Примечание транскрибатора

Были предприняты все усилия, чтобы воспроизвести этот текст как можно точнее, включая устаревшие и вариантные написания и другие несоответствия. Текст, который был изменен для исправления очевидной ошибки, отмечен в конце этой электронной книги.

Кроме того, многие случаи несоответствия одинарных и двойных кавычек оставлены такими, какими они были в оригинале.

МЕМУАРЫ БЕНДЖАМИНА ФРАНКЛИНА;

НАПИСАННЫЕ ИМ САМИМ.

С ЕГО
НАИБОЛЕЕ ИНТЕРЕСНЫМИ ЭССЕ, ПИСЬМАМИ И РАЗНООБРАЗНЫМИ СОЧИНЕНИЯМИ; ПОВСЕДНЕВНЫМИ, НРАВОУЧИТЕЛЬНЫМИ, ПОЛИТИЧЕСКИМИ, ЭКОНОМИЧЕСКИМИ И ФИЛОСОФСКИМИ.

ТЩАТЕЛЬНО ОТОБРАННЫМИ
ИЗ ВСЕХ ЕГО ОПУБЛИКОВАННЫХ ПРОИЗВЕДЕНИЙ И ВКЛЮЧАЮЩИМИ В СЕБЯ ВСЕ ТО, ЧТО ЯВЛЯЕТСЯ НАИБОЛЕЕ ЗАНИМАТЕЛЬНЫМ И ЦЕННЫМ ДЛЯ ШИРОКОГО ЧИТАТЕЛЯ.

В ДВУХ ТОМАХ.
ТОМ I.

НЬЮ-ЙОРК: ИЗДАТЕЛЬСТВО HARPER & BROTHERS, ФРАНКЛИН-СКВЕР.

ОТ ИЗДАТЕЛЕЙ.

Было бы трудно, а возможно, и невозможно собрать из истории и трудов какого-либо отдельного ума свод практической мудрости, столь же богатый разнообразными наставлениями, как тот, что содержат мемуары и сочинения, представленные в этих томах. Если благодаря выдающимся общественным заслугам имя Франклина стало неразрывно ассоциироваться со славой его страны, то труды, которые он оставил после себя, не менее справедливо дают ему право считаться благодетелем не только своей страны, но и всего человечества на все грядущие времена. Эти произведения поистине столь восхитительны, что их перестанут читать лишь тогда, когда любовь к красоте и простоте, к моральной силе и истине перестанет жить в сердцах людей.

«Этот американец-самоучка, — цитируя Edinburgh Review за 1806 год, — пожалуй, самый рациональный из всех философов. В своих размышлениях он никогда не упускает из виду здравый смысл. Никто, пожалуй, не обладал более ясным пониманием и кому так редко мешали в его использовании лень, энтузиазм или авторитеты. * * * * Среди чистокровных ученых и философов Европы найдется немного тех, кто может претендовать на признание более чем в одной или двух областях науки и литературы. Необразованный ремесленник из Америки оставил сочинения, которые требуют нашего внимания в области естественной философии, политики, политической экономии, а также общей литературы и морали». И далее: «Ничто не может быть более совершенно и прекрасно приспособлено к своей цели, чем большинство нравоучительных сочинений доктора Франклина. Тон доверительности, доброжелательности и безобидной шутливости; простые и меткие иллюстрации; короткие предложения, состоящие из коротких слов; а также глубокий смысл, ясные сведения и очевидная убежденность самого автора делают большинство его моральных наставлений совершенными образцами популярного красноречия и зачастую лучшими примерами стиля, который слишком мало культивировался в его родной стране».

«Самое примечательное, однако, в этих, да и вообще во всех его физических размышлениях, — это беспримерная простота и легкость, с которой читатель переходит от одного этапа исследования к другому. Автор ни на мгновение не кажется утомленным или растерянным. Самые остроумные и глубокие объяснения предлагаются так, будто они являются наиболее естественным и очевидным способом объяснения явлений; и автор, по-видимому, так мало ценит себя за свои важнейшие открытия, что необходимо сравнивать его с другими, прежде чем мы сможем составить верное представление о его достоинствах».

Хотя эти тома не могут не быть глубоко интересными для любого возраста, для молодежи они могут стать неоценимым подспорьем. Какой вдохновляющий пример они представляют собой — силу трудолюбия, бережливости и умеренности, моральной прямоты и неустанного упорства в преодолении любых трудностей! И какой юноша, движимый благородной любовью к знаниям и страстным желанием почетного признания, должен отчаиваться в успехе после прочтения мемуаров Бенджамина Франклина, который, начав со скромного положения ученика наборщика, без состояния или иной посторонней помощи, благодаря мужественной уверенности в собственных силах, возвысил себя до самых высоких постов чести и пользы.

Именно исходя из этих и других, не менее интересных соображений, издатели с большой уверенностью и удовольствием представляют эту работу на суд публики. Была проявлена большая осторожность при отборе материала, из которого составлены эти тома; и есть основания полагать, что они содержат почти все самое занимательное и полезное для широкого читателя из сочинений Франклина.

Г. и Б.

New-York, Sept., 1839.

СОДЕРЖАНИЕ ПЕРВОГО ТОМА.

PART I.
 Page
Life of Dr. Franklin, written by himself13
 
PART II.
 
Letter from Mr. Abel James91
Letter from Mr. Benjamin Vaughan92
Continuation of Life, begun at Passy, near Paris, 178498
Memorandum115
 
PART III.
 
Life of Franklin, continued by Dr. Stuber191
Extracts from Franklin's Will227
 
WRITINGS OF FRANKLIN.
 
