простоте линий и цвета могла бы принадлежать первокурснице колледжа, «имеющей все преимущества». Это было аккуратное платьице из льняной ткани цвета дельфтского фарфора с белым воротничком пике и свободным синим галстуком. На ней были коричневые чулки и низкие рыжевато-коричневые туфли. Фанни состояла в «Рабочем кружке». Она говорила, что ходит в театр так часто, как только может себе позволить. А когда ее спрашивали, какие пьесы ей нравятся, она отвечала с незабываемой проницательностью и пылкостью: «О, я хочу только самого лучшего. Только того, что расскажет мне о настоящей жизни».

Она сказала, что в прошлом году потратила слишком много денег на одежду, но смогла купить вещи такого качества, которые, по ее мнению, прослужат ей долго. Маленькие простые золотые часы из ее списка были ей отчасти нужны, а отчасти она не смогла устоять перед покупкой. Одним из трех летних платьев стоимостью 14 долларов было ее синее льняное платье, за которое она отдала 7 долларов. Она рассчитывала проносить его два лета с переделками.

Last year's suit cleaned
$  3

Shoes
  11

Hat
  10

Dresses (1 winter, $10; 3 summer, $14)
  24

Coat
    9

Every-day hat
    4.50

Muslin (for white waists and corset covers made by herself)
    5

Umbrella
    2

Gloves
    2

Pocket-book
    1

Watch

  11     

 
$82.50

Как бы больно ни было видеть Фанни Лейшер, которая любила «только самое лучшее», вкладывающую свои жизненные силы в пошив 108 корсетных лифов в день, она все же казалась менее беспомощной, чем некоторые еще более молодые работницы.

Минна Вальдемар, шестнадцатилетняя девушка, работница фабрики зонтов, находилась в Соединенных Штатах шесть месяцев. Пять месяцев из этого времени она прострачивала швы и подгибы зонтичных чехлов по 35 центов за сотню. Ее обычная выработка составляла около 200 штук в день. Работая очень быстро, она могла за полный день сделать 300, но после этого у нее сильно болел большой палец.

Минна платила 3 доллара в месяц за спальное место в доходном доме; 1,75 доллара в неделю за ужины; а за завтраки и обеды — от 15 до 30 центов в день.

Она носила черную сатиновую блузку, которая стоила 1 доллар. Костюм обошелся в 8 долларов; шляпа — в 3 доллара; пара туфель — в 2 доллара. Работая на пределе сил и скорости, она не получала достаточно денег, чтобы оплатить даже эти скудные пожитки, и была вынуждена обращаться за помощью к своему брату, единственному родственнику в Нью-Йорке.

Каждая линия маленькой фигурки Минны выглядела переутомленной. Это было верно и для Сэди, маленькой, недоедающей, сероватой австрийской девушки семнадцати лет, которая приехала в Нью-Йорк в качестве передового отряда своей семьи.

За последний год, прошедший с момента ее приезда два с половиной года назад, она первые семь месяцев работала на фабрике галантерейных изделий, где зарабатывала от 2,50 доллара в неделю до 6 и 7 долларов на сдельной работе. В две очень напряженные недели она зарабатывала по 9 долларов в неделю.

После мертвого сезона фабрика закрылась. Отчаянно пытаясь найти способ заработать деньги, Сэди нашла работу швеи по пошиву детских платьев, работая на машине с ножным приводом в мастерской доходного дома за 2,50 доллара в неделю. На второй неделе ее зарплата была повышена до 3 долларов и оставалась такой в течение следующих трех или четырех месяцев.

После этого спрос на галантерейные изделия снова вырос. Она вернулась на фабрику галантереи и зарабатывала 6 долларов в неделю. Ее самые загруженные дни длились одиннадцать часов, а остальные — девять.

Она ничего не тратила на развлечения. Она не могла ничего посылать своей семье. За два с половиной года она купила одну шляпу за 3 доллара и костюм за 12 долларов. Она ходила в вечернюю школу, но обычно была так утомлена, что практически ничего не могла усвоить. Она сама стирала свои вещи, а за 3 доллара в месяц снимала спальное место на кухне убогого, переполненного доходного дома в Ист-Сайде. Это была гостиная семьи ее нищей домовладелицы; и ей приходилось ждать, пока все они не покинут ее, иногда поздно ночью, прежде чем она вытаскивала свою кровать из темного угла и бросала ее на пол для своего долгожданного сна. Ужин с домовладелицей обходился ей в 20 центов за вечер. Завтраки и обеды Сэди зависели исключительно от ее дохода и других расходов. Поскольку в недели, когда она зарабатывала 3 доллара, у нее оставалось всего 90 центов на четырнадцать приемов пищи в неделю и одежду, а в недели, когда она зарабатывала 2,50 доллара, всего 40 центов в неделю на четырнадцать приемов пищи и одежду, ее подорванное здоровье легко объяснимо.

Обычай Сэди платить за аренду и при этом вытаскивать тюфяк из угла и искать или ждать места, куда его бросить, подобно маленькой бродяжке, очень характерен для доходных домов Ист-Сайда. Она платила 36 долларов в год за жилье, и все же вряд ли можно сказать, что за эту сумму она получала хоть какое-то определенное место под крышей, честно предоставленное ей как свое собственное, а просто шанс получить такое место, когда удастся.

Если бы она попыталась найти лучшее и менее дорогое место для сна в менее перенаселенном районе города, она была бы вынуждена платить, помимо аренды, сумму, по крайней мере вдвое большую, за транспорт. Точно так же за эту действительно очень большую сумму в 15 или 20 долларов, выплачиваемую ежегодно городским железным дорогам, она не получала в их вагонах никакого определенного места, честно предоставленного ей как свое собственное, а просто шанс зацепиться, когда удастся, в трамвае, идущем через весь город, или в надземном поезде Бронкса в часы пик. Ежегодные суммы, выплачиваемые транспортным компаниям фабричными работницами, слишком изможденными, чтобы идти домой пешком, очень поражают в этих бюджетах. Тина Левин платила почти 30 долларов — больше, чем она потратила на свою одежду за год. Эти расходы на проезд и жалкие условия транспортировки, которые большинство транспортных компаний предоставляют работникам, вынужденным пользоваться их линиями в часы пик, — это трудность, едва ли меньшая, чем нью-йоркская арендная плата и перенаселенность, и неразрывно с ними связанная.

Анна Флодин, восемнадцатилетняя девушка, вынужденная из-за болезни покинуть перенаселенные кварталы Нью-Йорка и переехать в Бронкс, не пыталась вернуться к работе, пока не смогла снова жить в пешей доступности от фабрики.

Анна Флодин была бледной, тихой девушкой с гладкими черными волосами и серьезным, почти пронзительным выражением лица. Вся ее жизнь была сплошной нищетой, борьбой за то, чтобы не умереть с голоду. Она не говорила по-английски, хотя немного понимала.

В горячий сезон она ежедневно прострачивала на машине 1568 ярдов швов, пришивая пояса к дешевым корсетным лифам. Мастер выдавала ей в течение дня 28 пачек, каждая из которых содержала 28 корсетных лифов с поясами, наметанными на линию талии, и свободными концами поясов, наметанными в готовности к завершению.

Как только Анна не успевала выполнить этот объем или казалось, что она отстает в течение дня, мастер обвиняла ее и угрожала снизить зарплату.

Анна работала в таком режиме десять часов в день за 6 долларов в неделю. Если она опаздывала на пять минут, ее штрафовали на полчаса. Ее штрафовали за каждую иглу, которую она ломала в быстром темпе, который она была обязана поддерживать, а в первый год она была вынуждена платить из своей зарплаты, которая тогда составляла всего 5 долларов в неделю, за все многие сотни ярдов ниток, которые она встрачивала в продукцию компании по пошиву белья.

Чтобы завершить 784 ярда притачивания поясов в день — более 1600 ярдов строчки, так как она пристрачивала оба края пояса, — она была вынуждена, конечно, работать так быстро, как только могла подавать и направлять пояса под иглу. У нее были сильные глаза. Но спина болела от наклонов при направлении материала, и она жестоко страдала от болей в плечах.

Было семнадцать недель такой работы. Затем было десять недель по два или три дня работы в неделю, когда казалось невозможным заработать достаточно на жизнь. Затем десять недель, когда фабрика была закрыта. Потом у нее была болезнь, длившаяся более двух месяцев, которая началась через несколько недель после закрытия фабрики.

Она сказала, что врач сказал ей, что ее болезнь — чахотка, и что он ее вылечил. Это, конечно, должна была быть не чахотка, или она не была остановлена за такой короткий срок. Но за это время она заплатила ему 28,50 доллара и отдала 22,50 доллара за свое жилье и питание у дяди в Бронксе, а также за молоко и яйца.

Почти сразу после того, как ее признали способной вернуться к пристрачиванию семисот поясов в день, она поспешила обратно на работу. Но через несколько дней девушки объявили забастовку против практики компании заставлять их покупать нитки и бастовали пять недель. В конце этого срока они добились своего.

В общей сложности ее доход за год составил около 150 долларов; а тяжесть и объем труда, который она затратила на его заработок, оставили ее жестоко истощенной.

Она никак не могла прожить на эту сумму, так как только жилье и питание стоили ей 3 доллара в неделю — 126 долларов за год. Она была вынуждена занять 50 долларов на лечение во время болезни; и она еще не выплатила эту сумму. Кроме того, домовладелица доверилась ей в отношении некоторых счетов за питание, которые она еще не оплатила. На одежду она потратила 26,59 доллара — одно платье за 7 долларов; одна шляпа за 2 доллара; одна куртка за 6 долларов; две пары туфель по 2 доллара; пара за 4 доллара; 36 пар чулок по 10 центов за пару — 3,60 доллара; три блузки по 98 центов каждая — 2,94 доллара; и три комплекта зимнего нижнего белья за 1,05 доллара. Но она сказала, что зимнее белье такого качества не могло ее по-настоящему согреть.

Вечером она была слишком уставшей, чтобы покинуть доходный дом ради вечерней школы или чего-либо еще. Она сама стирала свои вещи. За год ее единственным развлечением была поездка в театр за 35 центов.

Анна Флодин жила в очень бедном доходном доме недалеко от Бауэри; и она рассказывала о своем опыте работы, несмотря на свою немоту и борьбу за то, чтобы выразить себя, с неким гражданским духом и почти посольским достоинством, что было невыразимо трогательно.

Этот дух — прекрасная свобода от личной застенчивости и ясный интерес к свидетельству правды о женском труде, зарплатах и расходовании сил — проявлялся у бесчисленного множества девушек. Ни на кого, действительно, не давили, чтобы получить факты, которые они не хотели давать, и не искали их, если они не хотели помочь в расследовании. Но, возможно, потому, что это исходило из такой запертой глубины юности, проведенной в предчувствии нищеты, голос хроники Анны Флодин был по-особому волнующим.

Она рассказывала о своем опыте работы с большой ясностью, сидя в маленькой темной, чистой комнате доходного дома, выходящей окнами на грязный, дурно пахнущий внутренний двор. Единственным оживлением ее серьезного молодого лица на протяжении всего рассказа и наших вопросов была улыбка, когда она говорила о своем единственном посещении театра, и другая перемена выражения, когда она говорила о других девушках в мастерской в связи с забастовкой из-за ниток. Она была членом профсоюза. В мастерской были девушки, не состоявшие в нем, которые были готовы продолжать покупать нитки у руководства бесконечно. Анна Флодин тихо сказала, с взглядом быстрого презрения, что она никогда не будет иметь ничего общего с такими девушками.

Ее немая жизнь и механические дни могли заставить понять в ней со всем сочувствием все виды неразумных предрассудков и отвращений.

Она была очень молода; и отчасти именно ее юность углубляла все чувство немого угнетения и истощения, которое передавали ее неподвижное присутствие и умоляющие глаза. Много говорят об опасности и печали распущенности в юности. Слишком мало говорится о том факте, что такая замкнутая монотонность и суровая нищета существования, как у Анны Флодин, в юности — это и есть сама печаль, столь же жестокая к пульсу в своем онемелом течении, как болезненное чувство крушения. Все трагедии — это не только трагедии насилия, но и истощения, и голода.

Истощение и изнеможение, испытываемые после дня ускоренного темпа за машиной, были описаны другой работницей, девушкой с хорошим здоровьем и живым умом, которая впоследствии нашла более привлекательную работу. Она сказала, что в свои фабричные дни она обычно шла домой, на расстояние мили, в девять часов, после того как работа была закончена, с кузиной. Кузина была еще одной умной и энергичной русской девушкой того же возраста. У них было сто тем для разговоров, но, покидая фабрику, одна почти всегда говорила другой: «Пожалуйста, не разговаривай со мной по дороге домой. Я так устала, что едва могу отвечать». Сразу после ужина они ложились спать. Утром они торопливо завтракали, чтобы быть на фабрике к восьми часам, чтобы пройти через круг предыдущего дня.

«Мы только переходили от кровати к работе, и от работы снова к кровати, — сказала одна из девушек, — и иногда, если мы немного засиживались дома, мы были так уставшие, что не могли говорить с остальными, и едва понимали, о чем они говорят. И все же, хотя для нас не было ничего, кроме кровати и машины, мы не могли заработать достаточно, чтобы прокормиться в мертвый сезон».

Показательно сравнить с рассказом этих низкооплачиваемых работниц, изможденных от ускоренного темпа, хронику квалифицированной работницы на фабрике ремней, Терезы Лютер, зарабатывающей 17 долларов в неделю.

Это была молодая немецко-американская протестантка 27 лет, родившаяся в Нью-Йорке. После смерти отца она немедленно помогла старшему брату взять на себя содержание семьи, так же охотно, как если бы она была способным и предприимчивым мальчиком. Сильная, компетентная и энергичная, мисс Лютер была высокой девушкой, светловолосой, с темно-синими глазами и очень красивым прямым взглядом.

Ее отец был резчиком по дереву, художником, ответственным за некоторые из самых интересных работ в своем ремесле, выполненных в Нью-Йорке. Тереза тоже обладала ловкостью рук. В возрасте пятнадцати лет она поступила на фабрику кожаных ремней в качестве «обрезчицы». Она была такой быстрой, что почти сразу стала зарабатывать 7 долларов в неделю — замечательная зарплата для начинающей пятнадцатилетней девушки. Вскоре ей разрешили складывать и упаковывать. Вскоре после этого, случайно услышав, как мастер сетует на отсутствие машинных работниц, она заметила, что может работать на швейной машине дома. Мастер, позабавившись, поставила ее за машину. После этого она прострачивала ремни одиннадцать лет, хотя и не на одной и той же фабрике.

Строчка кожаных ремней — это одновременно тяжелая и квалифицированная работа. Ряд строчки располагается у самого края ремня. Малейшее отклонение от прямой линии в строчке портит все изделие. Проведение острия иглы через кожу — дело трудное и требует такой силы, что строчка через сложенную вдвое кожу, необходимая при прикреплении пряжки, может выполняться только мужчинами. Тереза обычно завершала два гросса ремней в день. Она и другие американки на фабрике были сильно притесняемы некоторыми русскими девушками, которые могли закончить за день четыре гросса очень плохо сшитых ремней с огромными стежками и свободными нитками. Когда мастер обвиняла Терезу в том, что она заканчивает меньше работы, чем эти девушки, она открыто выражала свое презрение к их небрежным ремням. У нее была сильная гордость ремесленника, и было приятно видеть ее инстинктивное презрение, когда она цитировала ответ мастера, что «Ни один из них (плохо сделанных ремней) никогда не возвращался» — как будто их товарное качество было единственным критерием их мастерства.

Она ушла с фабрики из-за полного срыва от долгих часов переработки. Одной зимой она была за машиной семьдесят один час в неделю в течение десяти недель. После этого тяжелого опыта у нее была долгая прострация, и она была истощена, измождена, в своего рода физическом оцепенении, в котором она была не в состоянии что-либо делать месяцами.

После выздоровления она поступила на другую фабрику, где часы не такие чрезмерные, отношение справедливое, и сейчас она занимает отличную должность мастера с зарплатой 18 долларов в неделю.

Тереза была очень серьезной, ясно мыслящей девушкой с твердыми убеждениями относительно плохого влияния чрезмерных часов работы для женщин. В то время, когда прошлой весной в Олбани проходили слушания по Закону о труде штата Нью-Йорк, она активно участвовала в сборе петиции, подписанной группой нью-йоркских работниц и переданной в руки комиссара по труду Уильямса, чтобы помочь добиться сокращения их нынешних законных часов работы. Тереза продвинулась дальше черной работы своей профессии на одну из ее лучших должностей благодаря необычайным способностям. Некоторые из квалифицированных машинных работниц, как и некоторые из неквалифицированных фабричных работниц, поддерживались в монотонности своего нынешнего призвания надеждой оставить его ради другого занятия.

Альта Семенова, польская перчаточница, двадцати лет, работала девять часов в день за машиной за 7 долларов в неделю и училась пять вечеров в неделю в частной вечерней школе, за обучение в которой платила 4 доллара в месяц.

Она жила в маленькой комнате в коридоре с подругой, которой восхищалась. Каждая платила 4,25 доллара в месяц за аренду. Ее питание обходилось в 2,90 доллара в неделю. Субботний вечер она проводила за стиркой. Она жила достаточно близко к фабрике, чтобы дойти до работы за пять или десять минут. Она платила 25 центов в месяц за профсоюзные взносы.

Альта работала на «зачеты» для поступления в колледж или Купер-Юнион. В свободные минуты она читала современных русских авторов. За год жизни в Нью-Йорке она овладела английским языком настолько, что читала Шекспира в оригинале. Через несколько лет она станет учительницей. Альта была пылкой русской революционеркой. У нее была страсть студента, и ее голова была полна планов на жизнь интеллектуального труда.

Эти хроники доходов и расходов некоторых нью-йоркских фабричных работниц описали монотонность и ускорение темпа в машинной работе. Летописи нью-йоркских фабричных работниц, представленные ниже, описывают монотонность и ускорение темпа в ручной работе.

Йетта Сигурдин, девятнадцатилетняя австрийская девушка, была в Нью-Йорке три года, а последние полтора года работала на табачной фабрике, профсоюзном предприятии, в качестве квалифицированной крутильщицы на сдельной работе.

Ее рабочий день составлял восемь часов. За полный день Йетта могла скрутить 2200 сигарет. Так что ее лучшая зарплата составляла около 12 долларов в неделю. Средняя, однако, была не более 8 долларов, так как фабрика простаивала четыре недели и работала очень вяло в течение пяти месяцев, хотя была занята в оставшиеся шесть.

Йетта выглядела очень здоровой и счастливой. Она казалась довольной своей работой и своим доходом, несмотря на дополнительную работу по стирке части своей одежды и пошиву собственных блузок. Это, несомненно, было во многом связано с ее разумными и умеренными рабочими часами, а отчасти с тем, что ее работа не требовала интенсивности наблюдения и приложения, которых требовала быстрая машинная работа. Действительно, на некоторых профсоюзных табачных фабриках крутильщицы иногда собирают сумму между собой, чтобы нанять чтеца по часам, который читает им вслух, пока они работают.

Йетта платила 3 доллара в неделю за комнату, завтрак и ужин в доходном доме. Он находился в крайне бедном районе, но был свежим, приятным и хорошо проветриваемым. Ее обеды стоили около 1,50 доллара в неделю. Часть стирки она делала сама, а часть была включена в плату за питание. Ее профсоюзный взнос составлял 15 центов в неделю. Члены Профсоюза изготовителей сигарет платят еженедельный взнос в 5 центов на поддержку санатория в Колорадо для больных туберкулезом табачных рабочих. Йетта делала взносы в этот санаторий и платила 10-центовый ежемесячный взнос за профсоюзную агитацию.

Она оценила стоимость своей одежды примерно в 82 доллара за год. Зимний костюм стоил 14 долларов; весенний костюм — 15 долларов; летнее платье — 5 долларов; и зимнее платье — 18 долларов. Шесть пар туфель стоили 15 долларов. Она не могла вспомнить статьи остальных своих расходов на одежду. Часть из них была на нижнее белье, а часть — на материал для блузок, которые она сшила сама.

Несмотря на монотонность и скорость работы Йетты, она не истощала ее жизненные силы, потому что не требовала интенсивного приложения и не выходила за рамки разумного количества часов.

Барбара Коттон, тридцатидвухлетняя американка, квалифицированная ручная работница на фабрике электротоваров, была на самообеспечении более восемнадцати лет, проведя последние девять на своей нынешней работе.

На фабрике электротоваров она разделяла слои слюды, пока та не расщеплялась на тончайшие листы. Ей платили за количество, которое ей удавалось расщепить. Постоянное повторение действия такой точности в течение девяти часов в день чрезмерно напрягало ее глаза и делало ее крайне нервной.

В течение шести месяцев таких девятичасовых дней она зарабатывала 8 или 8,50 доллара в неделю. В течение других шести месяцев по субботам работы не было, и она зарабатывала около 7 долларов в неделю. У нее был недельный отпуск с оплатой. За описанный год она потеряла два месяца работы из-за болезни, вызванной ее истощенным состоянием. Это, однако, сказала она, было вызвано не ее работой, а совмещением ее, в экстренном случае, с уходом за детьми сестры, которая была больна.

Мисс Коттон состояла в обществе взаимопомощи, и во время своей болезни она получала пособие в размере 5 долларов в неделю.

Ее доход за год составил около 367 долларов, в среднем 7,06 доллара в неделю.

Мисс Коттон пробовала жить в пансионах и меблированных комнатах, и хотя расходы были примерно такими же, эти места были гораздо менее привлекательными во всех отношениях, чем отель для работающих девушек, где она останавливалась во время интервью.

За половину комнаты, немного большей, чем обычная комната в коридоре, и за завтраки и ужины она платила 4,50 доллара в неделю. Обеды дополнительно обходились ей в 1 доллар в неделю. Поскольку она жила в пешей доступности от работы, у нее не было других расходов, кроме 35 центов за часть стирки. Остальное она делала сама.

Она покупала очень мало одежды, так как из 1,15 доллара в неделю, которые у нее оставались после оплаты всех необходимых расходов, она щедро помогала содержать больную сестру и племянницу. После восемнадцати лет тяжелой, постоянной работы — девять лет из которых квалифицированной — она ничего не накопила, кроме взносов в общество взаимопомощи, и у нее не было перспектив накопления.

Хотя она была нервно истощена, а ее зрение напряжено, она была менее измождена своим производственным опытом, чем Кэтрин Райан, сорокапятилетняя ирландская работница, которая шесть лет занималась раскроем и шитьем отделки на фабрике аппликаций.

Восемь с четвертью часов такой работы в день изматывали ее. Она получала 7 долларов в неделю. Ее глаза быстро подводили ее из-за пристального наблюдения, которое она должна была вести за своими ножницами, чтобы не отрезать лишнего.

Она часто ложилась спать в восемь или полдевятого вечера, измотанная заданием одного дня и стремясь быть свежей для следующего, ибо она была сильно притесняема конкуренцией молодых глаз и быстрых пальцев.

Более новым работницам давали более тонкую и прибыльную работу. Несмотря на ее верность и стремление к скорости, в последнем сезоне ее уволили на два месяца раньше, чем в любой предыдущий год, а новых помощниц оставили. Она думала, что мастер предвзято относится к ней, и, естественно, не могла понять той правды, что с точки зрения современной индустрии она состарилась в сорок пять лет.

Она платила 3 доллара в неделю за питание в благотворительном приюте, и там ей разрешалось оставаться и платить за питание и жилье, когда у нее не было денег, помогая по хозяйству. Мисс Райан, однако, истощила себя менее быстро, чем Елена и Герда Наков, две молодые польские женщины тридцати трех и двадцати девяти лет, квалифицированные ручные работницы по пошиву детских платьев.

Елена приехала из Южной России искать счастья, когда ей было шестнадцать лет. Ее мать и отец умерли. Ее воспитал дядя, с которым осталась ее младшая сестра Герда.

Согласно свидетельству зятя Елены, добросердечного мужа замужней сестры, живущей в Нью-Йорке, а также согласно свидетельству Герды, Елена в шестнадцать лет была очень красивой девушкой. Она была маленькой, но очень сильной и хорошо сложенной, со свежим, сияющим цветом лица, глубокими серыми глазами и тяжелыми рыжевато-золотыми волосами, растущими низко на лбу мысиком.

Елена сначала нашла работу крутильщицы сигарет, зарабатывая 4 доллара в неделю. Здесь она подвергалась постоянной наглости и сквернословию со стороны мастера и мужчин, работавших с ней. Ее глаза чернели от презрения, когда она говорила об этом оскорблении — «О, — воскликнула она, — я подумала: «Я бедна, но я никогда в жизни не буду настолько бедна, чтобы терпеть подобные вещи».

Она ушла с табачной фабрики и нашла работу работницы по пошиву галантереи. Здесь она тоже зарабатывала 4 доллара, но сезон стал вялым, и она поступила на небольшую фабрику, где работала над детскими платьями, вышивая, обметывая петли, делая мережку и вышивая «елочкой». В этом ремесле она проявила такую ловкость, тонкость прикосновения и скорость, что могла сделать за час вдвое больше, чем большинство других девушек и женщин на фабрике.

Она шила с восьми до шести, с получасовым перерывом на обед. Она всегда брала работу домой, а иногда шила половину воскресенья, так как расходы на жизнь поглощали все ее 4 доллара в неделю. Ее желудок подвел ее из-за интенсивности ее занятия и недостаточного питания, которое она могла себе позволить, и ей нужны были все дополнительные деньги, которые она могла заработать, на счета врача и лекарства.

Она была худой, истощенной, изнуренной и бледной, когда Герда приехала из России, через четыре года после того, как прибыла Елена. Герда была сильной, привлекательной девушкой с хорошим здоровьем, темными вьющимися волосами и прекрасным цветом лица.

Поступив на ту же фабрику, что и Елена, она вскоре стала почти такой же способной, как ее сестра, в тонком шитье, и почти такой же больной. Она зарабатывала 3 доллара в неделю.

Фабрика принадлежала молодой немецкой вдове, миссис Менделл, чрезвычайно привлекательной, хорошенькой и искусной особе, выглядящей в своем офисе приятной и образованной молодой женщиной, способной производить самые очаровательные платьица, чепчики и нижнее белье для детей с высокой прибылью, выплачивая крайне низкие зарплаты квалифицированным швеям-иммигранткам. В своей мастерской миссис Менделл попеременно терроризировала и льстила девушкам. Она постоянно подгоняла их. Если они не делали столько работы, сколько она хотела выполнить за день, она отказывалась разговаривать с ними. Она заставляла младших девушек надевать на нее ботинки и одевать ее, когда она меняла свое офисное платье на одежду, в которой уезжала домой на автомобиле вечером. А утром она наказывала девушек, которые не закончили столько работы, сколько она хотела за ночь, давая им самую низкооплачиваемую и тяжелую швейную работу на фабрике.

