THE MAN IN THE IRON MASK [An Essay]

 

By

 

Alexandre Dumas, Pere

 

From the set of Eight Volumes of “Celebrated Crimes”

 

 

1910

CONTENTS

ЧЕЛОВЕК В ЖЕЛЕЗНОЙ МАСКЕ [Эссе]

ЧЕЛОВЕК В ЖЕЛЕЗНОЙ МАСКЕ [Эссе]

(This is the essay entitled The Man in the Iron Mask, not the novel

“The Man in the Iron Mask” [The Novel] Dumas #28[nmaskxxx.xxx]2759])

Почти сто лет эта любопытная загадка занимает воображение писателей-беллетристов и драматургов, а также испытывает терпение историков. Нет темы более неясной и неуловимой, и нет темы, которая была бы более притягательна для широкой публики. Это легенда, ключ к смыслу которой никто не может найти, и все же в нее верят все. Мы невольно испытываем жалость при мысли об этом долгом заточении, окруженном столь необычайными мерами предосторожности, и когда мы размышляем о тайне, окутывавшей узника, эта жалость не только усиливается, но нас охватывает своего рода ужас. Вполне вероятно, что если бы имя героя этого мрачного повествования было известно в то время, то сейчас о нем уже забыли бы. Дать ему имя — значит сразу низвести его в разряд тех заурядных преступников, которые быстро исчерпывают наш интерес и наши слезы. Но это существо, отрезанное от мира, не оставившее после себя никаких следов, чье исчезновение, по-видимому, не создало никакой пустоты, — этот узник, выделяющийся среди других узников беспримерным характером своего наказания, тюрьмой внутри тюрьмы, словно стен обычной камеры было недостаточно, стал для нас олицетворением всей суммы человеческих страданий и мук, когда-либо причиненных несправедливой тиранией.

Кем был Человек в маске? Был ли он похищен и брошен в это безмолвное уединение из роскоши двора, из дипломатических интриг, с эшафота предателя или из гущи сражения? Что он оставил позади? Любовь, славу или трон? О чем он сожалел, когда надежда угасла? Изливал ли он проклятия на своих мучителей и хулил ли небеса, или же со вздохом предавался терпению?

Удары судьбы воспринимаются по-разному в зависимости от характера тех, на кого они обрушиваются; и каждый из нас, кто в воображении проходит по подземным ходам, ведущим к камерам Пиньероля и Эксиля, и заточает себя на островах Сент-Маргерит и в Бастилии — последовательных сценах этой долгой агонии, — наделит узника обликом, созданным собственной фантазией, и горем, соразмерным собственной способности страдать. Как мы жаждем проникнуть в мысли, почувствовать биение сердца и увидеть слезы, струящиеся за этим механическим фасадом, этой бесстрастной маской! Наше воображение сильно возбуждается немотой этой участи, выпавшей на долю того, чьи слова никогда не достигали внешнего мира, чьи мысли невозможно было прочесть по скрытым чертам лица; изоляцией в сорок лет, обеспеченной двойными преградами из камня и железа, и оно облекает объект своего созерцания в величественный блеск, связывает тайну, окутывавшую его существование, с могущественными интересами и упорно продолжает считать узника жертвой, принесенной ради сохранения некой династической тайны, затрагивающей мир во всем мире и устойчивость трона.

И когда мы спокойно размышляем обо всем этом деле, чувствуем ли мы, что наше первое, импульсивно принятое мнение было ошибочным? Считаем ли мы свою веру поэтической иллюзией? Я так не думаю; напротив, мне кажется, что наш здравый смысл одобряет полет нашей фантазии. Ибо что может быть естественнее убеждения, что тайна имени, возраста и внешности узника, которая так упорно хранилась долгие годы ценой стольких забот, имела жизненно важное значение для правительства? Никакая обычная человеческая страсть, такая как гнев, ненависть или месть, не обладает столь упорным и длительным характером; мы чувствуем, что принятые меры не были выражением любви к жестокости, ибо даже если предположить, что Людовик XIV был самым жестоким из государей, разве не выбрал бы он один из тысячи доступных ему методов пыток, прежде чем изобретать новый и странный? Более того, почему он добровольно взвалил на себя обязательство окружать узника столь бесчисленными предосторожностями и столь бессонной бдительностью? Неужели он не боялся, что, несмотря на все это, стены, за которыми он скрывал страшную тайну, однажды пропустят свет? Не было ли это источником непрекращающейся тревоги на протяжении всего его правления? И все же он берег жизнь узника, которого было так трудно скрыть и чье разоблачение было бы столь опасным. Было бы так легко похоронить тайну в безвестной могиле, и все же такой приказ никогда не отдавался. Было ли это выражением ненависти, гнева или какой-либо другой страсти? Конечно, нет; вывод, к которому мы должны прийти в отношении поведения короля, заключается в том, что все меры, принятые им против узника, были продиктованы чисто политическими мотивами; что его совесть, позволяя ему делать все необходимое для охраны тайны, не позволяла ему сделать следующий шаг — положить конец дням несчастного человека, который, по всей вероятности, не был виновен ни в каком преступлении.

Придворные редко бывают угодливы по отношению к врагам своего господина, поэтому мы можем рассматривать уважение и внимание, проявленные к Человеку в маске губернатором Сен-Маром и министром Лувуа, как свидетельство не только его высокого положения, но и его невиновности.

Что касается меня, то я не претендую на эрудицию книжного червя и не могу читать историю Человека в железной маске, не чувствуя, как закипает кровь от гнусного злоупотребления властью — чудовищного преступления, жертвой которого он стал.

Несколько лет назад г-н Фурнье и я, сочтя эту тему подходящей для постановки на сцене, взялись прочитать перед тем, как драматизировать ее, все различные версии этого дела, которые были опубликованы к тому времени. С тех пор как наша пьеса была с успехом поставлена в «Одеоне», появились еще две версии: одна — в форме письма, адресованного Историческому институту г-ном Бильяром, который поддерживал выводы Сулави, на повествовании которого была основана наша пьеса; другая — работа библиофила Жакоба, который следовал новой системе исследования и чья книга продемонстрировала результаты глубоких изысканий и обширного чтения. Однако это не заставило меня изменить свое мнение. Даже если бы она была опубликована до того, как я написал свою драму, я все равно придерживался бы идеи, которую я счел наиболее вероятным решением проблемы в 1831 году, не только потому, что она была бесспорно наиболее драматичной, но и потому, что она подкреплена теми моральными предположениями, которые имеют такой вес для нас, когда мы рассматриваем темный и сомнительный вопрос, подобный тому, что перед нами. Возможно, возразят, что драматические писатели в своей любви к чудесному и патетическому пренебрегают логикой и стремятся к эффекту, преследуя цель получить аплодисменты публики, а не одобрение ученых. Но на это можно ответить, что ученые, со своей стороны, жертвуют очень многим ради любви к датам, более или менее точным; ради желания прояснить какой-то момент, который до сих пор считался неясным и который их объяснения не всегда проясняют; ради искушения продемонстрировать свое мастерство в искусном манипулировании фактами и цифрами, собранными из дюжины заплесневелых томов в одно последовательное целое.

Наш интерес к этому странному случаю заточения проистекает не только из его полноты и продолжительности, но и из нашей неуверенности в мотивах, по которым оно было назначено. Там, где одной эрудиции недостаточно; где книжный червь за книжным червем, презирая догадки своих предшественников, выступает с новой теорией, основанной на каком-то забытом документе, который он выследил, только для того, чтобы в свою очередь оказаться вытесненным в забвение каким-нибудь последователем, мы должны обратиться за руководством к иному свету, нежели свет учености; особенно если при строгом расследовании мы обнаружим, что ни одно ученое решение не опирается на прочный фундамент фактов.

В вопросе, который перед нами стоит и который, как мы уже сказали, является двойным, требующим ответа не только на то, кем был Человек в железной маске, но и почему его безжалостно подвергали этой пытке до самой смерти, нам для обуздания фантазии требуется математическое доказательство, а не философская индукция.

Хотя я не захожу так далеко, чтобы с уверенностью утверждать, что аббат Сулави раз и навсегда приподнял завесу, скрывавшую истину, я все же убежден, что никакая другая система исследования не превосходит его, и что ни одно другое предложенное решение не имеет в свою пользу столько предположений. Я пришел к этому твердому убеждению не из-за большого и продолжительного успеха нашей драмы, а из-за легкости, с которой все мнения, противоположные мнению аббата, могут быть уничтожены путем противопоставления их друг другу.

Поскольку качества, способствующие успеху, совершенно различны в романе и в драме, я мог бы легко основать роман на вымышленных любовных отношениях Бекингема и королевы или на предполагаемом тайном браке между ней и кардиналом Мазарини, призвав на помощь работу Сен-Мийеля, которую библиофил, как он заявляет, никогда не читал, хотя она, безусловно, не является ни редкой, ни труднодоступной. Я мог бы также просто расширить свою драму, вернув персонажам их подлинные имена и относительное положение, которые требования сцены иногда заставляли меня изменять, и, позволяя им исполнять те же роли, заставить их действовать в большем соответствии с историческими фактами. Никакая басня, как бы она ни была натянута, никакая группировка персонажей, как бы она ни была невероятна, не может, однако, уничтожить интерес, который вызывают бесчисленные сочинения о Железной маске, хотя ни одно из них не совпадает в деталях, и хотя каждый автор и каждый свидетель заявляет, что обладает полным знанием. Ни одна работа, какой бы посредственной, какой бы никчемной она ни была, появившаяся на эту тему, никогда не терпела неудачи, даже, например, странная мешанина шевалье де Муи, своего рода литературного хвастуна, который был на жалованье у Вольтера и чья работа была опубликована анонимно в 1746 году Пьером де Хондтом из Гааги. Она разделена на шесть коротких частей и носит название «Le Masque de Fer, ou les Aventures admirables du Pere et du Fils». Абсурдный роман Реньо-Варена и по крайней мере столь же абсурдный роман мадам Генар встретили такой же благоприятный прием. Пиша для театра, автор должен выбрать один взгляд на драматическую ситуацию, исключая все остальные, и, следуя этой центральной идее, вынужден неумолимыми законами логики отбросить все, что мешает ее развитию. Книга, напротив, пишется для того, чтобы ее обсуждали; она доводит до сведения читателя все доказательства, представленные на процессе, который еще не пришел к окончательному выводу и который в рассматриваемом нами случае никогда к нему не придет, если только, что крайне маловероятно, какой-нибудь счастливый случай не приведет к новому открытию.

Первое упоминание об узнике можно найти в «Memoires secrets pour servir a l’Histoire de Perse» в одном томе in-12, анонимного автора, опубликованном «Compagnie des Libraires Associes d’Amsterdam» в 1745 году.

«Не имея иной цели, — говорит автор (стр. 20, 2-е изд.), — кроме как рассказать о фактах, которые не известны, или о которых никто не писал, или о которых невозможно молчать, мы сразу же переходим к факту, который до сих пор почти не был замечен, касающемуся принца Джафера (Людовика де Бурбона, графа де Вермандуа, сына Людовика XIV и мадемуазель де Лавальер), которого посетил Али-Момажу (герцог Орлеанский, регент) в крепости Исфахан (Бастилия), где он был заключен в течение нескольких лет. Этот визит, вероятно, не имел иной цели, кроме как убедиться, что этот принц действительно жив, поскольку он считался умершим от чумы более тридцати лет, и его похороны были отпразднованы в присутствии целой армии».

«У Ша-Абаса (Людовика XIV) был законный сын, Сефи-Мирза (Людовик, дофин Франции), и внебрачный сын, Джафер. Эти два принца, столь несхожие по характеру, как и по рождению, всегда были соперниками и всегда враждовали друг с другом. Однажды Джафер настолько забылся, что ударил Сефи-Мирзу. Ша-Абас, услышав об оскорблении, нанесенном наследнику престола, собрал своих самых доверенных советников и изложил им поведение виновного — поведение, которое, согласно законам страны, каралось смертью, с чем они все согласились. Один из советников, однако, сочувствуя больше других горю Ша-Абаса, предложил отправить Джафера в армию, которая тогда находилась на границах Фейдруна (Фландрии), и объявить о его смерти от чумы через несколько дней после прибытия. Затем, пока вся армия праздновала его похороны, его должны были ночью, в строжайшей тайне, увезти в крепость на острове Ормуз (Сент-Маргерит) и там заточить пожизненно».