The Examination of Dr. Franklin before the British House of Commons, relative to the Repeal of the American Stamp-act237
Narrative of the Massacre of Friendly Indians in Lancaster County, Pennsylvania, 1764264
Introduction to Historical Review of the Constitution and Government of Pennsylvania282
Dr. Franklin's Motion for Prayers in the Convention at Philadelphia, 1787, to revise the then existing Articles of Confederation286

МЕМУАРЫ ФРАНКЛИНА.

ЧАСТЬ I.

Уильяму Франклину, эсквайру, губернатору Нью-Джерси

Твайфорд, у епископа Сент-Асафского, [1] 1771 г.

Дорогой сын, мне всегда доставляло удовольствие узнавать какие-либо небольшие анекдоты о моих предках. Ты, возможно, помнишь расспросы, которые я проводил среди оставшихся в живых моих родственников, когда ты был со мной в Англии, и путешествие, которое я предпринял с этой целью. Полагая, что тебе будет столь же приятно узнать обстоятельства моей жизни, многие из которых тебе неизвестны, и ожидая наслаждения несколькими неделями непрерывного досуга, я сажусь, чтобы записать их. Кроме того, есть и другие побуждения, которые склоняют меня к этому предприятию. Из бедности и безвестности, в которых я родился и в которых провел свои самые ранние годы, я поднялся до состояния достатка и некоторой степени известности в мире. Поскольку постоянная удача сопутствовала мне даже в преклонном возрасте, мое потомство, возможно, пожелает узнать средства, которые я использовал и которые, благодаря Провидению, так хорошо послужили мне. Они также могут счесть их достойными подражания, если кто-либо из них окажется в подобных обстоятельствах. Эта удача, когда я размышляю о ней, что случается часто, побуждала меня иногда говорить, что если бы мне предоставили выбор, я бы не возражал прожить ту же жизнь от начала до конца: прося лишь о том преимуществе, которое имеют авторы, — исправлять во втором издании ошибки первого. Так же я хотел бы изменить некоторые ее события на другие, более благоприятные. Тем не менее, если бы в этом условии мне было отказано, я все равно принял бы предложение начать ту же жизнь заново. Но поскольку такого повторения ожидать не приходится, то, что больше всего напоминает проживание своей жизни заново, — это вспомнить все ее обстоятельства; и, чтобы сделать это воспоминание более долговечным, записать их. Занимаясь этим, я уступлю склонности, столь естественной для стариков, — говорить о себе и своих собственных действиях; и я потакаю ей, не будучи утомительным для тех, кто из уважения к моему возрасту мог бы счесть себя обязанным слушать меня, поскольку они всегда будут вольны читать меня или нет. И наконец (я могу так же признаться в этом, поскольку никто не поверит в обратное), я, возможно, не в малой степени потешу собственное тщеславие. Действительно, я никогда не слышал и не видел вводных слов «Без тщеславия могу сказать» и т. д., чтобы за ними не следовало что-то тщеславное. Большинство людей не любят тщеславие в других, какой бы долей его они сами ни обладали; но я даю ему полную свободу, где бы ни встретил, будучи убежденным, что оно часто приносит пользу своему обладателю и другим, находящимся в сфере его деятельности: и поэтому во многих случаях было бы не совсем абсурдно, если бы человек благодарил Бога за свое тщеславие среди других утешений жизни.

А теперь, говоря о благодарности Богу, я желаю со всем смирением признать, что приписываю упомянутое счастье моей прошлой жизни его божественному провидению, которое привело меня к средствам, которые я использовал, и даровало успех. Моя вера в это побуждает меня надеяться, хотя я и не должен дерзать, что та же благость будет по-прежнему проявляться ко мне, продолжая это счастье или позволяя мне перенести роковой поворот судьбы, который я могу испытать, как и другие; характер моего будущего счастья известен только ему, в чьей власти благословить нас даже в наших страданиях.

Некоторые заметки, которые один из моих дядей (у которого было такое же любопытство к собиранию семейных анекдотов) однажды передал мне в руки, предоставили мне несколько подробностей относительно наших предков. Из этих заметок я узнал, что они жили в той же деревне, Эктон, в Нортгемптоншире, на фригольде площадью около тридцати акров, по крайней мере триста лет, а сколько еще — установить не удалось. [2]

Этого небольшого поместья не хватило бы для их содержания без кузнечного дела, которое продолжалось в семье вплоть до времени моего дяди, причем старший сын всегда обучался этому занятию; обычай, которому он и мой отец следовали в отношении своих старших сыновей. Когда я просматривал реестры в Эктоне, я нашел записи об их браках и захоронениях только с 1555 года, так как реестры, которые велись, не начинались ранее этого времени. Однако из них я узнал, что я был младшим сыном младшего сына на протяжении пяти поколений. Мой дед Томас, родившийся в 1598 году, жил в Эктоне, пока не стал слишком стар, чтобы продолжать свое дело, после чего он удалился в Банбери в Оксфордшире, в дом своего сына Джона, у которого мой отец проходил ученичество. Там мой дядя умер и был похоронен. Мы видели его надгробие в 1758 году. Его старший сын Томас жил в доме в Эктоне и оставил его вместе с землей своей единственной дочери, которая вместе со своим мужем, неким Фишером из Веллингборо, продала его мистеру Истеду, ныне лорду поместья там. У моего деда было четыре сына, которые выросли: а именно Томас, Джон, Бенджамин и Джозайя. Находясь вдали от своих бумаг, я дам вам то описание, которое могу, по памяти: и если мои бумаги не потеряны в мое отсутствие, вы найдете среди них еще много подробностей. [3]