Однажды вечером она отправила Елену и Герду домой с двумя большими пачками детских поясов — бретелей и поясов для юбок — чтобы их подготовили к прикреплению к длинным юбкам на следующее утро. Все они должны были быть прошиты «елочкой» вокруг плечевых лямок и верхних краев поясов, пришиты три пуговицы и сделаны три петли на каждом. Это должно было быть сделано за 2½ цента за штуку — четверть доллара за дюжину.

Утром, после того как она закончила эту работу, Елена чувствовала себя такой нервной и больной, когда пришла на фабрику, что, когда она отдавала миссис Менделл пачку обратно и получала четверть доллара, она разрыдалась. Она сказала миссис Менделл, что больна. Она не могла жить и работать так, как работала. У Герды всегда были напряжены глаза. Их зарплаты должны быть повышены.

Миссис Менделл ответила с спокойствием и самодовольством, что она сама остается на фабрике весь день, но никогда не жалуется подобным образом. Однако она повысила зарплату Елены на 50 центов.

В это время две девушки жили в крошечной внутренней комнате с одним окном, выходящим в световой колодец в доходном доме Ист-Сайда. За это они платили 8 долларов в месяц. Это было едва ли больше, чем чулан, вмещающий один стул, один стол и кровать; и такой маленький, что Елена и Герда едва могли протиснуться между своей скудной мебелью. Они сами стирали, готовили завтраки на плите домовладелицы, готовили обед, который брали с собой на фабрику, и платили по 20 центов за вечер за ужин. Почти все деньги, которые у них оставались после оплаты жилья, питания и самых необходимых расходов на одежду, уходили на лекарства и врачей.

Их одежда была такой бедной, что они стеснялись выходить в воскресенье — когда все остальные надевали «лучшие платья» — и сидели в своей комнате весь день. Однако по вечерам они иногда ходили к родственникам в Бронкс, и в одном из таких случаев им выпала удача самого странного характера. На надземной дороге, по которой они случайно ехали, произошла авария — столкновение. Никто из них не пострадал; но они видели столкновение и были вызваны в качестве свидетелей для дороги. Они были вынуждены провести несколько утр вдали от пошива детских платьев, ожидая дачи показаний в уголовном суде, что они нашли весьма приятным и освежающим. Однако, в конце концов, дорога урегулировала вопрос с прокурорами до того, как девушек вызвали для дачи показаний, и дело так и не дошло до суда. Но железная дорога дала Елене и Герде за время, которое они потратили от ее имени, чек на 20 долларов.

После этого они решили переехать в лучшие условия. Фабрика, кроме того, выросла и переехала в более просторные помещения дальше в город (хотя ее мастерские всегда были хорошо освещены и проветривались), так что девушки были вынуждены тратить больше, чем могли себе позволить, на проезд. На 20 долларов они обставили свою комнату в Гарлеме. Они оказались в диком, пользующемся дурной славой районе, по отношению к которому девушки оставались вполне независимыми. Но комнаты были просторными и привлекательными. Имея теперь свою собственную мебель, они платили всего 8 долларов в месяц за все это дополнительное пространство и комфорт, так что они могли продолжать жить в этих условиях, но только при суровых усилиях и трудолюбии со стороны Елены. Ибо зрительный нерв Герды был теперь так поражен напряжением, и она так страдала от несварения желудка, обмороков и болезней, что была не в состоянии ходить на фабрику. Она вела хозяйство, выполняя немного шитья на дому.

Зарплата Елены в течение следующих шести лет, после борьбы за борьбой с миссис Менделл, была повышена до 7 долларов в неделю после ее тринадцати лет службы. Но она была почти в панике от тревоги за свое ухудшающееся здоровье. Она была худой и слабой, почти ничего не ела из-за гастрита.

Наконец, женщина-врач, которую она посетила, сказала ей, что она должна прекратить работу, иначе она умрет. Ее желудок был почти полностью изношен. Этот врач отправила ее в больницу, а также посетила Герду и отправила ее тоже в больницу.

Это было четыре года назад. Но обе молодые женщины настолько сломлены, что никакие усилия государственной и частной благотворительной медицинской помощи в штате и городе не смогли восстановить их здоровье. Врачи, на попечении которых они находились, говорят, что силы этих молодых женщин просто изношены годами переработки, напряжения и плохого, скудного питания, и что они никогда больше не смогут быть по-настоящему здоровыми.

Они покидают больницы или санатории на несколько недель заработка, максимум на шесть, чтобы вернуться снова больными и неспособными выполнять какую-либо работу вообще. Их жизнь теперь — это действительно любопытное современное паломничество среди различных форм благотворительного лечения и великих благотворительных учреждений общества, которое совершенно неспособно вернуть им силы, потерянные ими в его индустриях.

Можно отметить, что истощение этих двух работниц повлекло за собой потерю и расходы не только для них самих, но и для руководства фабрики, которое было вынуждено нанять на место Елены двух других менее искусных вышивальщиц, а также для налогоплательщиков и филантропов Нью-Йорка, которые поддерживают благотворительные больницы и дома отдыха.

Эти хроники выражают как можно яснее, в последующем порядке, монотонность и ускорение темпа в фабричной работе среди молодых и пожилых женщин, работниц и ручных работниц.

Хотя одним из самых странных результатов внедрения машин в современную индустрию является то, что вместо освобождения человеческих сил и инициативы работников, это часто имело тенденцию обескровливать и искажать эти силы до функций машин, все же этот результат настолько странен, что не может казаться неизбежным. Ускорение темпа в течение долгих часов за машинами, а не сам машинный труд, кажется наиболее широко ответственным за усталость, описанную работницами, чьи производственные истории были рассказаны. Далее, ускорение темпа и долгие часы были ответственны за самый радикальный опыт истощения, описанный среди всех встреченных фабричных работниц, — опыт Елены и Герды Наков, которые были заняты не на машинах, а в ручной работе, настолько тонкой, что ее можно было бы с большей точностью назвать ремеслом.

Истощение этих работниц было отчасти объяснимо их обычаем заниматься своим ремеслом не только в фабричные часы, но и вне фабрики, дома. В течение последнего года наиболее широко конструктивное усилие по искоренению потогонного надомного труда в швейных ремеслах, когда-либо предпринятое в этой стране, было инициировано нью-йоркскими изготовителями плащей, к которым мы далее обратились за отчетом об их производственных судьбах.

СНОСКИ:

[22] Эти свидетельства цитируются из записки для Иллинойского закона о десятичасовом рабочем дне, подготовленной Луи Брэндайзом и Жозефиной Голдмарк.

Исследования условий здоровья швейцарских фабричных рабочих. Д-р Фридлион Шулер, швейцарский фабричный инспектор, и д-р А.Э. Буркхардт, профессор гигиены.

«Вместо того чтобы утомляться от личного труда, как на ранних стадиях индустрии, сегодня именно непрерывное, напряженное сосредоточение на наблюдении за машиной, необходимая быстрота движения утомляют работника».

Опасные профессии. Томас Оливер, магистр искусств, доктор медицины, член Королевского колледжа врачей. Лондон. 1902.

«Внедрение пара произвело революцию в индустрии... Хотя машины в некотором смысле облегчили бремя человеческого труда, они не уменьшили усталость человека. В то время как машина продолжает свой неумолимый курс, нечувствительная к усталости, люди осознают, особенно к концу дня, что конкуренция неравна, ибо их мышцы становятся уставшими, а мозг изнуренным. Современный фабричный труд — это слишком большая конкуренция чувствительных человеческих нервов и мышц против нечувствительного железа».

Четырнадцатый международный конгресс по гигиене и демографии, Берлин, сентябрь 1907 года. Усталость, возникающая в результате занятости. Д-р Эмиль Рот, правительственный советник, Потсдам.

«С прогрессирующим разделением труда работа становится все более механической. Определенная доля переутомления и его последствий, особенно неврастении, должна быть приписана этой монотонности — отсутствию спонтанности или радости в работе».

Труды Первой международной конвенции по профессиональным заболеваниям, Милан, 1906 год. Слабоумие и преступность в связи с определенными формами труда. Профессор Крисафули.

«Когда работает только один мозговой центр, он переутомляется гораздо легче, чем если бы функции попеременно выполнялись различными центрами.

Вот, значит, еще один фактор переутомления из-за монотонности работы, прерываемой только через большие интервалы.

Эта монотонность является определяющей причиной местных нарушений и подвергает опасности весь организм».

ГЛАВА V
ToC

ЗАБАСТОВКА ИЗГОТОВИТЕЛЕЙ ПЛАЩЕЙ И ПРЕДПОЧТИТЕЛЬНОЕ ПРОФСОЮЗНОЕ ПРЕДПРИЯТИЕ

Сорок миллионов долларов инвестировано в Нью-Йорке в производство женских плащей, юбок и костюмов. Сто восемьдесят миллионов долларов стоимости этих предметов одежды производится в Нью-Йорке за год. [23]

От шестидесяти до семидесяти тысяч организованных мужчин и женщин в городе заняты в этих индустриях. Члены профсоюза составляют девяносто пять процентов работников, занятых в торговле, и около десяти тысяч из этих членов — женщины. [24]

Сначала кажется странным обнаружить, что многочисленные области столичных швейных ремесел — индустрии, традиционно занятые швеями, — на самом деле гораздо более сильно переполнены швейниками-мужчинами. Существует, однако, разделение труда: мужчины выполняют практически всю резку, машинное шитье и глажение, а во многих случаях работают на ручной отделке; женщины практически никогда не занимаются резкой, машинным шитьем или глажением и во всех случаях работают на ручной отделке.

Всеобщая забастовка с участием всех этих мужчин и женщин в торговле по изготовлению плащей была объявлена 8 июля 1910 года. Индустрия годами обременяла как своих мужчин, так и женщин-работников определенными серьезными трудностями — нестандартизированной зарплатой, системой субподряда, конкуренцией с надомным трудом и долгими сезонными часами.

Система субподряда наиболее сильно давила на женщин в этой сфере, так как большая часть отделочниц были женщинами, и до забастовки почти каждая отделочница была нанята субподрядчиком.

Зарплаты, выплачиваемые отделочницам в одной и той же мастерской, будь то девушки или мужчины, были одинаковыми. Но по сравнению с закройщиками, наметчиками и операторами отделочницы как до, так и после забастовки всегда оплачивались относительно ниже своих заслуг.

Зарплаты снижались не только нестандартизированными ставками, распространенными из-за системы суб-субподряда, но и практикой отправки ручной отделки из фабрик и мастерских для выполнения на дому. Когда опрашивали многочисленных самообеспечивающихся девушек, работающих отделочницами плащей, большинство из них говорили, что в конце рабочего дня они слишком измождены, чтобы нести какую-либо работу домой. Но работа уносилась различными сильными девушками в этой сфере, а также стариками и молодыми людьми для своих семей.

Среди женщин-отделочниц плащей Роуз Халович, хрупкая маленькая русская девушка семнадцати лет, помощница на фабрике плащей, которая дала свой отчет Национальной лиге потребителей, около двух с половиной лет назад получала зарплату от 3,50 до 6 долларов в неделю. В горячие недели она работала с восьми утра до восьми вечера, с одним перерывом в час на свой недостаточный обед, на который могла позволить себе потратить только 6 или 7 центов.

Среди надомных работниц Ретта Салмонсен, сорокалетняя русская женщина, мать четверых детей, обычно заканчивала по ночам плащи, принесенные ей мужем, который работал днем оператором на фабрике плащей. Вместе они зарабатывали 12 и 15 долларов в горячие недели. В эти недели бывали случаи, когда миссис Салмонсен занималась домашними делами, пока муж не приходил домой поздно ночью. Убрав после его ужина и уложив детей спать, она начинала подшивать швы в полночь; и чтобы закончить плащи, которые он принес, до того, как он вернется в мастерскую утром, она шила, пока не видела белый дневной свет, пробивающийся в окно доходного дома, и не приходило время снова готовить завтрак. При всем этом трудолюбии, так как ее муж болел и было три месяца либо вялой работы, либо простоя, семья влезла в долги. Только аренда, еда и обувь стоили им 400 долларов. Это оставляло менее 100 долларов в год на всю остальную одежду и расходы шести человек в Нью-Йорке. Против такого уровня жизни, таким образом, отделочницы плащей были вынуждены конкурировать, пока пытались сбить часы и цены надомного труда.

Среди более сильных девушек, которые брали работу домой, Эрменгард Фрайбург, мощная молодая галицийская женщина двадцати восьми лет, которая занималась отделкой плащей с одиннадцати лет, заработала 1 доллар в первую неделю и быстро продвинулась до 3 долларов в неделю. В последние годы, однако, она не брала работу домой. Она шила на сдельной работе с восьми утра до шести вечера с часом на обед и без ночной работы или сверхурочных. Она зарабатывала от 20 до 25 долларов в неделю в горячие недели, когда лучшие изделия были более многочисленны; и в вялые недели — 6 и 7 долларов. У Эрменгард не было никаких жалоб на свою профессиональную судьбу. Все ее беспокойство и разговоры были о множестве женщин-изготовителей плащей, которым не хватало ее собственной удивительной силы. Успешная без образования, она была удивительно лишена утомительного заблуждения самодовольной самореференции, характерного для многих людей необычайных способностей. В течение прошлого года ее дважды увольняли за организацию работников на фабриках плащей, где она была занята. В первом заведении субподряд сделал условия слишком тяжелыми для большинства женщин; а во втором зарплаты были слишком низкими для достойного существования большинства работников.

Эти примеры служат для выражения в индустрии и жизни женщин-работниц плащей системы субподряда, долгих сезонных часов, надомного труда и нестандартизированной зарплаты — особенностей, обсуждавшихся в торговле по изготовлению плащей весной 1910 года.

Вся торговля по изготовлению плащей в Нью-Йорке представляет для стороннего наблюдателя калейдоскопический интерес населения, не являющегося статичным. Закройщик одного десятилетия — работодатель другого десятилетия. Во всеобщей забастовке изготовителей плащей в 1896 году почти все производители были немцами. В забастовке прошлого лета почти все производители были галицийцами и русскими.

Этот аспект нью-йоркских швейных ремесел должен учитываться при осознании тех событий последней забастовки, которые привели к нынешним совместным усилиям как производителей, так и работников по стандартизации шкалы зарплат, регулированию сезонных часов, отмене системы субподряда и надомного труда, а также установлению предпочтительного профсоюзного предприятия во всей столичной индустрии.

Д-р Генри Московиц, эффективный беспартийный лидер, добившийся урегулирования забастовки, был очевидцем и исследователем всех ее кризисных моментов, и приведенный ниже очерк ее истории в основном составлен на основе его хроники и наблюдений.

Между производителями плащей и изготовителями Нью-Йорка на протяжении двадцати пяти лет велась борьба, сопровождавшаяся многочисленными забастовками. Соглашения, достигнутые по окончании этих забастовок, носили лишь временный характер, поскольку производители плащей никогда не могли поддерживать профсоюз, достаточно сильный, чтобы удержать позиции, завоеванные в конце борьбы. Производители плащей всегда проявляли себя как героические забастовщики, но слабые члены профсоюза, лишенные устойчивой силы. Снова и снова мужчины и женщины, которые во время борьбы были искренне готовы рискнуть голодной смертью ради справедливости своих требований, в мирное время становились безразличными, переставали посещать профсоюзные собрания, переставали платить профсоюзные взносы; и организация, сильная во время поражения благодаря рвению своих членов, слабела из-за их небрежности в критический час непрочно установленного успеха.

Основными участниками этой борьбы были производители плащей с одной стороны, а с другой — изготовители, входящие в Ассоциацию защиты производителей плащей и костюмов. Большинство изготовителей в ассоциации — это люди, занимающие видное положение в торговле, контролирующие крупные предприятия на Вест-Сайде и обеспечивающие пятьдесят процентов выпускаемой в Нью-Йорке продукции, хотя они представляют лишь небольшой процент фирм по производству плащей в Нью-Йорке. Всего таких фирм насчитывается от тринадцати до четырнадцати сотен, большинство из них находится на Ист-Сайде и в нижней части Вест-Сайда, они производят дешевую и среднего качества одежду. Такие мелкие фирмы часто срывали забастовки последних двадцати пяти лет временными соглашениями, в которых впоследствии оказывались нечестными по отношению к рабочим. Многие мелкие торговцы стали богатыми купцами благодаря таким «забастовочным урожаям».

По этой причине производители плащей, естественно, не доверяли соглашениям работодателей. С другой стороны, во многих случаях при урегулировании прежних забастовок производители плащей заключали с определенными торговцами тайные сделки, которые позволяли им продавать товары дешевле конкурентов. По этой причине изготовители, естественно, не доверяли соглашениям производителей плащей. С этой взаимной подозрительностью забастовка 1910 года началась в июне в двух фирмах: одной на Ист-Сайде и одной на Вест-Сайде. Из первой фирмы рабочие ушли из-за системы субподряда, а из второй — практически из-за локаута.

3 июля в Мэдисон-сквер-гарден состоялось массовое собрание 10 000 производителей плащей. Было решено, что вопрос о всеобщей забастовке должен быть поставлен на голосование 10 000 членов профсоюза. Голосование продолжалось на трех избирательных участках в трех профсоюзных офисах в течение двух последующих дней. Из этих 10 000 человек все, кроме примерно 600, проголосовали за забастовку, и большинство из этих 600 впоследствии заявили, что они также сочувствуют этому действию.

Широкая распространенность трудностей, которые привели к решению 10 000 рабочих, собравшихся в Мэдисон-сквер-гарден, проявилась в том факте, что в течение следующей недели армия из более чем 40 000 мужчин и женщин, занятых в швейной промышленности Нью-Йорка, вступила в Профсоюз производителей плащей и костюмов.

Эти толпы хлынули в три профсоюзных офиса, заполнили входы в здания, улицы перед ними, иногда растягиваясь вокруг квартала — великие процессии румын, венгров, поляков, немцев, итальянцев, галичан и русских, причем последние две национальности в наибольшем количестве, мужчины и женщины, изгнанные из Европы военной повинностью, преследованиями и грабежами, буквально огнем и мечом, бородатые патриархи, хорошо одетые молодые девушки с экземплярами Зудермана и Горького под мышкой, женщины в шалях и париках с детьми, цепляющимися за их юбки, красивые молодые евреи, которые могли бы служить моделями для рекламы одежды — закройщики, прессовщики, операторы, отделочники, субподрядчики и суб-субподрядчики; ибо они тоже бастовали вместе со всеми остальными. Наблюдая за этими швеями и портными, текущими через профсоюзный офис на Десятой улице — офис, наспех устроенный в старом жилом доме в большой комнате, очевидно, бывшей спальне, все еще оклеенной обоями с нежным рисунком из белых и синих полос и бордюром из гирлянд бутонов роз, — стороннему наблюдателю казалось, что едва ли какая-либо экономическая процессия могла когда-либо прежде включать в себя столь католические и разнообразные элементы. Кто мог возглавить такой орган? Как можно было доводить до их сведения позицию их великих противников изо дня в день? На самом деле нельзя сказать, что хоть один человек возглавлял 60 000 нью-йоркских производителей плащей. В отсутствие такого контроля корпус более видных профсоюзных чиновников и их адвокат Мейер Лондон, а через этих людей и множество членов профсоюза, фактически направлялись идишской газетой Ист-Сайда «Форвертс».

Тем временем, пока эти массы стекались в профсоюз в начале июля, Ассоциация производителей плащей, представлявшая заранее около семидесяти пяти фирм, за счет включения многих мелких фирм расширила свое членство до двенадцати сотен предприятий. [25]

Вскоре после формирования альянса мелким фирмам стало очевидно, что крупные не спешат с урегулированием. Последние чувствовали, что могут победить своих противников игрой на выживание; в то время как мелкие фирмы с их меньшим капиталом, едва ли более способные, чем их рабочие, существовать в условиях длительной осады производителей плащей, чувствовали, что нынешняя позиция крупных производителей предполагает не только победу над профсоюзными деятелями, но и вытеснение их самих, более слабых производителей, из отрасли.

Одна за другой они покидали ассоциацию, искали штаб-квартиру профсоюза и договаривались с производителями плащей. Прибыль, полученная этими фирмами, начавшими работу, побудила других удовлетворить требования рабочих. К концу июля и первой неделе августа шестьсот мелких фирм, в которых работало в общей сложности 20 000 производителей плащей, урегулировали конфликт. [26] Во многих случаях мужчины и женщины возвращались к своей работе под звуки музыки, с развевающимися флагами и знаменами.

В июле Государственный совет по арбитражу предпринял две попытки от имени производителей плащей побудить изготовителей встретиться с членами профсоюза и провести с ними арбитраж. Эти попытки провалились, поскольку профсоюз настаивал на вопросе о закрытом предприятии как на существенном. Изготовители отказались передавать вопрос о закрытом предприятии в арбитраж.

На этом этапе в конфликт вмешался общественно активный розничный торговец из Бостона г-н Линкольн Филейн. Г-н Филейн решил, что как крупный потребитель он и его класс не имеют права уклоняться от своей ответственности, пассивно соглашаясь с условиями потогонной системы. Как посредник между оптовиком и общественностью, розничный торговец играл важную роль в конфликте не только потому, что он непосредственно страдал от временного паралича отрасли, но и потому, что его безразличие к требованиям рабочих о справедливой заработной плате, санитарных условиях на фабриках, отмене надомного труда и достойном рабочем дне было равносильно активному соучастию в вине изготовителя. Благодаря вмешательству г-на Филейна изготовители и профсоюзные чиновники согласились провести переговоры и попросить г-на Луи Брэндайза из Бостона выступить в качестве председателя.

Г-н Брэндайз с самого начала пользовался доверием обеих сторон. Каждая сторона признавала в нем то сочетание обширных юридических знаний и социально-экономического чутья, которое сделало его эффективным участником развития прогрессивной политической и промышленной политики нации. Работодатели приветствовали г-на Брэндайза, потому что верили в его чувство справедливости. Производители плащей приветствовали его из-за его блестящей и выдающейся службы всему профсоюзному движению и американским трудящимся женщинам, добившись от Верховного суда Соединенных Штатов решения, которое объявило конституционным десятичасовой закон для женщин, работающих в прачечных Орегона.

Конференция, которая должна была определить промышленную судьбу более 40 000 нью-йоркских рабочих на следующий год, открылась в четверг утром, 28 июля, в небольшой комнате в здании Metropolitan Life. Г-н Брэндайз председательствовал. По одну сторону длинного стола сидели десять представителей производителей плащей, включая их адвоката, сотрудника «Форвертс» и секретаря Международного профсоюза работников швейной промышленности — все трое люди среднего возраста, с интеллектуальными лицами и социологическим образованием, глубоко отождествляющие себя с идеями и принципами рабочих; три или четыре представителя производителей плащей помоложе, энергичные и полностью американизированные; и трое пожилых людей, которые сражались на протяжении четвертьвекового конкурса, люди с тем видом профессионального образования, которое может дать только рабочий опыт, глубоко проникнутые традициями этой борьбы, враждебностью к «штрейкбрехерам», недоверием (слишком часто обоснованным) к работодателям и непоколебимой верой в общую панацею закрытого предприятия — предмет, который, по соглашению, должен был оставаться нерассмотренным на конференции. Все эти люди, за исключением их адвоката г-на Лондона, кроили и шили на скамьях швейной промышленности. По другую сторону стола сидели десять представителей изготовителей, некоторые из них люди широкой культуры и знаний, сведущие в философии и видные члены Этического общества, некоторые из них нью-йоркские финансисты, вышедшие из потогонных систем Ист-Сайда. Пожалуй, самым ярым противником закрытого предприятия в их рядах был космополитичный молодой изготовитель, лингвист и «литературный» человек, интересующийся «стилем» со всех точек зрения, который внедрил в нью-йоркскую торговлю из-за границы значительное количество моделей плащей, ныне широко носимых по всей Америке. Этот человек испытывал острейшую личную гордость за свою продукцию. Говорят, что однажды он заметил: «Le cloak c'est moi». И, как бы странно это ни казалось постороннему, действительно искренней причиной его неприятия приема рабочих по рекомендации профсоюза было то, что производитель плащей как художник должен принять по отношению к своим рабочим «отношение Хаммерштейна к своему оркестру». Один из изготовителей был лидером забастовки в 1896 году. «Ваш самый заклятый противник четырнадцатилетней давности сидит теперь с вами по одну сторону стола», — сказал один из пожилых производителей плащей глубоким, напряженным голосом, когда люди заняли свои места.

Г-н Брэндайз открыл конференцию следующими словами: «Господа, мы собрались по делу, которое, как мы все должны признать, является очень серьезным и важным делом — не только для урегулирования этой забастовки, но и для создания отношений, которые предотвратят подобные забастовки в будущем. Это работа, к которой, как мне кажется, подходят в духе, делающем ситуацию очень обнадеживающей, и я уверен, исходя из моих совещаний с адвокатами обеих сторон [27] и с отдельными членами, которых они представляют, что все присутствующие здесь движимы этим желанием».

До определенного момента на конференции, которая длилась три дня, это казалось правдой. Изготовители согласились отменить надомный труд, отменить субподряд, предоставить еженедельный полувыходной, помимо еврейской субботы, в июне, июле и августе, и ограничить сверхурочную работу двумя с половиной часами в день в период напряженной работы, при этом работа после половины девятого вечера или до восьми утра не допускалась. Помимо этого, вопрос о часах был передан в арбитраж. Также вопрос о заработной плате был передан в арбитраж.

Последним вопросом, который предстояло рассмотреть на конференции Брэндайза, был общий метод обеспечения соблюдения соглашений между Ассоциацией изготовителей и профсоюзом. Именно в этой дискуссии вопрос о закрытом и открытом предприятии встал перед конференцией.