«Этот курс был принят и осуществлен верными и осмотрительными агентами. Принц, о преждевременной смерти которого скорбела армия, будучи перевезен по малолюдным дорогам на остров Ормуз, был помещен под стражу коменданта острова, который получил приказ заранее не позволять никому, кто бы то ни было, видеть узника. Единственный слуга, который был посвящен в тайну, был убит эскортом в пути, а его лицо настолько изуродовано ударами кинжала, что его невозможно было опознать».

«Комендант обращался со своим узником с глубочайшим уважением; он сам прислуживал ему во время еды, принимая блюда от поваров у дверей апартаментов, никто из которых никогда не видел лица Джафера. Однажды принцу пришло в голову выцарапать свое имя на обороте тарелки своим ножом. Один из слуг, в чьи руки попала тарелка, побежал с ней сразу к коменданту, надеясь, что тот будет доволен и вознаградит принесшего; но несчастный сильно ошибся, ибо с ним тут же расправились, чтобы его знание столь важной тайны могло быть похоронено вместе с ним самим».

«Джафер оставался несколько лет в замке Ормуз, а затем был перевезен в крепость Исфахан; комендант Ормуза получил губернаторство Исфахана в награду за верную службу».

«В Исфахане, как и в Ормузе, всякий раз, когда было необходимо из-за болезни или по другой причине позволить кому-либо приблизиться к принцу, он всегда был в маске; и несколько заслуживающих доверия лиц утверждали, что часто видели узника в маске и замечали, что он использовал фамильярное "ты", обращаясь к губернатору, в то время как последний выказывал своему подопечному величайшее уважение. Поскольку Джафер пережил Ша-Абаса и Сефи-Мирзу на много лет, можно спросить, почему он никогда не был освобожден; но следует помнить, что невозможно было вернуть принцу его ранг и достоинства, чья гробница фактически существовала и о чьем погребении были не только живые свидетели, но и документальные доказательства, подлинность которых было бы бесполезно отрицать, настолько твердой была вера, сохранившаяся до наших дней, что Джафер умер от чумы в лагере, когда находился с армией на границах Фландрии. Али-Момажу умер вскоре после визита, который он нанес Джаферу».

Эта версия истории, которая является первоисточником всех споров на эту тему, поначалу была в целом принята как истинная. При критическом рассмотрении она очень хорошо вписывалась в определенные события, которые происходили в правление Людовика XIV.

Граф де Вермандуа действительно покинул двор и отправился в лагерь очень скоро после своего появления там, ибо он был изгнан королем из своего присутствия некоторое время назад за то, что в компании нескольких молодых дворян предавался самым предосудительным излишествам.

«Король, — говорит мадемуазель де Монпансье [«Memoires de Mademoiselle de Montpensier», том XLIII, стр. 474, из «Memoires Relatifs d’Histoire de France», вторая серия, опубликованная Петито], — не был удовлетворен его поведением и отказался его видеть. Юный принц причинил своей матери много горя, но его так хорошо отчитали, что верили, будто он наконец взялся за ум». Он оставался при дворе всего четыре дня, прибыл в лагерь под Куртре в начале ноября 1683 года, заболел вечером 12-го и умер 19-го числа того же месяца от злокачественной лихорадки. Мадемуазель де Монпансье говорит, что граф де Вермандуа «заболел от пьянства».

Существуют, конечно, возражения всех видов против этой теории.

Ибо если бы в течение четырех дней, пока граф был при дворе, он ударил дофина, все услышали бы об этом чудовищном преступлении, и все же нигде об этом не говорится, кроме как в «Memoires de Perse». Что делает историю об ударе еще более невероятной, так это разница в возрасте между двумя принцами. Дофин, у которого уже был сын, герцог Бургундский, старше года, родился 1 ноября 1661 года и был, следовательно, на шесть лет старше графа де Вермандуа. Но самый полный ответ на эту сказку можно найти в письме, написанном Барбезье Сен-Мару 13 августа 1691 года:—

«Когда у вас будет какая-либо информация, которую нужно прислать мне относительно узника, который находится под вашей опекой в течение двадцати лет, я настоятельно предписываю вам принимать те же меры предосторожности, что и при написании писем г-ну де Лувуа».

Граф де Вермандуа, официальная регистрация смерти которого датируется 1685 годом, не мог быть узником в течение двадцати лет в 1691 году.

Через шесть лет после того, как Человек в маске был таким образом предан любопытству публики, «Siecle de Louis XIV» (2 тома in-8, Берлин, 1751) был опубликован Вольтером под псевдонимом г-на де Франшвиля. Все обратились к этой работе, которую долго ждали, за подробностями, касающимися таинственного узника, о котором все говорили.

Вольтер решился наконец говорить об узнике более открыто, чем кто-либо до сих пор, и рассматривать как исторический факт «событие, долгое время игнорируемое всеми историками» (том II, стр. 11, 1-е издание, гл. XXV). Он назначил приблизительную дату начала этого заточения — «через несколько месяцев после смерти кардинала Мазарини» (1661); он дал описание узника, который, по его словам, был «молод и смугл; его фигура была выше среднего роста и хорошо сложена; черты лица были необычайно красивы, а осанка благородна. Когда он говорил, его голос вызывал интерес; он никогда не жаловался на свою судьбу и не давал никаких намеков на свой ранг». Не была забыта и маска: «Часть, закрывавшая подбородок, была снабжена стальными пружинами, которые позволяли узнику есть, не открывая лица». И, наконец, он зафиксировал дату смерти безымянного узника, который, по его словам, «был похоронен в 1704 году, ночью, в приходской церкви Сен-Поль».

Повествование Вольтера совпадало с рассказом, приведенным в «Memoires de Perse», за исключением опускания инцидента, который, согласно «Memoires», привел в первую очередь к заключению Джафера. «Узник, — говорит Вольтер, — был отправлен на острова Сент-Маргерит, а затем в Бастилию под присмотром доверенного чиновника; он носил маску в пути, и его эскорт имел приказ застрелить его, если он ее снимет. Маркиз де Лувуа посетил его, пока он был на островах, и, разговаривая с ним, все время стоял в почтительной позе. Узник был переведен в Бастилию в 1690 году, где он был размещен так комфортно, как только можно было устроить в этом здании; ему поставляли все, что он просил, особенно тончайшее белье и самые дорогие кружева, в обоих из которых у него был безупречный вкус; у него была гитара, чтобы играть, его стол был превосходным, и губернатор редко сидел в его присутствии».

Вольтер добавил несколько дальнейших подробностей, которые были даны ему г-ном де Бернавилем, преемником г-на де Сен-Мара, и старым врачом Бастилии, который посещал узника всякий раз, когда его здоровье требовало врача, но который никогда не видел его лица, хотя «часто видел его язык и тело». Он также утверждал, что г-н де Шамийяр был последним министром, который был посвящен в тайну, и что когда его зять, маршал де ла Фейяд, умолял его на коленях, когда де Шамийяр был на смертном одре, сказать ему имя Человека в железной маске, министр ответил, что он связан торжественной клятвой никогда не раскрывать тайну, так как это государственное дело. Ко всем этим подробностям, которые маршал признает верными, Вольтер добавляет примечательное примечание: «Что увеличивает наше удивление, так это то, что когда неизвестный узник был отправлен на острова Сент-Маргерит, ни одна значительная фигура не исчезла с европейской сцены».

История о графе де Вермандуа и ударе была расценена как абсурдная и романтическая выдумка, которая даже не пытается удержаться в рамках возможного, бароном К. (согласно П. Маршану, бароном Крунигеном) в письме, включенном в «Bibliotheque raisonnee des Ouvrages des Savants de l’Europe» за июнь 1745 года. Обсуждение возобновилось несколько позже, однако, и несколько голландских ученых считались ответственными за новую теорию, основанную на истории; основы оказались несколько шаткими, однако — качество, которое она разделяет, должны мы сказать, со всеми другими теориями, которые когда-либо выдвигались.

Согласно этой новой теории, узник в маске был молодым иностранным дворянином, камердинером Анны Австрийской и настоящим отцом Людовика XIV. Этот анекдот впервые появляется в томе in-12, напечатанном Пьером Марто в Кельне в 1692 году, который носит название «Любовные похождения Анны Австрийской, супруги Людовика XIII, с г-ном le C. D. R., настоящим отцом Людовика XIV, короля Франции; представляющее собой подробный отчет о мерах, принятых для того, чтобы дать наследника престолу Франции, влияниях, действовавших для достижения этого, и развязке комедии».

Этот пасквиль выдержал пять изданий, датированных последовательно 1692, 1693, 1696, 1722 и 1738 годами. В заглавии издания 1696 года слова «Кардинал де Ришелье» вставлены вместо инициалов «C. D. R.», но то, что это лишь опечатка, поймет каждый, кто прочитает работу. Некоторые думали, что три буквы означают графа де Ривьера, другие — графа де Рошфора, чьи «Memoires», составленные Сандра де Куртилем, содержат эти инициалы. Автор книги был оранжистским писателем на жалованье у Вильгельма III, и ее целью было, по его словам, «приоткрыть великую тайну беззакония, которая скрывала истинное происхождение Людовика XIV». Он продолжает замечать, что «знание об этом мошенничестве, хотя и сравнительно редкое за пределами Франции, было широко распространено в ее границах. Известная холодность Людовика XIII; необычайное рождение Людовика-Дьедонне, названного так потому, что он родился на двадцать третий год бездетного брака, и несколько других примечательных обстоятельств, связанных с рождением, — все ясно указывает на отца, отличного от принца, который с большой наглостью выдается его сторонниками за такового. Знаменитые баррикады Парижа и организованный бунт, возглавляемый выдающимися людьми против Людовика XIV при его восшествии на престол, провозгласили во всеуслышание незаконнорожденность короля, так что это разнеслось по всей стране; и поскольку обвинение имело под собой основания, едва ли кто-либо сомневался в его истинности».

Ниже мы приводим краткое изложение повествования, сюжет которого построен довольно искусно:—

«Кардинал Ришелье, глядя с удовлетворенной гордостью на любовь Гастона, герцога Орлеанского, брата короля, к своей племяннице Паризиатис (мадам де Комбале), задумал план объединения молодой пары браком. Гастон, приняв предложение как оскорбление, ударил кардинала. Отец Жозеф затем попытался получить согласие кардинала и его племянницы на попытку лишить Гастона трона, который бездетный брак Людовика XIII, казалось, обеспечивал ему. Молодой человек, C. D. R. из книги, был введен в комнату Анны Австрийской, которая, будучи женой лишь по имени, долгое время была вдовой на самом деле. Она защищалась слабо, и, увидев кардинала на следующий день, сказала ему: «Ну что ж, вы добились своего злого желания; но берегитесь, господин кардинал, чтобы я могла найти наверху милосердие и доброту, в которых вы пытались многими благочестивыми софизмами убедить меня, что они меня ждут. Берегите мою душу, я поручаю ее вам, ибо я уступила!» Королева, предавшись любви на некоторое время, радостная новость о том, что она скоро станет матерью, начала распространяться по королевству. Таким образом родился Людовик XIV, предполагаемый сын Людовика XIII. Если эта часть сказки будет благосклонно принята, говорит памфлетист, то скоро последует продолжение, в котором будет рассказана печальная судьба C. D. R., который был вынужден дорого заплатить за свое недолгое удовольствие».

Хотя первая часть имела большой успех, обещанное продолжение так и не появилось. Следует признать, что такая история, хотя она никогда не убедила ни одного человека в незаконнорожденности Людовика XIV, была отличным прологом к рассказу о несчастной доле Человека в железной маске и усилила интерес и любопытство, с которыми рассматривалась эта своеобразная историческая тайна. Но взгляды голландских ученых, изложенные таким образом, встретили мало доверия и вскоре были забыты в новом решении.

Третьим историком, писавшим об узнике островов Сент-Маргерит, был Лагранж-Шансель. Ему было всего двадцать девять лет, когда, возбужденный ненавистью Фрерона к Вольтеру, он адресовал письмо из своего загородного дома Антонья в Перигоре в «Annee Litteraire» (том III, стр. 188), разрушая теорию, выдвинутую в «Siecle de Louis XIV», и приводя факты, которые он собрал, будучи сам заключенным в том же месте, что и неизвестный узник, двадцать лет спустя.