Томас, мой старший дядя, был обучен кузнечному делу своим отцом; но, будучи изобретательным и поощряемым в учебе (как и все мои братья) эсквайром Палмером, тогдашним главным жителем этого прихода, он подготовил себя к адвокатуре и стал значительным человеком в графстве; был главным двигателем всех общественных предприятий для графства или города Нортгемптон, а также своей собственной деревни, о чем рассказывалось много примеров: и он был очень замечен и покровительствуем лордом Галифаксом. Он умер в 1702 году, 6 января; ровно за четыре года до моего рождения. Рассказ, который некоторые пожилые люди сделали нам о его характере, я помню, поразил тебя как нечто необычное из-за его сходства с тем, что ты знал обо мне. «Если бы он умер, — сказал ты, — четырьмя годами позже, в тот же день, можно было бы предположить переселение душ». Джон, мой следующий дядя, был обучен на красильщика, я полагаю, шерсти. Бенджамин был обучен на красильщика шелка, проходя ученичество в Лондоне. Он был изобретательным человеком. Я помню, когда я был мальчиком, он приехал к моему отцу в Бостон и жил в доме с нами несколько лет. Между моим отцом и им всегда была особая привязанность, и я был его крестником. Он дожил до глубокой старости. Он оставил после себя два тома рукописей в четверть листа со своей поэзией, состоящей из случайных произведений, адресованных его друзьям. Он изобрел собственную стенографию, которой обучил меня, но, не практикуя ее, я теперь забыл ее. Он был очень набожным и усердным посетителем проповедей лучших проповедников, которые он записывал согласно своему методу, и таким образом собрал несколько томов их. Он также был в значительной степени политиком; возможно, слишком для своего положения. Недавно мне в руки в Лондоне попала коллекция, которую он составил из всех основных политических памфлетов, касающихся общественных дел, с 1641 по 1717 год; многих томов не хватает, как видно по их нумерации, но все еще остаются восемь томов в фолио и двадцать в четверть и восьмую долю листа. Торговец старыми книгами наткнулся на них и, зная меня по имени, так как я покупал у него книги, принес их мне. По-видимому, мой дядя должен был оставить их здесь, когда уехал в Америку, что было около пятидесяти лет назад. Я нашел несколько его заметок на полях. Его внук, Сэмюэл Франклин, до сих пор живет в Бостоне.

Наша скромная семья рано приняла реформированную религию. Наши предки оставались протестантами на протяжении всего правления Марии, когда они иногда подвергались опасности преследования из-за своего рвения против папизма. У них была английская Библия, и чтобы скрыть ее и поместить в безопасность, она была прикреплена лентами под и внутри крышки табурета. Когда мой прадед хотел прочитать ее своей семье, он клал табурет себе на колени, а затем переворачивал страницы под лентами. Один из детей стоял у двери, чтобы дать знать, если увидит приближающегося церковного пристава, который был должностным лицом духовного суда. В этом случае табурет снова опускался на ножки, и Библия оставалась скрытой под ним, как и прежде. Этот анекдот я узнал от дяди Бенджамина. Семья оставалась в лоне Церкви Англии до конца правления Карла II, когда некоторые из священников, изгнанных за нонконформизм, стали проводить собрания в Нортгемптоншире, мой дядя Бенджамин и отец Джозайя примкнули к ним и оставались с ними всю свою жизнь: остальная часть семьи осталась в епископальной церкви.

Мой отец женился молодым и перевез свою жену с тремя детьми в Новую Англию около 1682 года. Поскольку собрания в то время были запрещены законом и часто подвергались преследованиям, некоторые значительные люди из его знакомых решили отправиться в ту страну, и его убедили сопровождать их туда, где они надеялись наслаждаться свободой отправления своего культа. От той же жены у моего отца родилось там еще четверо детей, а от второй жены — десять других, всего семнадцать; из которых я помню, как видел тринадцать сидящих вместе за его столом, которые все дожили до зрелого возраста и вступили в брак; я был младшим сыном и самым младшим из всех, кроме двух дочерей. Я родился в Бостоне, в Новой Англии. Моей матерью, второй женой моего отца, была Абия Фолджер, дочь Питера Фолджера, одного из первых поселенцев Новой Англии, о котором с похвалой упоминает Коттон Мэзер в своей церковной истории страны под названием Magnalia Christi Americana как о «добродетельном и образованном англичанине», если я правильно помню слова. Мне сообщили, что он написал несколько небольших случайных работ, но только одна из них была напечатана, которую я помню, как видел несколько лет назад. Она была написана в 1675 году. Она была в стихах, согласно вкусам того времени и людей, и адресована правительству там. Она утверждает свободу совести от имени анабаптистов, квакеров и других сектантов, которые подвергались преследованиям. Он приписывает этим преследованиям индейские войны и другие бедствия, постигшие страну; рассматривая их как суды Божьи, чтобы наказать столь гнусное преступление, столь противное милосердию. Это произведение показалось мне написанным с мужественной свободой и приятной простотой. Последние шесть строк я помню, но забыл предыдущие в строфе; их цель заключалась в том, что его порицания исходили из доброй воли, и поэтому он хотел, чтобы его знали как автора.

"Because to be a libeller (said he)

I hate it with my heart;

From Sherburne[4] town, where now I dwell,

My name I do put here;

Without offence your real friend,

It is Peter Folgier."