Хотя профсоюзные лидеры согласились исключить обсуждение закрытого предприятия до начала переговоров, им было почти невозможно воздержаться от предложения его как средства обеспечения соблюдения соглашений. Как сказал один из производителей плащей, один из старых лидеров рабочего движения в Америке: «Эта организация производителей плащей в городе Нью-Йорке может контролировать ситуацию только там, где работают члены профсоюза. Они абсолютно не контролируют ситуацию там, где работают люди, не состоящие в профсоюзе. Они не могут обеспечить соблюдение никаких правил, никакой дисциплины в каком-либо виде, форме или описании, и если мы собираемся сотрудничать каким-либо образом, который будет абсолютно эффективным, то... Ассоциация изготовителей... мне кажется, должна видеть, что необходимый первый шаг заключается в том, чтобы они управляли профсоюзными предприятиями». [28]

Профсоюзное предприятие, которое имел в виду выступавший, профсоюзное предприятие, пропагандируемое «Форвертс» и желаемое, как оказалось, большинством рабочих, было делом, отличным от закрытого предприятия, которое представляет собой торговую монополию, ограничивая членство в торговле определенным сравнительно небольшим числом рабочих.

Институт закрытого предприятия по замыслу является автократическим и исключительным. Институт профсоюзного предприятия по замыслу является демократическим и инклюзивным. В организации производителей плащей вступление в профсоюз было почти формальностью. Не было никаких запретительных вступительных взносов или сборов, как в других профсоюзах. Они предлагали каждому не состоящему в профсоюзе мужчине и женщине возможность вступить в их ряды.

Изготовители утверждали, что они не возражают против добровольного вступления не состоящих в профсоюзе людей в ряды профсоюза; но они не будут настаивать на том, чтобы все их рабочие принадлежали к профсоюзу.

Этот тупик был достигнут на третий день конференции. В этот момент г-н Брэндайз вынес на обсуждение мнение, что «эффективное сотрудничество между изготовителями и профсоюзом... будет включать в себя... по необходимости, сильный профсоюз». «Я осознаю, — сказал он, — из рассмотрения... общих вопросов профсоюза, что в обычном открытом предприятии, где оно преобладает, существуют большие трудности в создании профсоюза. Поэтому я чувствовал, особенно ввиду того факта, что так много членов Профсоюза работников швейной промышленности являются недавними членами, что для создания эффективного профсоюза необходимо, чтобы вам помогали... изготовители... и эта помощь могла бы быть эффективно... оказана путем обеспечения того, чтобы изготовители впредь при найме рабочей силы отдавали предпочтение членам профсоюза, где члены профсоюза равны по эффективности любым не состоящим в профсоюзе заявителям... Это представляло в общих чертах то, что казалось мне надлежащей основой для сближения... Я думаю, если такое соглашение, как мы обсуждали, может быть достигнуто, это будет величайшим достижением не только профсоюзного движения в этой стране, но и одним из величайших достижений, которые вообще были сделаны в улучшении положения рабочего человека, для чего профсоюзное движение является лишь инструментом».

Это, таким образом, была первая публичная презентация идеи предпочтительного предприятия. Г-н Брэндайз, в результате тщательного изучения трудовых споров и богатого опыта урегулирования забастовок, пришел к выводу, что позиция сторонников как закрытого, так и открытого предприятия является экономически и социально несостоятельной. Внутреннее возражение против закрытого предприятия, утверждает он, заключается в том, что оно создает неконтролируемую и безответственную монополию на труд.

С другой стороны, так называемое открытое предприятие, даже если оно ведется справедливо и честно со стороны работодателя, склонно приводить к дезинтеграции профсоюза. Часто случалось, что организованный труд, даже после победы в забастовке, видел, как люди выходят из профсоюза и оставляют бремя профсоюзных обязательств на лояльном меньшинстве, которое, ослабленное в численности, сталкивается не только с потерей того, что было достигнуто забастовкой, но и с регрессом тех профсоюзных стандартов, которые были результатом прошлых усилий и жертв.

Согласно плану предпочтительного профсоюзного предприятия, когда работодатель обязуется отдавать предпочтение членам профсоюза перед не состоящими в профсоюзе, член профсоюза с хорошей репутацией, то есть член профсоюза, который заплатил свои взносы и выполнил свои профсоюзные обязательства, застрахован от безработицы в ограниченной степени, а взносы представляют собой премию, уплаченную им за такую занятость.

Было нелегкой задачей добиться согласия на эту идею от изготовителей, ибо г-н Брэндайз ясно дал понять, что, хотя план не обязывает изготовителей принуждать людей вступать в профсоюз, он четко фиксирует их позицию в пользу профсоюза и обязывает их не делать ничего, прямо или косвенно, чтобы нанести вред профсоюзу, и положительно делать все, что в их силах, вне принуждения, чтобы укрепить профсоюз.

В своем обращении к представителям профсоюза г-н Брэндайз сослался на историю Профсоюза производителей плащей как на красноречивую иллюстрацию тщетности их прошлой политики. Он указал, что членство в профсоюзе во время забастовки не является проверкой его силы — прочность профсоюза покоится на его членстве в мирное время. Были ли они неправы, предполагая, что то, что происходило в прошлом Профсоюза производителей плащей, произойдет и в будущем, и что его членство сократится до небольшого числа верных? Как можно было бы постоянно укреплять их организацию?

Производство плащей, как сезонная торговля, предлагало справедливое поле для доказательства эффективности предпочтительного плана, ибо в мертвый сезон изготовители должны, согласно его условиям, отдавать предпочтение членам профсоюза. Промышленная ситуация обеспечивала проверку этой добросовестности. Профсоюзные лидеры могли бы тогда эффективно показать не состоящему в профсоюзе рабочему преимущество членства в профсоюзе.

Окончательное формирование предпочтительного профсоюзного предприятия, представленное обеим сторонам г-ном Брэндайзом, г-ном Лондоном и г-ном Коэном на конференции Брэндайза, было таким: «Изготовители могут и будут заявлять в соответствующих выражениях о своем сочувствии профсоюзу, своем желании помогать и укреплять профсоюз, и своем согласии с тем, что между членами профсоюза и не состоящими в профсоюзе людьми равной способности выполнять работу, членам профсоюза будет отдаваться предпочтение».

Изготовители были готовы заключить это соглашение. Но представители профсоюза встретили его с естественным подозрением, порожденным годами угнетения. «Может ли человек, который из года в год подавлял нас, внезапно проникнуться симпатией к организации, с которой он боролся четверть века?» — спрашивали они. «Будет ли он между членами профсоюза и не состоящими в профсоюзе людьми откровенно отдавать предпочтение членам профсоюза равной способности? Не предпочтет ли он скорее, поскольку вопрос способности является делом личного суждения и оставлен на его усмотрение, не состоящего в профсоюзе человека и оправдает свое предпочтение притворством, в каждом случае, что он считает мастерство не состоящего в профсоюзе человека превосходящим?»

Тем не менее, большинство лидеров производителей плащей были готовы попробовать этот план... Меньшинство отказалось. Это меньшинство находилось под влиянием отчасти своей уверенности в том, что 40 000 производителей плащей никогда не примут соглашение, основанное на идее предпочтительного профсоюзного предприятия, и отчасти своего полного недоверия к доброй воле изготовителей. Меньшинству доверяли, и оно было влиятельным. Оно победило. Конференция сорвалась.

«Форвертс» напечатал заявление, что предпочтительное предприятие — это «открытое предприятие с медом». Новости о конференции Брэндайза доходили до производителей плащей через бюллетени этой газеты; и во время ее хода и после ее окончания неистовые толпы стояли перед офисом в нижнем Ист-Сайде, ожидая этих бюллетеней, жаждая победы закрытого предприятия, панацеи от всех промышленных зол.

После решения лидеров, после срыва конференции, производители плащей, которые урегулировали конфликт, отдавали пятнадцать процентов своей заработной платы на поддержку тех, кто выступал за закрытое предприятие, и добровольно предлагали отдать пятьдесят процентов. «Форвертс» возглавил список подписки с 2000 долларов для забастовщиков и собрал 50 000 долларов. Возник фурор за закрытое предприятие. Мальчики, бородатые старики и молодые женщины приходили в офис и предлагали половину своей зарплаты, три четверти своей зарплаты. Один мальчик предложил отдать всю свою зарплату и продавать газеты, чтобы заработать на жизнь. Каждый день офис был осажден комитетами, назначенными мужчинами и женщинами из урегулированных фирм, просящими внести в дело больше, чем процент, определенный профсоюзом. Это были мужчины и женщины, привыкшие терпеть лишения ради принципа, мужчины и женщины, которые сражались в России, которые были революционерами, готовыми идти на жертвы, жаждущими идти на жертвы. Их слепая вера была основой забастовки.

Этот фурор продолжался, когда в третью неделю августа потеря контрактов изготовителями и общая стагнация бизнеса из-за бездействия 40 000 мужчин и женщин, обычно наемных работников, побудили ряд банкиров и купцов Ист-Сайда оказать давление для урегулирования забастовки. Луи Маршалл, адвокат, хорошо известный в Нью-Йорке по еврейским благотворительным организациям, собрал юристов обеих сторон. Они составили соглашение, в котором предпочтительное профсоюзное предприятие снова появилось как основа будущих операций, сформулированное так же, как на конференции Брэндайза.

«Форвертс» напечатал результат конференции Маршалла с глубокой озабоченностью. Он сохранял нейтральную позицию. В редакционных статьях содержался призыв к читателям трезво рассмотреть весь документ, свободно обсудить его на местных собраниях и проголосовать самостоятельно, на основе своего полного понимания, после зрелого убеждения по каждому пункту.

Огромные толпы хлынули вокруг офиса «Форвертс». Они чуть не устроили самосуд над лидерами Ист-Сайда с их шумными расспросами о предпочтительном профсоюзном предприятии. Тысячи мужчин, женщин и детей выкрикивали мольбы, упреки и обвинения в пылкой личной демонстрации, возможной только для их расы. «О, вы бы не продали нас?» — отчаянно кричали они. «Вы бы не продали нас? Вы — наша надежда».

Представьте, что значили эти дни сомнений, попыток понять для этих масс, не знающих иной промышленной веры, кроме веры в закрытое предприятие, которое их абсолютно подвело, странников из чужой страны, дико обращающихся к своим лидерам, которые могли лишь сказать им, что они должны сами определить свою судьбу, они должны решать сами. Этих лидеров обвиняли одновременно и в их автократии, и в том, что они не мобилизовали, не информировали и не направляли эти массы более четко и твердо. Их критики не смогли представить себе удивительно разнообразные экономические и политические истории огромного скопления людей, занятых в швейной промышленности Нью-Йорка.

Как бы то ни было, когда рабочие и их семьи хлынули вокруг офиса «Форвертс» и спросили лидеров, предали ли они их, Шлезингер, бизнес-менеджер, и старые лидеры забастовки обратились к ним из окон и сказали людям с болезненным волнением: «Вы — наши хозяева. То, что вы решите, мы сообщим адвокатам ассоциации. То, что вы решите, будет сделано».

Ужасным было положение этих людей. Они хорошо знали, что приближается зима; что закрытое предприятие не может победить; что рабочие не могут услышать правду о предпочтительном профсоюзном предприятии, и что человек, который открыто выступал за предпочтительное предприятие, теперь лучшую надежду на победу профсоюза, будет назван предателем профсоюза.

В большой тревоге собрались собрания. Рабочие все пришли к одному и тому же выводу. Все они отвергли соглашение Маршалла.

Вскоре после этого волна лояльности к закрытому предприятию была доведена до высшей точки действиями судьи Гоффа, который в результате иска одной из фирм Ассоциации изготовителей издал судебный запрет против мирного пикетирования со стороны забастовщиков на том основании, что пикетирование за закрытое предприятие было актом заговора в ограничении торговли и, следовательно, незаконным.

Изготовителям теперь, естественно, доверяли на Ист-Сайде еще меньше, чем когда-либо. [29] Доктрина закрытого предприятия стала почти ритуальной. В начале сентября один из парадов в День труда возглавлял пожилой еврей, белобородый и свирепоглазый — производитель плащей, который не знал других слов по-английски, кроме тех, что он произносил, — который размахивал фиолетовым знаменем и через равные промежутки времени кричал: «Закрытое предприятие! Закрытое предприятие!» Этот человек олицетворял дух тысяч иммигрантов, которые недавно стали профсоюзными деятелями в Америке. Невозможно сказать такому человеку, что идея закрытого предприятия была врагом распространения профсоюзного движения в этой стране из-за своего подтекста монополистической тирании.

Невозможно, действительно, сказать что-либо профсоюзным деятелям, чей ответ на каждое справедливое представление — «Закрытое предприятие»; или работодателям, чей ответ на каждое справедливое представление — «Мы не хотим, чтобы другие люди управляли нашим бизнесом». Этот ответ конференции Маршалла предстояло слышать еще несколько дней. Была уже первая неделя сентября. Среди производителей плащей были большие страдания. Со стороны изготовителей контракты, до сих пор всегда выполнявшиеся определенными нью-йоркскими фирмами, в этой длительной остановке их фабрик были окончательно потеряны для них и переданы предприятиям в других важных центрах производства плащей — Кливленде, Филадельфии, Чикаго и даже за границей. Две или три крупные профсоюзные фирмы урегулировали конфликт на условиях по часам и заработной плате, которые были удовлетворительны для всех заинтересованных сторон, хотя и ниже требований по этим пунктам, перечисленных в первом письме производителей плащей.

Как ни странно, заработная плата и часы были переданы в арбитраж, они никогда не были тщательно рассмотрены во всей ситуации ранее. Ни рабочие, ни работодатели четко не заявили, на чем они действительно будут настаивать по этим жизненно важным пунктам. Никто, даже самые яростные партийные фигуры с обеих сторон, не предполагал, что первые требования по заработной плате и часам представляют собой ультиматум. Участники дебатов на конференции Маршалла теперь договорились о выполнимых условиях по этим пунктам, [30] хотя, как ни странно, ставки за сдельную работу были оставлены на усмотрение арбитража отдельных цехов. Несмотря на этот факт, большинству рабочих платят за сдельную работу. Прежние пункты соглашения, касающиеся отмены надомного труда и субподряда, остались практически в том же виде, как они были раньше. [31] Что касается идеи предпочтительного профсоюзного предприятия, она, несомненно, завоевывала позиции. Естественно, поначалу казавшаяся сотрудникам «Форвертс» и многим ярым профсоюзным деятелям враждебной профсоюзному движению, теперь она приняла иной аспект. Это была окончательная формулировка предпочтительного профсоюзного предприятия в соглашении Маршалла: «Каждый член Ассоциации изготовителей должен поддерживать профсоюзное предприятие, при этом под «профсоюзным предприятием» понимается предприятие, где преобладают профсоюзные стандарты в отношении условий труда и где при найме рабочей силы предпочтение отдается членам профсоюза, при этом признается, что, поскольку существуют различия в мастерстве среди занятых в торговле, работодатели должны иметь свободу выбора между одним членом профсоюза и другим, и не должны ограничиваться никаким списком или быть обязанными следовать какому-либо предписанному порядку вообще».

«Далее понимается, что все существующие соглашения и обязательства работодателя, включая обязательства перед нынешними сотрудниками, должны соблюдаться. Изготовители, однако, заявляют о своей вере в профсоюз и о том, что все, кто желает его преимуществ, должны разделять его бремя».

Как будет видно, эта формулировка означала, что членов профсоюза, доступных для особого вида работы на фабрике, необходимо искать прежде любых других людей. Слова «не состоящий в профсоюзе человек», слова, вызывающие антагонизм Ист-Сайда, не упоминаются. Но настаивают ли на предпочтении членов профсоюза так же сильно, как в соглашении Брэндайза, или нет, должно оставаться вопросом открытого мнения.

Эта формулировка была передана в забастовочный комитет. Она была принята забастовочным комитетом и вступила в силу 8 сентября.

«Форвертс» опубликовал новость как великую победу профсоюза. С первым бюллетенем новость разнеслась как лесной пожар по Ист-Сайду. Собирались толпы; мужчины, женщины и дети бегали вокруг Ратгерс-сквер в смятении и ликовании. Рабочие схватили Лондона, адвоката профсоюзных деятелей, и носили его вокруг площади на своих плечах, и они даже заставили его встать на свои плечи и обратиться к толпе с них. Люди рыдали, плакали, смеялись и ликовали; и римско-католические итальянцы и русские евреи, которые раньше насмехались друг над другом как над «даго» и «шини», заключали друг друга в объятия и называли друг друга братьями.

Теперь, когда мужчины и женщины вернулись в свои цеха, всем вовлеченным людям — изготовителям, рабочим, розничным торговцам и заинтересованной общественности — предстоит сделать беспристрастную оценку этого нового устройства. Является ли предпочтительное предприятие столь хрупкой тканью, чтобы оказаться тщетным? Обладает ли оно поддерживающей силой? Окажется ли окончательное соглашение, наконец, победой профсоюза? Будут ли обе стороны действовать добросовестно — изготовители всегда честно отдавая предпочтение членам профсоюза, профсоюзные лидеры всегда поддерживая демократический и инклюзивный профсоюз, без автократии или бюрократического исключения? Несомненно, будут неудачи с обеих сторон. Но забастовка нью-йоркских производителей плащей может стать исторической не только из-за своих результатов в производстве плащей, но и из-за своего вклада в промышленные проблемы страны.

Ни один посторонний не может прочитать заявление об условиях предпочтения изготовителей, не чувствуя, что должен был быть создан комитет по совместным соглашениям для рассмотрения случаев предполагаемой несправедливой дискриминации в отношении профсоюзных рабочих. С другой стороны, ни один посторонний не может услышать без чувства беспокойства такое утверждение, которое было сделано одному из авторов — что штрейкбрехеры были обязаны заплатить вступительный взнос в сто долларов, чтобы вступить в Профсоюз производителей плащей.

Несомненно, с обеих сторон необходимы терпение и длительный образовательный процесс, чтобы изменить отношение враждебности и горечи, порожденное более чем двадцатью годами ложной политики антагонизма. Но никогда прежде в истории производителей плащей мужчины и женщины не возвращались к работе после забастовки, держа головы так высоко, как сегодня. [32] Можно с полным основанием полагать, что их борьба прошлым летом принесет постоянную выгоду для промышленного будущего рабочих. Это повествование о промышленных судьбах женщин-производителей плащей в Нью-Йорке в прошлом году приводится ради изложения эффектов борьбы за предпочтительное профсоюзное предприятие на их торговые истории и ради отчета об их достижениях как рабочих в той же торговле с мужчинами.

Эти достижения производителей плащей были местными. Какие национальные достижения смогли получить американские трудящиеся женщины? За ответом на этот вопрос мы обратились к результатам расследования Национальной лиги потребителей относительно судеб женщин-рабочих в прачечных и ее хронике решения Федерального Верховного суда по вопросу об их часах труда.

СНОСКИ:

[23] Печатное заявление Ассоциации защиты производителей плащей, юбок и костюмов, 11 июля 1910 г.

[24] Оценка офиса на Уэверли-плейс Международного профсоюза работников швейной промышленности, с 26 по 30 ноября.

[25] За этот отчет о положении различных производителей плащей авторы хотят выразить признательность за доброту мисс Мэри Браун Самнер из «Survey».

[26] Это были наиболее важные пункты этих ранних соглашений в отношении женщин-рабочих:—

I. Указанная фирма настоящим нанимает профсоюз для выполнения всех работ по пошиву, эксплуатации, прессованию, отделке, раскрою и изготовлению петель, которые должны выполняться фирмой в бизнесе по производству плащей и костюмов в течение одного года... с даты; и профсоюз соглашается выполнять указанную работу добросовестно и профессионально.

II. В течение действия этого соглашения операторам будет выплачиваться вознаграждение в соответствии с прилагаемым прейскурантом. Ниже приведена шкала заработной платы для рабочих, работающих по неделям: ... изготовители юбок, не менее 24 долларов в неделю; наметчики юбок, не менее 15 долларов в неделю; отделочники юбок, не менее 12 долларов в неделю; изготовители петель, не менее 1,10 доллара за сотню петель.

III. Рабочая неделя должна состоять из сорока восьми часов в шесть рабочих дней.

IV. Сверхурочная работа не допускается в период с пятнадцатого дня ноября по пятнадцатый день января и в течение месяцев июня и июля. В остальное время года от сотрудников может потребоваться сверхурочная работа при условии, что все сотрудники фирмы, а также все сотрудники внешних подрядчиков фирмы заняты на полную мощность фабрик. Сверхурочная работа не допускается в субботу, а также в любой день более двух с половиной часов, или до 8 утра или после 8 вечера. За сверхурочную работу сотрудники должны получать двойную обычную оплату. Никакие контракты или субподряды не допускаются фирмой внутри ее фабрики, и ни одному оператору или отделочнику не разрешается иметь более одного помощника.

XIII. Никакая работа не должна передаваться сотрудникам для выполнения на дому.

XV. Только члены соответствующих местных отделений, указанных выше, должны наниматься фирмой для выполнения указанной работы.

[27] Г-н Лондон для производителей плащей и г-н Коэн для изготовителей.

[28] Стенографические протоколы конференции Брэндайза.

[29] Это решение встретило неодобрение не только на Ист-Сайде. «New York Evening Post» писала: «Решение судьи Гоффа воплощает довольно странный закон и, безусловно, очень плохую политику. Не обязательно быть сторонником профсоюзной политики, какой она проявляется сегодня, чтобы увидеть, что последний судебный запрет, если он будет повсеместно поддержан, серьезно подорвет те защитные полномочия, которые законно принадлежат организованному труду».

А «Times»: «Это самое сильное решение, когда-либо вынесенное против труда».

[30] Это пункты соглашения Маршалла о шкале заработной платы и часах труда, которые затрагивают женщин-рабочих. Термин «изготовители образцов» включает, конечно, изготовителей образцов плащей. Рабочие, работающие по неделям, среди производителей плащей — это в основном изготовители образцов. Но большая часть рабочих на фабриках по производству плащей — это сдельщики. Это объясняет, почему нет определенной еженедельной шкалы заработной платы, указанной для производителей плащей как таковых. Изготовители образцов, 22 доллара; изготовители образцов юбок, 22 доллара; наметчики юбок, 14 долларов; отделочники юбок, 10 долларов; изготовители петель, класс А, минимум 1,20 доллара за 100 петель; класс B, минимум 80 центов за 100 петель.

Что касается сдельной работы, цена, которая должна быть выплачена, должна быть согласована комитетом сотрудников в каждом цехе и их работодателем. Председатель указанного ценового комитета сотрудников должен выступать в качестве представителя сотрудников в их отношениях с работодателем.

Еженедельные часы труда должны состоять из 50 часов в 6 рабочих дней, а именно: девять часов во все дни, кроме шестого дня, который должен состоять только из пяти часов.

Сверхурочная работа не допускается в период с пятнадцатого дня ноября по пятнадцатый день января или в течение месяцев июня и июля, за исключением образцов.

Сверхурочная работа не допускается по субботам, за исключением рабочих, не работающих по субботам, а также в любой день более двух с половиной часов, ни до 8 утра, ни после 8.30 вечера.

За сверхурочную работу все рабочие, работающие по неделям, должны получать двойную обычную оплату.

[31] Практически не было жалоб со стороны рабочих или общественности относительно санитарных условий в более крупных фирмах. В настоящее время урегулирование забастовки установило совместный совет по санитарному контролю, состоящий из трех представителей общественности, д-ра У. Дж. Шеффелина, председателя, мисс Уолд из «Nurses' Settlement» и д-ра Генри Московица из «Down-town Ethical Society»; двух представителей рабочих, д-ра Джорджа Прайса, медицинского санитарного инспектора Департамента здравоохранения Нью-Йорка, 1895-1904 гг., и г-на Шлезингера, бизнес-менеджера «Форвертс»; и двух представителей изготовителей, г-на Макса Мейера и г-на Сильвера. Работа этого комитета будет заключаться в обеспечении соблюдения единых санитарных условий во всех цехах, включая более неясные и мелкие предприятия.

[32] Это заявление написано в последнюю неделю сентября 1910 года.

ГЛАВА VI
ToC

ЖЕНЩИНЫ-РАБОТНИЦЫ ПРАЧЕЧНЫХ В НЬЮ-ЙОРКЕ

(Эта статья состоит из отчетов мисс Каролы Воришхофер, мисс Элизабет Говард Уэствуд и мисс Мэри Олден Хопкинс, дополненных отчетом о решении Федерального Верховного суда о конституционности Орегонского десятичасового закона для работников прачечных.)

Что дают в своей работе женщины, обеспечивающие себя сами вдали от дома в Нью-Йорке, и что они получают от нее, когда их отрасль предполагает значительные затраты мышечной силы? За ответом на этот вопрос Национальная лига потребителей обратилась к отчетам о работе женщин в качестве машинных гладильщиц и ручных гладильщиц, работниц на гладильных катках, фальцовщиц и встряхивательниц простыней и салфеток из отжимных машин в паровых прачечных Нью-Йорка.

Ибо, хотя работа на машинах в прачечных выполняется мужчинами, и вся работа в прачечных состоит в значительной степени из обслуживания машин, все же женская часть в отрасли может выполняться только необычайно сильными женщинами. [33]

Зимой 1907-1908 годов Национальная лига потребителей получила из разных частей Нью-Йорка серию писем, наполненных различными жалобами на конкретные прачечные в этом городе — жалобы, в которых говорилось, что часы были длинными и нерегулярными, заработная плата несправедливой, прачечные грязными, а девушкам редко разрешалось садиться, и содержались настоятельные просьбы к женщинам Лиги потребителей помочь женщинам-работницам прачечных.

Проконсультировавшись с некоторыми работницами прачечных, Лига решила получить посредством специального расследования хорошо обоснованное заявление об условиях в качестве основы для государственного фабричного законодательства для единообразных улучшений. Несколькими месяцами ранее конституционность нынешнего законодательства Нью-Йорка, а также почти всего законодательства штатов, касающегося часов работы взрослых женщин в этой стране, была фактически определена решением Федерального Верховного суда в отношении десятичасового закона для женщин-работниц прачечных в Орегоне. Мнение Национального Верховного суда, которое практически подтвердило принятые законы о прачечных Нью-Йорка и сделало будущие законы о справедливом регулировании для женщин-работниц кажущимися осуществимыми, будет приведено после отчета о работе женщин в прачечных Нью-Йорка.