«Мое заключение на островах Сент-Маргерит, — говорит Лагранж-Шансель, — открыло мне многое, что более прилежный историк, чем г-н де Вольтер, взял бы на себя труд выяснить; ибо в то время, когда меня привезли на острова, заключение Человека в железной маске уже не считалось государственной тайной. Это необычайное событие, которое г-н де Вольтер относит к 1662 году, через несколько месяцев после смерти кардинала Мазарини, произошло не раньше 1669 года, через восемь лет после смерти Его Высокопреосвященства. Г-н де Ла Мот-Герин, комендант островов в мое время, уверял меня, что узником был герцог де Бофор, который, как сообщалось, был убит при осаде Кандии, но чье тело так и не было найдено, как все повествования об этом событии единогласно утверждают. Он также сказал мне, что г-н де Сен-Мар, который сменил Пиньероль на посту губернатора островов, проявлял большое внимание к узнику, что он прислуживал ему за столом, что сервиз был серебряным, и что одежда, поставляемая узнику, была такой дорогой, как он желал; что когда он был болен и нуждался во враче или хирурге, он был обязан под страхом смерти носить свою маску в их присутствии, но что когда он был один, ему разрешалось выдергивать волосы из бороды стальными пинцетами, которые содержались в чистоте и блеске. Я видел пару таких, которые действительно использовались для этой цели, у г-на де Формануара, племянника Сен-Мара и лейтенанта Вольной роты, набранной для охраны заключенных. Несколько человек сказали мне, что когда Сен-Мар, который был поставлен над Бастилией, проводил туда своего подопечного, последний был слышен за своей железной маской: «Имеет ли король замыслы на мою жизнь?» На что Сен-Мар ответил: «Нет, мой принц; ваша жизнь в безопасности: вы должны только позволить себя вести».

«Я также узнал от человека по имени Дюбуассон, кассира известного Самюэля Бернара, который, будучи заключенным несколько лет в Бастилии, был переведен на острова Сент-Маргерит, где он был заточен вместе с некоторыми другими в комнате прямо над той, которую занимал неизвестный узник. Он сказал мне, что они могли общаться с ним через дымоход, но на вопрос, почему он упорно не раскрывает свое имя и причину своего заключения, он ответил, что такое признание было бы фатальным не только для него, но и для тех, кому он его сделал».

«Было ли это так или нет, сегодня имя и ранг этой политической жертвы — тайны, сохранение которых больше не является необходимым для государства; и я подумал, что рассказать публике то, что я знаю, прервало бы длинную цепь обстоятельств, которую каждый ковал по своей прихоти, подстрекаемый к этому автором, чей дар рассказывать самые невозможные события таким образом, чтобы они казались правдивыми, принес всем его сочинениям такой успех — даже его «Vie de Charles XII»».

Эта теория, согласно Жакобу, более вероятна, чем любая другая.

«Начиная с 1664 года, — говорит он, — герцог де Бофор своей непокорностью и легкомыслием поставил под угрозу успех нескольких морских экспедиций. В октябре 1666 года Людовик XIV сделал ему замечание с большим тактом, умоляя его попытаться стать все более способным на службе своему королю, развивая таланты, которыми он был наделен, и избавляясь от недостатков, которые портили его поведение. «Я не сомневаюсь, — заключает он, — что вы будете тем более благодарны мне за этот знак моего благоволения к вам, когда поразмыслите, как мало королей когда-либо проявляли свою добрую волю подобным образом» («Oeuvres de Louis XIV», том V, стр. 388). Известно, что несколько бедствий в королевском флоте были вызваны герцогом де Бофором. Г-н Эжен Сю в своей «Histoire de la Marine», которая полна новой и любопытной информации, нарисовал очень хорошую картину положения «roi des halles», «короля рынков», по отношению к Кольберу и Людовику XIV. Кольбер хотел направлять все маневры флота из своего кабинета, в то время как им командовал морской гроссмейстер капризным образом, которого можно было ожидать от его фракционного характера и любви к хвастовству (Эжен Сю, том I, «Pieces Justificatives»). В 1669 году Людовик XIV отправил герцога де Бофора на помощь Кандии, которую осаждали турки. Через семь часов после прибытия Бофор был убит в вылазке. Герцог де Навай, который делил с ним командование французской эскадрой, просто сообщил о его смерти следующее: «Он встретил отряд турок, которые теснили наши войска: встав во главе последних, он сражался доблестно, но в конце концов его солдаты покинули его, и мы не смогли узнать его судьбу» [«Memoires du Duc de Navailles», книга IV, стр. 243].

Весть о его смерти быстро распространилась по Франции и Италии; в Париже, Риме и Венеции были проведены пышные поминальные службы и произнесены надгробные речи. Тем не менее, многие верили, что он однажды появится снова, так как его тело так и не было найдено.

Ги Патен упоминает об этом убеждении, которое он не разделял, в двух своих письмах:—

«Было сделано несколько ставок, что г-н де Бофор не умер! «O utinam»!» (Ги Патен, 26 сентября 1669 года).

«Говорят, что г-ну де Вивонну была предоставлена по комиссии должность вице-адмирала Франции на двадцать лет; но есть много тех, кто верит, что герцог де Бофор не умер, а заключен на каком-то турецком острове. Верьте в это, кто хочет, я — нет; он действительно мертв, и последнее, чего бы я желал, — это быть таким же мертвым, как он» (Ibid., 14 января 1670 года).

Ниже приведены возражения против этой теории:

«В нескольких повествованиях, написанных очевидцами осады Кандии, — говорит Жакоб, — рассказывается, что турки, по своему обычаю, разграбили тело и отрезали голову герцогу де Бофору на поле битвы, и что последняя была впоследствии выставлена в Константинополе; и это может объяснить некоторые детали, приведенные Сандра де Куртилем в его «Memoires du Marquis de Montbrun» и его «Memoires d’Artagnan», ибо можно легко представить, что обнаженное, обезглавленное тело могло избежать опознания. Г-н Эжен Сю в своей «Histoire de la Marine» (том II, гл. 6) принял этот взгляд, который совпадает с отчетами, оставленными Филибером де Жарри и маркизом де Вилем, рукописи писем и «Memoires» которых находятся в Bibliotheque du Roi.

«В первом томе «Histoire de la Detention des Philosophes et des Gens de Lettres a la Bastille, etc.» мы находим следующий отрывок:—

«Не останавливаясь на трудности и опасности похищения, которое османский ятаган мог в любой день во время этой памятной осады сделать ненужным, мы ограничимся тем, что заявим с уверенностью, что переписка Сен-Мара с 1669 по 1680 год не дает нам оснований предполагать, что губернатор Пиньероля имел в своем ведении какого-либо крупного государственного узника в течение этого периода времени, за исключением Фуке и Лозена».

Хотя мы не питаем слепой веры в выводы, к которым пришел ученый критик, мы все же добавили бы к соображениям, на которые он опирается, еще одно, а именно: крайне маловероятно, чтобы Людовик XIV когда-либо счел необходимым принимать столь суровые меры против герцога де Бофора. Трусливый и самоуверенный, каким он был, он никогда не действовал против королевской власти таким образом, чтобы вынудить короля нанести ему удар в тайне; и трудно поверить, что Людовик XIV, мирно восседающий на своем троне, со всеми врагами своего несовершеннолетия под ногами, отомстил бы герцогу как старому фрондеру.

Критик обращает наше внимание на еще один факт, также неблагоприятный для рассматриваемой теории. Человек в железной маске любил тонкое белье и богатые кружева, он был сдержан в характере и обладал крайней утонченностью, и ничто из этого не подходит к портретам «roi des halles», которые нарисовали современные историки.

Что касается анаграммы имени Марчиали (имя, под которым была зарегистрирована смерть узника), «hic amiral», как доказательства, мы не можем думать, что тюремщики Пиньероля развлекались, загадывая загадки, чтобы упражнять острый интеллект своих современников; и, более того, та же анаграмма в равной степени подошла бы графу де Вермандуа, который был сделан адмиралом, когда ему было всего двадцать два месяца. Аббат Папон, в своих странствиях по Провансу, посетил тюрьму, в которой был заключен Железная маска, и так говорит:—

«Именно на острова Сент-Маргерит был перевезен знаменитый узник в железной маске, чье имя так и не было обнаружено, в конце прошлого века; очень немногим из тех, кто был приставлен к его службе, было позволено разговаривать с ним. Однажды, когда г-н де Сен-Мар разговаривал с ним, стоя за дверью, в своего рода коридоре, чтобы иметь возможность видеть издалека всех, кто приближался, сын одного из друзей губернатора, услышав голоса, подошел; Сен-Мар быстро закрыл дверь комнаты и, бросившись навстречу молодому человеку, спросил его с видом большой тревоги, не подслушал ли он что-нибудь из того, что было сказано. Убедившись, что он ничего не слышал, губернатор отправил молодого человека прочь в тот же день и написал отцу, что приключение могло дорого стоить сыну, и что он отправил его обратно домой, чтобы предотвратить любую дальнейшую неосторожность».

«Мне было любопытно посетить комнату, в которой был заключен несчастный человек, 2 февраля 1778 года. Она освещается одним окном на север, выходящим на море, примерно в пятнадцати футах над террасой, где взад и вперед ходили часовые. Это окно было пробито через очень толстую стену, а амбразура забаррикадирована тремя железными прутьями, тем самым отделяя узника от часовых на расстояние более двух саженей. Я нашел офицера Вольной роты в крепости, которому было под восемьдесят лет; он рассказал мне, что его отец, который принадлежал к той же роте, часто рассказывал ему, как монах видел что-то белое, плавающее на воде под окном узника. Будучи выловленным и доставленным г-ну де Сен-Мару, это оказалась рубашка из очень тонкого материала, свободно сложенная вместе и покрытая письменами от края до края. Г-н де Сен-Мар развернул ее и прочитал несколько слов, затем, повернувшись к монаху, который принес ее, он спросил его в смущенном виде, не был ли он ведом любопытством прочитать что-либо из написанного. Монах неоднократно протестовал, что не прочитал ни строчки, но, тем не менее, он был найден мертвым в постели два дня спустя. Этот инцидент рассказывался так часто моему информатору его отцом и капелланом форта того времени, что он считал его бесспорно истинным. Следующий факт также кажется мне столь же хорошо установленным свидетельством многих свидетелей. Я собрал все доказательства, которые мог на месте, а также в монастыре Лерин, где сохраняется предание».

«Поскольку для узника требовалась женщина-служанка, женщина из деревни Монжен предложила себя на это место, будучи под впечатлением, что она сможет таким образом составить состояние своих детей; но когда ей сказали, что она не только никогда больше не увидит своих детей, но и будет отрезана от остального мира, она отказалась быть запертой с узником, которому стоило так дорого служить. Я могу упомянуть здесь, что на двух внешних углах стены форта, которая выходила на море, были поставлены два часовых с приказом стрелять по любой лодке, которая приближалась на определенное расстояние».

«Личный слуга узника умер на островах Сент-Маргерит. Брат офицера, которого я упомянул выше, был частично в доверии у г-на де Сен-Мара, и он часто рассказывал, как его вызвали в тюрьму однажды в полночь и приказали убрать труп, и что он нес его на своих плечах к месту погребения, чувствуя уверенность, что это умер узник; но это был только его слуга, и именно тогда была предпринята попытка заменить его женщиной-служанкой».

Аббат Папон приводит некоторые любопытные подробности, доселе неизвестные публике, но поскольку он не упоминает имен, его повествование нельзя считать доказательством. Вольтер никогда не отвечал Лагранж-Шанселю, который умер в том же году, когда было опубликовано его письмо. Фрерон, желая отомстить за язвительный портрет, который Вольтер нарисовал его в «Ecossaise», призвал на помощь более грозного противника, чем Лагранж-Шансель. Сент-Фуа выдвинул на первый план совершенно новую теорию, основанную на отрывке из Юма в статье в «Annee Litteraire» (1768, том IV), в которой он утверждал, что Человек в железной маске был герцогом Монмутом, внебрачным сыном Карла II, который был признан виновным в государственной измене и обезглавлен в Лондоне 15 июля 1685 года.

Вот что говорит английский историк:

«В Лондоне было широко распространено мнение, что жизнь герцога Монмута была спасена, так как один из его сторонников, который имел поразительное сходство с герцогом, согласился умереть вместо него, в то время как настоящий преступник был тайно увезен во Францию, чтобы там подвергнуться пожизненному заключению».