Мои старшие братья были отданы в ученики к разным ремеслам. Я был отдан в грамматическую школу в восемь лет; мой отец намеревался посвятить меня, как десятину своих сыновей, служению церкви. Моя ранняя готовность к обучению чтению (которая, должно быть, была очень ранней, и я не помню, когда я не умел читать) и мнение всех моих друзей, что я, безусловно, стану хорошим ученым, поощряли его в этом намерении. Мой дядя Бенджамин тоже одобрил это и предложил дать мне свои стенографические тома проповедей, чтобы начать, если я выучу стенографию.

Однако я пробыл в грамматической школе чуть меньше года, хотя за это время я постепенно поднялся с середины класса того года до главы того же класса и был переведен в следующий класс, откуда я должен был быть помещен в третий в конце года. Но мой отец, обремененный многочисленной семьей, был не в состоянии без неудобств поддерживать расходы на университетское образование; учитывая, кроме того, как он сказал одному из своих друзей в моем присутствии, малое поощрение, которое этот род жизни давал тем, кто был для него образован, он отказался от своих первоначальных намерений, забрал меня из грамматической школы и отправил в школу письма и арифметики, которую держал тогда знаменитый человек, мистер Джордж Браунвелл. Он был искусным учителем и успешным в своей профессии, применяя самые мягкие и поощряющие методы. Под его руководством я довольно скоро научился писать хорошим почерком, но полностью провалился в арифметике. В десять лет меня взяли помогать отцу в его деле свечного мастера и мыловара, деле, к которому он не был приучен, но которое принял по прибытии в Новую Англию, потому что обнаружил, что его красильное ремесло, будучи мало востребованным, не прокормит его семью. Соответственно, я был занят нарезкой фитиля для свечей, наполнением форм для литых свечей, обслуживанием лавки, беготней по поручениям и т. д.

Мне не нравилось это ремесло, и у меня была сильная склонность уйти в море, но мой отец высказался против этого; однако, живя недалеко от воды, я часто бывал в ней и на ней. Я научился хорошо плавать и управлять лодками; и когда я отправлялся с другими мальчиками, мне обычно позволяли управлять, особенно в любых случаях трудностей; и в других случаях я был обычно лидером среди мальчиков и иногда втягивал их в неприятности, о которых я упомяну, так как это показывает ранний проецирующий общественный дух, хотя тогда еще не совсем правильно направляемый.

Там была соленая топь, которая граничила с частью мельничного пруда, на краю которой во время прилива мы обычно стояли, чтобы ловить пескарей; от частого топтания мы превратили ее в настоящее болото. Мое предложение состояло в том, чтобы построить там пристань, чтобы мы могли на ней стоять, и я показал своим товарищам большую кучу камней, которые предназначались для нового дома возле топи и которые очень хорошо подошли бы для нашей цели. Соответственно, вечером, когда рабочие ушли домой, я собрал нескольких своих товарищей по играм, и мы усердно работали, как муравьи, иногда по двое или трое на камень, пока не притащили их все, чтобы сделать нашу маленькую пристань. На следующее утро рабочие были удивлены, не обнаружив камней, которые образовали нашу пристань; был произведен опрос об авторах этого перемещения; нас обнаружили, пожаловались на нас, и мы были наказаны нашими отцами; и хотя я доказывал полезность нашей работы, мой отец убедил меня, что то, что не является по-настоящему честным, не может быть по-настоящему полезным.

Я полагаю, вам может быть интересно узнать, каким человеком был мой отец. Он обладал отличным телосложением, был среднего роста, хорошо сложен и очень силен: он мог неплохо рисовать, был немного искусен в музыке; его голос был звучным и приятным, так что когда он играл на своей скрипке и пел при этом, как он привык делать после того, как дела дня были закончены, слушать его было чрезвычайно приятно. Он обладал некоторыми знаниями в механике и, при случае, был очень ловок с инструментами других ремесленников; но его великим достоинством было его здравое понимание и твердое суждение в благоразумных делах, как в частных, так и в общественных делах. Правда, он никогда не был занят в последних, так как многочисленная семья, которую он должен был воспитывать, и строгость его обстоятельств держали его близко к своему ремеслу: но я хорошо помню, как его часто посещали ведущие люди, которые советовались с ним по поводу его мнения в общественных делах и делах церкви, к которой он принадлежал, и которые проявляли большое уважение к его суждению и совету: с ним также часто советовались частные лица по поводу своих дел, когда возникали какие-либо трудности, и часто выбирали арбитром между спорящими сторонами. За своим столом он любил иметь, как можно чаще, какого-нибудь разумного друга или соседа, чтобы поговорить, и всегда заботился о том, чтобы начать какую-нибудь остроумную или полезную тему для беседы, которая могла бы способствовать развитию умов его детей. Таким образом, он обращал наше внимание на то, что было хорошим, справедливым и благоразумным в поведении жизни; и почти или совсем не обращалось внимания на то, что касалось еды на столе, была ли она хорошо или плохо приготовлена, в сезоне или вне сезона, хорошего или плохого вкуса, предпочтительнее или хуже этой или той другой вещи такого рода, так что я был воспитан в таком совершенном невнимании к этим вопросам, что был совершенно безразличен к тому, какая пища передо мной. Действительно, я настолько не наблюдателен в этом, что по сей день едва могу сказать через несколько часов после обеда, из каких блюд он состоял. Это было большим удобством для меня в путешествиях, где мои спутники иногда были очень несчастны из-за отсутствия подходящего удовлетворения их более деликатных, потому что лучше обученных, вкусов и аппетитов.