Мисс Карола Воришхофер провела расследование, которое ограничивалось паровыми прачечными, так как ручные прачечные были более благоприятно описаны многими надежными авторитетами. Среди них крупные прачечные были коммерческими прачечными, такими, какими мы все пользуемся, а также прачечными при отелях и больницах. Особенности, главным образом наблюдавшиеся во всех этих учреждениях, были санитария, опасность травматизма, а также заработная плата и часы труда. Для отчета о прачечных при больницах и отелях Лига потребителей города Нью-Йорка получила услуги мисс Элизабет Говард Уэствуд из колледжа Смит и мисс Мэри Олден Хопкинс из колледжа Уэллсли. В качестве средства расследования коммерческих прачечных мисс Воришхофер, отвечая на объявления по мере их поступления, работала в прачечных, занятых в торговле, почти в каждой отрасли промышленности, в которой женщины заняты по всему району Манхэттен. Ее отчет следует.

I

«Естественно, первым вопросом, с которым я столкнулась, был поиск работы. Для этого я обратилась к объявлениям о работе в прачечных в газетах. К моему удивлению, поскольку мое расследование проводилось летом, которое, как ни странно, является самым спокойным сезоном в коммерческих прачечных Нью-Йорка, я никогда не оставалась без работы более чем на день, хотя я постоянно меняла места ради опыта, в среднем около недели на одном месте».

«Первым учреждением, в которое я пришла, была так называемая образцовая прачечная. Она была большой, хорошо проветриваемой и имела сухой пол. Эти санитарные условия можно назвать довольно типичными. Только в одной прачечной я нашла девушку, которая была вынуждена стоять в мокром месте, хотя вода иногда переливалась в помещения для девушек из прачечных, где работали мужчины. В некоторых из этих прачечных вода иногда доходит до щиколоток, состояние, вызванное только плохим дренажем, так как другие прачечные абсолютно сухие. Каким бы ни было состояние рабочих комнат, в женских раздевалках часто была антисанитарная сантехника, они были полны паразитов и нездоровы. В одной прачечной водоснабжение было загрязнено, пахло и имело неприятный вкус, когда оно шло из крана, и еще хуже после того, как оно проходило через охладитель. Женщины здесь поначалу держали бутылки с содовой водой. У некоторых пожилых женщин было пиво. Но в серию жарких дней, с часами с половины восьмого до двенадцати и с часа до любого времени до десяти вечера, 10 центов на пиво или содовую воду в день не помогали утолить жажду и вскоре проделали большую дыру в зарплате в 5 долларов в неделю. Жалоба была отправлена в Совет здравоохранения. Почти через три недели Совет здравоохранения ответил, что жалоба должна быть отправлена в Департамент водоснабжения. Из Департамента водоснабжения ответ не мог прийти еще несколько недель. А тем временем все женщины-работницы в прачечной, движимые невыносимой жаждой, пили загрязненную воду».

«В рабочей комнате, где я была занята, в целом было много окон. Они были оставлены открытыми. Но когда комната большая и полна машин, искусственное освещение нужно весь день, и наружный воздух не проникает очень далеко, чтобы разогнать жару и сырость. Выходя в полдень из прачечной, где я все утро окунала рубашки в горячий крахмал в бешеном темпе, я была поражена прохладой дня. Той ночью я обнаружила, что термометр показывал 96° в тени. В каждой прачечной нужно поставить несколько вентиляторов. Они могли бы работать от энергии, которая приводит в действие машины».

«В «образцовой прачечной» я сначала работала на гладильном катке, пропуская простыни и полотенца между двумя вращающимися цилиндрами. Здесь я обнаружила, что существует опасность просунуть пальцы слишком далеко под цилиндры в процессе подачи. У гладильного катка, конечно, был защитный кожух — гибкая металлическая планка примерно в три четверти дюйма над подающим фартуком перед цилиндром. Но я узнала, что это действовало скорее как предупреждение, чем как защита. «Как только ты засунешь пальцы, ты их никогда не вытащишь», — повторяла Дженни, итальянская девушка рядом со мной. Итальянские девушки англизировали свои имена, и Дженни, вероятно, была Джованной дома».

«У воротниковой машины, за которой я стояла после обеда, была адекватная защита там, где вставлялись воротники. Там, где они выходили, однако, их приходилось проталкивать в быстрой последовательности под дальнюю сторону раскаленного цилиндра без какой-либо защиты. Чтобы не касаться цилиндра рукой в этом процессе, я была вынуждена либо поднимать ее неестественно высоко, либо стоять на цыпочках. «Ты не обожглась сегодня или вчера», — сказала Дженни, — «но ты обязательно обожжешься когда-нибудь. Все обжигаются на этой машине».

«При глажке воротников и манжет машинами существует постоянный риск ожогов рук и предплечий. На машине для глажки рукавов в другом месте я получала небольшой ожог каждый день. И когда я спросила девушек, потому ли это, что я «зеленая», они ответили, что все обжигаются на этой машине все время. Каждый ожог происходит из-за «неосторожности», но если бы девушки были осторожны, им пришлось бы сосредоточить свои мысли на самозащите вместо надлежащего выполнения своей задачи, а также им пришлось бы работать с более низкой скоростью, чем требует обычный выпуск прачечных. Более серьезная опасность, чем от горячих поверхностей и от слабо защищенного газового пламени, исходит от незащищенных ремней и шестерен».

«На гладильных катках тоже опасность серьезна. То, что девушки называют «миллионерской работой» — работа, которая должна выходить прямой — в отличие от «пансионной работы», должна быть задвинута на расстояние до четверти дюйма от цилиндра. Пальцы, однажды попавшие в такие гладильные катки, раздавливаются. Учитывая в связи с этими двумя фактами высокую скорость, с которой девушки подают работу в машину, и опасный характер их задачи, это будет осознано. Однако во многих прачечных используются хорошие гладильные катки для столового и постельного белья, которые либо имеют неподвижную планку перед первым цилиндром, либо имеют первый валик, соединенный или нет с энергией, прикрепленный к рычагу, и сконструированный так, чтобы немедленно снять давление с пальца, если он будет просунут под него. [34]»

С целью инспекции оборудования я посетила вместе с различными фабричными инспекторами — благодаря любезности, проявленной Министерством труда, — все коммерческие паровые прачечные в боро Манхэттен, которые мне удалось выявить. Из шестидесяти осмотренных прачечных в двадцати шести я обнаружила либо незащищенные или недостаточно защищенные гладильные катки, прессы для воротничков и увлажнители для воротничков, либо незащищенные или недостаточно защищенные шестерни и ремни. В одной прачечной, которую мы посетили в отсутствие хозяина, мы проконсультировались с инженером по поводу одного особенно опасного гладильного катка.

«Для чего эта машина? Чтобы отрезать девушкам руки?» — спросил инспектор.

«Ну, — сказал инженер, — она чуть не покончила с последней девушкой, которая у нас здесь работала: зацепила ее руку за завязку фартука и затянула обе руки под валик — это случилось более двух месяцев назад. На одной руке пальцы отрезало, а на другой они все перекручены и бесполезны».

Вместо того чтобы после этого увечья установить на машину ограждение, владелец нанял мужчину, чтобы тот рисковал здесь вместо девушки.

Это и все другие выявленные незаконные нарушения были предписаны к устранению фабричными инспекторами. Однако трудовое законодательство Нью-Йорка, каким бы превосходным оно ни было, невозможно обеспечить при нынешнем количестве инспекторов. Инспектор придет в один день, обнаружит, что правила нарушаются, наложит штраф, вернется на следующей неделе и обнаружит, что правила не нарушаются, будет вынужден вернуться в другую часть своего участка, и после этого нарушение продолжится, как будто он его никогда и не замечал.

Более того, инспектору трудно выявить через самих работников нарушения законов штата, принятых в их интересах, поскольку они рискуют быть уволенными за жалобы. Кроме того, подача обвинения означает, что заявитель должен идти в суд, теряя при этом и время, и деньги. Профсоюзная организация была бы единственным возможным средством решения этого вопроса. Состоящая из самих рабочих, она всегда присутствует на месте, чтобы наблюдать за нарушениями, и дает рабочим преимущество сообщать о них государству не как отдельным лицам, а как коллективу. Дух сотрудничества, присутствующий почти у всех работников прачечных, должен сделать организацию профсоюза вполне осуществимой.

Приступая к новой работе, я, как правило, встречала сердечность и дружеский интерес. В нескольких случаях это выражалось в такой социальной форме:

«Слушай, у тебя есть парень?»

«Конечно. А у тебя нет?»

«Конечно, есть».

Девушки на самом деле очень добры друг к другу, помогают друг другу в работе, одалживают обеды и деньги.

В одном месте женщина, которой нужно было содержать ребенка — работница на встряхивании белья, зарабатывавшая 4,50 доллара в неделю и погрязшая в долгах, — каждую неделю занимала по несколько центов у всех девушек вокруг, чтобы заплатить за жилье. И эти центы всегда находились, хотя у девушек было едва ли больше, чем у нее, и они прекрасно знали, что деньги редко возвращаются. В почти всех прачечных женщины много сквернословили, но это носило совершенно добродушный характер.

Хотя существовало естественное разделение труда, было и искусственное, созданное во время обеденных перерывов. Между ирландками и итальянками существует глубоко укоренившееся чувство антагонизма и подозрительности, и каждая группа держится обособленно от других отделов.

Помимо этого различия, существует еще один социальный раскол: высокооплачиваемые работницы сидят отдельно от низкооплачиваемых из-за естественного снобизма. В одной прачечной высокооплачиваемые работницы, хотя часто и угощали девушек, получавших 5 долларов, случайными сардинами, пирожными и т. д., имели привычку посылать молодых девушек в гастроном за обедом, а также в салун за пивом. Тогда девушке приходилось выбегать на улицу в нижней юбке и легкой кофточке, в которой она работала, потому что ей не давали времени переодеться. За эту услугу девушка получала по 10 центов в неделю от каждой из женщин, для которых она выполняла поручения. Они — как объяснила мне старшая крахмальщица с тихой элегантностью — не думали о том, чтобы пить пиво за спиной у хозяина, но они «просто не хотели, чтобы он знал».

Те же трудности в обеспечении соблюдения закона о защите оборудования в прачечных существуют и при обеспечении соблюдения закона, требующего, чтобы взрослые женщины в прачечных работали не более шестидесяти часов в неделю. Как и в случае с защитой оборудования, эти трудности могли бы быть частично устранены посредством профессиональной организации.

Почти вся работа в прачечной выполняется стоя, и в тяжелые дни, когда работа идет непрерывно, за исключением обеденного перерыва, очень немногие женщины имеют возможность присесть в течение дня. Главное отличие работы в прачечной от работы на других фабриках заключается в нерегулярности часов. Владелец фабрики более или менее знает в начале недели, сколько работы предстоит выполнить, и обычно может распределить сверхурочные или нанять/уволить дополнительных девушек в соответствии со своими знаниями. Владелец прачечной никогда не может оценить объем работы, пока тюки с бельем не окажутся на месте. Он никогда не может сказать, когда отели, рестораны, пароходы и все маленькие «ручные» прачечные, чье семейное белье он сушит, а воротнички, столовое и постельное белье гладит, захотят получить свое белье обратно. Как бы тяжело это ни было для работодателя, для рабочих это еще тяжелее. Маленькая ручная прачечная редко может заставлять клиентов ждать дольше, чем с понедельника по субботу. По этой причине паровая прачечная будет вынуждена выполнять всю работу для «ручной» прачечной за один или два дня. Я обнаружила несколько паровых прачечных, в которых в понедельник или субботу работа вообще не ведется, но в сезон пиковой нагрузки заведение работает регулярно в остальные четыре дня с семи утра до половины двенадцатого или двенадцати ночи. Очень редко за эти долгие часы полагается компенсация. Немногие прачечные оплачивают сверхурочные. Из них некоторые вычитают у девушек пропорционально за каждый час меньше шестидесяти в неделю, который они отработали. Ни одна прачечная, в которой я работала, кроме одной, не дает денег на ужин. Сдельный работник по крайней мере получает некоторое преимущество, компенсирующее долгие часы. Но работнику на недельной оплате не только не хватает вознаграждения за фактический труд, но он часто несет и большие расходы.

Она не знает, когда наступит ее длинный рабочий день, поэтому ей приходится покупать ужин, когда дома ее ждет ужин. Она часто так устает, что должна тратить 5 центов на проезд, вместо того чтобы идти пешком. Семь центов — это средняя сумма, затрачиваемая на ужин: 2 цента на хлеб и 5 центов на сосиски, сыр или мясо. Если сверхурочные отрабатываются три вечера в неделю, девушка теряет 36 центов — немалая сумма при зарплате 4,50 и 5 долларов в неделю, где каждый цент на счету. Часто также у нее либо нет лишних денег, либо она забывает их взять. Тогда ей приходится делить чей-то чужой обед. Девушки всегда готовы поделиться, какими бы скудными ни были их собственные запасы. Однажды я видела, как кусочек пирожного стоимостью в 1 цент делили четыре девушки.

Существует два вида долгих часов: те, что вызваны плохой организацией работы прачечной, создающей долгие ожидания между партиями белья, и те, что вызваны очень тяжелой работой. Что касается первого вида, то следует сказать, что крахмальщицы рубашек, которые больше всего страдают от ожидания работы, являются наиболее высокооплачиваемыми, а потому не так возмущены частыми сверхурочными, как работники на недельной оплате. Кроме того, хотя они обязаны оставаться в рабочем помещении, они часто сидят во время ожидания, которое иногда длится четыре или пять часов. Я видела одну женщину, готовящуюся к родам, которая иногда крахмалила рубашки до двух часов ночи, придя в прачечную в половине восьмого утра накануне.

Другой вид долгих часов предполагает постоянное стояние и чаще всего встречается в прачечных, где выполняется только работа на катках. Эти прачечные, как правило, не работают допоздна, но они чаще нарушают закон о шестидесяти часах, чем другие. Работа идет почти абсолютно непрерывно. Женщины стоят на ногах десять и двенадцать часов, имея всего полчаса или час на обед, и работают с предельной скоростью.

Если ваша работа — встряхивать полотенца и простыни, чтобы разгладить складки, то это само по себе является тяжелым физическим упражнением. Воздух горячий и влажный, потому что вы стоите рядом со стиральными машинами. Вас торопят в бешеном темпе. Когда вы заканчиваете одну партию, вам приходится катить тяжелые корзины и вываливать их на свой стол, а затем снова встряхивать и встряхивать, только чтобы потом снова заниматься тяжелой погрузкой и разгрузкой. У одной девушки всегда болела голова ближе к вечеру. После десяти или двенадцати часов стояния мало у кого не болят ноги или спина. Влияние на ноги — это, пожалуй, главная причина жалоб. Некоторые просто обматывают ноги тряпками, другие надевают старые туфли или тапочки, которые они разрезают спереди и по бокам. Девушкам, которые гладят юбки на машине, и тем, кто гладит корпус, приходится нажимать на педали, чтобы выполнить свои задачи, и они находят это, как правило, более тяжелым, чем просто стоять. Впрочем, некоторые работницы называют это облегчением. Но у нескольких, кого я встречала, были серьезные внутренние проблемы, которые, по их словам, начались после того, как они начали работать в прачечной. Немногие прачечные дают выходные с оплатой. Некоторые дают полдня в официальные праздники. В остальных «встряхивание», «глажка корпуса» и все тяжелые, изнурительные процессы работы в прачечной продолжаются прямо в Рождество, прямо в Новый год, прямо в Четвертое июля, так же, как и в другое время.

В качестве компенсации за эти долгие часы стояния сдельный работник часто получает довольно высокую финансовую оплату. Но обратное верно для работника на недельной оплате. В прачечных в нижней части города, где шкала заработной платы ниже, сумма обычно недостаточна для самых минимальных потребностей.

Оплата в прачечных крайне разнообразна. Заработная плата большинства женщин, с которыми я разговаривала в прачечных, составляла от 8 до 4,50 долларов в неделю. Но зарплата варьировалась от самых высоких исключительных случаев при сдельной работе, при ручном крахмалении и ручной глажке, до 25 долларов в неделю в течение нескольких недель в году, и до 3 долларов в неделю.

Высокая заработная плата обычно подразумевала долгие часы работы. Например, в одной прачечной молодые американки в возрасте от двадцати до тридцати лет работали крахмальщицами на сдельной работе. Они зарабатывали 10 долларов в неделю, когда времена были неспокойными, работая один или два раза в неделю с семи утра до одиннадцати вечера. В периоды пиковой нагрузки они иногда зарабатывали 22 доллара в неделю, работая время от времени с семи часов одного утра до двух часов следующего утра.

Хотя в прачечных Нью-Йорка работают итальянцы, русские, ирландцы, поляки, немцы, американцы и шведы, большая часть работы выполняется ирландцами и итальянцами. Ирландцы получают более высокую оплату, итальянцы — более низкую. Самая высокооплачиваемая работа — ручное крахмаление рубашек и воротничков и ручная глажка — выполняется ирландками, цветными женщинами, а также итальянскими и еврейскими мужчинами. Фактическому процессу ручного крахмаления можно научиться менее чем за один час. Скорость в работе может быть приобретена примерно за десять дней. С другой стороны, чтобы научиться более тонким процессам низкооплачиваемой работы по подаче и складыванию на катке — пропусканию полотенец и салфеток через машину без загибания или сминания краев, пропусканию скатертей между цилиндрами таким образом, чтобы работа никогда не выходила в форме, отличной от квадратной, — чтобы научиться этим более тонким процессам, требуется от тринадцати до пятнадцати дней. Причина низкой заработной платы, указанной для работы на катке, по-видимому, кроется только в национальности. Работа на катке, как правило, выполняется итальянками. В двух прачечных я обнаружила, что бок о бок с американскими и ирландскими девушками работают итальянки, которые выполняли точно такую же работу и получали меньше только потому, что они были итальянками. Работодатель сказал, что никогда не платил итальянцам более 4 долларов в неделю.

На следующей по уровню оплаты работе после ручного крахмаления, работе по ручной глажке, оплачиваемой примерно от 8 до 18 долларов в неделю, итальянки практически никогда не работают.

Самая худшая часть работы на катке, встряхивание, выполняется молодыми девушками и неспособными пожилыми женщинами многих национальностей. Одна из низкооплачиваемых девушек, получавшая 4,50 доллара в неделю, отдавала 3,50 доллара в неделю за пансион тете, которая никогда не позволяла ей задержать оплату ни на день. У нее оставался только 1 доллар в неделю на все остальные расходы. Эта девушка «встречалась» с докером, который зарабатывал до 25 долларов в хорошие недели. Она была помолвлена с ним и расторгла помолвку, потому что он пил — «он так ужасно напивался». Но когда я ее видела, она была в таком отчаянии из-за своей низкой зарплаты, тяжелых часов стояния и всего 5 долларов в неделю, что подумывала, не стоит ли ей проглотить свой обоснованный ужас перед нищетой, которую его распутство могло принести им, и все-таки выйти за него замуж.

Работницы на встряхивании — самые низкооплачиваемые и самые загруженные работой сотрудники. Молодые девушки рассчитывают стать складывальщицами и подавальщицами. Пожилые женщины — это вдовы с детьми или женщины, чьи мужья больны, безработные или каким-то образом недееспособны. Действительно, многие из всех этих работниц прачечных, вероятно, в большей пропорции, чем в любой другой профессии, являются вдовами, которым нужно содержать детей. «Прачечная — это место, — сказала одна из женщин, — для женщин с никудышными мужьями: больными, пьяницами или ленивцами». Чем ниже оплата и чем сырее и темнее прачечная, тем старше и хуже положение этих женщин.

Низкая заработная плата и долгие часы работы подавляющего большинства женщин-работниц, постепенное разрушение и потеря нормального здоровья многих жизней из-за недоедания и физического напряжения, на мой взгляд, являются самой серьезной опасностью в прачечных. Потеря пальца, увечье руки, даже искалеченность бедной девушки, которая потеряла возможность пользоваться обеими руками, — случайные несчастные случаи для немногих девушек в прачечных — хотя и гораздо более заметны, но гораздо менее серьезны, чем истощение и недоплата многих.

Такова, в общем, ситуация для женщин-работниц в коммерческих прачечных. Что касается санитарии, то там, где глажка производится машинным способом, жара чрезмерна. Многие помещения полны пара. В некоторых прачечных антисанитарные туалеты и гардеробные. Что касается опасности получения травм, то в значительной части мест имеется незащищенное или недостаточно защищенное оборудование. Что касается часов работы, то они часто выходят за пределы шестидесятичасового лимита в периоды пиковой нагрузки. Часы не только долгие, но и нерегулярные. Двенадцати-четырнадцатичасовой рабочий день — не редкость. В нескольких местах, закрывающихся по понедельникам и субботам или открытых короткие часы по понедельникам, рабочий день иногда доходит до семнадцати часов. Почти вся работа в прачечной выполняется стоя. Заработная плата большинства работников низкая.

Выводы Лиги в отношении законодательства будут помещены в конце следующих отчетов о прачечных крупных больниц и отелей Нью-Йорка, причем первый отчет написан мисс Элизабет Говард Вествуд, а второй — мисс Мэри Олден Хопкинс.

II

Согласно решению окружного прокурора, прачечные при отелях и больницах, при условии, что они не выполняют сторонние заказы, не подпадают под юрисдикцию Министерства труда. Женщины могут работать далеко за пределами шестидесятичасового лимита семь дней в неделю без какого-либо вмешательства со стороны правительства. Нет также органа, который мог бы заставить владельцев больниц и отелей защищать свое оборудование.

Хотя больницы, как правило, не превышали законные часы работы, были превосходны в плане санитарии и платили более высокую заработную плату, чем коммерческие прачечные, всем, кроме более квалифицированных работников, оборудование было адекватно защищено только в одной из восьми больничных прачечных, где я работала.

В некоторых ремень, передающий мощность, был оставлен без ограждения, что представляло опасность для проходящих мимо работников. В других защита гладильного катка была недостаточной. Во всех больницах, о которых я слышала, случались несчастные случаи. Пальцы были раздавлены. Рука была раздавлена. Рука была вырвана. Незащищенное оборудование было, конечно, поразительным несоответствием, более непростительным в больницах, чем в отелях или коммерческих прачечных. Ведь больницы не занимаются прибыльным делом, игнорируя все гуманитарные соображения. Напротив, они не только открыто преследуют филантропические цели, но и существуют исключительно ради здоровья.

В больницах преобладает система проживания на месте, и заработная плата выплачивается частично пансионом и проживанием. Работники прачечной делят общежития и столовые с другими сотрудниками больницы. Общежития были в каждом случае обставлены удобными кроватями, а также были предоставлены шифоньеры или комоды и достаточное место в шкафах. Мисс Хопкинс и я не жили там, но нам были назначены кровати, и мы использовали свои права на общежитие только как гардеробную. Здесь мы задерживались после работы, чтобы поболтать, и здесь мы часто уединялись в полдень, чтобы вытянуться на несколько минут для расслабления наших ноющих мышц. Общежития различались по размеру. В каждой больнице было несколько больших и несколько маленьких. В большинстве случаев эти общежития находились на верхних этажах. В одной они занимали подвал. Здесь, однако, широкая углубленная аллея огибала стену дома и давала окнам довольно хороший доступ к воздуху.

Во всех больницах, кроме двух, еда была превосходной, а блюда подавались прилично. Было много яиц и молока. Супы были вкусными, мясо хорошего качества и хорошо приготовлено. Было много овощей, а десерты были аппетитными. Мы сидели, как правило, за длинными столами, вмещающими от десяти до двадцати человек. Иногда у нас были скатерти и салфетки; иногда хватало белой клеенки. Нас обслуживали горничные.

В большинстве больниц есть пятнадцати- или двадцатиминутный отдых утром и днем, когда подают молоко, чай, хлеб и масло. Эти оазисы отдыха и питания были для нас необычайно ценны в борьбе с усталостью. Их эффективность в поддержании работников в форме — это гуманная и практическая черта прачечных, которую следует особо подчеркнуть.

Существовало мало различий в заработной плате между различными категориями работников. Как правило, существовало только две ставки: одна для всех работниц на катках и простых гладильщиц, другая для крахмальщиц и гладильщиц рубашек и фасонного белья. В одной прачечной зарплата падала до 10 долларов в месяц. В других она составляла 14 и 15 долларов для низшей категории работы и 16 и 20 долларов для высшей. Одна из прачечных предоставляла пансион, но не комнату, и здесь универсальная цена составляла 20 долларов в месяц.

Что касается часов, то в трех больницах был восьмичасовой рабочий день; в четырех — девяти-с-половиной-часовой день. В одной из них не было работы в субботу после обеда, так что еженедельные часы составляли сорок четыре. В другой больнице работали семьдесят две часа в неделю без компенсации в виде оплаты сверхурочных. Как правило, работницы, принимающие белье с катков, сидели во время работы. В одной больнице подавальщицы также сидели, используя высокие табуреты. Мы удивлялись, почему это не было обычным делом чаще. Разница в бодрости в наших собственных случаях, когда мы работали сидя, была заметной. Сидя, мы оставались неутомленными; стояние весь день оставляло нас онемевшими от усталости. Только в одной больнице в рабочем помещении требовалось искусственное освещение. Комнаты, как правило, хорошо проветривались, и воздух был свежим, когда в них входишь.

Мы часто замечали, что работники в больничных прачечных были гораздо менее довольны, чем те, кто работал в других типах прачечных. Неудивительно, что им не хватало энтузиазма в работе, ибо стирка — неинтересное занятие; но при условиях, намного превосходящих любой другой тип прачечной, было странно, что работники больниц были самыми переменчивыми, придирчивыми и подавленными прачками, которых мы встречали. Частично мы приписывали это угнетающему воздействию атмосферы болезни, частично тому факту, что работники, живущие вне больницы, несомненно, стимулируются разнообразием смены обстановки — тем, что видят по крайней мере две группы людей, и, прежде всего, обычно некоторым особым сочувствием и заботой об их индивидуальной судьбе. В последней больничной прачечной, где мы работали, управляемой Сестрами Милосердия, хотя часы были долгими, а заработная плата составляла всего 10 долларов в месяц, среди работников царила исключительная атмосфера бодрости и интереса. Это было связано не с их особыми привилегиями, а с заразительным духом личного участия и доброты, присущим всем ответственным Сестрам.

Горечь, которая характеризовала работников, живущих в больницах, была отмечена мисс Хопкинс среди работников прачечных, живущих в отелях.

III

Двадцать один отель, где мы проводили наше исследование, были чрезвычайно разнообразны: от желтого кирпичного дома возле Хеймаркета с красными и синими коврами и старомодными звонками, которые звенели, когда поворачиваешь ручку, до мозаичных полов и бледных, затененных электрических ламп самых дорогих заведений Нью-Йорка.