Великая привязанность, которую англичане питали к герцогу Монмуту, и его собственное убеждение, что народу нужен только лидер, чтобы побудить его сбросить иго Якова II, побудили его предпринять предприятие, которое, возможно, могло бы увенчаться успехом, если бы оно было выполнено с благоразумием. Он высадился в Лайме, в Дорсете, всего со ста двадцатью людьми; шесть тысяч вскоре собрались под его знаменем; несколько городов заявили о своей поддержке; он провозгласил себя королем, утверждая, что родился в законном браке и что у него есть доказательства тайного брака Карла II и Люси Уолтерс, его матери. Он встретил роялистов на поле битвы, и победа, казалось, была на его стороне, когда как раз в решающий момент у него закончились боеприпасы. Лорд Грей, который командовал кавалерией, совершил трусливое отступление, несчастный Монмут был взят в плен, доставлен в Лондон и обезглавлен.

Подробности, опубликованные в «Siecle de Louis XIV» относительно внешности узника в маске, могли быть приняты за описание Монмута, который обладал большой физической красотой. Сент-Фуа собрал все крупицы доказательств в пользу своего решения тайны, используя даже следующий отрывок из анонимного романа под названием «Любовные похождения Карла II и Якова II, королей Англии»:—

«В ночь предполагаемой казни герцога Монмута король в сопровождении трех человек пришел в Тауэр и вызвал герцога к себе. На его голову был наброшен своего рода свободный капюшон, и его посадили в карету, в которую также сели король и его сопровождающие, и увезли».

Сент-Фуа также ссылался на предполагаемый визит Сондерса, духовника Якова II, к герцогине Портсмутской после смерти этого монарха, когда герцогиня воспользовалась случаем, чтобы сказать, что она никогда не сможет простить королю Якову за то, что он согласился на казнь Монмута, несмотря на клятву, которую он дал на священных элементах на смертном одре Карла II, что он никогда не отнимет жизнь у своего родного брата, даже в случае восстания. На это священник ответил быстро: «Король сдержал свою клятву».

Юм также записывает эту торжественную клятву, но мы не можем сказать, что все историки согласны в этом пункте. «The Universal History» Гатри и Грея и «Histoire d’Angleterre» Рапена, Туара и де Барро не упоминают ее.

«Далее, — писал Сент-Фуа, — английский хирург по имени Нелатон, который часто посещал кафе «Прокоп», очень любимое литераторами, часто рассказывал, что в то время, когда он был старшим учеником хирурга, жившего недалеко от ворот Сент-Антуан, его однажды отвезли в Бастилию, чтобы пустить кровь узнику. Его проводил в комнату этого узника сам губернатор, и он нашел пациента страдающим от сильной головной боли. Он говорил с английским акцентом, был одет в расшитый золотом халат черного и оранжевого цвета, а его лицо было закрыто салфеткой, завязанной узлом за головой».

Эта история не выдерживает критики: было бы трудно сделать маску из салфетки; в Бастилии был свой собственный штатный хирург, а также врач и аптекарь; никто не мог получить доступ к узнику без письменного приказа министра, даже причастие могло быть введено только с прямого разрешения лейтенанта полиции.

Эта теория поначалу не встретила возражений и, казалось, собиралась вытеснить все остальные, возможно, благодаря воинственному и беспокойному характеру ее автора, который плохо переносил критику и которого никто не хотел злить, так как его шпага была даже более грозной, чем его перо.

Было известно, что когда Сен-Мар путешествовал со своим узником в Бастилию, они останавливались по пути в Пальто, в Шампани, поместье, принадлежащем губернатору. Фрерон поэтому обратился к внучатому племяннику Сен-Мара, который унаследовал это поместье, спрашивая, может ли он дать ему какую-либо информацию об этом визите. Следующий ответ появился в «Annee Litteraire» (июнь 1768 года):—

«Поскольку из письма г-на де Сент-Фуа, из которого вы цитируете, следует, что Человек в железной маске все еще упражняет фантазию ваших журналистов, я готов рассказать вам все, что я знаю об узнике. Он был известен на островах Сент-Маргерит и в Бастилии как «Ла Тур». Губернатор и все другие чиновники выказывали ему большое уважение и поставляли ему все, что он просил, что могло быть предоставлено узнику. Он часто совершал прогулки во дворе тюрьмы, но никогда без маски. Только когда появился «Siecle» г-на де Вольтера, я узнал, что маска была железной и снабжена пружинами; может быть, это обстоятельство было упущено из виду, но он никогда не носил ее, кроме как во время прогулок или когда ему приходилось появляться перед незнакомцем».

«Г-н де Бленвилье, пехотный офицер, который был знаком с г-ном де Сен-Маром как в Пиньероле, так и в Сент-Маргерите, часто говорил мне, что судьба «Ла Тура» сильно возбуждала его любопытство, и что он однажды одолжил одежду и оружие солдата, чья очередь была стоять часовым на террасе под окном узника в Сент-Маргерите, и взял на себя эту обязанность; что он видел узника отчетливо, без маски; что его лицо было белым, что он был высокого роста и хорошо сложен, за исключением того, что его лодыжки были слишком толстыми, и что его волосы были белыми, хотя он казался еще в расцвете сил. Он провел всю ночь, о которой идет речь, расхаживая взад и вперед по своей комнате. Бленвилье добавил, что он всегда был одет в коричневое, что у него было много тонкого белья и книг, что губернатор и другие офицеры всегда стояли с непокрытой головой в его присутствии, пока он не давал им разрешения покрыться и сесть, и что они часто составляли ему компанию за столом».

«В 1698 году г-н де Сен-Мар был повышен с должности губернатора островов Сент-Маргерит до должности губернатора Бастилии. Переезжая туда в сопровождении своего узника, он сделал свое поместье Пальто местом остановки. Человек в маске прибыл в носилках, которые предшествовали носилкам г-на де Сен-Мара, и несколько конных людей ехали рядом с ними. Крестьяне были собраны, чтобы приветствовать своего господина. Г-н де Сен-Мар обедал со своим узником, который сидел спиной к окнам столовой, выходившим во двор. Никто из крестьян, которых я опрашивал, не смог увидеть, держал ли человек маску во время еды, но все они заметили, что г-н де Сен-Мар, который сидел напротив своего подопечного, положил два пистолета рядом со своей тарелкой; что только один лакей прислуживал за столом, который заходил в прихожую, чтобы сменить тарелки и блюда, всегда тщательно закрывая за собой дверь столовой. Когда узник пересекал двор, его лицо было закрыто черной маской, но крестьяне могли видеть его губы и зубы и заметили, что он был высокого роста и имел белые волосы. Г-н де Сен-Мар спал в кровати, поставленной рядом с кроватью узника. Г-н де Бленвилье сказал мне также, что «как только он умер, что случилось в 1704 году, он был похоронен в церкви Сен-Поль» и что «гроб был наполнен веществами, которые быстро поглотят тело». Он добавил: «Я никогда не слышал, чтобы человек в маске говорил с английским акцентом»».

Сент-Фуа доказал, что история, рассказанная г-ном де Бленвилье, мало заслуживает доверия, указав на обстоятельство, упомянутое в письме, согласно которому заключенный не мог быть герцогом де Бофором; свидетельством тому служит эпиграмма мадам де Шуази: «Г-н де Бофор жаждет кусаться, да не может», тогда как крестьяне видели зубы узника сквозь его маску. Казалось, теория Сент-Фуа вот-вот устоит, но иезуит отец Гриффе, духовник Бастилии, посвятил тринадцатую главу своего «Трактата о различных видах доказательств, служащих для установления истины в истории» (12-я доль, Льеж, 1769 г.) рассмотрению дела Человека в железной маске. Он первым процитировал подлинный документ, подтверждающий, что Человек в железной маске, о котором велось столько споров, действительно существовал. Это был рукописный дневник г-на дю Жонка, королевского лейтенанта в Бастилии в 1698 году, из которого отец Гриффе взял следующий отрывок:

«В четверг, 8 сентября 1698 года, в три часа пополудни г-н де Сен-Мар, новый губернатор Бастилии, приступил к исполнению своих обязанностей. Он прибыл с островов Сент-Маргерит, привезя с собой в носилках узника, чье имя держится в секрете и который находился под его надзором там, а также в Пиньероле. Этого узника, который всегда был в маске, сначала поместили в башню Бассиньер, где он оставался до вечера. В девять часов вечера я отвел его в третью комнату башни Бертодьер, которую я по приказу г-на де Сен-Мара распорядился обставить всем необходимым еще до его прибытия. Пока я показывал ему дорогу в его комнату, меня сопровождал г-н Розарж, который также прибыл вместе с г-ном де Сен-Маром и в чьи обязанности входило прислуживать упомянутому узнику, чей стол должен обеспечивать губернатор».

Дневник дю Жонка фиксирует смерть узника следующими словами:

«Понедельник, 19 ноября 1703 года. Неизвестный узник, который всегда носил маску из черного бархата и которого г-н де Сен-Мар привез с собой с островов Сент-Маргерит и так долго держал под надзором, почувствовал себя немного нехорошо вчера по возвращении с мессы. Он скончался сегодня в 10 часов вечера, не страдая серьезной болезнью; напротив, она была самой легкой. Г-н Жиро, наш капеллан, исповедал его вчера, но, поскольку смерть была совершенно неожиданной, он не успел принять последние таинства, хотя капеллан наставлял его до самого момента кончины. Он был похоронен во вторник, 20 ноября, в 4 часа дня на кладбище Сен-Поль, нашей приходской церкви. Расходы на похороны составили 40 ливров».

Его имя и возраст были скрыты от священников прихода. Запись, сделанная в приходской книге, которую также приводит отец Гриффе, гласит:

«19 ноября 1703 года в Бастилии скончался Марчиали в возрасте около сорока пяти лет; его тело было погребено на кладбище Сен-Поль, его прихода, 20-го числа сего месяца в присутствии г-на Розаржа и г-на Рейля, главного хирурга Бастилии.

(Подпись) РОЗАРЖ.

РЕЙЛЬ».

Как только он скончался, все принадлежавшее ему, без исключения, было сожжено: белье, одежда, кровать и постельные принадлежности, ковры, стулья и даже двери комнаты, которую он занимал. Его столовый сервиз был переплавлен, стены комнаты выскоблены и побелены, сам пол заменен из опасения, что он мог спрятать под ним записку или оставить какой-либо знак, по которому его можно было бы опознать.

Отец Гриффе не разделял мнений ни Лагранж-Шанселя, ни Сент-Фуа, но, по-видимому, склонялся к теории, изложенной в «Мемуарах Персии», против которой не было выдвинуто неопровержимых возражений. В заключение он сказал, что прежде чем принимать какое-либо решение о том, кем на самом деле был узник, необходимо установить точную дату его прибытия в Пиньероль.

Сент-Фуа поспешил с ответом, отстаивая обоснованность выдвинутых им взглядов. Он получил из Арраса копию записи в регистрах соборного капитула, гласящую, что Людовик XIV собственноручно написал упомянутому капитулу, чтобы они допустили к погребению тело графа де Вермандуа, скончавшегося в городе Кортрейк; что он желает, чтобы покойный был похоронен в центре хора, в склепе, где покоились останки Елизаветы, графини де Вермандуа, жены Филиппа Эльзасского, графа Фландрского, скончавшейся в 1182 году. Не следует полагать, что Людовик XIV выбрал бы фамильный склеп для погребения чурбана.

Сент-Фуа, однако, не был знаком с письмом Барбезье от 13 августа 1691 года, на которое мы уже ссылались как на доказательство того, что узник не был графом де Вермандуа; это в равной степени доказывает, что он не был и герцогом Монмутом, как утверждал Сент-Фуа; ибо приговор герцогу Монмуту был вынесен в 1685 году, так что Барбезье в 1691 году никак не мог писать о нем: «Узник, которого вы держите под надзором двадцать лет».