Моя мать также обладала отличным телосложением: она вскормила всех своих десяти детей. Я никогда не знал, чтобы мой отец или мать болели чем-либо, кроме того, от чего они умерли, он в 89, а она в 85 лет. Они похоронены вместе в Бостоне, где я несколько лет назад установил мраморную плиту над их могилой с такой надписью:

Джозайя Франклин и Абия, его жена, лежат здесь погребенные. Они жили любя друг друга в браке пятьдесят пять лет. И без состояния или какого-либо прибыльного занятия, постоянным трудом и честным усердием, содержали большую семью с комфортом и воспитали тринадцать детей и семь внуков достойно. С этого примера, читатель, будь воодушевлен к усердию в своем призвании и не сомневайся в Провидении. Он был набожным и благоразумным человеком; она — скромной и добродетельной женщиной. Их младший сын, в сыновнем уважении к их памяти, ставит этот камень. Дж. Ф. родился 1655, умер 1744, возраст 89. А. Ф. —— 1667, —— 1752, —— 85.

По своим блуждающим отступлениям я замечаю, что стал старым. Я привык писать более методично. Но человек не одевается для частной компании, как для публичного бала. Возможно, это только небрежность.

Вернемся к сказанному: я продолжал работать в деле моего отца в течение двух лет, то есть до двенадцати лет; и мой брат Джон, который был обучен этому делу, покинув отца, женился и начал самостоятельную жизнь на Род-Айленде, было всякое основание полагать, что я предназначен занять его место и стать свечным мастером. Но поскольку моя неприязнь к ремеслу продолжалась, у моего отца были опасения, что если он не отдаст меня на более приятное, я сорвусь и уйду в море, как это сделал мой брат Джозайя к его большому огорчению. В результате он взял меня на прогулку с собой, чтобы посмотреть на столяров, каменщиков, токарей, медников и т. д. за их работой, чтобы он мог наблюдать мою склонность и попытаться закрепить ее на каком-нибудь ремесле или профессии, которая удержала бы меня на суше. С тех пор мне всегда было приятно видеть, как хорошие мастера обращаются со своими инструментами; и мне часто было полезно научиться так многому, чтобы быть в состоянии выполнять некоторые пустяковые работы по дому, когда мастера не было под рукой, и конструировать маленькие машины для моих экспериментов в тот момент, когда намерение их сделать было горячим в моем уме. Мой отец наконец определился с профессией ножовщика и поместил меня на несколько дней на испытательный срок к Сэмюэлу, сыну моего дяди Бенджамина, который был обучен этому ремеслу в Лондоне и только что обосновался в Бостоне. Но сумма, которую он потребовал в качестве платы за мое ученичество, не понравилась моему отцу, и меня снова забрали домой. С самого детства я страстно любил читать, и все деньги, которые попадали мне в руки, тратились на покупку книг. Я очень любил путешествия. Моим первым приобретением были сочинения Баньяна в отдельных маленьких томах. Впоследствии я продал их, чтобы иметь возможность купить «Исторические коллекции» Р. Бертона; это были маленькие книжки для разносчиков, дешевые, всего 40 томов. Небольшая библиотека моего отца состояла в основном из книг по полемическому богословию, большинство из которых я прочитал. Я часто сожалел, что в то время, когда у меня была такая жажда знаний, мне не попались более подходящие книги, поскольку было решено, что я не буду обучаться богословию; среди них были «Жизнеописания» Плутарха, которые я читал в изобилии, и я до сих пор считаю, что время было потрачено с большой пользой. Была также книга Дефо под названием «Опыт о проектах» и другая книга доктора Мэзера под названием «Опыт делать добро», которые, возможно, придали мне образ мыслей, оказавший влияние на некоторые из главных будущих событий моей жизни.

Эта книжная склонность в конце концов определила моего отца сделать меня печатником, хотя у него уже был один сын (Джеймс) этой профессии. В 1717 году мой брат Джеймс вернулся из Англии с прессом и литерами, чтобы начать свое дело в Бостоне. Мне это нравилось гораздо больше, чем дело моего отца, но все еще оставалась тяга к морю. Чтобы предотвратить опасаемый эффект такой склонности, мой отец нетерпеливо хотел, чтобы меня привязали к моему брату. Я некоторое время сопротивлялся, но в конце концов был убежден и подписал ученические договоры, когда мне было еще только двенадцать лет. Я должен был служить учеником до двадцати одного года, только мне должны были разрешить получать заработную плату подмастерья в течение последнего года. Через некоторое время я сделал большие успехи в деле и стал полезным помощником моему брату. Теперь у меня был доступ к лучшим книгам. Знакомство с учениками книготорговцев позволяло мне иногда одалживать небольшую книгу, которую я старался вернуть быстро и в чистом виде. Часто я сидел в своей комнате большую часть ночи, когда книга была одолжена вечером, чтобы вернуть ее утром, чтобы ее не нашли пропавшей. Через некоторое время купец, изобретательный, разумный человек, мистер Мэтью Адамс, у которого была неплохая коллекция книг, часто посещал нашу типографию, заметил меня и пригласил посмотреть его библиотеку, и очень любезно предложил одолжить мне такие книги, которые я выберу для чтения. Теперь я почувствовал сильную склонность к поэзии и написал несколько небольших произведений; мой брат, полагая, что это может принести пользу, поощрил меня и побудил сочинить две случайные баллады. Одна называлась «Трагедия маяка» и содержала описание кораблекрушения капитана Уортилейка с двумя его дочерьми: другая была песней моряка о поимке знаменитого пирата Тича (или Черной Бороды). Это был жалкий материал в стиле уличных баллад; и когда они были напечатаны, мой брат отправил меня по городу продавать их. Первая продавалась поразительно хорошо, событие было недавним и наделало много шума. Этот успех польстил моему тщеславию; но мой отец обескуражил меня, критикуя мои выступления и говоря мне, что стихоплеты обычно нищие. Так я избежал участи стать поэтом, и, вероятно, очень плохим: но поскольку прозаическое письмо было очень полезно для меня в течение моей жизни и было главным средством моего продвижения, я расскажу вам, как в такой ситуации я приобрел те небольшие способности, которые, как можно предположить, у меня есть в этом отношении.