Что касается санитарии двадцати посещенных отелей, только шесть имели свои прачечные над землей. Все остальные находились в подвалах или цокольных этажах. В большинстве из них вентиляция была неисправной, а воздух временами невыносимо горячим. Поразительный факт — показывающий, чего может достичь разумное современное регулирование, — заключается в том, что одна прачечная на два этажа под землей в Нью-Йорке имела такие высокие потолки и такую совершенную летнюю систему холодного воздуха, что там было комфортно даже в жаркие месяцы. В большинстве прачечных отелей были сиденья для работниц, принимающих белье. Только в трех прачечных были мокрые полы; только три были грязными; только в одной была антисанитарная уборная и туалетная комната.

Что касается опасности получения травм, из девятнадцати катков, которые я осмотрела на предмет опасных условий, шесть были недостаточно защищены. В большинстве отелей принято, когда вещь наматывается на цилиндр катка, срывать ее, пока каток находится в движении. Женщины иногда забираются на каток и тянутся через него, находясь в непосредственной опасности быть затянутыми либо из-за того, что их платья зацепятся, либо из-за того, что они подадутся вперед. Оборудование прачечных отелей защищено даже менее тщательно, чем оборудование коммерческой прачечной, а в некоторых заведениях, кроме того, опасно скучено. Так было в одной прачечной в подвале отеля. Я работала здесь за гладильным столом с партией костюмов с верфи. Поскольку работа поступала из-за пределов отеля, заведение должно было находиться под инспекцией штата. Комнаты были узкими. Там был вентилятор, расположенный очень низко, рядом с тем местом, где девушки вешали свою верхнюю одежду, и как только я вошла, они предупредили меня, что он захватывает своими лопастями и уничтожает все, что оказывается рядом. Ремни машин были без коробов. Синее пламя иногда вырывалось на четыре дюйма за пределы гладильной машины, прямо в узкое пространство, где девушки должны были проходить мимо него. В связи с опасностью от оборудования следует отметить опасность от лифтов для сотрудников. В одном отеле я проехала сорок четыре раза на лифте, где защитная дверь была закрыта только один раз, хотя кабина часто была переполнена, и дважды я видела, как девушки едва избегали травм, зацепившись юбками за посадочные двери и защелки. В другом отеле неопытных лифтеров обучали на опасных кабинах, содержащих таблички с надписью: «Этот лифт не должен перевозить более пятнадцати человек». Кабины использовались не только для людей, но и для сундуков и тяжелых тележек с грязным бельем. В одной поездке кабина везла одну из этих огромных тележек, два сундука и двенадцать девушек; в другой поездке было двадцать два человека.

В восьми отелях заработная плата выплачивалась частично пансионом и проживанием. Денежная заработная плата приведена ниже:

Workers Living In

 
Per Month

Ironers on flannels, stockings, and plain work
$22

Ironers—skilled workers on family wash
  25-30

Shakers
  14-16

All beginners
  14-16

 

Workers Living Out

 
Per Week

Ironers
$ 7 and upward

Shakers
   6 and upward

Feeders
   6 and upward

Folders
   6 and upward

Starchers (shirt), piece-work wages, average.
   8

Starchers (collars and cuffs)
 15 and upward

Восемь отелей сильно различались по условиям проживания. Еда была приготовлена достаточно хорошо, но, как и большинство гостиничных блюд, была однообразной и лишенной свежих овощей и сладостей. Одним из результатов этого является то, что женщины тратят большую часть своей зарплаты на фрукты и другую еду, чтобы дополнить свои неудовлетворительные обеды. Только два отеля планировали питание разумно.

Столовые обычно находились ниже уровня улицы и различались по вентиляции, скученности и беспорядку. В одной из них официантами были греческие иммигранты, которые были в рубашках с засученными рукавами, носили тиковые фартуки и без воротничков, и часто были грязными и небритыми. За четырнадцать обедов, которые я там съела, я только один раз села за чистый стол. Кофейные котлы вдоль стены комнаты постоянно переливались через край и посылали потоки воды на уборщиц. Грязная посуда с грохотом сваливалась в большие жестяные баки и скрежетала по полу. Уборщицы умоляли официантов убрать столы, которые выглядели так, будто на них вывалили мусорные баки. Управляющий не мог добиться исполнения своей власти. В комнате постоянно стоял шум и беспорядок. В другой столовой, в приятном, ветхом старом отеле у реки, куда в нашу прачечную через шестнадцать окон проникал ветерок, сотрудники сидели в одной из ресторанных столовых после того, как заканчивался обеденный час пик, их обслуживали обычные официанты, и им давали привлекательные и разнообразные блюда и мясо из тех же кусков, что и гостям. «Здесь уважают персонал», — сказала одна из женщин.

Общежития, за одним исключением, находились на верхних этажах. Одна комната в дорогом современном отеле, где было двадцать семь кроватей, расположенных ярусами, проветривалась только тремя окнами во внутренний двор. Комната выглядела свежей и приятной из-за белой краски и синих покрывал; но она плохо проветривалась, как из-за своего состояния, так и из-за того, что девушки держали окна закрытыми ради тепла. Это было частой причиной плохой вентиляции в других общежитиях и рабочих помещениях.

Часы работы были нерегулярными и варьировались в разных местах. В одной большой прачечной я работала более десяти часов семь дней в неделю — более семидесяти двух часов. Около девяти с половиной часов казались обычным днем. Четыре отеля давали пятнадцатиминутные перерывы на чай утром и днем; два давали их один раз в день. Эти перерывы — неоценимое облегчение. Один отель давал двадцатиминутные перерывы, так что часы были: с 7.20 до 9; с 9.20 до 11.25; с 12.30 до 2; с 2.20 до времени закрытия. Такая организация давала очень короткие рабочие периоды, но во время них женщины могли работать энергично; и они выполняли поразительный объем работы.

Однако в большинстве прачечных отелей женщины все время были уставшими. Они вылезали из постели в последнюю возможную минуту. Они лежали в своих кроватях в полдень; они снова заползали в них, как только работа заканчивалась вечером. Некоторые не выходили на воздух днями напролет. Самые большие страдания от любой физической причины исходили от ног. «Ноги» были постоянной темой разговоров. Но женщины понятия не имели, в чем проблема с их ногами, и во многих случаях принимали как неизбежный дискомфорт то, что можно было облегчить ножными ваннами, уходом, стельками и правильной обувью. Простуды длились бесконечно. Больные горла были обычным явлением. Девушка, которая подавала салфетки в каток, жаловалась, что постоянное наблюдение за движущимся фартуком делает ее глаза «больными», так что она не могла видеть отчетливо и иногда подавала по несколько салфеток за раз, не замечая этого. Нехватка воздуха, несомненно, оказывала глубокое влияние на бодрость женщин. В старом отеле у реки, где в прачечной было шестнадцать окон, женщины были в отличном здравии.

В целом, старые отели, несмотря на их более антисанитарные гардеробные и менее хорошо защищенные машины, были более внимательны к своим работникам. Но в одном из новых, более дорогих отелей больная девушка осматривается гостиничным врачом и обеспечивается супом, молоком и т. д. Ее зарплата не урезается. К ней относятся с искренним сочувствием. Здесь я однажды подслушала, как женщина говорила хозяину, что она больна, и просила разрешения пойти в общежитие. Он дал разрешение без вопросов. Никто из женщин никогда не злоупотреблял его добротой. Женщины здесь были в довольно хорошей форме, за исключением, надо признать, крайней усталости, которая, кажется, охватывает почти всех прачек и которая возникает из-за их часов стояния.

Я часто замечала одну девушку, которая была легка на ногах, как котенок, и казалась неутомимой; но каждый полдень, как только она заканчивала обед, она заворачивалась в одеяло и лежала неподвижно все время перерыва. Однажды вечером женщина, спотыкаясь, вошла в общежитие, села на сундук, стянула туфли и чулки и, потирая опухшую ногу, долго и методично проклинала все свои обстоятельства — проклинала других работников, которые задерживали работу своей медлительностью; проклинала управляющего, который требовал от нее дополнительной работы; проклинала общежитие и прачечную; проклинала весь мир. При первом же слове сочувствия, которое я ей предложила, она замолчала и сказала с тихой правдой: «Милая, мы все устали».

Вот мои заметки за один день:

Когда я вошла в общежитие немного раньше половины восьмого, несколько девушек с трудом вылезали из постели, чтобы одеться. Они шли на работу без завтрака, нуждаясь в лишнем получасе отдыха больше, чем в еде.

Двое остались в постели. Одной накануне удалили зуб с язвой. Я спросила другую, не больна ли она. Она застонала. «Я встану, как только боль уйдет из моего живота». Через час она была в прачечной, таская охапки мужских рабочих костюмов в сушильный шкаф. Она работала до половины девятого вечера.

Все утро я стояла рядом со Старой Салли, которая постоянно спрашивала: «Который сейчас час, милая?», потому что она не видела часов.

В полдень, когда мы сидели или лежали на кроватях в общежитии, одна из девушек сказала: «Боже мой! Хотела бы я остаться в постели сегодня днем».

Днем я стояла рядом с Терезой, которая постоянно повторяла: «Так долго работать до половины шестого! Если бы я могла лечь спать в половине шестого!»

Я пошла ужинать с девушкой по имени Кейт, которая неделю назад растянула лодыжку. Я сказала: «Разве врач ее не видел?» Она повернулась ко мне. «Боже мой! Когда у меня есть время видеть врача?» У нее плохое состояние кожи на лице, которое ярко-красное, а иногда, по утрам, покрыто мелкой белой чешуей. Она получает облегчение, протирая щеки влажными салфетками, которые она встряхивает.

После ужина я на минуту зашла в общежитие. Здесь я застала кузину Терезы, которая давала ей чай в постели, где я уговаривала ее остаться. Кузина покачала головой. «Ах, нет, — сказала она, — она не должна сдаваться; она еще новичок на работе — им не понравится, что она больна». Тереза встала и поползла обратно к столу для встряхивания, чтобы работать до семи часов.

Весь вечер я стояла рядом с девушкой, чья нога, когда она ходила, болела «до самой макушки». Она сказала: «Я на ней с половины восьмого».

По пути обратно в общежитие в половине девятого одна из девушек рассказала мне, как у нее болят руки и ноги. В общежитии девушка, которая весь день пролежала в постели, рыдала и была в лихорадке. У нее было больное горло, и она сплевывала кровь. Она пролежала там весь день без всякого ухода, кроме чая и тостов, которые ей приносила горничная.

Оглядываясь на эту прошедшую неделю, кажется невозможным, что это могло быть правдой. Наблюдение за этими женщинами было похоже на то, как если бы видишь, как пытают животных.

Такой день с долгими часами, как этот, обычно следует за каким-то большим праздником. Празднование Гудзона-Фултона, или автошоу, или большой благотворительный бал, или обед превосходного социологического общества — это поводы для усиленных развлечений в отелях и расточительного использования красивого столового белья, которое на следующий день сушат, гладят и складывают девушки в прачечной под землей.

Все это давление дополнительной работы в отелях здесь создается не злонамеренными людьми, которые сознательно угнетают, — действительно, как будет видно, многое из этого было создано чистой социальной доброй волей и людьми с самыми прогрессивными намерениями, — а просто нерегулируемыми условиями прачечных.

IV

Таков, значит, отчет о том, что женщины-работницы отдают и что они получают в своей отрасли в коммерческих, гостиничных и больничных прачечных Нью-Йорка.

Нельзя сказать, что неудачные особенности условий в прачечных вызваны жадностью работодателей. Эти особенности, по-видимому, вызваны скорее отсутствием системы и регулирования. Финансовые крахи в прачечном бизнесе Нью-Йорка часты. Даже за короткое время, прошедшее между инспекцией оборудования прачечных Министерством труда в начале февраля и повторной инспекцией двадцати шести заведений, имевших неправильно защищенное оборудование, проведенной в августе мисс Вествуд, две из этих двадцати шести фирм обанкротились. Мисс Вествуд обнаружила некоторые из тех же неудачных особенностей, которые характеризовали коммерческие и гостиничные прачечные, в больничных прачечных, которые находятся совершенно вне сферы торговли.

После того как Лига потребителей Нью-Йорка получила отчет исследователей, она решила, что самым мудрым и эффективным курсом, который она может предпринять для обеспечения более справедливых условий для работников прачечных, будет попытка добиться принятия следующего законодательства:

Первое: выделить ассигнования на дополнительных фабричных инспекторов.

Второе: чтобы ни одна женщина не была занята в любом механическом заведении, или фабрике, или прачечной в этом штате более десяти часов в течение одного дня.

Третье: чтобы прачечные отелей и больниц были переданы под юрисдикцию Министерства труда.

В штате Нью-Йорк сейчас существует закон, предусматривающий надлежащую санитарию, водопровод и чистую питьевую воду для сотрудников на фабриках и в прачечных. Существует закон, требующий, чтобы рабочие помещения, где образуется пар, проветривались таким образом, чтобы сделать пар безвредным, насколько это практически возможно.

Существует закон, требующий предоставления подходящих сидений для использования женщинами-сотрудницами на фабриках и в прачечных; и этот закон должен охватывать установку сидений для огромного числа работников, которые сейчас стоят.

Установление более справедливой заработной платы, а также соблюдение всех этих законов и закона о шестидесяти часах в неделю могли бы быть наиболее практически подкреплены существованием профсоюза в прачечных, подкрепленного более сильным государственным обеспечением инспекции.

V

Было сказано, что неудачные особенности, наблюдаемые в прачечном бизнесе в Нью-Йорке, по-видимому, вызваны прежде всего отсутствием общего регулирования. В феврале 1911 года Ассоциация владельцев прачечных штата Нью-Йорк (президент г-н Дж. А. Битти), Манхэттенская ассоциация владельцев прачечных (президент г-н Дж. А. Уоллах) и Бруклинская ассоциация владельцев прачечных (президент г-н Томас Локен) провели конференцию с Лигой потребителей и попросили сотрудничать с ней в получении дополнительной фабричной инспекции, законного установления десятичасового рабочего дня в отрасли и передачи прачечных отелей и больниц под юрисдикцию законов штата о труде.

Лига согласилась напечатать в опубликованном «белом списке» названия прачечных, соответствующих в течение года общему стандарту, определенному на конференции. Это основные пункты, согласованные и одобренные.

Стандарт «Белого списка» для прачечных

Физические условия

1. Стиральные помещения либо отделены от других рабочих помещений, либо адекватно проветриваются, чтобы предотвратить наличие пара по всей прачечной.

2. Рабочие, обеденные и комнаты отдыха находятся отдельно друг от друга и соответствуют во всех отношениях действующим санитарным законам.

3. Все оборудование защищено.

4. Надлежащие стоки под стиральными и крахмальными машинами, чтобы не было мокрых полов.

 5. Сиденья, приспособленные к машинам, предоставляются для:

a. Подавальщицы гладильной машины для воротничков.

b. Принимающей работницы гладильной машины для воротничков.

c. Подавальщицы увлажнителя для воротничков.

d. Принимающей работницы увлажнителя для воротничков.

e. Выпрямительницы воротничков.

f. Подавальщицы крахмальной машины для воротничков.

g. Принимающей работницы крахмальной машины для воротничков.

h. Подавальщицы и принимающей работницы для глажки носовых платков.

i. Складывальщицы мелких вещей.

j. Формовщицы воротничков.

k. Увлажнительницы швов воротничков.

l. Формовщицы прямых воротничков.

6. Постановления города и законы штата соблюдаются во всех деталях.

Заработная плата

1. Равная оплата дается за равный труд независимо от пола, и ни одна женщина, которой исполнилось восемнадцать лет или более и которая имеет опыт работы один год, не получает менее 6 долларов в неделю. Этот стандарт включает сдельных работников.

Часы работы

1. Нормальная рабочая неделя не превышает 54 часов, и ни в какой день работа не продолжается после 9 часов вечера.

2. Когда работа продолжается после 7 часов вечера, 20 минут отводится на ужин и выдаются деньги на ужин.

3. Половина выходных в каждой неделе в течение двух летних месяцев.

4. Отпуск не менее одной недели с оплатой предоставляется в летний сезон.

5. Вся сверхурочная работа, сверх стандарта 54 часа в неделю, оплачивается.

6. Заработная плата выплачивается и помещения закрыты в шесть официальных праздников, а именно: День благодарения, Рождество и Новый год, Четвертое июля, День поминовения и День труда.

Ассоциация владельцев прачечных штата Нью-Йорк выступила вместе с Лигой потребителей в Олбани на последней законодательной сессии и неоднократно направляла юрисконсульта в капитолий в поддержку законопроекта, определяющего как фабрику любое место, где работа в прачечной выполняется с помощью механической энергии. Поддержка ассоциации была умелой и решительной. Законопроект теперь принят обеими палатами.

Такие ответственные действия со стороны работодателей коммерческих прачечных штата Нью-Йорк, Бруклина и Манхэттена резко контрастируют с позицией, занятой работодателями коммерческих прачечных Орегона в вопросе о законных часах работы сотрудников прачечных.

VI

Конституционность нынешнего закона Нью-Йорка о часах работы взрослых женщин на фабриках, в прачечных и механических заведениях была фактически определена федеральным решением в отношении Закона Орегона о десятичасовом рабочем дне для работающих женщин.

Около трех лет назад штат Орегон принял закон практически того же значения, что и закон Нью-Йорка по тому же предмету, хотя и превосходящий его тем, что он ограничивал часы работы взрослых женщин в механических заведениях, на фабриках и в прачечных десятью часами в течение двадцати четырех часов любого одного дня, тогда как закон Нью-Йорка, при том же положении в других отношениях, ограничивает часы работы взрослых женщин шестьюдесятью в неделю.

Прачечные и штат Орегон договорились передать тестовое дело в Федеральный Верховный суд, чтобы определить конституционность нового закона.

Г-н Курт Мюллер из Орегона нанял работающую женщину в свою прачечную более чем на десять часов. Инспектором было подано заявление против него. Суд над г-ном Мюллером завершился вердиктом против него и приговором к штрафу в десять долларов. Он обжаловал дело в Верховном суде штата Орегон, который подтвердил его осуждение. Затем г-н Мюллер обжаловал дело в Федеральном Верховном суде.

В защите закона перед Федеральным Верховным судом Национальная лига потребителей имела счастье получить, в сотрудничестве со штатом Орегон, услуги Луи Д. Брэндайза, самые выдающиеся услуги, которые могли быть получены, щедро оказанные в качестве дара. Один этот факт может служить показателем жизненного характера дела и важности для промышленной справедливости в будущем обеспечения благоприятного вердикта для работников прачечных.

Аргумент г-на Мюллера заключался в том, что Десятичасовой закон Орегона был неконституционным: во-первых, потому что статут пытался помешать лицам заключать свои собственные контракты и, таким образом, нарушал положения Четырнадцатой поправки. Затем, потому что статут не применялся в равной степени ко всем лицам, находящимся в аналогичном положении, и был классовым законодательством. И, наконец, потому что статут не был действительным осуществлением полицейской власти; то есть не было никакой необходимой или разумной связи между ограничениями, описанными актом, и общественным здоровьем и благосостоянием.

В записке г-на Брэндайза было отвечено, что, во-первых, гарантия свободы договора юридически подлежит такому разумному ограничению действий, которое государство может наложить при осуществлении полицейской власти для защиты общего здоровья и благосостояния. В ней утверждалось, что определенные факты общеизвестного характера убедительно доказывают, что имелись разумные основания для утверждения, что позволить женщинам в Орегоне работать в механическом заведении, или на фабрике, или в прачечной более десяти часов в один день было опасно для общественного благосостояния.

Эти факты общеизвестного характера, собранные мисс Джозефиной Голдмарк, секретарем по публикациям Национальной лиги потребителей, рассматривались под двумя заголовками: во-первых, американское и зарубежное законодательство, ограничивающее часы работы для женщин; и, во-вторых, мировой опыт, на котором основано законодательство, ограничивающее часы работы для женщин.

Эти факты включали государственные ограничения количества часов, которые работодатели могут требовать от женщин работать, из двадцати штатов Соединенных Штатов, а также из Великобритании, Франции, Швейцарии, Австрии, Голландии, Италии и Германии. Законы сопровождались авторитетными заявлениями из более чем девяноста отчетов комитетов, бюро статистики, комиссаров по гигиене и правительственных инспекторов, как в этой стране, так и во всех цивилизованных странах Европы, утверждающими, что долгие часы работы опасны для женщин, прежде всего из-за их особой физической организации.

В ответ на второе утверждение — что рассматриваемый акт был классовым законодательством, поскольку он не применялся в равной степени ко всем лицам, находящимся в аналогичном положении, — истец ответил, что конкретный запрет на более чем десятичасовую работу в прачечной не является произвольной дискриминацией против этой отрасли; потому что нынешний характер бизнеса и его особые опасности долгих часов дают веские причины для обеспечения законного ограничения часов работы в этой отрасли, так же как и на производстве и в механических заведениях. Заявления промышленных и медицинских авторитетов убедительно описывали нынешний характер прачечного бизнеса.

Г-н Брэндайз в конечном итоге представил, что, в свете всех этих фактов, нынешний статут Орегона находится в пределах полицейской власти Орегона, так как его общественное здоровье и благосостояние действительно требуют законного ограничения часов работы женщин на производстве и в механических заведениях и в прачечных.

Судья Брюэр огласил решение Верховного суда Соединенных Штатов. Дело было выиграно. Вот отрывок из текста решения:—

В настоящем деле, прежде чем переходить к рассмотрению конституционного вопроса, было бы уместно обратить внимание на ход законодательного процесса, а также на мнения, высказанные другими судебными инстанциями. В кратком изложении, представленном г-ном Брэндайзом..., содержится обширная подборка всех этих материалов. Упомянутые... законодательные акты и мнения... свидетельствуют о широко распространенном убеждении, что физическое строение женщины и особые функции, которые она выполняет вследствие этого, оправдывают принятие специального законодательства, ограничивающего или регламентирующего условия, при которых ей дозволено трудиться.

Конституционные вопросы, разумеется, не решаются одним лишь консенсусом текущего общественного мнения.... В то же время, когда вопрос факта является предметом дискуссии и может быть оспорен, а степень, в которой действует особое конституционное ограничение, зависит от истины в отношении этого факта, широко распространенное и долго сохраняющееся убеждение по этому поводу заслуживает рассмотрения. Мы принимаем к сведению все вопросы, являющиеся общеизвестными....

Очевидно, что физическое строение женщины и выполнение ею материнских функций ставят ее в невыгодное положение в борьбе за существование. Это особенно верно, когда на нее ложится бремя материнства. Даже когда этого нет, согласно многочисленным свидетельствам медицинского сообщества, длительное пребывание на ногах во время работы, повторяющееся изо дня в день, ведет к пагубным последствиям для ее организма, а поскольку здоровые матери необходимы для рождения крепкого потомства, физическое благополучие женщины становится объектом общественного интереса и заботы ради сохранения силы и жизнеспособности нации.

Никто, знающий о реальном напряжении, которому подвергаются женщины в прачечных, никто, видевший их лежащими без движения и онемевшими от усталости в конце долгого дня или отказывающимися от еды ради отдыха, не смог бы остаться равнодушным к этим волнующим словам высшего суда нашей страны.

Наиболее красноречивой характеристикой решения Верховного суда был тот факт, что оно основывалось исключительно на ясной человеческой истине, твердо и повсеместно установленной, основанной на уважении не только к прошлому, но и к будущему всей нации.

Слишком часто приходится слышать, что «право не имеет ничего общего со справедливостью», до такой степени, что можно поверить, будто закон был создан ради самого закона, а не как средство избавления от несправедливости. «Цель судебного разбирательства — правосудие. Мы верим, что истина и справедливость священнее любых личных соображений». Такова была концепция служения закону, высказанная судьей Брюэром двадцать лет назад, при его назначении в Верховный суд. Именно эта концепция права сделала решение по делу штата Орегон великим решением в истории нашей страны.

С незапамятных времен женщины, как и мужчины, были тружениками мира. Важнейшая особенность утверждения о том, что шесть миллионов женщин в настоящее время заняты оплачиваемым трудом в этой стране, заключается не в «приходе» множества женщин в промышленность, а в том факте, что их труд, осуществляемый теперь публично, а не в частном порядке, получил признание и оплату. Это признание привело к установлению более справедливых условий женского труда Федеральным Верховным судом. Такое установление, как подтвердило решение суда, безусловно, является значительным достижением не только для женщин, но и для детей, для мужчин, для нации.

Когда приготовление пищи и изготовление одежды, традиционный домашний труд женщин, с изобретением машин в значительной степени переместились из домашних очагов и от прялок на консервные фабрики и швейные предприятия, женщины просто продолжили свой традиционный труд вне дома, а не внутри него. Отчеты о прачечных, производстве блузок и плащей в Нью-Йорке, по-видимому, показывают, что там, где мужчины и женщины заняты в одной и той же сфере деятельности, их труд в силу естественного разделения не является конкурентным или антагонистическим, а скорее дополняет друг друга. Более того, он настолько не является антагонистическим, что самой первой искрой, разжегшей пламя крупнейшей в истории этой страны забастовки женщин — забастовки работниц, шивших блузки, — стала вопиющая несправедливость по отношению к мужчине.

Хроники того, что женщины, обеспечивающие себя сами, отдавали и получали в своей работе в виде заработной платы и жизненных сил, эти бюджеты работающих девушек, полученные Национальной лигой потребителей, не расскажут свою историю правдиво, если не вызовут своим повествованием присутствие того безличного чувства правоты, которое инстинктивно присуще фабричным работницам, из года в год отправляющимся в Олбани, чтобы бороться против длинных предрождественских рабочих часов для продавщиц, работникам швейных мастерских в их усилиях по прекращению потогонной работы на дому, ответственному здравому смыслу бесчисленных работающих женщин. Таким образом, тот факт, что шесть миллионов женщин в настоящее время заняты оплачиваемым трудом в этой стране, может в конечном итоге способствовать обеспечению более разумных условий и более справедливого вознаграждения за труд не только женщин, но и всех трудящихся мира.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[33] О ее суровости можно судить по описанию работы, которую машинная гладильщица в Иллинойсе регулярно выполняла до принятия Закона Иллинойса о десятичасовом рабочем дне, когда условия в этом штате были такими же, как сейчас в прачечных отелей и больниц Нью-Йорка. Мисс Рэдуэй гладила пятьсот манишек в день. Удерживая свободную часть рубашки над головой, чтобы муслин не попал под утюг, она прессовала манишку на машине, управляемой тремя тяжелыми педалями: перенося весь свой вес на правую ногу, она нажимала на педаль справа; затем, перенося весь вес на левую ногу, нажимала на педаль слева; затем нажимала обе педали сразу, подпрыгивая. Чтобы погладить пятьсот манишек, требовалось три тысячи нажатий в день.