В тот самый год, когда Сент-Фуа начал тешить себя надеждой, что его теория успешно доказана, барон Гейсс выдвинул новую в письме от 28 июня 1770 года из Фальсбурга, адресованном «Энциклопедическому журналу». Оно сопровождалось письмом, переведенным с итальянского, которое появилось в «Краткой истории Европы» Жака Бернара, опубликованной Клодом Жорданом в Лейдене в 1685–1687 годах в отдельных листах. В этом письме (август 1687 г., статья «Мантуя») говорилось, что герцог Мантуанский, желавший продать свою столицу Казале королю Франции, был отговорен от этого своим секретарем и склонен присоединиться к другим принцам Италии в их попытках помешать честолюбивым планам Людовика XIV. Маркиз д'Арси, французский посол при Савойском дворе, узнав о влиянии секретаря, оказывал ему всяческие знаки внимания, часто приглашал к столу и, наконец, пригласил на большую охоту в двух-трех лье от Турина. Они отправились вместе, но на небольшом расстоянии от города были окружены дюжиной всадников, которые похитили секретаря, «переодели его, надели на него маску и отвезли в Пиньероль». Он недолго оставался в этой крепости, так как она была «слишком близко к итальянской границе, и, хотя его тщательно охраняли, опасались, что стены заговорят»; поэтому его перевели на острова Сент-Маргерит, где он в настоящее время находится под стражей г-на де Сен-Мара.

Эта теория, о которой позже много говорили, поначалу не привлекла особого внимания. Несомненно то, что секретарь герцога Мантуанского по фамилии Маттиоли был арестован в 1679 году при содействии аббата д'Эстрада и г-на де Катина и в строжайшей тайне доставлен в Пиньероль, где был заключен в тюрьму и передан под надзор г-на де Сен-Мара. Однако его не следует путать с Человеком в железной маске.

Катина говорит о Маттиоли в письме к Лувуа: «Никто не знает имени этого негодяя».

Лувуа пишет Сен-Мару: «Я восхищаюсь вашим терпением в ожидании приказа о том, чтобы обойтись с таким мерзавцем по заслугам, когда он проявляет к вам неуважение».

Сен-Мар отвечает министру: «Я поручил Бленвилье показать ему дубинку и сказать, что с ее помощью мы можем сделать строптивого покорным».

Лувуа снова пишет: «Одежда таких людей должна служить три или четыре года».

Это не мог быть безымянный узник, с которым обращались с таким почтением, перед которым Лувуа стоял с непокрытой головой, которому предоставляли тонкое белье, кружева и так далее.

В целом из переписки Сен-Мара мы делаем вывод, что несчастный, о котором упоминалось выше, был заключен вместе с сумасшедшим якобинцем и в конце концов сам сошел с ума, скончавшись от своих страданий в 1686 году.

Вольтер, который, вероятно, первым дал столь неисчерпаемую пищу для споров, хранил молчание и не принимал участия в дискуссиях. Но когда все теории были представлены публике, он взялся за их опровержение. В седьмом издании «Вопросов к Энциклопедии, распределенных в форме словаря» (Женева, 1791 г.) он вдоволь посмеялся над любезностью, приписываемой Людовику XIV, который якобы выступал в роли полицейского сержанта и тюремщика для Якова II, Вильгельма III и Анны, с которыми он находился в состоянии войны. По-прежнему настаивая на 1661 или 1662 годе как дате начала заключения узника в маске, он нападает на мнения, выдвинутые Лагранж-Шанселем и отцом Гриффе, которые они почерпнули из анонимных «Тайных мемуаров для истории Персии». «Рассеяв таким образом все эти иллюзии, — говорит он, — давайте теперь рассмотрим, кем был узник в маске и сколько ему было лет, когда он умер. Очевидно, что если ему никогда не позволяли гулять во дворе Бастилии или видеться с врачом без маски, то это было сделано для того, чтобы не заметили его слишком поразительного сходства с кем-то; он мог показать язык, но не лицо. Что касается его возраста, то он сам сказал аптекарю Бастилии за несколько дней до смерти, что, по его мнению, ему около шестидесяти; об этом я часто слышал от зятя этого аптекаря, г-на Марсобана, хирурга маршала Ришелье, а впоследствии регента, герцога Орлеанского. Автор этой статьи, возможно, знает об этом предмете больше, чем отец Гриффе. Но он сказал свое слово».

Эта статья в «Вопросах к Энциклопедии» сопровождалась несколькими замечаниями, написанными издателем, которые, однако, издатели из Келя также приписывают самому Вольтеру. Издатель, который иногда называет себя автором, отбрасывает без опровержения все выдвинутые теории, включая теорию барона Гейсса, и говорит, что пришел к выводу, что Железная маска был, без сомнения, братом, причем старшим братом Людовика XIV, рожденным от любовника королевы. Анна Австрийская пришла к убеждению, что только ее вина лишила Людовика XIII наследника, но рождение Железной маски разуверило ее. Кардинал, которому она доверила свою тайну, ловко устроил так, чтобы король и королева, долгое время жившие порознь, снова сошлись. Результатом этого примирения стал второй сын; и поскольку первого ребенка тайно убрали, Людовик XIV оставался в неведении о существовании своего сводного брата до своего совершеннолетия. Политика Людовика XIV заключалась в том, чтобы выказывать большое уважение к королевскому дому, поэтому он избежал многих затруднений для себя и скандала, затрагивающего память Анны Австрийской, приняв мудрую и справедливую меру — заживо похоронить плод прелюбодейной любви. Таким образом, он смог избежать совершения акта жестокости, который суверен менее добросовестный и менее великодушный счел бы необходимостью.

После этого заявления Вольтер больше не упоминал о Железной маске. Эта последняя версия истории опровергла версию Сент-Фуа. Поскольку Вольтер был посвящен в государственную тайну маркизом де Ришелье, нам позволительно подозревать, что, будучи от природы нескромным, он опубликовал правду под прикрытием псевдонима или, по крайней мере, дал версию, близкую к истине, но позже, осознав опасное значение своих слов, хранил в будущем полное молчание.

Теперь мы подходим к вопросу о том, был ли принц, ставший Железной маской, незаконнорожденным братом или братом-близнецом Людовика XIV. Первое утверждал г-н Квентин-Крофорд; второе — аббат Сулави в своих «Мемуарах маршала герцога де Ришелье» (Лондон, 1790 г.). В 1783 году маркиз де Люше в «Журнале людей мира» (том IV, № 23, стр. 282 и сл.) присудил Бэкингему честь оспариваемого отцовства. В подтверждение этого он привел свидетельство дамы из дома Сен-Кантен, которая была любовницей министра Барбезье и скончалась в Шартре около середины XVIII века. Она публично заявила, что Людовик XIV обрек своего старшего брата на вечное заключение и что маска была необходима из-за близкого сходства двух братьев друг с другом.

Герцог Бэкингем, прибывший во Францию в 1625 году, чтобы сопровождать Генриетту Марию, сестру Людовика XIII, в Англию, где она должна была выйти замуж за принца Уэльского, не делал секрета из своей пылкой любви к королеве, и почти наверняка можно сказать, что она не была равнодушна к его страсти. В анонимном памфлете «Беседа кардинала Мазарини с газетчиком» (Брюссель, 1649 г.) говорится, что она была без ума от него и позволяла ему посещать ее в своих покоях. Она даже позволила ему снять и оставить себе одну из ее перчаток, и, поскольку его тщеславие побудило его показать свою добычу, король услышал об этом и был крайне оскорблен. Анекдот, правдивость которого никто никогда не отрицал, гласит, что однажды Бэкингем говорил с королевой с такой страстью в присутствии ее фрейлины, маркизы де Сенесе, что последняя воскликнула: «Молчите, сударь, вы не можете так говорить с королевой Франции!» Согласно этой версии, Человек в железной маске должен был родиться самое позднее в 1637 году, но упоминание любой такой даты разрушило бы возможность отцовства Бэкингема; ибо он был убит в Портсмуте 2 сентября 1628 года.

После взятия Бастилии узник в маске стал модной темой для обсуждения, и ни о чем другом не говорили. 13 августа 1789 года в статье журнала под названием «Досуг французского патриота», который впоследствии был опубликован анонимно в виде памфлета, было объявлено, что издатель видел среди других документов, найденных в Бастилии, карточку с неразборчивым номером «64389000» и следующей припиской: «Фуке, прибывший с островов Сент-Маргерит в железной маске». К этому, как говорили, была двойная подпись, а именно «XXX», наложенная на имя «Керсадион». Журналист придерживался мнения, что Фуке удалось совершить побег, но он был пойман вновь и приговорен притворяться мертвым и носить маску впредь в качестве наказания за попытку уклонения. Эта история произвела некоторое впечатление, ибо вспоминали, что в приложении к «Веку Людовика XIV» было сказано, что Шамийяр говорил, будто «Железная маска — это человек, который знал все секреты г-на Фуке». Но существование этой карточки так и не было доказано, и мы не можем принять эту историю на веру, основываясь лишь на словах анонимного автора.

С тех пор как были сняты ограничения на прессу, едва ли проходил день без появления какого-нибудь нового памфлета о Железной маске. Луи Дютан в «Перехваченной переписке» (12-я доль, 1789 г.) возродил теорию барона Гейсса, подкрепив ее новыми и любопытными фактами. Он доказал, что Людовик XIV действительно приказал похитить одного из министров герцога Мантуанского и заточить его в Пиньероль. Дютан назвал имя жертвы — Джироламо Маньи. Он также процитировал меморандум, который по желанию маркиза де Кастеллана был составлен неким Сушоном, вероятно, тем самым человеком, которого Папон допрашивал в 1778 году. Этот Сушон был сыном человека, служившего в Вольной роте, содержавшейся на островах во времена Сен-Мара, и ему было семьдесят девять лет. Этот меморандум дает подробный отчет о похищении министра в 1679 году, которого называют «министром Империи», и его прибытии в качестве узника в маске на острова, а также утверждает, что он скончался там в заключении через девять лет после того, как был похищен.

Таким образом, Дютан лишает этот эпизод элемента чудесного, которым его окружил Вольтер. Он призвал на помощь свидетельство герцога де Шуазеля, который, тщетно пытаясь выведать тайну Железной маски у Людовика XV, попросил мадам де Помпадур попробовать свои силы, и она ответила ему, что узник был министром итальянского принца. В то же время, когда Дютан писал: «Нет в истории факта более установленного, чем тот, что Человек в железной маске был министром герцога Мантуанского, похищенным из Турина», г-н Квентин-Крофорд утверждал, что узник был сыном Анны Австрийской; в то время как несколькими годами ранее Буше, адвокат, в своем «Очерке истории Прованса» (2 тома, 4-я доль, 1785 г.) рассматривал эту историю как басню, выдуманную Вольтером, и убедил себя, что узник был женщиной. Как видим, дискуссия не пролила свет на предмет, и вместо того чтобы рассеяться, путаница становилась все «более запутанной».

В 1790 году появились «Мемуары маршала де Ришелье». Он оставил свои записные книжки, библиотеку и переписку Сулави. «Мемуары», несомненно, подлинны и имеют, если не достоверность, то по крайней мере сильную моральную презумпцию в свою пользу, и завоевали доверие людей, придерживающихся различных мнений. Но прежде чем представить вниманию наших читателей выдержки из них, касающиеся Железной маски, давайте освежим в памяти две теории, которые не выдержали испытания тщательным расследованием.

Согласно некоторым рукописным заметкам, оставленным г-ном де Бонаком, французским послом в Константинополе в 1724 году, армянский патриарх Арведик, смертельный враг нашей Церкви и подстрекатель ужасных преследований, которым подвергались римские католики, был похищен и отправлен в изгнание по просьбе иезуитов на французском судне и заключен в тюрьму, откуда не было выхода. Этой тюрьмой была крепость Сент-Маргерит, а оттуда его перевезли в Бастилию, где он и скончался. Турецкое правительство постоянно требовало его освобождения до 1723 года, но французское правительство упорно отрицало, что принимало какое-либо участие в похищении.

Даже если бы не было историческим фактом, что Арведик перешел в римско-католическую церковь и умер свободным человеком в Париже, как можно убедиться при осмотре свидетельства о его смерти, хранящегося в архивах Министерства иностранных дел, одного предложения из записной книжки г-на де Бонака было бы достаточно, чтобы уничтожить эту теорию. Г-н де Бонак говорит, что патриарх был похищен, когда г-н де Фериоль, сменивший г-на де Шатонефа в 1699 году, был послом в Константинополе. Но именно в 1698 году Сен-Мар прибыл в Бастилию со своим узником в маске.

Некоторые английские ученые согласились с Гиббоном в том, что Человеком в железной маске вполне мог быть Генри, второй сын Оливера Кромвеля, который удерживался в качестве заложника Людовиком XIV.