В городе был еще один книжный парень, Джон Коллинз по имени, с которым я был близко знаком. Мы иногда спорили, и очень любили аргументы, и очень хотели опровергнуть друг друга, каковой спорщический поворот, кстати, склонен стать очень плохой привычкой, делая людей часто чрезвычайно неприятными в компании из-за противоречия, которое необходимо для практики; и отсюда, помимо отравления и порчи разговора, это порождает отвращение и, возможно, вражду с теми, у кого может возникнуть потребность в дружбе. Я подхватил это, читая книги моего отца о спорах по религии. Люди здравого смысла, я с тех пор заметил, редко впадают в это, за исключением юристов, университетских людей и, вообще, людей всех сортов, которые были воспитаны в Эдинбурге. Однажды как-то возник вопрос между Коллинзом и мной о целесообразности обучения женского пола наукам и их способностях к учебе. Он был того мнения, что это неуместно и что они естественно неравны этому. Я занял противоположную сторону, возможно, ради спора. Он был естественно более красноречив, имея большее изобилие слов; и иногда, как мне казалось, я был побежден скорее его беглостью, чем силой его доводов. Поскольку мы расстались, не решив вопрос, и не должны были видеться некоторое время, я сел, чтобы изложить свои аргументы в письменном виде, которые я переписал начисто и отправил ему. Он ответил, и я ответил. Прошло три или четыре письма с каждой стороны, когда мой отец случайно нашел мои бумаги и прочитал их. Не входя в предмет спора, он воспользовался случаем, чтобы поговорить со мной о моей манере письма; заметил, что, хотя у меня было преимущество перед моим антагонистом в правильном написании и расстановке знаков препинания (что он приписывал типографии), я сильно уступал в элегантности выражения, в методе и ясности, в чем он убедил меня несколькими примерами. Я увидел справедливость его замечаний и с тех пор стал более внимательным к своей манере письма и решил попытаться улучшить свой стиль.

Примерно в это время мне попался отдельный том «Зрителя». Я никогда раньше не видел ни одного из них. Я купил его, перечитывал снова и снова и был очень доволен им. Я считал письмо превосходным и хотел, если возможно, подражать ему. С этой целью я взял некоторые из статей и, делая короткие заметки о мыслях в каждом предложении, откладывал их на несколько дней, а затем, не глядя в книгу, пытался завершить статьи снова, выражая каждую отмеченную мысль полностью и так же полно, как она была выражена раньше, любыми подходящими словами, которые придут мне в голову. Затем я сравнивал своего «Зрителя» с оригиналом, обнаруживал некоторые свои ошибки и исправлял их. Но я обнаружил, что мне не хватает запаса слов или готовности вспоминать и использовать их, что, как я думал, я должен был приобрести до того времени, если бы продолжал писать стихи; поскольку постоянный поиск слов того же значения, но разной длины, чтобы соответствовать размеру, или разных звуков для рифмы, поставил бы меня в постоянную необходимость искать разнообразие, а также способствовал бы закреплению этого разнообразия в моем уме и сделал бы меня мастером этого. Поэтому я взял некоторые из рассказов в «Зрителе» и превратил их в стихи: а через некоторое время, когда я довольно хорошо забыл прозу, превратил их обратно. Я также иногда смешивал свою коллекцию заметок в беспорядок и через несколько недель пытался привести их в лучший порядок, прежде чем начинал формировать полные предложения и завершать тему. Это должно было научить меня методу в расположении мыслей. Сравнивая свою работу с оригиналом, я обнаружил много ошибок и исправил их; но иногда я имел удовольствие воображать, что в деталях малого значения мне посчастливилось улучшить метод или язык, и это поощряло меня думать, что я могу со временем стать сносным английским писателем, к чему я был чрезвычайно амбициозен. Время, которое я выделял для письменных упражнений и для чтения, было ночью, или до начала работы утром, или в воскресенье, когда я ухитрялся быть в типографии, избегая, насколько мог, постоянного посещения публичного богослужения, которое мой отец требовал от меня, когда я был под его опекой, и которое я все еще продолжал считать долгом, хотя не мог позволить себе время практиковать его.

Когда мне было около шестнадцати лет, мне случайно попалась другая книга, написанная неким Трайоном, рекомендующая растительную диету. Я решил перейти на нее. Мой брат, будучи еще неженатым, не вел дом, а кормил себя и своих учеников в другой семье. Мой отказ есть мясо вызвал неудобство, и меня часто упрекали за мою необычность. Я познакомился с манерой Трайона готовить некоторые из его блюд, такие как варка картофеля или риса, приготовление пудинга на скорую руку и несколько других, а затем предложил своему брату, если он будет давать мне еженедельно половину денег, которые он платил за мой пансион, я буду кормить себя сам. Он мгновенно согласился на это, и я вскоре обнаружил, что могу сэкономить половину того, что он платил мне.