[34] Закон штата о труде, параграф 81. — Защита служащих, работающих на оборудовании: «... Если машина или любая ее часть находится в опасном состоянии или не снабжена надлежащими ограждениями, использование ее может быть запрещено комиссаром по труду, и к ней должно быть прикреплено соответствующее уведомление. Такое уведомление не должно быть снято до тех пор, пока машина не будет приведена в безопасное состояние и не будут обеспечены требуемые меры защиты, и в это время такое небезопасное или опасное оборудование не должно использоваться».

[35] Вот письмо от секретаря Женской профсоюзной лиги, в котором излагаются результаты организации на Западе в прачечном деле: «Восемь лет назад работники прачечных в Сан-Франциско конкурировали с китайскими прачечными. Девушки, работавшие там, получали около 10 долларов в месяц с правом проживания на месте. Три дня в неделю они начинали работу в 6 утра и работали до 2 часов ночи следующего дня. В остальные три дня они работали с 7 утра до 8 вечера. После организации они установили девятичасовой рабочий день и минимальную заработную плату в 7 долларов. Они распространили свою организацию почти на все побережье Тихого океана».

[36] Пожалуй, более точный обзор уровня заработной платы для всех отделов прачечного дела, в которых заняты женщины, можно представить в приведенной ниже таблице. Под словом «стандарт» я подразумеваю обычную заработную плату работника средней квалификации, проработавшего в прачечной не менее одного года.

Hand starching (shirts)
$ 13

Hand ironing
   10

Hand starching (collars)
     9

Hand washing
     8

Machine ironing
     7

Feeders
     6

Folders
     6

Catchers
     5

Machine starching (shirts)
     5

Collar ironing
     5

Machine starching (collars)
     4.50

Shakers
     4.50

[37] Одно из предложений, сделанных исследователями в отношении опасности травматизма, заключалось в рекомендации принять Закон штата о компенсациях, разработанный совместной конференцией центральных профсоюзных органов города Нью-Йорка. Этот акт стал законом в сентябре 1910 года, но с тех пор (22 июля 1911 года) был признан неконституционным.

[38] Законы штата Нью-Йорк, глава 229, раздел 1, параграф 88. Стали законом 6 мая 1910 года.

[39] Законы штата Нью-Йорк, глава 31 Сводных законов, с поправками на 1 июля 1909 года, параграф 86. Предложение исследователей: этот закон было бы проще исполнять, если бы в него была включена поправка, требующая, чтобы в прачечных стирка производилась в отдельном помещении от остальной работы.

[40] Законы штата Нью-Йорк, глава 3 Сводных законов, с поправками на 1 июля 1909 года, параграф 86.

[41] «Ни один штат не должен издавать или применять законы, ограничивающие привилегии или иммунитеты граждан Соединенных Штатов; ни один штат не должен лишать какое-либо лицо жизни, свободы или собственности без надлежащей правовой процедуры, а также отказывать любому лицу в пределах своей юрисдикции в равной защите законов».

[42] Джейн Аддамс, «Демократия и социальная этика».

ГЛАВА VII
ToC

НАУЧНОЕ УПРАВЛЕНИЕ ПРИМЕНИТЕЛЬНО К ЖЕНСКОМУ ТРУДУ

За последние тридцать лет в различных отраслях бизнеса в Соединенных Штатах был внедрен новый метод ведения работы, называемый научным управлением, включая «машиностроительные заводы и фабрики, сталелитейные и бумажные фабрики, хлопчатобумажные и обувные фабрики, белильные и красильные производства, типографии и переплетные мастерские, литографские заведения, производство пишущих машинок и оптических инструментов, строительные и инженерные работы — и в некоторой степени — производственные отделы армии и флота». [43]

Три предприятия в этой стране, в той или иной степени реорганизованные по этой новой системе, используют женский труд. Эти предприятия — хлопчатобумажная фабрика в Нью-Джерси, белильная фабрика в Делавэре и фабрика по отделке тканей в Новой Англии. Снижение издержек для фирм-владельцев, внедряющих научное управление, уже получило широкую огласку. Цель этого отчета — представить настолько ясную хронику, насколько это было возможно, о влиянии методов научного управления на судьбы работников — особенно на часы работы, заработную плату и общее состояние здоровья женщин-работниц на этих предприятиях, которые до сих пор испытывали на себе его воздействие. [44]

Каковы же тогда новые принципы управления, которые были внедрены? Что такое научное управление? Это выражение, возможно, лучше всего определить для неподготовленных читателей непрофессиональным автором с помощью обзора развития его рабочих принципов в этой компании — обзора, прослеженного, насколько это возможно, словами инженеров, создавших эту систему, чья любезность в этом вопросе здесь с благодарностью признается.

I

В 1881 году г-н Фредерик У. Тейлор, широко почитаемый автор книг «Искусство резания металлов» и «Управление цехом», будучи тогда 21-летним молодым человеком, завершил в глубоком разочаровании долгую, тяжелую и победоносную борьбу, которую он вел в качестве бригадира машинистов компании Midvale Steel Company в Пенсильвании. В течение последних трех лет, как он рассказывает в своей книге «Академическая и промышленная эффективность»:— [45]

Увольняя работников, снижая заработную плату более упрямых людей, которые отказывались вносить какие-либо улучшения, снижая расценки на сдельную работу и другими подобными методами, он (автор) сумел весьма существенно увеличить производительность машин, в некоторых случаях удвоив ее, и был повышен с одной бригадирской должности на другую, пока не стал мастером цеха.... Однако для любого порядочного человека этот успех ни в коем случае не является компенсацией за горькие отношения, которые он вынужден поддерживать со всеми окружающими. Жизнь, которая является непрерывной борьбой с другими людьми, вряд ли стоит того, чтобы жить.... Поэтому вскоре после того, как он стал мастером, он решил предпринять решительную попытку каким-то образом изменить систему управления так, чтобы интересы рабочих и руководства стали едиными, а не антагонистическими.... Поэтому он получил разрешение от г-на Уильяма Селлерса, президента компании Midvale Steel Company, потратить некоторые средства на тщательное научное изучение времени, необходимого для выполнения различных видов работ.

Отсутствие информации как со стороны рабочих, так и со стороны руководства о кратчайшем времени, за которое может быть выполнена работа, является самым грозным препятствием на пути к улучшению промышленных условий.... Каждая расточительная операция, каждая ошибка, каждое бесполезное движение должны быть кем-то оплачены, и в конечном итоге как работодатель, так и работник должны нести пропорциональную долю.... Для каждой работы существует кратчайшее время, за которое она может быть выполнена первоклассным работником; это время можно назвать «стандартным временем» для данной работы.... При всех обычных системах это кратчайшее время более или менее полностью окутано туманом.

В течение примерно двенадцати лет простейшие операции в цехе замерялись, наблюдались и изучались выпускниками научных курсов, различными университетскими специалистами, нанятыми г-ном Тейлором, пока не был открыт общий закон относительно затрат физической энергии, которую первоклассный работник мог применять «и при этом процветать». Было обнаружено, что сопротивление работника усталости при подъеме и переноске груза зависит не от количества силы в лошадиных силах, которую он был обязан приложить для подъема и удержания груза, а от доли его дня, проведенной в отдыхе. Например, рабочий, переносящий чугун, поднимая и перенося чушки весом 92 фунта каждая, мог поднимать и переносить 47 тонн железа в день без чрезмерной усталости, если пятьдесят семь процентов его рабочего времени тратилось на отдых, а сорок три процента — на работу. Если он поднимал и устанавливал на место количество чушек, равное половине этого тоннажа, он мог работать без чрезмерной усталости большую часть дня. При определенном гораздо более легком грузе он мог работать без усталости весь день, вообще не отдыхая.

Благодаря точному хронометражу в качестве основы, «кратчайшее время» для каждой работы всегда находится на виду как у работодателей, так и у рабочих и достигается с точностью, аккуратностью и скоростью. [46]

Операция — Земляные работы с тачкой. Дата, 10 марта 189—

 
Op.
Time
Av.
No.

Shov.
Op.
Time
Av.
No.

Shov.
Op.
Time
Av.
No.

Shov.
Op.
Time
Av.

Department—Construction
a
1.37
1.37
15
a
1.12
1.12
12
a'
1.86
 
11
 
 
 

Men—Mike Flaherty
b
1.56
0.19
 
b
1.39
0.27
 
a'
1.81
 
13
 
 
 

 
c
1.82
0.26
 
c
1.58
0.19
 
a'
2.14
 
16
 
 
 

Materials—Sand requiring no pick
d
1.97
0.15
 
d
1.70
0.12
 
a'
1.98
 
14
 
 
 

Materials—Hard clay in bank
e
1.97
0.15
 
e
1.92
0.22
 
 
 
 
 
 
 
 

Implements—No. 3 shovel; Contractors' wooden wheelbarrow
f
2.36
0.09
 
f
2.36
0.09
 
 
 
 
 
 
 
 

Conditions—Day-work for a contractor. By previous observation
a
1.24
1.24
13
a
2.05
0.13
13
 
 
 
 
 
 
 

An average barrow load of sand is 2.32 cu. ft. measured in cut
b
1.36
0.12
 
b
1.38
0.15
 
 
 
 
 
 
 
 

An average barrow load of clay is 2.15 cu. ft. measured in cut
c
1.59
0.23
 
c
1.60
0.22
 
 
 
 
 
 
 
 

 
d
1.83
0.24
 
d
1.78
0.18
 
 
 
 
 
 
 
 

 
e
2.08
0.25
 
e
2.05
0.27
 
 
 
 
 
 
 
 

 
f
2.23
0.25
 
f
2.23
0.18
 
 
 
 
 
 
 
 

Time
Complete Operations
Total time

min.
Total picking

min.
Total shoveling & wheeling

min.
Times per barrow

min.
Detail Operations
No obs
Times per barrow

min.
Time per pc. per shovel

min.
No. shovels per barrow

min.
Time wheeling 100 ft.

min.

7 A.M.
Commenced loading sand
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

9.02
43 loads wheeled to a distance of 50 ft.
122
 
122
2.84
 a—Filling barrow with sand
4
1.240
0.094
13.2
 

9.50
Picking hard clay
48
 
 
 
 b—Starting
4
0.182
 
 
 

11.39
29 loads clay wheeled to a distance of 50 ft.
109
 
 
 
 c—Wheeling full—50 ft.
4
0.225
 
 
0.450

11.46
Picking clay again
7
55
 
1.67
 d—Dumping & turning
4
0.172
 
 
 

12.01
4 loads clay wheeled to a distance of 50 ft.
15
 
124
3.76
 e—Returning empty—50 ft.
4
0.260
 
 
0.520

 
 
301
 
 
 
 f—Dropping barrow & starting to shovel
4
0.162
 
 
 

 
 
 
 
 
 
 g—
 
2.241
 
 
 

 
 
 
 
 
 
 h—
 
 
 
 
 

 
 
 
 
 
 
 i—
 
 
 
 
 

 
 
 
 
 
 
 j—
 
 
 
 
 

 
 
 
 
 
 
 k—
 
 
 
 
 

 
 
 
 
 
 
 l—
 
 
 
 
 

 
 
 
 
 
 
 m—
 
 
 
 
 

 
 
 
 
 
 
 a'—Filling barrow with clay
4
1.948
0.144
3.5
 

Примечание. — Сравнение «детальных» операций с «полными» показывает, что около 27 процентов общего времени уходило на отдых и другие необходимые задержки. Примерно такое же количество в рыхлом виде, как и в начале. Наблюдатель: Джеймс Монро.

Вот отчет о том, какое влияние результат этого хронометража и этих испытаний на силу оказал на производительность и заработную плату группы рабочих компании Bethlehem Steel Co., чью работу г-н Тейлор реорганизовал после работы компании Midvale Steel Company:—

К началу Испанской войны на открытом поле, примыкающем к заводам компании Bethlehem Steel Company, скопилось около 80 000 тонн чугуна в небольших кучах. Цены на чугун были настолько низкими, что его нельзя было продать с прибылью, и поэтому он хранился. С началом Испанской войны цена на чугун выросла, и это большое скопление железа было продано. ...Бригада по перегрузке чугуна ...сталелитейной компании ...состояла из около 75 человек ...хороших средних рабочих по перегрузке чугуна под руководством отличного мастера ...Железнодорожная стрелка была выведена в поле, прямо вдоль края куч чугуна. Наклонная плоскость была приставлена к борту вагона, и каждый человек брал из своей кучи чушку железа весом около 92 фунтов, поднимался по наклонной доске и сбрасывал ее в конец вагона.

Мы обнаружили, что эта бригада загружала в среднем около 12½ тонн на человека в день таким образом. Мы были удивлены, обнаружив после изучения вопроса, что первоклассный рабочий по перегрузке чугуна должен перерабатывать от 47 до 48 тонн в день, вместо 12½ тонн, которые перерабатывались.

Эта задача казалась настолько большой, что мы были вынуждены несколько раз перепроверить нашу работу, прежде чем убедились, что абсолютно правы.... Задача, которая стояла перед нами как перед менеджерами в рамках современного научного плана ...заключалась ...в том, чтобы проследить, чтобы 80 000 тонн чугуна были погружены в вагоны со скоростью 47 тонн на человека в день вместо 12½ тонн.... В наши обязанности также входило следить за тем, чтобы эта работа была выполнена без забастовки среди рабочих, без каких-либо ссор с ними, и чтобы рабочие были счастливее и довольнее погрузкой по новой ставке 47 тонн, чем они были при погрузке по старой ставке 12½ тонн.

Первым шагом был научный отбор рабочих.... В рамках ...научного управления ...незыблемым правилом является разговаривать и иметь дело только с одним человеком за раз, поскольку мы имеем дело не с массами людей, а пытаемся развить каждого отдельного человека до его наивысшего состояния эффективности и процветания. 75 человек в бригаде тщательно наблюдались и изучались в течение трех или четырех дней, по истечении которых мы отобрали четырех человек, которые, как считалось, были физически способны перерабатывать чугун со скоростью 47 тонн в день. Затем было проведено тщательное изучение каждого из этих людей.... Наконец, один человек был выбран из четырех как наиболее подходящий для начала работы.

Этот человек, который получал 1,15 доллара в день, согласился за 1,85 доллара в день следовать указаниям специалиста по хронометражу, который определил пропорции и интервалы отдыха, необходимые для регулярного выполнения задачи без перенапряжения или чрезмерной усталости. Рабочий начал нести свой привычный груз, и через равные промежутки времени специалист по хронометражу, наблюдая за надлежащим периодом отдыха и работы с часами, говорил ему: «Теперь возьми чушку и иди. Теперь садись и отдыхай. Теперь иди — теперь отдыхай и т. д.»

Он шел, когда ему говорили идти, и отдыхал, когда ему говорили отдыхать, и в половине шестого вечера у него было загружено в вагон 47½ тонн. И он практически никогда не переставал работать в этом темпе и выполнять поставленную перед ним задачу в течение трех лет, пока автор находился в Вифлееме.... В течение всего этого времени он получал в среднем чуть более 1,85 доллара в день; тогда как он никогда не получал более 1,15 доллара в день, что было господствующей заработной платой в то время в Вифлееме.... Один за другим отбирались и обучались люди для переработки чугуна со скоростью 47½ тонн в день, пока весь чугун не был переработан с этой скоростью, и вся эта бригада получала на шестьдесят процентов больше заработной платы, чем другие люди вокруг них.

Любезно предоставлено «Industrial Engineering»

Новый метод обеспечения каменщика материалом

Очень блестящее и обширное исследование, касающееся устранения потерь человеческой энергии и труда путем изучения движений, было проведено независимо от г-на Тейлора г-ном Фрэнком Гилбретом, чьи открытия в этой области уже сократили усилия при кладке кирпича на две трети. Две прилагаемые фотографии показывают, что научное управление и изучение движений сделали в одном случае, чтобы помочь работнику путем упорядоченного и удобного расположения его материала.

Эти чрезвычайно простые процессы кладки кирпича и переноски чугуна были выбраны в качестве примеров процедуры научного управления, потому что они раскрывают одно из его наиболее поучительных качеств. Научное управление делает искусство из любой работы. Оно придает самой примитивной ручной задаче ее истинное достоинство и превращает знание, науку и силы управления из тиранов труда в его служителей.

Научное управление, таким образом, помимо устранения потерь человеческой энергии, или, скорее, путем устранения этих потерь, устраняет потери в оборудовании, потери в мощности машин и развивает через расширенный отдел планирования такие лучшие приспособления, такую улучшенную программу работы и учета индивидуальной работы, как это было лишь очень несовершенно указано здесь.

В качестве примера устранения потерь в оборудовании можно привести отчет об экономии, достигнутой для одного предприятия за счет эффективного использования его ременной передачи. Это была работа г-на Харрингтона Эмерсона, широко известного как инженер-консультант. В 70-х годах г-н Эмерсон заинтересовался темой инженерной эффективности благодаря изучению успешного ведения немецкой армии во время франко-прусской войны; и с тех пор он реорганизовал многочисленные крупные предприятия в соответствии с принципами, полученными из его исследования. Среди этих предприятий был машиностроительный цех, где ременная передача [47]

«стоила (на обслуживание и обновление) в одном из главных цехов около 12 000 долларов в год — или 1000 долларов в месяц — и была настолько плохо установлена и контролировалась, что в среднем происходило 12 поломок каждый рабочий день, каждая из которых влекла за собой более или менее значительную дезорганизацию завода в его части или в целом». Рабочие, отвечающие за ремни, теперь получали указания по своему ведению от главного мастера, который получал указания от инженера по эффективности. Этот инженер получил свою общую информацию по предмету от человека, который девять лет специально изучал ремни. Он установил несколько общих правил, требующих точного учета поломок, ремонта и установки, полных полномочий и ответственности для специального работника по ремням, более высокого качества работы при установке и лучшей эксплуатации ремней. При этом методе «количество поломок сократилось с 12 каждый рабочий день до в среднем 2 в день, ни одна из которых не была серьезной ...и была вызвана первоначальной дефектной установкой, которую невозможно было исправить без неоправданных расходов.... Стоимость обслуживания ремней упала с 1000 долларов в месяц до 300 долларов в месяц».

Это устранение потерь человеческой энергии и в связи с этим устранение потерь оборудования и мощности машин, таким образом, в течение последних тридцати лет изучалось и применялось в этой стране способом, грубо намеченным г-ном Тейлором, г-ном Гилбретом, г-ном Гантом, г-ном Сэнфордом Томпсоном, г-ном Бартом, г-ном Куком и г-ном Хэтэуэем; и несколько похожим образом г-ном Харрингтоном Эмерсоном, г-ном Эдвардом Эмерсоном, г-ном У.Дж. Пауэром, г-ном Арионом, г-ном Плэйфэром и г-ном Чипманом. Эти инженеры разработали методы, которые позволили им реорганизовать различные упомянутые предприятия, которые обращались к ним за консультациями, и снизить их издержки и увеличить их прибыль. Сразу видно, что процедура научного управления при определении путем научного анализа скорости и условий работы, при которых мощность машин и человеческая энергия могут быть наиболее продуктивно и непрерывно использованы, является действительно новой и радикально отличается от прежнего управления бизнесом, как бы умело оно ни было систематизировано.

«Но это, — сказал г-н Тейлор, говоря о методах научного управления, — лишь случайности в ходе научного управления. Его великая основополагающая цель — достижение процветания для работников и для работодателей». Определение процветания г-на Тейлора, данное по другому случаю, — одно из лучших, которые когда-либо слышал нынешний автор. «Под процветанием человека я подразумеваю его наилучшее использование своих высших способностей».

Можно спросить, после того как эффективность работников была повышена с помощью научных исследований, какое положение предусматривается научными исследованиями для их повышенной компенсации. В то время как г-н Тейлор работал в компании Bethlehem Steel Company, г-н Генри Л. Гант, работавший тогда с ним над реорганизацией заводов Bethlehem Steel Works, впервые применил бонусную и сдельную систему компенсации, которую можно грубо описать как премию, выплачиваемую, если определенное заранее установленное количество будет выполнено за определенное время. Ее общие принципы таковы: [48]—

1. «Научное исследование в деталях каждой части работы и определение наилучшего метода и кратчайшего времени, за которое работа может быть выполнена».

2. «Учитель, способный обучить наилучшим методам и кратчайшему времени».

3. «Вознаграждение как для учителя, так и для ученика, когда последний успешен». [49]

II

Около пяти лет назад к г-ну Ганту обратились по поводу применения научного управления на фабрике по отделке тканей в Новой Англии. Внедрение новой системы здесь началось накануне забастовки, которую рабочие проиграли. История этой забастовки и ее причины не являются частью этого отчета. Только эти факты, касающиеся ее, имеют отношение к настоящему предмету. Забастовка началась среди мужчин-фальцовщиков, которые тогда складывали 155 кусков ткани в день за 10 долларов в неделю при недельной оплате и просили десятипроцентного увеличения заработной платы без увеличения выпуска продукции. Заработная плата женщин-фальцовщиц на более легкой работе составляла 7,50 доллара. Как будет видно, эта просьба была удовлетворена научным управлением. Заработная плата была увеличена намного более чем на десять процентов. Выпуск продукции был увеличен как за счет улучшенных механических методов, так и за счет стандарта более экспертной работы, до 447–887 кусков в день. Инженеры научного управления не принимали ни с той, ни с другой стороны никакого участия в забастовке. Но, несомненно, одной из способствующих причин было недоверие, вызванное слухом о том, что должна быть внедрена новая система работы.

Предприятие по отделке тканей отбеливает, крахмалит и каландрирует димити, муслин, перкаль и сорочечные ткани, а также складывает и упаковывает их для отправки. Фабрика имеет хорошее освещение и хороший воздух и отличное расположение в открытой, слегка холмистой местности. Около двухсот молодых женщин, американок, шотландок, англичанок и франко-канадок, сейчас работают здесь по бонусной и сдельной системе, большинство из которых, как я видела, живут со своими семьями в очень привлекательных домах в приятных деревнях поблизости. Одна или две были на мрачных, грязных маленьких улочках франко-канадского фабричного городка. Эти девушки тоже были в хорошо построенных домах, а не жили в стесненных условиях. Но все их окружение было тусклым и неприятным. На фабрике по отделке тканей и на обоих других предприятиях компании-владельцы предоставили все возможности для самого полного опроса среди работников о результатах системы для них. Трудности в отрасли для работников часто указывались менеджерами; а адреса и имена менее оплачиваемых работников и тех, кто находится на более тяжелых должностях, предоставлялись так же свободно, как и информация о более благоприятных эффектах системы. Как эта фирма, так и фирма хлопчатобумажной фабрики стремятся получить первоклассную работу через первоклассные условия труда так быстро, как позволяют торговые условия.

Первый процесс, на котором заняты женщины, — это поддержание равномерного движения ткани через тендерную машину. Машина удерживает на тендерных крючках — крючках метафорической ссылки — влажную ткань, принесенную из процесса отбеливания, и равномерно прокатывает ее в сушилку, где она соскальзывает. Существует два вида тендерных машин. У одного вида сидят две девушки, каждая следит за краем ткани и держит его прямо на тендерных крючках, чтобы он подавался равномерно. Более новые машины работают таким образом, что одна девушка, которая может стоять или сидеть, может следить за обоими краями. Из-за близости сушильного шкафа воздух здесь был бы горячим и сухим, если бы наружный воздух не нагнетался постоянно вентиляторами через трубы с вентиляционными отверстиями, открывающимися близко к работникам.

Тендерные машины раньше работали медленно. Эта медлительность усиливала естественную монотонность и утомительность работы. Девушки раньше получали заработную плату в 6 долларов в неделю и отдыхали три четверти часа утром и три четверти часа днем, с таким же периодом на обед в полдень в течение десяти с половиной часового рабочего дня. После внедрения научного управления девушки сидели за машиной только по часу двадцать минут за раз. Затем у них был двадцатиминутный отдых, и эти интервалы работы и отдыха продолжались в течение дня путем организации подмены «запасными руками». Машины работали с более высокой скоростью, чем раньше. Задача девушки была установлена на наблюдение за 32 000 ярдов в день; и если она достигала бонуса, как она делала это без каких-либо трудностей, она могла заработать 9 долларов в неделю. Выпуск продукции тендерных машин был увеличен примерно на шестьдесят процентов.

Девушки у тендерных машин с энтузиазмом хвалили бонусную систему. Они говорили, что не могут вынести возвращения к прежнему методу работы; что теперь работа была легче и интереснее, чем раньше, а оплата и часы были лучше. Одна из «запасных рук» показала мне, как сувенир новой эры на тендерных машинах, письменный листок бумаги, который дал ей инженер по эффективности, объясняя ей, как организовать интервалы отдыха и начинать «отдых» с разной девушкой каждую субботу — пятичасовой рабочий день — чтобы у одних и тех же девушек не было трех интервалов отдыха каждую субботу.

Но в другой части фабрики девушки у тендерных машин пожелали объединить свои интервалы отдыха и брать их вместе в пятидесятиминутные периоды в середине утра и дня. Здесь интервалы «запасных рук» у машин выпадали неловко, и они были вынуждены работать чрезмерно долгое время. Девушки становились истощенными от монотонности в эти более длинные периоды работы; и еще больше утомляли себя вышиванием и шитьем на рукоделии в длинные периоды отдыха. Здесь девушки были гораздо менее довольны, чем в других отделах. [50]

После того как ткань высушена и пропущена через каландровые машины, где заняты мужчины, она подается в ярдовые длины ярдовой машиной или «крючком». У ярдовых машин девушки стоят под рамой, удерживающей деревянные рычаги, которые отмеряют ткань туда и обратно. Работники здесь раньше зарабатывали 7,50 доллара в неделю. Они следят за машиной, отмечают дефекты в некоторых видах ткани, вставляя полоски бумаги, останавливают машину, когда материал заканчивается, и поднимают стопку измеренной ткани на стол, где ее забирают резчики, фальцовщики и инспекторы.

После того как бонусная система была внедрена на машинах, где измеряется более тяжелый материал, ярдовые машины были все подняты на небольшие платформы, так что стопка по завершении была бы на уровне с соседним столом, и работнику не нужно было поднимать и нести тяжелый вес ткани к столу, а можно было сдвинуть работу. Машина работала быстрее. Задача была увеличена до примерно 35 000 ярдов, или примерно со 155 кусков до примерно 610. Заработная плата с бонусом составляла теперь около 10 долларов при полной занятости, а часы были сокращены на 45 минут, как и на тендерных машинах.