По странному совпадению, второй сын лорда-протектора действительно полностью исчезает со страниц истории в 1659 году; мы ничего не знаем о том, где он жил впоследствии и когда умер. Но почему он должен быть государственным узником во Франции, в то время как его старшему брату Ричарду было позволено жить там совершенно открыто? В отсутствие каких-либо доказательств мы не можем придать ни малейшего значения этому объяснению тайны.

Теперь мы переходим к обещанным выдержкам из «Мемуаров маршала де Ришелье»:

«При покойном короле было время, когда все слои общества спрашивали, кто же на самом деле был тот знаменитый персонаж, который носил имя Железной маски, но я заметил, что это любопытство несколько поутихло после его прибытия в Бастилию с Сен-Маром, когда пошли слухи, что был отдан приказ убить его, если он назовет свое имя. Сен-Мар также дал понять, что того, кто раскроет тайну, постигнет та же участь. Эта угроза убить как узника, так и тех, кто проявлял слишком много любопытства к нему, произвела такое впечатление, что при жизни покойного короля о тайне говорили лишь шепотом. Анонимный автор «Мемуаров Персии», которые были опубликованы в Голландии через пятнадцать лет после смерти Людовика XIV, был первым, кто осмелился публично говорить об узнике и рассказать о нем несколько анекдотов.

С момента публикации этого труда свобода слова и свобода печати сделали большие успехи, и тень Людовика XIV, утратив свою устрашающую силу, позволила свободно обсуждать дело Железной маски, и все же даже сейчас, в конце моей жизни и через семьдесят лет после смерти короля, люди все еще спрашивают, кем на самом деле был Человек в железной маске.

Этот вопрос я задал очаровательной принцессе, возлюбленной регента, которая в ответ внушала лишь отвращение и уважение, ибо вся ее любовь была отдана мне. Поскольку все были убеждены, что регент знает имя, жизненный путь и причину заключения узника в маске, я, будучи более предприимчивым в своем любопытстве, чем другие, попытался через свою принцессу постичь эту тайну. Она до сих пор постоянно отвергала ухаживания герцога Орлеанского, но поскольку пыл его страсти от этого нисколько не утихал, малейшего проблеска надежды было бы достаточно, чтобы побудить его дать ей все, о чем она просила; поэтому я убедил ее дать ему понять, что если он позволит ей прочитать «Мемуары Маски», которые находились в его распоряжении, его самые заветные желания будут исполнены.

Герцог Орлеанский никогда не был замечен в разглашении какой-либо государственной тайны, будучи невыразимо осмотрительным и приученным своим наставником Дюбуа хранить любую доверенную ему тайну, поэтому я был совершенно уверен, что даже принцессе не удастся увидеть меморандумы, находившиеся в его распоряжении относительно рождения и ранга узника в маске; но чего не может заставить сделать человека любовь, и такая пылкая любовь?

В награду за ее доброту регент передал документы в ее руки, и она переслала их мне на следующий день, вложив в записку, написанную шифром, которую, согласно законам исторического письма, я воспроизвожу полностью, ручаясь за ее подлинность; ибо принцесса всегда использовала шифр, когда прибегала к языку галантности, и эта записка сообщала мне, какой договор ей пришлось подписать, чтобы получить документы, а герцогу — желание его сердца. Подробности недопустимы в серьезной истории, но, заимствуя скромный язык патриархальных времен, я могу сказать, что если Иаков, прежде чем получить в обладание самую любимую из дочерей Лавана, был вынужден заплатить цену дважды, то регент заключил сделку лучше, чем патриарх. Записка и меморандум были следующими: «2. 1. 17. 12. 9. 2. 20. 2. 1. 7. 14 20. 10. 3. 21. 1. 11. 14. 1. 15. 16. 12. 17. 14. 2. 1. 21. 11. 20. 17. 12. 9. 14. 9. 2. 8. 20. 5. 20. 2. 2. 17. 8. 1. 2. 20. 9. 21. 21. 1. 5. 12. 17. 15. 00. 14. 1. 15. 14. 12. 9. 21. 5. 12. 9. 21. 16. 20. 14. 8. 3.

«ПОВЕСТВОВАНИЕ О РОЖДЕНИИ И ВОСПИТАНИИ НЕСЧАСТНОГО ПРИНЦА, КОТОРЫЙ БЫЛ ОТЛУЧЕН ОТ МИРА КАРДИНАЛАМИ РИШЕЛЬЕ И МАЗАРИНИ И ЗАТОЧЕН В ТЮРЬМУ ПО ПРИКАЗУ ЛЮДОВИКА XIV.

Составлено губернатором этого принца на смертном одре.

Несчастный принц, которого я воспитывал и держал под надзором почти до конца своей жизни, родился 5 сентября 1638 года в 8 часов 30 минут вечера, в то время как король ужинал. Его брат, который сейчас на троне, родился в полдень, пока король обедал, но если его рождение было пышным и публичным, то рождение его брата — печальным и тайным; ибо король, будучи извещенным акушеркой, что королева вот-вот родит второго ребенка, приказал канцлеру, акушерке, главному раздатчику милостыни, духовнику королевы и мне оставаться в ее комнате, чтобы быть свидетелями всего происходящего и его действий в случае рождения второго ребенка.

Королю уже давно было предсказано, что его жена родит двух сыновей, и за несколько дней до этого в Париж прибыли некие пастухи, называвшие себя боговдохновенными, так что в Париже говорили, что если родятся два дофина, это будет величайшим несчастьем, которое может случиться с государством. Архиепископ Парижский вызвал этих прорицателей к себе и приказал заключить их в Сен-Лазар, потому что народ начинал волноваться из-за них — обстоятельство, которое наполнило короля тревогой, ибо он предвидел много бед для своего королевства. То, что было предсказано прорицателями, случилось, были ли они действительно предупреждены созвездиями или Провидение, которым Его Величество был предупрежден о бедствиях, которые могли постичь Францию, вмешалось. Король послал гонца к кардиналу, чтобы сообщить ему об этом пророчестве, и кардинал ответил, что дело должно быть обдумано, что рождение двух дофинов не невозможно, и в таком случае второй должен быть тщательно спрятан, чтобы в будущем, желая стать королем, он не сражался против своего брата в поддержку новой ветви королевского дома и не пришел в конце концов к власти.

Король в своем ожидании чувствовал себя очень неловко, и, когда королева начала издавать крики, мы опасались вторых родов. Мы послали известить короля, который был почти подавлен мыслью, что вот-вот станет отцом двух дофинов. Он сказал епископу Мо, которого призвал для духовного окормления королевы: «Не оставляйте мою жену, пока она не будет в безопасности; я в смертельном ужасе». Сразу после этого он вызвал нас всех: епископа Мо, канцлера г-на Онора, даму Перонет, акушерку, и меня самого, и сказал нам в присутствии королевы, чтобы она могла слышать, что мы ответим ему головами, если разгласим рождение второго дофина; что его воля состоит в том, чтобы этот факт оставался государственной тайной, дабы предотвратить несчастья, которые иначе произошли бы, поскольку Салический закон не провозгласил, к кому должно перейти наследство королевства в случае, если у кого-либо из королей родятся два старших сына.

Случилось то, что было предсказано: королева, пока король ужинал, родила второго дофина, более изящного и прекрасного, чем первый, но который плакал и рыдал непрестанно, словно сожалел, что начал ту жизнь, в которой ему впоследствии предстояло перенести столько страданий. Канцлер составил отчет об этом чудесном рождении, не имеющем аналогов в нашей истории; но Его Величеству не понравилась его форма, и он сжег его в нашем присутствии, и канцлеру пришлось писать и переписывать, пока Его Величество не остался доволен. Раздатчик милостыни возразил, сказав, что невозможно скрыть рождение принца, но король ответил, что у него есть государственные причины для всего, что он делает.

«Затем король заставил нас принести присягу: первым ее подписал канцлер, затем духовник королевы, а последним — я. Присягу также подписали хирург и акушерка, присутствовавшие при родах королевы, и король приложил этот документ к отчету, забрав оба с собой, и больше я о них ничего не слышал. Помню, что Его Величество советовался с канцлером относительно формы присяги и долго говорил вполголоса с кардиналом: после чего новорожденного передали на попечение акушерки, и, поскольку всегда опасались, что она проболтается о его рождении, она рассказывала мне, что ей часто угрожали смертью, если она когда-нибудь упомянет об этом: нам также было запрещено говорить, даже друг с другом, о ребенке, чье рождение мы видели».

«Никто из нас до сих пор не нарушил своей клятвы; ибо Его Величество больше всего боялся гражданской войны, вызванной двумя детьми, рожденными одновременно, и кардинал, который впоследствии взял на себя заботу о втором ребенке, поддерживал этот страх. Король также приказал нам тщательно осмотреть несчастного принца; у него была бородавка над левым локтем, родинка на правой стороне шеи и крошечная бородавка на правом бедре; ибо Его Величество был полон решимости, и справедливо, что в случае кончины первенца королевский младенец, которого он вверял нашей заботе, должен был занять его место; поэтому он потребовал нашей подписи под отчетом о рождении, к которому в нашем присутствии была приложена малая королевская печать, и мы все подписали его вслед за Его Величеством, как он и приказал. Что касается пастухов, предсказавших двойное рождение, то я больше никогда о них не слышал, но и не расспрашивал. Кардинал, взявший на себя заботу о таинственном младенце, вероятно, вывез их из страны».

«На протяжении всего младенчества второго принца дама Пероне обращается с ним как с собственным ребенком, распространяя слух, что его отец — знатный вельможа; ибо все видели по той заботе, которую она ему уделяла, и по расходам, которые она несла, что, хотя он и не был признан, он является любимым сыном богатых родителей, окруженным хорошим уходом».

«Когда принц начал подрастать, кардинал Мазарини, сменивший кардинала Ришелье на посту руководителя образования принца, передал его в мои руки, чтобы я воспитал его достойно сына короля, но в тайне. Дама Пероне оставалась у него на службе до самой смерти и была очень привязана к нему, а он еще больше к ней. Принца обучали в моем доме в Бургундии со всей тщательностью, подобающей сыну и брату короля».

«У меня было несколько бесед с королевой-матерью во время смут во Франции, и Ее Величество всегда, казалось, боялась, что если существование принца будет обнаружено при жизни его брата, юного короля, недовольные сделают это предлогом для мятежа, поскольку многие врачи придерживаются мнения, что последний из близнецов на самом деле является старшим, и если это так, то он был королем по праву, в то время как многие другие придерживаются иного мнения».

«Несмотря на этот страх, королева никогда не могла заставить себя уничтожить письменное свидетельство о его рождении, потому что в случае смерти юного короля она намеревалась провозгласить его брата-близнеца. Она часто говорила мне, что письменные доказательства находятся в ее шкатулке».

«Я дал злосчастному принцу такое образование, какое хотел бы получить сам, и ни один признанный сын короля не имел лучшего. Единственное, в чем я должен себя упрекнуть, это то, что, не желая того, я причинил ему большое несчастье; ибо, когда ему исполнилось девятнадцать лет, у него возникло жгучее желание узнать, кто он такой, и, видя, что я полон решимости хранить молчание, становясь все тверже, чем больше он мучил меня вопросами, он решил впредь скрывать свое любопытство и заставить меня думать, что он считает себя моим незаконнорожденным сыном. Он начал называть меня "отец", хотя, когда мы оставались одни, я часто уверял его, что он ошибается; но в конце концов я перестал бороться с этим убеждением, которое он, возможно, лишь притворялся, чтобы заставить меня заговорить, и позволил ему думать, что он мой сын, больше не противореча ему; но, продолжая размышлять на эту тему, он тем временем делал все возможное, чтобы выяснить, кто он на самом деле. Прошло два года, когда из-за досадной забывчивости с моей стороны, в которой я себя сильно виню, он узнал правду. Он знал, что король недавно присылал мне несколько гонцов, и однажды, неосторожно забыв запереть шкатулку с письмами от королевы и кардиналов, он прочел часть и догадался об остальном благодаря своему природному уму; а позже признался мне, что украл письмо, в котором наиболее откровенно говорилось о его рождении».

«Могу припомнить, что с этого времени его манера обращаться со мной больше не выказывала того уважения, в котором я его воспитал, а стала заносчивой и грубой, и я не мог понять причину перемены, ибо так и не узнал, что он рылся в моих бумагах, и он никогда не открывал мне, как добрался до шкатулки, помогли ли ему какие-то рабочие, которых он не хотел выдавать, или он применил другие средства».