Это был дополнительный фонд для покупки книг. Но у меня было еще одно преимущество в этом. Мой брат и остальные уходили из типографии на обед, я оставался там один; и быстро заканчивая свой легкий перекус, который часто был не более чем бисквитом, или ломтиком хлеба и горстью изюма, пирожным из кондитерской и стаканом воды, у меня оставалось остальное время до их возвращения для учебы, в которой я делал большие успехи, благодаря той ясности головы и быстроте восприятия, которые обычно сопровождают умеренность в еде и питье.

Именно тогда, будучи по какому-то случаю пристыженным за свое невежество в цифрах, которые я дважды не смог выучить в школе, я взял книгу Кокера по арифметике и прошел всю ее самостоятельно с величайшей легкостью. Я также прочитал книгу Селлерса и Стерни по навигации, которая познакомила меня с небольшой геометрией, которую она содержала; но я никогда не продвигался далеко в этой науке. Я прочитал примерно в это время «Опыт о человеческом разумении» Локка и «Искусство мышления» господ из Пор-Рояля.

Пока я был намерен улучшить свой язык, мне попалась английская грамматика (кажется, Гринвуда), имеющая в конце два небольших очерка по искусствам риторики и логики, последняя заканчивающаяся спором в сократическом методе; и вскоре после этого я приобрел «Достопамятные вещи Сократа» Ксенофонта, где есть много примеров того же метода. Я был очарован им, принял его, отбросил свое резкое противоречие и позитивную аргументацию и надел маску смиренного вопрошающего; и будучи тогда, от чтения Шефтсбери и Коллинза, сделанным сомневающимся, как я уже был во многих пунктах наших религиозных доктрин, я нашел этот метод самым безопасным для себя и очень смущающим для тех, против кого я его использовал; поэтому я находил удовольствие в нем, практиковал его постоянно и стал очень искусным и экспертом в том, чтобы вовлекать людей, даже превосходящих знаниями, в уступки, последствия которых они не предвидели; запутывая их в трудностях, из которых они не могли выбраться, и таким образом одерживая победы, которые ни я, ни мое дело не всегда заслуживали. Я продолжал этот метод несколько лет, но постепенно оставил его, сохранив только привычку выражать себя в терминах скромной неуверенности; никогда не используя, когда я выдвигал что-то, что могло быть оспорено, слово «безусловно», «несомненно» или любое другое, которое придавало вид позитивности мнению; а скорее говорил: «Я полагаю» или «понимаю» вещь так-то и так-то; «мне кажется» или «я не думаю, что это так, по таким-то и таким-то причинам»; или «я воображаю, что это так»; или «это так, если я не ошибаюсь». Эта привычка, я верю, была большим преимуществом для меня, когда у меня был случай внушать свои мнения и убеждать людей в мерах, которые я время от времени был занят продвижением; и, поскольку главные цели разговора — информировать или быть информированным, радовать или убеждать, я желаю, чтобы благонамеренные и разумные люди не уменьшали свою силу делать добро позитивной, самоуверенной манерой, которая редко не вызывает отвращения, имеет тенденцию создавать оппозицию и побеждать большинство тех целей, для которых речь была дана нам.

На самом деле, если вы хотите наставлять других, позитивная и догматическая манера в выдвижении ваших чувств может вызвать оппозицию и предотвратить искреннее внимание. Если вы желаете улучшения от других, вы не должны в то же время выражать себя зафиксированным в своих нынешних мнениях; скромные и разумные люди, которые не любят споров, оставят вас невозмутимыми во владении вашими ошибками. Принимая такую манеру, вы редко можете ожидать порадовать своих слушателей или получить согласие, которое вы желаете. Поуп рассудительно замечает,

"Men must be taught as if you taught them not,

And things unknown proposed as things forgot."

Он также рекомендует это нам,

«Говорить, хотя и уверенно, с кажущейся неуверенностью».

И он мог бы присоединить к этой строке ту, которую он соединил с другой, я думаю, менее уместно.

«Ибо недостаток скромности есть недостаток смысла».

Если вы спросите, почему менее уместно, я должен повторить строки,

"Immodest words admit of no defence,

For want of modesty is want of sense."

Теперь не является ли недостаток смысла (где человек настолько несчастлив, что ему его не хватает) некоторым оправданием его недостатка скромности? И не стояли бы строки более справедливо так?

"Immodest words admit but this defence,

That want of modesty is want of sense."

Это, однако, я должен подчинить лучшим суждениям.

Мой брат в 1720 или 21 году начал печатать газету. Это была вторая, которая появилась в Америке, и называлась «Нью-Ингленд Курант». Единственной до нее была «Бостон Ньюс-Леттер». Я помню, как его отговаривали некоторые из его друзей от этого предприятия, как не имеющего шансов на успех, одна газета, по их суждению, была достаточна для Америки. В это время (1771) их не менее двадцати пяти. [5] Он продолжал, однако, с предприятием; я был нанят носить газеты клиентам, после того как работал в наборе шрифтов и печатании листов. У него были некоторые изобретательные люди среди его друзей, которые развлекались написанием небольших произведений для его газеты, что придало ей кредит и сделало ее более востребованной, и эти джентльмены часто посещали нас.

Слушая их разговоры и их отчеты об одобрении, с которым принимались их статьи, я был возбужден попробовать свою руку среди них; но будучи все еще мальчиком и подозревая, что мой брат будет возражать против печатания чего-либо моего в его газете, если бы он знал, что это мое, я придумал замаскировать свой почерк и, написав анонимную статью, положил ее ночью под дверь типографии. Она была найдена утром и передана его пишущим друзьям, когда они заходили как обычно. Они прочитали ее, прокомментировали в моем присутствии, и я испытал изысканное удовольствие, обнаружив, что она встретила их одобрение и что в их различных догадках об авторе не назывались никто, кроме людей с некоторой репутацией среди нас за ученость и изобретательность. Я полагаю, что мне скорее повезло с моими судьями, и они не были на самом деле такими уж хорошими, как я тогда верил им быть.