Работник останавливает ярдовую машину, перенося свой вес на правую ногу, на педаль справа. Опрошенные девушки сказали, что не чувствуют этого как напряжения, так как есть сноровка в том, чтобы делать это легко. При консультации с местным врачом было обнаружено, что за последние десять лет, однако, несколько женщин, как на ярдовых, так и на тендерных машинах, получили растяжения, вероятно, из-за нажатия на педаль у ярдовой машины и из-за слегка скрученного сидячего положения, которое требовали старые тендерные машины. Количество этих случаев, прослеживаемых к какому-либо одному процессу работы, не увеличилось при новой системе. Общее количество этих случаев на фабрике, с другой стороны, либо уменьшилось при новой системе, либо не попало под наблюдение этого врача. Он считал, однако, что произошло сокращение случаев и что это сокращение объясняется лучшим общим состоянием здоровья, достигнутым за счет более коротких часов, лучшей вентиляции и лучших условий труда и приспособлений.

Любезно предоставлено «Industrial Engineering»

Обычный метод обеспечения каменщика материалом

Увеличенная задача на ярдовой машине, по-видимому, увеличила опасность несчастных случаев. Нож выступает сбоку машины; и когда внимание девушки сосредоточено на ее работе, она иногда подносит пальцы слишком близко к лезвию и режет их, хотя здесь не было известно ни одного случая потери пальца или серьезной травмы.

Девушки стоят весь день у ярдовой машины и на большинстве последующих процессов подготовки. Это различные виды сортировки, подсчета ярдов, складывания в «книжные складки» из сложенного вдвое материала или «длинные складки» полной ширины, маркировки и штамповки, связывания кромок вместе шелковой нитью или привязывания их к оберточной бумаге с помощью маленького инструмента, называемого узловязателем — этот процесс называется узловязанием — связывания лентами, наклеивания полосок серебряной папиросной ленты, дальнейшей маркировки и штамповки, и пропускания наборов бирок, указывающих несколько ярдов в каждом куске, через суммирующую машину, которая затем выдает на штампованной карточке общее количество ярдов в каждой партии, прежде чем она окончательно отправляется для отгрузки.

Процесс инспекции различен для разных качеств материала. Перед тем как материал отбеливается, количество ярдов и характер обработки для каждого куска указываются в штампованных заказах, выдаваемых из отдела планирования и отправляемых с тканью через процессы производства. Можно также сказать здесь, что несколько девушек были повышены с ручной работы на работу в этот отдел планирования, где они штампуют заказы, на бонусе по разным ставкам, давая им заработную плату около 10 долларов в неделю при полной занятости при офисных часах 8 часов в день. [51]

Инспектор, получающий тюки с ярдовых машин, теперь отсчитывает количество ярдов и разрезает тюк в соответствии с этими указаниями. Некоторые материалы она инспектирует ярд за ярдом на предмет несовершенств и грязи. После маркировки ярдов на разрезанном куске она отправляет его фальцовщику, если он чистый, а если он пятнистый — девушкам, которые отстирывают пятна и прессуют ткань. [52] На другом материале несовершенства отмечаются девушкой у ярдовой машины путем вставки полосок бумаги. Поскольку у инспектора меньше работы с этими кусками, она не только считает и режет, но и складывает их.

До внедрения бонусной системы одна девушка складывала, инспектировала и маркировала. Она также носила свой материал со стола рядом с ярдовой машиной. Мальчики теперь приносят материал, за исключением случаев, когда на ярдовых машинах для более тяжелых тканей он проталкивается вдоль стола. Часы, как и почти для всех бонусных работников, были сокращены на 45 минут. Заработная плата, которая составляла 7,50 доллара в неделю, теперь составляет от 10 до 11 долларов при полной занятости. Почти все работники здесь сказали, что они очень предпочитают бонусную систему и очень не хотели бы возвращаться к другой работе.

Но при работе с более тяжелыми материалами работа была утомительной, и более утомительной при новой системе, чем раньше, так как количество поднятых кусков было увеличено. Было сказано, что, хотя со стороны руководства было всякое намерение справедливости при организации работы, она иногда не была равномерно распределена в периоды затишья, одни и те же девушки увольнялись неоднократно, а одни и те же девушки выбирались для работы неоднократно вместо чередования.

В дальнейших процессах складывания некоторая работа и подъем на стопки тонкого, сложенного книжкой материала легки, но требуют большой ловкости; другие части работы и подъем на стопки тяжелее. [53] Заработная плата до внедрения бонуса составляла 7,50 доллара в неделю, а с бонусом выросла до 11 долларов в неделю при полной занятости. Как и у инспекторов, работа теперь приносилась фальцовщикам, а часы были сокращены на 45 минут. Здесь было большое разнообразие в описании системы.

Одна из фальцовщиц на легкой работе, удивительно искусная молодая женщина, которая раньше складывала 155 кусков в день, а теперь складывала 887, могла выходить далеко за пределы своей задачи без истощения и зарабатывать до 15 долларов в неделю. Она и некоторые из экспертных работников делали паузу в середине утра на 10 или 15 минут отдыха и ели фрукты или другое легкое угощение, а иногда делали еще один такой отдых днем.

Другой сильный работник, занятый на тяжелом материале, хотя ей нравилась бонусная система и она говорила, что «лучше и быть не может», оставалась на работе при примерно той же заработной плате, что и раньше, потому что она была немного впереди других раньше и зарабатывала 8 долларов в неделю; и теперь, поскольку едва ли было достаточно ее вида работы, чтобы занять ее более чем на четыре дня в неделю, она все еще зарабатывала около 8 долларов.

Одна фальцовщица была очень нервной из-за постоянного страха, что она не заработает свой бонус. Она всегда выполняла необходимое количество; но когда система была впервые внедрена, она не спала ночь за ночью. Хотя эта бессонница прошла, она все еще принимала нервный тоник, чтобы поддержать себя в работе; и это был случай с другой фальцовщицей. Матери обеих этих девушек призывали их вернуться к недельной работе. Но это была работа низкого качества — остатки — и девушкам это не нравилось, и они упорствовали в новой системе.

При завязывании лент вокруг рулонов материала девушки сидят за работой. Их заработная плата составляла 1 доллар в день за завязывание лент вокруг 600 кусков; а теперь, на бонусе за 1200 кусков, временами для быстрых работников достигает 11 долларов. Но завязывание лент не было постоянной работой. Оно применяется только к некоторым материалам, и задача и бонус здесь прерывисты. Девушки, которые делают узлы или пропускают шелковые нити через кромки, наклеивают мишурную ленту и упаковывают, моложе других работников. Их заработная плата раньше составляла от 5,80 до 6 долларов в неделю. Теперь они в некоторых случаях более 8 долларов; в других около 7 долларов; в других около 6 долларов. Работа доходит до них в лучшем состоянии, чем раньше. Они сказали, что это интереснее, и главная трудность заключалась в том, чтобы иногда поднимать большее количество тяжелых кусков при укладке в стопки. Сиденья были предоставлены для этих работников, за исключением тех, кто занимался мишурой; и если они обнаруживали, что могут легко выполнить задачу, они сидели за работой. На более тяжелой работе девушка на ярдовой машине, фальцовщица, узловязальщица и маркировщица — все работали тандемом, и если девушка на ярдовой машине теряет свой бонус, все девушки теряют бонус.

В последнем процессе штамповки бирок и маркировки девушки работают без единого лишнего движения, с ловкостью, очень привлекательной для наблюдения; и как здесь, так и при книжном складывании оправдывают утверждение, сделанное научным управлением, что скорость — это функция качества. Заработная плата здесь составляла 6 долларов раньше, а теперь составляет при полной занятости от 9 до 10 долларов. Поскольку задача раньше была объединена с различными другими процессами, было, как и в других случаях, невозможно определить, насколько была увеличена работа каждого работника. Нынешняя задача заключалась в маркировке 39 пачек по 5 кусков каждая ежечасно, с разными ставками за разное количество бирок, и не считалась вовсе напряжением. Но при маркировке, связанной с суммирующими машинами, работа не была дифференцирована так тщательно. Больше тяжелой работы приходилось на этих маркировщиков, и подъем иногда был слишком утомительным. Но работа была лучше, чем в прежние времена, и заработная плата от 9 до 10 долларов считалась справедливой, если бы была добавлена более высокая ставка за более тяжелую работу здесь.

III

Вся эта работа, описанная при тендерном крючке, ярдовой машине, складывании, инспекции и маркировке, была иного характера, чем та, что проводилась по бонусной и сдельной системе в большой комнате, где производились простыни и наволочки. Эта работа давала единственный пример применения научного управления к процессам, вовлеченным в великие швейные отрасли, и была по этой причине особо интересной.

Белая ткань привозится на грузовиках к девушкам, которые разрывают ее на длины в соответствии с письменными заказами, полученными с каждой партией. Они разрезают ткань ножницами, помещают разрез против края вертикального ножа, установленного на удобной высоте на верстаке, и тянут две стороны ткани так, чтобы нож разрывал ее равномерно до конца; затем они штампуют материал, складывают его и помещают на грузовик, чтобы его отвезли к машинной швее. Еженедельная заработная плата до внедрения бонуса составляла 5,98 доллара, а теперь с бонусом составляет 6,75 доллара, хотя работники иногда разрывали больше, чем 1190 простыней, требуемых задачей, и зарабатывали от 7 до 7,50 доллара за неделю работы. Быстрые работники иногда останавливались на 10 или 12 минут утром и ели легкий обед. Задача была тяжелой для мышц руки и предплечья и склонна вызывать опухшие пальцы и растянутые запястья, хотя девушки перевязывали запястья, чтобы предотвратить это. Вся работа выполнялась стоя. Разлетающийся крахмал здесь был раздражающим как для разрывателей, так и для девушек за швейными машинами.

Со времени исследования все девушки, занятые разрыванием, были освобождены и переведены на другие должности, а работа по разрыванию выполняется мужчинами.

Здесь простыни подворачиваются и подшиваются работниками, которые шьют тандемом, одна девушка заканчивает более широкий подгиб, а другая — более узкий, их задача — 620 простыней в день. Девушки за машинами раньше зарабатывали 7,50 доллара, а теперь зарабатывают с машиной, установленной на более высокую скорость, от 8 до 11 долларов. Они останавливаются на 10 минут утром, чистят машины и убирают мусор вокруг них. Шитье и наклоны монотонны, и работа на бонусе здесь склонна вызывать нервозность из-за неопределенности, вызванной частыми поломками в машинах. [54]

С одной стороны отдела есть комната, где девушки должны были отдыхать, когда они завершали свои задачи. Но нынешний мастер, не понимая системы, приходит в комнату отдыха и торопит их обратно, даже после того, как 620 простыней закончены. [55] Одна из девушек в отделе, итальянка, которая раньше выходила далеко за пределы задачи за машиной, заболела под напряжением работы, или, по крайней мере, покинула фабрику, выглядя крайне больной и говоря, что она сломалась и не может оставаться. Другой неудачный результат скорости за швейными машинами заключается в том, что девушки более склонны, чем раньше, прогонять иглы через свои пальцы.

Складывание в этом отделе также утомительно, и руководство пытается найти лучшую систему ведения этого процесса, чем та, что используется сейчас. Фальцовщики здесь наклоняются, поднимают простыни и складывают их вдоль и поперек. Задача — 1200 в день; а заработная плата с бонусом составляет от 6 до 7 долларов в неделю. Но после того, как бонус заработан, оплата, по какой-то причине, не предусмотрена должным образом за работу сверх задачи. Один работник сказал, что раньше складывал один или два куска сверх количества без каких-либо возражений, но в последнее время складывал до 200 сверх, без оплаты.

От фальцовщиков простыни увозятся к гладильному катку, где они складываются еще раз молодыми девушками. Работа легкая, но оплата от 5,80 до 6 долларов за 770 кусков в час низкая. Гладильный каток хорошо защищен. Благодаря отличному устройству здесь материал складывается на небольшой лифт, так что девушке у катка не нужно наклоняться или поднимать, а она легко регулирует лифт, чтобы она могла подавать каток из стопки по своему усмотрению. Девушка у катка может заработать от 7 до 8 долларов и нисколько не устает от своей работы.

Окончательная штамповка, упаковка в бумагу и связывание шнуром выполняются со скоростью 25 кусков в час, за заработную плату, составляющую 6 долларов в неделю, молодыми девушками; и ситуация в остальном примерно такая же, как и с другими упаковщиками.

За исключением гладильного катка, работа фабрики простыней и наволочек была неудовлетворительной для руководства, которое начало изучать отдел для реорганизации как раз перед временем исследования. Конкуренция настолько снизила цену на производство простыней, что комиссионные агенты, для которых выполнялись эти описанные процессы, платили 25 центов за дюжину простыней за работу. Это, конечно, не включает первоначальную стоимость материала. Это означает, однако, что все следующие виды обслуживания машин и ручного труда над простыней должны были быть выполнены за 2½ цента:—

Разрывание; (мужчины-работники)

Подшивание; (женщины-работники)

Складывание; (женщины-работники)

Глажение на катке; (женщины-работники)

Книжное складывание; (женщины-работники)

Упаковка; (женщины-работники)

Маркировка; (женщины-работники)

Руководство теряло в своей оплате труда здесь, и все же чувствовало, что работа была слишком тяжелой для своих работников и должна быть изменена. Изменения в периодах отдыха сейчас внедряются. Для девушек система работы во время исследования на фабрике простыней и наволочек, за исключением катка, была, несомненно, более утомительной, чем старый метод, хотя их заработная плата была увеличена, а часы сокращены.

В целом на предприятии по отделке тканей научное управление привело к повышению заработной платы.

Оно сократило продолжительность рабочего дня.

Что касается здоровья и утомляемости, то, если не считать фабрику по производству простыней, когда общее смутное впечатление о том, что новая система более утомительна, чем прежняя, было подвергнуто тщательному анализу, крупица оставшихся фактов оказалась невелика и состояла из упомянутых случаев. Около сорока молодых женщин рассказали мне о своем опыте работы. Иногда их матери и отцы беседовали со мной об этом. Каждая, чье здоровье пострадало при выполнении новых задач, была истощена какой-то старой проблемой, которая так и осталась нерешенной. Этот момент будет рассмотрен в связи с производственной деятельностью других работниц на других предприятиях после описания их опыта работы в условиях научного управления.

IV

На хлопчатобумажной фабрике в Нью-Джерси работает более 600 человек. Из них 188 — женщины. Сто десять работниц в настоящее время трудятся по системе бонусов и заданий, хотя руководство рассчитывает со временем перевести на эту систему всех своих работников и в данном учреждении явно симпатизирует научному управлению. Фабрика представляет собой большое кирпичное здание с хорошим освещением, окруженное полями, с другой фабрикой по соседству, на окраине промышленного города. Предприятие состоит из более крупного и нового здания с хорошей вентиляцией, где в рабочие помещения нагнетается очищенный воздух, и более старого здания, где выполняется часть работы, требующая тепла и влажности для предотвращения обрыва нитей.

Хлопок чрезвычайно высокого качества поступает в разрыхлительный цех в огромных кипах с нашего южного побережья и из Египта. Он подается в первый из серии очистителей, из последнего из которых выходит в виде длинного плоского полотна, чтобы пройти процессы чесания, гребнечесания, вытягивания и превращения в ровницу. Продукт чесания представляет собой очень тонкое полотно, которое после прохождения через воронку и между валиками образует «ленту» толщиной в два пальца, выходящую в виде длинной пряди. Эта прядь или лента заправляется в машину вместе с другими концами лент и снова раскатывается в одну более прочную прядь; этот процесс дублирования и вытягивания повторяется бесчисленное количество раз, пока окончательная ровница не подается в машину, которая скручивает ее один раз на дюйм и наматывает на бобину. Существует три вида или стадии скручивания и намотки ровницы на этих машинах, и на последней стадии, на «скоростных машинах», работают женщины.

До этого момента все рабочие были мужчинами. Эти скоростные машины находятся в чесальных цехах, больших и высоких, заполненных огромными ремнями, приводимыми в движение сверху, и машинами, расставленными длинными рядами, где работницы стоят и ходят во время работы. Вдоль помещения проходят увлажняющие трубы, из отверстий которых выходит пар. Работницы постоянно сметают и вытирают пух, но в воздухе его все равно довольно много. Жара, гул машин, тяжесть атмосферы и пух поначалу ошеломляют посетителя. Хотя многие девушки говорят, что привыкают к этим условиям, другие не могут в них работать и уходят после нескольких дней, а иногда и нескольких часов испытательного срока.

Работницы на скоростных машинах стоят в конце длинного ряда из 160 бобин, следят за обрывом в параллельных линиях из 160 нитей и связывают два конца, когда это происходит. Большинство из них раньше зарабатывали 6 долларов в неделю. Но две или три женщины, работавшие сдельно, зарабатывали около 9 долларов и делали почти вдвое больше, чем остальные. У работниц были помощники, которые помогали им заправлять нити в заднюю часть машины, а также снимать и устанавливать бобины спереди. Смена или «съем» занимали около 20 минут. Обычно это происходило пять раз в день у более эффективной работницы и, таким образом, отнимало час сорок минут ее рабочего времени. Рабочий день на хлопчатобумажной фабрике составляет десять с половиной часов, а в субботу — пять с половиной, итого 58 часов в неделю.

Чтобы определить надлежащее задание для работниц на скоростных машинах, был проведен хронометраж работы одной из наиболее способных сотрудниц, которую можно назвать миссис Макдермотт, сильной и умелой шотландки, проработавшей на этой фабрике 14 лет. Миссис Макдермотт была нанята для обучения других работниц тому, как выполнять тот же объем работы за то же время. Теперь девушки заправляют заднюю часть машин с ее помощью. Миссис Макдермотт, сама работница и мальчики-съемщики, работая вместе, снимают бобины и заполняют раму, выполняя смену за 7 минут вместо 20. Пока девушки обучаются более эффективным методам у миссис Макдермотт, им платят по старой ставке — доллар в день. Если они выполняют установленное задание, то получают еще доллар в неделю в виде фиксированной надбавки, бонус, эквивалентный нескольким центам за фунт на каждый фунт, полученный руководством; это доводит заработок до 1,65 доллара в день, или от 8 до 10 долларов в неделю. Работа утомляет девушек не больше, чем раньше. Они получают примерно на тридцать процентов больше заработной платы, а руководство получает от работниц почти вдвое больший объем продукции, чем прежде. Заработная плата миссис Макдермотт как инструктора была повышена до 12 долларов.

От работниц на скоростных машинах мальчики-съемщики отправляют ровницу — называемую на фабрике тонкой ровницей, поскольку другие виды ровницы на предыдущих операциях более грубые — наверх в старое здание к прядильщицам. Прядение — более сложная задача, чем работа на скоростных машинах. Здесь две ровницы скручиваются машинами вместе. У прядильщиц 104 бобины на одной стороне рамы, они следят за обрывами и меняют бобины на трех рамах, или шести «сторонах». Раньше прядильщицы работали сдельно и, наблюдая за восемью сторонами и часто выполняя работу очень небрежно, зарабатывали около 9 долларов. После проведения хронометража задание было установлено на уровне шести сторон, а съемы стали производиться по графику. С учетом бонуса недельный заработок девушек составляет около 10 долларов. В прядильном цехе есть школа для прядильщиц. Инструкторы получают доллар за каждого выпускника, который научился выполнять задание и получать бонус.

Пряжа переносится от прядильщиц к мотальщицам и перематывается с бобин на катушки для удобства обращения. Работа мотальщиц показалась автору самой тяжелой для женщин на этой хлопчатобумажной фабрике. Бобины заканчиваются очень быстро и требуют постоянной замены. Девушки следят за нитью на предмет обрывов так же, как и на других машинах. При замене бобин и связывании оборванных нитей узловязателем девушкам приходится наклоняться почти до пола. До проведения хронометража девушки следили за 75 бобинами, бегая взад и вперед по сторонам, постоянно сгибаясь и разгибаясь во время работы. Некоторые мотальщицы получали 6 долларов в неделю на сдельной работе; другие, более опытные работницы, могли заработать 10,50 доллара, хотя работа часто была неудовлетворительной и с незакрепленными концами. Маленькая итальянка, которую можно назвать Лючией, чрезвычайно быстрая работница, бегала как сумасшедшая из одного конца рамы в другой, а летом несколько раз падала в обморок на работе от истощения. Был проведен хронометраж работы очень ловкой молодой польки и Лючии. Остальных мотальщиц научили работать с той же скоростью, и вскоре они смогли зарабатывать с учетом бонуса и работы, выполненной сверх задания, сумму, которая доводила их заработок почти до 12 долларов в неделю.

Это продолжалось около двух месяцев. Но работа выполнялась настолько небрежно, а катушки были настолько полны незакрепленных и не связанных концов и т. д., что количество обслуживаемых веретен было сокращено с 75 до 50, а машины стали работать на более низкой скорости. Задание было соответственно изменено, так что заработок работницы, только с учетом бонуса, остался таким же, как и раньше. Но она уже не могла перевыполнять задание так сильно, как раньше. Благодаря постоянному вниманию работниц качество работы теперь улучшилось, но предел количества, конечно, стал ниже. Заработная плата с бонусом вернулась к меньшему излишку, или 1,47 доллара в день. Это, конечно, обескураживало, хотя Лючия говорила, что так лучше, она гораздо меньше уставала от работы, чем раньше. Но работа все еще, несомненно, очень утомительная и трудная. Мотальщицы по-прежнему уделяют работе неослабное внимание, по-прежнему стараются изо всех сил, и все же при усердном применении зарабатывают гораздо меньше, чем они привыкли ожидать, справедливо или несправедливо. Задание теперь составляет 12 съемов в день — каждый съем требует замены 208 бобин. Таким образом, только при смене бобин девушкам приходится наклоняться более 2000 раз в день, не считая всех наклонов для связывания узлов, что, по словам старшей работницы, примерно равносильно труду по сгибанию и работе при смене бобин. Она разговаривала с руководством о том, чтобы поднять рамы, чтобы исключить этот изнурительный процесс наклонов при работе для мотальщиц. Это изменение было сделано на двух машинах и, несомненно, будет распространено.

На дальнейшей скрутке и кручении хлопка, процессах, следующих за намоткой, заняты мужчины. От них пряжа поступает в мотальный цех в новом здании, где возможны лучшие воздух и температура, чем в чесальном и прядильном цехах. Мотальный цех большой и светлый. С одной стороны стоят сновальные машины, очень высокие и интересные для осмотра, с их линиями тонких нитей и высокими ярусами бобин. В мотальном цехе девушки заняты на машинах, которые перематывают пряжу с катушек обратно на бобины для наполнения ткацких станков, а также для основы.

При намотке бобин для утка девушки следят за нитью с восемнадцати бобин, заменяют и останавливают бобины, нажимая на ножные педали. Работница зарабатывала от 7 до 7,50 доллара в неделю до того, как был проведен хронометраж и увеличено задание. Теперь она может зарабатывать от 8 до 10,50 доллара в неделю. Работа облегчается для нее тем фактом, что, хотя раньше она сама устанавливала бобины на основу, теперь это делают за нее съемщики. Но усиленное нажатие на педали, ставшее необходимым из-за возросшего задания, очень утомляет.

В ткацком цехе, куда теперь поступают основа и уток, нет женщин, работающих на бонусной системе. После того как тканый продукт выходит из ткацкого цеха — чрезвычайно тяжелый, прочный материал высшего сорта, используемый для фильтровальной ткани и автомобильных шин — его подвешивают в большом отделочном цехе в новом здании над стеклянным экраном, освещенным шестнадцатью электрическими лампами, которые просвечивают сквозь текстуру материала и выявляют малейший дефект. После того как его прокатывают по экрану, его отправляют девушкам, которые устраняют эти дефекты с помощью рукоделия.

Инспекторы снова пропускают его через освещенный экран и возвращают девушкам, если дефекты все еще остаются. До применения бонусной системы девушки зарабатывали 5,04 доллара в неделю и заканчивали около 5 рулонов в день. После применения системы они стали зарабатывать от 7 до 8 долларов и делали иногда 10, а иногда 12 рулонов в день. Но, несмотря на величайшую заботу мистера Гантта о стандартизации качества в этом отделе, здесь, как и у мотальщиц, требования к качеству недавно вызвали временное падение заработной платы. Это изменение требований было вызвано не небрежностью работниц, как в случае с мотальщицами, а несколько неразумным капризом заказчика. Узлы в текстуре, которые раньше зашивались как есть, теперь разрезаются и закрепляются иначе. Освоение этого процесса потребовало от девушек такой же тяжелой работы и временно вернуло их к старой дневной ставке, хотя в последнее время они стали достаточно быстрыми в новом процессе, чтобы зарабатывать бонус так же, как и раньше.

В целом заработная плата работниц на хлопчатобумажной фабрике была увеличена благодаря научному управлению.

Их рабочее время не изменилось. Оно во всех случаях составляло 10,5 часа в день и 5,5 часа в субботу. Сверхурочных не было. Но пять ночей в неделю женщины, подготавливающие пряжу для следующего дня, работали на скоростных и прядильных машинах с шести вечера до шести утра, с получасовым перерывом на обед в полночь. Такой порядок всегда был обычаем фабрики. Девушки приходят домой в шесть утра на завтрак, спят примерно до половины пятого, встают, одеваются, ужинают и снова идут работать на фабрику в шесть. Ночные работницы, которых я посещала, работали по ночам на других фабриках в Новой Англии, прежде чем начали работать в Нью-Джерси. Их единственным представлением о работе, по сути, была ночная работа; и если она прекращалась на одной фабрике, они искали ее на другой. Одна из самых молодых девушек, умная маленькая венгерка 17 лет, которая была в этой стране всего 3 года и едва говорила по-английски, знала Америку просто как страну ночной работы и воскресений, и провела здесь всю свою жизнь, как маленький крот. Нынешний владелец, управляющий и начальник планового отдела серьезно не одобряли ночную работу для женщин и говорили, что стремятся отказаться от нее. Но они не смогли организовать свой выпуск продукции так, чтобы осуществить это изменение, хотя намеревались внедрить его как можно скорее.