«Однажды, однако, он неосторожно попросил меня показать ему портреты покойного и нынешнего королей. Я ответил, что существующие портреты настолько плохи, что я жду, пока не будут написаны лучшие, прежде чем держать их в своем доме».

«Этот ответ, который его не удовлетворил, вызвал просьбу разрешить ему поехать в Дижон. Позже я узнал, что он хотел увидеть портрет короля, который находился там, и попасть ко двору, который как раз в то время был в Сен-Жан-де-Люз из-за приближающейся свадьбы с инфантой; чтобы он мог сравнить себя с братом и увидеть, есть ли между ними какое-либо сходство. Зная о его плане, я не спускал с него глаз».

«Юный принц был в то время прекрасен, как Купидон, и при посредничестве самого Купидона ему удалось раздобыть портрет своего брата. Одна из старших служанок дома, молодая девушка, приглянулась ему, и он осыпал ее такими ласками и внушил ей такую любовь, что, хотя всему домашнему персоналу было строго запрещено давать ему что-либо без моего разрешения, она достала ему портрет короля. Несчастный принц сразу увидел сходство, в самом деле, никто не мог его не увидеть, ибо один портрет одинаково подошел бы любому из братьев, и это зрелище вызвало такой приступ ярости, что он прибежал ко мне с криком: "Там мой брат, и это говорит мне, кто я такой!", протягивая письмо кардинала Мазарини, которое он украл у меня, и поднимая большой шум в моем доме».

«Страх, что принц может сбежать и преуспеть в том, чтобы появиться на свадьбе своего брата, сделал меня настолько беспокойным, что я отправил гонца к королю, чтобы сообщить ему, что моя шкатулка была вскрыта, и попросить инструкций. Король прислал ответ через кардинала, что мы оба должны быть заключены под стражу до дальнейших распоряжений и что принцу следует дать понять, что причиной нашего общего несчастья является его нелепое притязание. С тех пор я разделяю его тюрьму, но я верю, что от моего небесного судьи пришел указ об освобождении, и ради спасения своей души и ради моего подопечного я делаю это заявление, чтобы он знал, какие меры предпринять, дабы положить конец своему позорному положению, если король умрет, не оставив детей. Может ли какая-либо клятва, навязанная под угрозами, обязывать молчать о столь невероятных событиях, о которых, тем не менее, необходимо знать потомству?»

Таково было содержание исторического документа, переданного регентом принцессе, и он вызывает массу вопросов. Кем был воспитатель принца? Был ли он бургундцем? Был ли он просто землевладельцем, имевшим некоторую собственность и загородный дом в Бургундии? Как далеко было его поместье от Дижона? Он, должно быть, был человеком известным, ибо пользовался самым доверительным отношением при дворе Людовика XIII, либо в силу своей должности, либо потому, что был фаворитом короля, королевы и кардинала Ришелье. Можем ли мы узнать из списка дворян Бургундии, кто из них исчез из общественной жизни вместе с юным подопечным, которого он воспитал в собственном доме сразу после свадьбы Людовика XIV? Почему он не поставил свою подпись под декларацией, которой, по-видимому, сто лет? Продиктовал ли он ее, будучи настолько близок к смерти, что у него не было сил подписать ее? Как она выбралась из тюрьмы? И так далее.

На все эти вопросы нет ответа, и я, со своей стороны, не могу взяться утверждать, что документ подлинный. Аббат Сулави рассказывает, что однажды он «настойчиво просил маршала ответить на некоторые вопросы по этому поводу, спрашивая, среди прочего, не правда ли, что узник был старшим братом Людовика XIV, рожденным без ведома Людовика XIII. Маршал выглядел очень смущенным, и хотя он не отказался полностью отвечать, то, что он сказал, не было очень объяснительным. Он утверждал, что эта важная особа не была ни незаконнорожденным братом Людовика XIV, ни герцогом Монмутом, ни графом де Вермандуа, ни герцогом де Бофором и так далее, как утверждали многие писатели». Он назвал все их сочинения простыми выдумками, но добавил, что почти каждый из них ухватился за какие-то правдивые инциденты, как, например, приказ убить узника, если он себя обнаружит. Наконец, он признал, что знает государственную тайну, и использовал следующие слова: «Все, что я могу вам сказать, аббат, это то, что когда узник умер в начале века в весьма преклонном возрасте, он уже перестал быть столь важной персоной, как в начале своего правления, когда Людовик XIV заточил его по веским государственным причинам».

Вышеизложенное было записано на глазах у маршала, и когда аббат Сулави умолял его сказать что-то еще, что, не раскрывая самой тайны, все же удовлетворило бы любопытство вопрошающего, маршал ответил: «Прочтите последние сочинения г-на де Вольтера на эту тему, особенно его заключительные слова, и поразмышляйте над ними».

За исключением Дюлора, все критики относились к повествованию Сулави с глубочайшим презрением, и мы должны признать, что если это была выдумка, то чудовищная, и что сочинение знаменитой записки шифром было отвратительным. «Такова была великая тайна; чтобы разгадать ее, мне пришлось позволить себе 5, 12, 17, 15, 14, 1, трижды по 8, 3». Но, к несчастью для тех, кто хотел бы защитить мораль мадемуазель де Валуа, было бы трудно оклеветать характер ее самой, ее любовника и ее отца, ибо то, что известно об этой троице, дает основания полагать, что чем более позорное поведение им приписывается, тем вероятнее, что это правда. Мы не видим силы в возражении, что Лувуа не написал бы в 1687 году следующие слова Сен-Мару о незаконнорожденном сыне Анны Австрийской: «Я не вижу возражений против того, чтобы вы убрали шевалье де Тезу из тюрьмы, в которой он содержится, и поместили туда вашего узника, пока та, которую вы готовите для него, не будет готова принять его». И мы не понимаем тех, кто спрашивает, сказал бы Сен-Мар, следуя примеру министра, о принце: «Пока он не будет водворен в тюрьму, которая готовится для него здесь, у которой есть примыкающая часовня»? Почему он должен был выразиться иначе? Свидетельствует ли о проявлении неуважения называть узника узником, а его тюрьму — тюрьмой?

Некий г-н де Сен-Мийель опубликовал в 1791 году в Страсбурге и Париже том в 8-ю долю листа под названием «Le veritable homme, dit au MASQUE DE FER, ouvrage dans lequel on fait connaitre, sur preuves incontestables, a qui le celebre infortune dut le jour, quand et ou il naquit». Формулировка названия даст представление о причудливом и варварском жаргоне, на котором написана вся книга. Трудно представить тщеславие и самодовольство, которые вдохновляют этого нового разгадывателя загадок. Если бы он нашел философский камень или совершил открытие, которое преобразило бы мир, он не мог бы выказывать больше гордости и удовольствия. В конечном счете, «неоспоримые доказательства» его теории не решают вопрос окончательно и не ставят его выше всех попыток опровержения, не более, чем доказательства, на которых покоятся другие теории, предшествовавшие и последовавшие за его собственной. Но чего ему не хватает прежде всего, так это таланта к организации и использованию своих материалов. При самом обычном мастерстве он мог бы разработать теорию, которая сопротивлялась бы критике по крайней мере так же успешно, как и другие, и он мог бы подкрепить ее доказательствами, которые, если и не были бы неоспоримыми (ибо никто таких не представил), имели бы по крайней мере моральную презумпцию в свою пользу, что имеет большой вес в таком таинственном и темном деле, при попытке объяснить которое нельзя оставлять в стороне уважение, проявленное Лувуа к узнику, к которому он всегда обращался стоя и с непокрытой головой.

Согласно г-ну де Сен-Мийелю, «Человек в железной маске был законным сыном Анны Австрийской и Мазарини».

Он утверждает, что Мазарини был лишь дьяконом, а не священником, когда стал кардиналом, так как никогда не принимал священнического сана, согласно свидетельству принцессы Палатинской, супруги Филиппа I, герцога Орлеанского, и что поэтому для него было возможно жениться, и что он действительно женился на Анне Австрийской тайно.

«Старая мадам Бове, первая камеристка королевы-матери, знала об этом нелепом браке и в качестве платы за свое молчание заставила королеву потакать всем своим прихотям. Этому обстоятельству главные камеристки обязаны обширными привилегиями, предоставляемыми им с тех пор в этой стране» (Письмо герцогини Орлеанской, 13 сентября 1713 г.).

«Королева-мать, супруга Людовика XIII, сделала нечто худшее, чем просто влюбилась в Мазарини, она вышла за него замуж, ибо он никогда не был рукоположенным священником, он принял только сан дьякона. Если бы он был священником, его брак был бы невозможен. Он ужасно устал от доброй королевы-матери и жил с ней не счастливо, что было лишь тем, чего он заслуживал за такой брак» (Письмо герцогини Орлеанской, 2 ноября 1717 г.).

«Она (королева-мать) была совершенно спокойна в своей совести относительно кардинала Мазарини; он не был в сане священника, и поэтому мог жениться. Тайный ход, по которому он проходил в покои королевы каждый вечер, существует до сих пор в Пале-Рояле» (Письмо герцогини Орлеанской, 2 июля 1719 г.).

«Манера королевы вести дела находится под влиянием страсти, которая ею овладевает. Когда они с кардиналом беседуют вместе, их пылкая любовь друг к другу выдается их взглядами и жестами; ясно видно, что когда им приходится расставаться на время, они делают это с большой неохотой. Если то, что говорят люди, правда, что они должным образом женаты и что их союз был благословлен отцом Венсаном, миссионером, то нет никакого вреда во всем, что происходит между ними, как на публике, так и наедине» («Requete civile contre la Conclusion de la Paix», 1649).

Человек в железной маске сказал аптекарю в Бастилии, что, по его мнению, ему около шестидесяти лет («Questions sur l’Encyclopedie»). Таким образом, он должен был родиться в 1644 году, как раз в то время, когда Анна Австрийская была наделена королевской властью, хотя на самом деле ее осуществлял Мазарини.

Можем ли мы найти какой-либо инцидент, зафиксированный в истории, который подтверждает предположение, что у Анны Австрийской был сын, чье рождение держалось в таком же секрете, как и ее брак с Мазарини?

«В 1644 году Анна Австрийская, будучи недовольна своими апартаментами в Лувре, переехала в Пале-Рояль, который был завещан королю Ришелье. Вскоре после поселения там она была очень больна тяжелым приступом желтухи, который, по мнению врачей, был вызван беспокойством, тревогой и переутомлением, и который сильно ее истощил» («Memoire de Madame de Motteville», 4 тома, 12-я доля листа, том I, стр. 194).

«Эта тревога, вызванная давлением государственных дел, скорее всего, была лишь предлогом для притворного приступа болезни. У Анны Австрийской не было причин для беспокойства и тревоги до 1649 года. Она не начинала жаловаться на деспотизм Мазарини до конца 1645 года» (Там же, том I, стр. 272, 273).

«Она часто ходила в театр в течение первого года вдовства, но старалась скрыться от посторонних глаз в своей ложе» (Там же, том I, стр. 342).

Аббат Сулави в VI томе «Memoires de Richelieu», опубликованном в 1793 году, опроверг мнения г-на де Сен-Мийеля и снова выдвинул те, которые опубликовал некоторое время назад, подкрепив их новым рядом доводов.

Бесплодность исследований в архивах Бастилии и важность происходивших политических событий на несколько лет отвлекли внимание общественности от этой темы. Однако в 1800 году «Magazin encyclopedique» опубликовал (том VI, стр. 472) статью под названием «Memoires sur les Problemes historiques, et la methode de les resoudre appliquee a celui qui concerne l’Homme au Masque de Fer», подписанную C. D. O., в которой автор утверждал, что узник был первым министром герцога Мантуанского, и называл его имя — Джироламо Маньи.

В том же году г-н Ру-Фазийяк выпустил том в 8-ю долю листа объемом 142 страницы. Он носил название «Recherches historiques et critiques sur l’Homme au Masque de Fer, d’ou resultent des Notions certaines sur ce prisonnier». Эти исследования выявили тайную переписку, касающуюся определенных переговоров и интриг, а также похищения секретаря герцога Мантуанского, которого звали Маттиоли, а не Джироламо Маньи.