Что касается здоровья и сохранения сил работниц на фабрике в условиях научного управления, то задание для работниц на скоростных машинах и женщин, занимающихся проверкой ткани, утомляло девушек не больше, чем раньше. При намотке и мотании, как двух наиболее изнурительных операциях в каждом процессе, наклоны и нажатие на педали увеличились из-за повышенного задания, поэтому истощение работниц усилилось. Но работа возбудимой маленькой мотальщицы, о которой упоминалось, в конечном итоге была организована так, что ее здоровье стало лучше, чем в те дни, когда она работала сдельно, и руководство теперь стремилось исключить наклоны к бобинам. При прядении почти все прядильщицы находили работу более легкой, чем раньше, вероятно, потому, что научное управление требует, чтобы контроль над машинами и помощь были наилучшими. Следует помнить, что регулирование условий на фабрике здесь сравнительно новое. Почти все девушки говорили: «На фабрике вас не подгоняют. Они делают все, чтобы вам было как можно легче». Было особенно ценно наблюдать за работой научного управления на предприятии, где все производственные условия сложны для женщин. Как и при пошиве белья для предприятия по отделке тканей, эти производственные условия, к сожалению, в значительной степени контролируются конкуренцией и обычаями как для работодателя, так и для работников. Лучшим предзнаменованием для сохранения здоровья работниц при научном управлении на хлопчатобумажной фабрике была полная справедливость и откровенность, проявленные руководством при столкновении с ситуациями, неблагоприятными для здоровья работниц, и их искреннее намерение провести наилучшие практически возможные корректировки.

V

Применение научного управления к женскому труду на Делавэрской белильной фабрике было очень ограниченным, распространяясь только на 12 девушек, занятых складыванием и упаковкой ткани. Фабрика, расположенная на окраине очаровательного старого города в Делавэре, представляет собой огромное живописное цементное сооружение, тянущееся подобно бастиону вдоль реки Брендивайн, окна которого выходят на лесистый берег реки.

Девушки стоят в большом помещении перед столами, заваленными огромными рулонами материала, и штампуют билеты и карточки с указанием стиля, прикрепляют их к рулону, загибают необработанные края материала, завязывают два куска ленты вокруг рулона, заворачивают его в бумагу, штампуют и прикрепляют другие билеты и перевязывают его шнуром для отправки. Здесь, после того как был проведен хронометраж более быстрых девушек на всех операциях, были установлены разные задания для разного веса материала; и если задание выполнялось, выплачивался бонус, составляющий, грубо говоря, четверть почасовой заработной платы работницы. Организация различных процессов была настолько разной для каждой работницы после и до внедрения системы, что никто из девушек не мог сравнить разное количество работы, которое она выполняла в разное время. Но общий объем выпуска, частично за счет лучшей маршрутизации работы к столам и за счет выплаты мальчикам, которые приносили ее, бонуса в 5 центов за каждую работницу, выполнившую свое задание, увеличился на двадцать пять — пятьдесят процентов.

Рабочее время девушек было сокращено с 10,25 часа в день с частыми сверхурочными до девяти вечера до 9,25 часа в день без сверхурочных, при этом субботний полувыходной остался без изменений. Вот список изменений в недельной заработной плате. Работа во время опроса была вялой. Иногда в день было всего несколько часов упаковки того вида, на который применялись задание и бонус. Кроме того, эти работники находились в центре предприятия, управляемого другой системой. Бонус давался на основе прежней заработной платы. И она оставалась более низкой в случае работников, проработавших в фирме меньше лет, хотя иногда их задание было таким же, как у работников, проработавших дольше. Там, где девушки упаковывали как более тяжелые, так и более легкие материалы, распределение их было в руках помощника мастера, который вместо того, чтобы находиться в новой позиции инструктора, вознаграждаемого за помощь каждой работнице в получении бонуса, находился в старой позиции распределителя милостей. Вялость работы привела руководство в доброжелательной попытке обеспечить как можно лучше работников к тому, чтобы перевести нескольких девушек из других отделов под начало этого помощника мастера. Одна из этих менее сильных и опытных девушек во время опроса получала такой объем тяжелой работы, что могла упаковать только столько, чтобы заработать от 3 до 5 долларов в неделю. Политика фирмы была патерналистской, и хотя во многом она проявляла искреннюю доброту, она в целом не симпатизировала научному управлению, хотя управляющий является убежденным и последовательным сторонником новой системы. Но он не смог в одиночку добиться всех необходимых корректировок, несмотря на значительное увеличение выпуска продукции, которое новые методы уже обеспечили компании.

 
Per Week
Formerly

Folding and ticketing on light material
$5 to 6
$4.84

Folding and ticketing on light material
  5 to 6
  4.84

Wrapping light material
  6 to 7
  4.56

Wrapping light material
  7 to 8
  4.84

Wrapping light and heavy material
  6 to 6.50
  4.56

Wrapping light and heavy material combined with napkin tying
  6 to 7
  4.84

Folding and ticketing both light and heavy material
  5 to 6
  4.84

Folding and ticketing both light and heavy material (unaccustomed to the work)
  4.59 (once 6.69)
  4.56

Folding and ticketing both light and heavy material (unaccustomed to the work)
  5
  4.56

Folding and ticketing both light and heavy material (unaccustomed to the work)
  3 to 5
  7

 
      (in another department)

Даже с учетом вялости работы, эти прибавки в неделю за первоклассную скорость и работу, хотя во многих случаях работа была легкой, не могут не казаться маленькими. Все девушки жили в привлекательных домах и приятных местах. Все, кроме одной, жили со своими семьями. В городе есть открытый рынок. Люди всех уровней дохода ходят на рынок с корзинами, выбирают продукты отличного качества и имеют свежие овощи всю зиму. Хозяйки дома, матери девушек, консервируют фрукты от июньской клубники до осеннего яблочного повидла и с гордостью выставляют их в ряд за рядом стеклянных банок. Но заработная плата девушек не могла оплатить такие условия жизни. Девушка, которая жила на пансионе и чья заработная плата иногда составляла 5 долларов в неделю, не всегда могла оплатить счет за пансион и почти ничего не оставляла на другие расходы.

Что касается здоровья и утомляемости, то основной трудностью здесь, как и на фабрике по отделке тканей, был подъем тяжелых кусков ткани. Две девушки пострадали после введения бонуса и задания, получив растяжение таким образом. Одна из них неделю проболела дома и теперь снова здорова. Другая девушка отсутствовала два месяца, и хотя сейчас она работает, здоровье ее не полностью восстановилось. Компания сразу же предоставила менее напряженную работу для первой из этих девушек, а вторая сказала, что фирма всегда была справедлива к ней при организации работы. Говорили, что у мистера Гантта было намерение поручить более тяжелый подъем мужчинам и мальчикам, вместо того чтобы совмещать его с большими заданиями, которые девушки теперь выполняли по новой системе. Но отдел так и не выполнил это намерение полностью, и, к сожалению, после отъезда мистера Гантта заказов на тяжелый материал от фирмы стало поступать даже больше, чем раньше.

Общая добрая воля фирмы, живописное расположение фабрики, приятные рабочие помещения и привлекательные условия жизни работниц в Делавэре дали им исключительную возможность заниматься своим трудом, сохраняя здоровье. Но из-за неполного внедрения научное управление, хотя оно и сократило рабочее время и в большинстве случаев повысило заработную плату, оказалось менее потенциально ценным для работников, чем для тех, кто находится в более сложной промышленной ситуации, сложившейся на хлопчатобумажной фабрике.

VI

В целом, можно сказать, что научное управление для работниц в этой стране, насколько оно было применено, привело к повышению заработной платы, сокращению рабочего времени и в некоторых случаях благоприятно, а в других неблагоприятно сказалось на здоровье работниц.

Везде, где процесс представлял трудность, которая оставалась нерешенной, если задание умножалось, трудность, конечно, тоже умножалась. Как бы ни облегчался вес повозки, если на дороге есть яма, и по этой дороге теперь нужно проехать шестьдесят раз в день, вместо двадцати, как раньше, физическая трудность от этой ямы не только утраивается, но, хотя ее можно терпеть с терпением двадцать раз, на шестидесятый раз это становится не только мышечным, но и нервным напряжением. Такова была ситуация в отношении всех нерешенных проблем с тяжелым подъемом везде, где манипулировали тканью, ситуация в отношении наклонов для мотальщиц, нажатия на педали на мотальной машине, а также наклонов и обрывов на швейной машине. Но эти моменты, вместо того чтобы игнорироваться руководством, серьезно рассматривались работодателями как враждебные их собственным интересам в сочетании с интересами их работников, и во всех учреждениях находились в процессе корректировки.

По мнению автора, эта корректировка была бы начата раньше в нескольких процессах и была бы более быстрой и эффективной как для интересов работодателя, так и для интересов работниц, если бы трудности работниц были справедливо и четко определены через профессиональную организацию. Такая организация также была бы полезна для предотвращения опасности травматизма для работников, чье внимание при научном управлении должно быть сосредоточено на своих задачах, и полезна для поддержки тенденции научного управления платить за работу абсолютно в соответствии с количеством, выполненным работником, а не по определенной установленной ставке за это количество.

Научное управление применительно к женскому труду в этой стране, конечно, очень недавнее явление. Этот синтез его короткой истории собран из заявлений, сделанных примерно восемьюдесятью работницами, мистером Ганттом, а также владельцем, управляющим и начальником планового отдела хлопчатобумажной фабрики, управляющим и одним из владельцев фабрики по отделке тканей, а также управляющим и одним из владельцев белильной фабрики. Отчет должен быть дополнен несколькими общими наблюдениями.

Первое заключается в том, что трудно определить, где здоровье работника было подорвано промышленностью, а где другими причинами. Совершенно вне любого из упомянутых рассказов были истории двух молодых женщин, работавших в условиях научного управления, чье здоровье было безнадежно подорвано. Обе эти бедные девушки подвергались неправильному и гнетущему жестокому обращению дома. Действительно, от притеснений дома одна из девушек неоднократно находила убежище и защиту в том внимании, которое проявляло к ней предприятие, где она работала. Не она винила новый способ управления в своем срыве, а люди, чье впечатление о ее ситуации было смутным и не имело под собой знаний.

Вся тенденция научного управления к правде о промышленности, к справедливости, к четкому личному учету работы, установленному без страха и предпочтений, вдохновила нечто действительно новое и революционное в умах как менеджеров, так и работниц там, где система была внедрена. Почти все они хотели рассказать и получить, насколько могли, фактическую правду об эксперименте повсюду. Почти никто не хотел «создавать дело». Это выраженное чувство откровенности и сотрудничества с обеих сторон показалось автору более волнующим и жизненно важным, чем достижения в заработной плате и часах, гораздо более серьезным, чем случайное напряжение для здоровья, которое иногда вызывало несовершенное внедрение научного управления.

Эти нагрузки на женское здоровье в промышленности в Америке — наклоны и монотонность во всех швейных ремеслах, прыжки на педалях при обслуживании машин, сырость и жара в производстве хлопка, стояние без перерыва много часов в день в течение месяца, подъем тяжелых грузов при упаковке и распределении — все эти промышленные нагрузки для женщин составляют серьезные общественные вопросы, затрагивающие благополучие всей нации, и на них нельзя ответить за четыре года или одной фирмой. Несомненно, тенденция научного управления заключается в том, чтобы облегчить все эти нагрузки.

Никто не может увидеть даже частично сложности современной фабричной работы, сотни операций человеческих рук и мышц, необходимых для того, чтобы выставить на рынок один ярд хлопчатобумажной ткани, тысячи нитей, прядущихся и скручивающихся, тысячи летающих челноков, многократное складывание и перекладывание, упаковка и связывание, бесчисленные девушки, работающие, стоящие, ходящие мимо этих гудящих колес и скручивающихся нитей и высоко сложенных столов для складывания, не чувствуя сильно, что наша цивилизация действительно является промышленной, и что условия промышленности не только полностью контролируют жизни бесчисленных множеств, но и в некоторой мере затрагивают каждую жизнь в этой стране сегодня.

Никакая более прекрасная мечта никогда не была придумана, чем та, что промышленность, которой живет нация, должна управляться так, чтобы обеспечить мужчинам и женщинам, занятым в ней, их реальное процветание, их лучшее использование своих высших способностей. В целом, великая задача обычной повседневной работы, которую наша страна выполняет сегодня, конечно, не управляется таким образом, ни по намерению, ни по результату, ни для работников, ни для самых «успешных» владельцев дивидендов. Насколько далеко научное управление продвинется к реализации своей великолепной мечты в будущем, будет определяться величием духа и исполнительским гением, с которыми его принципы поддерживаются всеми людьми, заинтересованными в его внедрении, работодателями, работниками и инженерами.

СНОСКИ:

[43] Краткое изложение от имени Комитета по движению коммерческих организаций Атлантического побережья, стр. 70. Луи Д. Брэндайз.

[44] Четырнадцать лет назад научное управление было применено к женскому труду в компании по производству прокатных машин в Массачусетсе. Здесь рабочее время женщин было сокращено с 10,5 часа в день до 8,5; их заработная плата была увеличена примерно на 100 процентов; а их выпуск продукции — примерно на 300 процентов. Все женщины имели два дня отдыха в месяц с оплатой. Работа состояла в проверке шарикоподшипников для велосипедов. Их отдел бизнеса, однако, закрылся двенадцать лет назад. Точных фактов, помимо перечисленных, касающихся опыта работников в отношении часов, заработной платы и общего состояния здоровья при научном управлении, на сегодняшний день слишком мало, чтобы быть ценными.

[45] «Академическая и промышленная эффективность», Ф. У. Тейлор и Моррис Ллевеллин Кук.

[46] Специалистическая и детальная забота, необходимая для практического и точного хронометража, может быть проиллюстрирована воспроизведением ниже метода записи, используемого мистером Сэнфордом Э. Томпсоном при хронометраже земляных работ с тачками. (Пояснение. Буквы a, b, c и т. д. обозначают элементарные единицы операции: «Наполнение тачки» = (a); «старт» = (b); «перевозка груза» = (c) и т. д.)

[47] «Эффективность». Харрингтон Эмерсон.

[48] «Работа, заработная плата и прибыль», стр. 110–111. Г. Л. Гантт.

[49] Хотя бонусная система как средство компенсации очень часто использовалась в связи с научным управлением, не следует, однако, полагать, что этот метод компенсации сам по себе является научным управлением. Фактически, при использовании без научного управления к нему следует относиться с некоторой опаской.

[50] Работа в этом отделе, кроме того, была довольно вялой в то время года, когда я посещала фабрику, и заработная плата некоторых из этих работников составляла 6 долларов в неделю, так же мало, как и до введения бонуса.

[51] Девушка, которая руководит ими и отдает приказы, получает бонус за каждого работника, зарабатывающего бонус, и зарабатывает при полной занятости от 12 до 15 долларов.

[52] Эти девушки не работают по системе бонусов и заданий. Но интересно отметить, что они могут как сидеть, так и стоять при глажке, по своему выбору.

[53] Мужчины-складыватели на самой тяжелой работе здесь теперь получают с бонусом от 14 до 17 долларов в неделю.

[54] Работник не теряет свою обычную заработную плату, если он остановлен из-за поломки. Его табель учета рабочего времени изменяется. И он имеет кредит на временной основе за период, пока машина не работает. Поломка в первой машине тандемной пары останавливает обеих швей. Но поломка во второй означает, что работа накапливается для второй швеи, и если она ее не наверстает, она помешает своей напарнице заработать бонус, хотя и не повременную заработную плату.

[55] Руководство, узнав об этом, заявило, что практика будет немедленно прекращена.

[56] «Хлопок по мере роста в поле становится более или менее заполненным пылью... Пух выделяется во всех процессах, включая прядение... Единственный практический способ сдерживать пыль во всех этих операциях — это частое подметание и мытье пола и протирание оборудования». Отчет об условиях труда женщин и детей в Соединенных Штатах. Том I, стр. 365.

«Какая степень влажности является безопасно допустимой с точки зрения здоровья работников — вопрос нерешенный... Когда работник после рабочего дня во влажной и расслабляющей атмосфере переходит в относительно более сухую, удар по нежной мембране дыхательных путей оказывается резким. Эффект этих изменений заключается в значительном снижении жизненной сопротивляемости и делает работника особенно восприимчивым к легочным, бронхиальным или катаральным заболеваниям. Вполне возможно, что пыли и пуху, присутствующим на фабрике, приписывают эффекты, которые частично обусловлены этими атмосферными условиями». Отчет об условиях труда женщин и детей в Соединенных Штатах. Том I, стр. 362.

[57] Кроме того, работа в последнее время была вялой, и это еще больше снизило заработную плату.

[58] После посещения хлопчатобумажной фабрики в Нью-Джерси автор видела мотальщиц за работой на машине, не требующей наклонов, и оснащенной доской под бобинами, расположенной на такой высоте, что работница может облегчить свое положение во время стояния, опираясь весом на доску, сначала выше одного колена, а затем выше другого.

[59] В то же время работа была вялой, так что недельная заработная плата упала до 3 и 4 долларов.

[60] Одна из девушек выдает партии билетов. Другая девушка разворачивает один конец некоторых упаковок, вставляет билет и штампует внешнюю этикетку в соответствии с системой счетов некоторых покупателей. Эти девушки получали раньше 5,40 и 4,84 доллара в неделю соответственно, а теперь получают: одна 5,73 доллара, а другая от 5 до 6 долларов.

[61] У всех фирм есть комнаты отдыха для девушек. У делавэрской фирмы и хлопчатобумажной фабрики в Нью-Джерси есть приятные столовые, где отличный обед предоставляется по себестоимости.

На следующих страницах содержатся рекламные объявления нескольких книг Macmillan по смежным темам

Некоторые этические достижения посредством законодательства

Автор: Флоренс Келли, секретарь Национальной лиги потребителей

Этот интересный том вырос из опыта автора в филантропической работе в Чикаго и Нью-Йорке, а также ее службы в штате Иллинойс и федеральном правительстве по расследованию обстоятельств жизни беднейших классов и условий в различных профессиях.

Ценность работы заключается в информации, собранной с близкого расстояния в ходе долгого общения с очень бедными людьми и усилий по улучшению их положения.

Тканевый переплет, кожаный корешок, 12-й формат, 1,25 доллара нетто; по почте 1,35 доллара

Работающие женщины

Автор: Энни Мэрион Маклин, профессор социологии в колледже Адельфи

«Эту книгу нужно было написать. Обществу нужно напоминать, что главной функцией женщин всегда должно быть продолжение рода. Об этом можно напомнить только поразительным представлением женщины, которую «подгоняют» на машине, женщины, которая бьет рекорды по упаковке чернослива или сбору хмеля, женщины, которая превосходит всех остальных в производстве обуви или намотке хлопка... Главы дают представление о работающих женщинах, когда они трудятся в разных частях страны. Автор посетила обувные мастерские, бумажные, хлопчатобумажные и шерстяные фабрики Новой Англии, универмаги Чикаго, дома производителей одежды в Нью-Йорке, шелковые фабрики и гончарные мастерские Нью-Джерси, фруктовые фермы Калифорнии, угольные месторождения Пенсильвании и хмелевые производства Орегона. Автор призывает к законодательству, невзирая на конституционные уловки, к сокращению рабочего дня, повышению заработной платы, созданию жилых клубов, более тесному сотрудничеству между существующими организациями по улучшению условий труда». — Boston Advertiser.

Тканевый переплет, кожаный корешок, 12-й формат, 1,25 доллара нетто; по почте 1,35 доллара

The Macmillan Company

Издатели 64-66 Пятая авеню Нью-Йорк

Серия «Американский социальный прогресс»

Под редакцией

Профессора Сэмюэля Маккьюна Линдси, Ph.D., LL.D.

Колумбийский университет

Серия справочников для студентов и широкого круга читателей, представляющая результаты новой социальной мысли и недавних научных исследований фактов американской социальной жизни и институтов. Каждый том около 200 страниц.

1 — Новая основа цивилизации. Автор: Саймон Н. Паттен, Ph.D., LL.D., Пенсильванский университет. Цена 1,00 доллар нетто.

2 — Стандарты общественной морали. Автор: Артур Туининг Хэдли, Ph.D., LL.D., президент Йельского университета. Цена 1,00 доллар нетто.

3 — Нищета и ее причины. Автор: Эдвард Т. Девайн, Ph.D., LL.D., Колумбийский университет. Цена 1,25 доллара нетто.

4 — Правительственные действия для социального обеспечения. Автор: Джеремайя У. Дженкс, Ph.D., LL.D., Корнельский университет. Цена 1,00 доллар нетто.

5 — Социальное страхование. Программа социальных реформ. Автор: Генри Роджерс Сигер, Ph.D., Колумбийский университет. Цена 1,00 доллар нетто.

6 — Социальная основа религии. Автор: Саймон Н. Паттен, Ph.D., LL.D., Пенсильванский университет. Цена 1,25 доллара нетто.

7 — Социальная реформа и Конституция. Автор: Фрэнк Дж. Гудноу, LL.D., Колумбийский университет.

The Macmillan Company

Издатели 64-66 Пятая авеню Нью-Йорк

Автор: Скотт Ниринг, Ph.D.

Уортонская школа, Пенсильванский университет

Социальная адаптация

Cloth, 377 pages, $1.50 net

«Это хорошая книга, которая поможет любому, кто интересуется изучением современных социальных проблем». — Christian Standard.

«Ясное, здравое собрание социологических диктатов сегодняшнего дня. Ее диапазон широк — образование, заработная плата, распределение и размещение населения, условия жизни женщин, упадок дома, срок трудовой жизни и причины бедствия, детский труд, безработица и методы исправления. Отличная книга для чтения для миллионов, учебник для церкви и школы, и спутник для экономиста за рабочим столом». — Book News Monthly.

Заработная плата в Соединенных Штатах

Тканевый переплет, 12-й формат. Готовится к печати

Эта работа представляет собой исследование статистики, предложенной различными штатами и отраслями промышленности, в попытке определить среднюю заработную плату в Соединенных Штатах. Как научное и в то же время простое изложение, она является ценным вкладом в изучение одной из сторон нашей социальной организации.

Экономика

Авторы: Скотт Ниринг и Фрэнк Д. Уотсон, оба инструкторы по политической экономии в Уортонской школе финансов и коммерции, Пенсильванский университет

Cloth, 8vo, 493 pages, $1.90 net

Книга обсуждает всю тему процветания факторов, которые входят в сложную экономическую жизнь нации. Молодой человек, который хочет читать даже ежедневную газету с полным пониманием, нашел бы время, потраченное на чтение этой книги, хорошо использованным для той помощи, которую она дала бы ему в понимании текущих дискуссий по таким темам, как уровень жизни; природные ресурсы страны и их сохранение; отношения труда и иммиграции; труда женщин и детей к промышленному прогрессу; организации в бизнесе и ее тенденциях; роста и функций крупных корпораций; общественной собственности; различных экспериментов, которые были опробованы в разное время, или программ, которые социальные лидеры сейчас предлагают для исправления или предотвращения экономической несправедливости.

The Macmillan Company

Издатели 64-66 Пятая авеню Нью-Йорк

Автор: Мэри У. Браун

Секретарь Общества помощи детям Генри Уотсона, Балтимор

Развитие бережливости

Тканевый переплет; 12-й формат, 1,00 доллар нетто

«Отличное маленькое руководство, исследование различных агентств, их сферы деятельности и их воспитательного влияния на бережливость. Оно изобилует ценными предложениями». — Chicago Inter-Ocean.

Принципы помощи

Тканевый переплет, 2,00 доллара нетто

«Учебники по социологии, которые одновременно являются теоретическими и практическими, помогая как гражданину, который стремится разумно выполнить свой долг перед зависимыми классами, так и добровольному или профессиональному работнику в любой отрасли социального обслуживания, встречаются достаточно редко; и книга доктора Девайна является ценным дополнением к этому классу литературы... Обширная по охвату и мастерская по изложению, книга показывает глубокое знание всех фаз проблемы помощи сегодняшнего дня; и она сочетает в себе тщательное представление фактов студентом такими, какие они есть, с видением гуманиста того, какими они еще могут стать». — Boston Transcript.

«Отдельный вклад в литературу научной филантропии. Она знаменует собой шаг в развитии этой литературы, ибо в ней доведены до сознания, возможно, впервые полностью, основополагающие принципы, на которых базируется движение обществ организации благотворительности. Более того, она берет на себя задачу дать всестороннее изложение элементарных принципов, на которых должна основываться всякая раздача помощи, будь то государственная или частная; и она соотносит эти принципы с общими фактами экономики и социологии таким образом, чтобы не оставить в уме читателя сомнений в том, что автор овладел своим предметом. Точка зрения книги является конструктивной на всем протяжении, как автор, очевидно, и намеревается; и можно с уверенностью сказать, что на многие годы вперед она будет как для практического работника, так и для научного студента авторитетной работой по «Принципам помощи»». — Annals of the American Academy.

The Macmillan Company

Издатели 64-66 Пятая авеню Нью-Йорк

Проблема доходных домов

Под редакцией Роберта У. Де Фореста и Лоуренса Вейллера

Самая авторитетная и всесторонняя работа по этой теме, написанная различными авторами и проиллюстрированная восемьюдесятью фотографиями и диаграммами.

Том первый

Содержание: Реформа доходных домов в Нью-Йорке с 1901 года; Проблема доходных домов; Реформа доходных домов в Нью-Йорке, 1834-1900; Жилищные условия в Буффало; Жилищные условия и законы о доходных домах в ведущих американских городах; Жилищные условия и законы о доходных домах в ведущих европейских городах; Статистическое исследование доходных домов Нью-Йорка; Несоблюдение законов о доходных домах в новых зданиях; Пожары в доходных домах в Нью-Йорке; Пожарные лестницы в доходных домах в Нью-Йорке и Бруклине; Доходные дома «спина к спине»; Санитария доходных домов; Небольшие дома для рабочих; Финансовые аспекты недавних операций с доходными домами в Нью-Йорке; Спекулятивное строительство доходных домов; Злоупотребления в доходных домах глазами жильцов; Злоупотребления в доходных домах глазами инспектора; Туберкулез и проблема доходных домов; Отношение туберкулеза к проблеме доходных домов.

Том второй

Содержание: Парки и игровые площадки для районов доходных домов; Проституция как зло доходных домов; Политика; Зло доходных домов; Общественные бани; План доходных домов в связи с муниципальным парком; Иностранная иммиграция и доходный дом в Нью-Йорке; Приложения.

В двух томах, тканевый переплет, 8-й формат, 3,00 доллара нетто

The Macmillan Company

Издатели 64-66 Пятая авеню Нью-Йорк

back

back

back

back