В 1802 году был опубликован брошюра в 8-ю долю листа, содержащая 11 страниц, автором которой, возможно, был барон Лервьер, но которая была подписана Рет. Она была написана в форме письма генералу Журдану, датирована Турином и содержала много подробностей о Маттиоли и его семье. Она называлась «Veritable Clef de l’Histoire de l’Homme au Masque de Fer». Она доказала, что секретарь герцога Мантуанского был похищен, замаскирован и заключен в тюрьму по приказу Людовика XIV в 1679 году, но ей не удалось установить как несомненный факт, что секретарь и Человек в железной маске были одним и тем же лицом.

Можно вспомнить, что г-н Крофорд, писавший в 1798 году, сказал в своей «Histoire de la Bastille» (8-я доля листа, 474 страницы): «Я не могу сомневаться, что Человек в железной маске был сыном Анны Австрийской, но не могу решить, был ли он братом-близнецом Людовика XIV или родился, когда король и королева жили раздельно, или во время ее вдовства». Г-н Крофорд в своих «Melanges d’Histoire et de Litterature tires d’un Portefeuille» (кварто 1809, 8-я доля листа 1817) разрушил теорию, выдвинутую Ру-Фазийяком.

В 1825 году г-н Делор обнаружил в архивах несколько писем, относящихся к Маттиоли, и опубликовал свою «Histoire de l’Homme au Masque de Fer» (8-я доля листа). Эта работа была переведена на английский язык Джорджем Агаром-Эллисом и переведена обратно на французский в 1830 году под названием «Histoire authentique du Prisonnier d’Etat, connu sous le Nom de Masque de Fer». Именно в этой работе выдвигается предположение, что узником был второй сын Оливера Кромвеля.

В 1826 году г-н де Толь писал, что, по его мнению, замаскированный узник был не кем иным, как армянским патриархом. Но шесть лет спустя огромный успех моей драмы в «Одеоне» обратил почти всех к версии, главным сторонником которой был Сулави. Библиофил Жакоб ошибается, утверждая, что я следовал традиции, сохранившейся в семье герцога де Шуазеля; г-н герцог де Бассано прислал мне копию, сделанную под его личным наблюдением с документа, составленного для Наполеона, содержащего результаты некоторых исследований, проведенных по его приказу на предмет Человека в железной маске. Оригинал рукописи, как и рукопись «Memoires du Duc de Richelieu», по словам герцога, хранились в Министерстве иностранных дел. В 1834 году журнал «Institut historique» опубликовал письмо г-на Огюста Бийяра, который заявил, что он также сделал копию этого документа для покойного графа де Монталиве, министра внутренних дел при Империи.

Дюфе (де л’Йонн) представил миру свою «Histoire de la Bastille» в том же году и был склонен полагать, что узник был сыном Бекингема.

Помимо многих важных персон, на которых была надета знаменитая маска, был один, о котором все забыли, хотя его имя было выдвинуто министром Шамилларом: это был знаменитый суперинтендант финансов Николя Фуке. В 1837 году Жакоб, вооружившись документами и выписками, снова занялся этой китайской головоломкой, на которую было потрачено столько изобретательности, но из которой еще никто не сложил все части на свои места. Посмотрим, преуспел ли он лучше своих предшественников.

Первое чувство, которое он вызывает, — это удивление. Кажется странным, что он снова поднимает дело Фуке, который был приговорен к пожизненному заключению в 1664 году, содержался в Пиньероле под присмотром Сен-Мара и чья смерть была объявлена (ложно, согласно Жакобу) 23 марта 1680 года. Первое, что нужно искать, пытаясь добраться до истинной истории Маски, — это достаточная государственная причина, объясняющая настойчивое сокрытие черт лица узника до самой его смерти; а затем — объяснение уважения, проявленного к нему Лувуа, чье отношение к нему было бы необычным в любую эпоху, но было вдвойне необычным во время правления Людовика XIV, чьи придворные были бы последними людьми в мире, кто воздал бы почести несчастьям человека, находящегося в опале у их господина. Каким бы ни был истинный мотив гнева короля против Фуке, считал ли Людовик, что тот присвоил себе слишком много власти, или стремился соперничать со своим господином в сердцах некоторых королевских любовниц, или даже осмелился поднять глаза еще выше, разве полная гибель, пожизненное заключение его врага не были достаточными, чтобы насытить месть короля? Чего еще он мог желать? Почему его гнев, который, казалось, утих в 1664 году, вспыхнул с новой силой семнадцать лет спустя и побудил его наложить новое наказание? Согласно библиофилу, король, утомленный постоянными прошениями о помиловании, адресованными ему семьей суперинтенданта, приказал сказать им, что он умер, чтобы избавиться от их мольб. Ненависть Кольбера, говорит он, была непосредственной причиной падения Фуке; но даже если эта ненависть ускорила катастрофу, должны ли мы предполагать, что она преследовала преступника и после приговора, долгие годы заключения, и, возобновив свою энергию, заразила умы короля и его советников? Если это так, то как объяснить уважение, проявленное Лувуа? Кольбер не стоял бы с непокрытой головой перед Фуке в тюрьме. Почему коллега Кольбера должен был это делать?

Однако следует признать, что из всех существующих теорий эта, благодаря безграничной эрудиции и исследованиям библиофила, имеет на своей стороне наибольшее количество документов с различными их интерпретациями, наибольшее обилие дат.

Ибо несомненно —

1-е, что меры предосторожности, принятые при отправке Фуке в Пиньероль, во всех отношениях напоминали те, что применялись позже тюремщиками Железной маски, как на островах Сент-Маргерит, так и в Бастилии;

2-е, что большинство преданий, относящихся к замаскированному узнику, могли бы относиться к Фуке;

3-е, что о Железной маске впервые услышали сразу после объявления о смерти Фуке в 1680 году;

4-е, что не существует неопровержимых доказательств того, что смерть Фуке действительно произошла в вышеуказанном году.

Указ суда от 20 декабря 1664 года изгнал Фуке из королевства пожизненно. «Но король был того мнения, что было бы опасно позволить упомянутому Фуке покинуть страну, учитывая его глубокое знание важнейших государственных дел. Следовательно, приговор о вечном изгнании был заменен на пожизненное заключение» («Receuil des defenses de M. Fouquet»). Инструкции, подписанные королем и переданные Сен-Мару, запрещают ему позволять Фуке поддерживать какое-либо устное или письменное общение с кем бы то ни было, или покидать свои апартаменты по любой причине, даже для прогулок. Великое недоверие, испытываемое Лувуа, пронизывает все его письма к Сен-Мару. Меры предосторожности, которые он приказал соблюдать, были столь же строгими, как и в случае с Железной маской.

Сообщение об обнаружении монахом рубашки, покрытой письменами, о котором упоминает аббат Папон, возможно, может быть прослежено к следующим выдержкам из двух писем, написанных Лувуа Сен-Мару: «Ваше письмо получено вместе с новым носовым платком, на котором писал г-н Фуке» (18 декабря 1665 г.); «Вы можете сказать ему, что если он продолжит использовать свое столовое белье в качестве бумаги для записок, пусть не удивляется, если вы откажетесь поставлять ему еще» (21 ноября 1667 г.).

Отец Папон утверждает, что камердинер, который прислуживал замаскированному узнику, умер в комнате своего господина. Теперь человек, который прислуживал Фуке и который, как и он, был приговорен к пожизненному заключению, умер в феврале 1680 года (см. письмо Лувуа Сен-Мару от 12 марта 1680 г.). Отголоски инцидентов, произошедших в Пиньероле, могли дойти до островов Сент-Маргерит, когда Сен-Мар переводил своего «бывшего узника» из одной крепости в другую. Изысканная одежда и белье, книги, все те предметы роскоши, которые были предоставлены замаскированному узнику, не были отказаны и Фуке. Меблировка второй комнаты в Пиньероле стоила более 1200 ливров (см. письма Лувуа от 12 декабря 1665 г. и 22 февраля 1666 г.).

Также известно, что до 1680 года у Сен-Мара в Пиньероле было только два важных узника: Фуке и Лозен. Однако его «бывший узник из Пиньероля», согласно дневнику Дю Жюнка, должен был прибыть в последнюю крепость до конца августа 1681 года, когда Сен-Мар отправился в Экзиль в качестве губернатора. Таким образом, именно в промежутке между 23 марта 1680 года, предполагаемой датой смерти Фуке, и 1 сентября 1681 года Железная маска появилась в Пиньероле, и все же Сен-Мар взял в Экзиль только двух узников. Один из них, вероятно, был Человеком в железной маске; другой, которым должен был быть Маттиоли, умер до 1687 года, ибо когда Сен-Мар принял губернаторство в январе того года на островах Сент-Маргерит, он привез туда с собой только ОДНОГО узника. «Я принял столь надежные меры для охраны моего узника, что могу отвечать перед вами за его безопасность» («Lettres de Saint-Mars a Louvois», 20 января 1687 г.).

В переписке Лувуа с Сен-Маром мы находим, правда, упоминание о смерти Фуке 23 марта 1680 года, но в своей более поздней переписке Лувуа никогда не говорит «покойный г-н Фуке», а говорит о нем, как обычно, просто «г-н Фуке». Большинство историков приняли за факт, что Фуке был погребен в том же склепе, что и его отец, в часовне Святого Франциска Сальского в монастырской церкви, принадлежащей сестрам Ордена Посещения Святой Марии, основанного в начале XVII века мадам де Шанталь. Но существует доказательство обратного; ибо подземная часть часовни Святого Франциска была закрыта в 1786 году, последним человеком, погребенным там, была Аделаида Фелисите Брюлар, на которой пресекся род Силлери. Монастырь был закрыт в 1790 году, а церковь передана протестантам в 1802 году, которые продолжали чтить гробницы. В 1836 году соборный капитул Буржа потребовал останки одного из своих архиепископов, похороненного там во времена сестер Святой Марии. По этому случаю все гробы были осмотрены и все надписи тщательно скопированы, но имя Николя Фуке отсутствует.

Вольтер говорит в своем «Философском словаре», статья «Ana»: «Самое примечательное, что никто не знает, где был похоронен знаменитый Фуке».

Но, несмотря на все эти совпадения, эта тщательно выстроенная теория разбилась о тот же пункт, о который разбилась теория о том, что узник был либо герцогом Монмутом, либо графом де Вермандуа, а именно: о письмо Барбезье от 13 августа 1691 года, в котором встречаются слова: «УЗНИК, КОТОРОГО ВЫ СОДЕРЖИТЕ УЖЕ ДВАДЦАТЬ ЛЕТ». Согласно этому свидетельству, которое Жакоб успешно использовал против своих предшественников, упомянутым узником не мог быть Фуке, который в 1691 году, если бы был жив, завершил бы свой двадцать седьмой год заключения.

Мы теперь беспристрастно представили нашим читателям все мнения, которые существовали в отношении решения этой грозной загадки. Что касается нас, мы придерживаемся убеждения, что Человек в железной маске стоял на ступенях трона. Хотя нельзя сказать, что тайна окончательно раскрыта, одно твердо установлено среди массы догадок, которые мы собрали, а именно: где бы ни появлялся узник, ему приказывали носить маску под страхом смерти. Его черты лица, следовательно, могли в течение полувека привести к его опознанию из одного конца Франции в другой; следовательно, в течение того же промежутка времени во Франции существовало лицо, похожее на лицо узника, известное во всех ее провинциях, вплоть до самого уединенного острова.

Чье это могло быть лицо, если не Людовика XIV, брата-близнеца Человека в железной маске?

Чтобы опровергнуть этот простой и естественный вывод, потребуются веские доказательства.

Наша задача ограничилась ролью следственного судьи на процессе, и мы уверены, что наши читатели не пожалеют, что мы предоставили им самим выбирать среди всех противоречивых объяснений этой головоломки. Никакое связное повествование, которое мы могли бы сочинить, не было бы, как нам кажется, вполовину так интересно для них, как возможность проследить извилистые пути, открытые теми, кто вступил на поиски разгадки тайны. Все, что связано с замаскированным узником, вызывает самое живое любопытство. И какую цель мы преследовали? Не разоблачить ли преступление и не заклеймить ли его виновника? Факты в том виде, в каком они есть, достаточны для нашей цели и говорят красноречивее, чем если бы их использовали для украшения рассказа или доказательства остроумной теории.

————

*** КОНЕЦ ЭТОЙ ЭЛЕКТРОННОЙ КНИГИ ПРОЕКТА ГУТЕНБЕРГ ЧЕЛОВЕК В ЖЕЛЕЗНОЙ МАСКЕ [ЭССЕ] ***