Поощренный, однако, этой попыткой, я написал и отправил тем же способом в печать несколько других произведений, которые были одинаково одобрены; и я хранил свой секрет, пока весь мой фонд смысла для таких выступлений не был исчерпан, а затем раскрыл его, когда меня начали рассматривать с чуть большим вниманием знакомые моего брата. Однако это не совсем понравилось ему, так как он думал, что это склоняет меня быть слишком тщеславным. Это могло быть одним поводом для разногласий, которые мы начали иметь примерно в это время. Хотя брат, он считал себя моим хозяином, а меня своим учеником, и, соответственно, ожидал тех же услуг от меня, как он ожидал бы от другого, в то время как я думал, что он унижал меня слишком сильно в некоторых, которые требовал от меня, кто от брата требовал больше снисходительности. Наши споры часто приносились перед нашим отцом, и я воображаю, что я был либо обычно прав, либо был лучшим адвокатом, потому что суждение было обычно в мою пользу. Но мой брат был вспыльчив и часто бил меня, что я принимал чрезвычайно плохо; и думая, что мое ученичество очень утомительно, я постоянно желал какой-либо возможности сократить его, которая в конце концов представилась неожиданным образом.

Возможно, суровое и тираническое обращение со мной могло быть средством запечатления во мне отвращения к произвольной власти, которое осталось со мной через всю мою жизнь.

Одна из статей в нашей газете по какому-то политическому пункту, который я теперь забыл, вызвала недовольство Ассамблеи. Он был взят, порицаем и заключен в тюрьму на месяц по ордеру спикера, я полагаю, потому что он не хотел раскрыть автора. Я тоже был взят и допрошен перед советом: но хотя я не дал им никакого удовлетворения, они удовлетворились тем, что сделали мне внушение, и отпустили меня, рассматривая меня, возможно, как ученика, который был обязан хранить секреты своего хозяина.

Во время заключения моего брата, на которое я обижался довольно сильно, несмотря на наши разногласия, я имел управление газетой; и я осмелился дать нашим правителям некоторые уколы в ней, которые мой брат принял очень любезно, в то время как другие начали рассматривать меня в неблагоприятном свете, как юношу, который имел склонность к пасквилям и сатире. Освобождение моего брата сопровождалось приказом (и очень странным), что «Джеймс Франклин больше не должен печатать газету под названием «Нью-Ингленд Курант».

На консультации, проведенной в нашей типографии среди его друзей, что ему делать в этом конъюнктуре, было предложено обойти приказ, изменив название газеты; но мой брат, видя неудобства в этом, пришел к заключению, как лучший способ, позволить газете в будущем печататься под именем Бенджамина Франклина: и чтобы избежать порицания Ассамблеи, которое могло пасть на него как все еще печатающего ее своим учеником, он придумал и согласился, что мой старый договор должен быть возвращен мне, с разрядкой на обороте его, чтобы показать в случае необходимости; и, чтобы обеспечить ему выгоду от моей службы, я должен подписать новые договоры на остаток моего времени, которые должны были храниться в тайне. Очень слабая схема это была; однако она была немедленно выполнена, и газета была напечатана, соответственно, под моим именем в течение нескольких месяцев. Наконец, возникнув свежая разница между моим братом и мной, я взял на себя утвердить свою свободу, предполагая, что он не рискнет представить новые договоры. Это было нечестно с моей стороны воспользоваться этим преимуществом, и это я поэтому считаю одним из первых опечаток моей жизни; но несправедливость этого мало весила со мной, когда под впечатлением негодования за удары, которые его страсть слишком часто побуждала его наносить мне; хотя он был в остальном не злым человеком: возможно, я был слишком дерзким и провоцирующим.

Когда он обнаружил, что я оставлю его, он позаботился предотвратить мое получение работы в любой другой типографии в городе, обходя и говоря с каждым мастером, который соответственно отказывался дать мне работу. Я тогда подумал о поездке в Нью-Йорк, как ближайшее место, где был печатник; и я был скорее склонен покинуть Бостон, когда размышлял, что я уже сделал себя немного неприятным для правящей партии, и, из произвольных действий Ассамблеи в случае моего брата, было вероятно, что я мог, если бы остался, скоро втянуть себя в неприятности; и далее, что мои нескромные споры о религии начали делать меня указанным с ужасом добрыми людьми, как неверующего или атеиста. Я заключил, поэтому, переехать в Нью-Йорк; но мой отец теперь встал на сторону моего брата, я был чувствителен, что если я попытаюсь уехать открыто, средства будут использованы, чтобы предотвратить меня. Мой друг Коллинз, поэтому, взял на себя управление моим бегством. Он договорился с капитаном нью-йоркского шлюпа взять меня. Я продал свои книги, чтобы собрать немного денег, был взят на борт шлюпа тайно, имел попутный ветер и через три дня обнаружил себя в Нью-Йорке, почти в трехстах милях от моего дома, в возрасте семнадцати лет, без малейшей рекомендации или знания какого-либо человека в месте, и очень мало денег в моем кармане.

К этому времени мое влечение к морю угасло, иначе я мог бы его удовлетворить. Но, имея другую профессию и считая себя довольно хорошим работником, я предложил свои услуги местному печатнику, старому мистеру У. Брэдфорду, который был первым печатником в Пенсильвании, но переехал оттуда вследствие ссоры с губернатором, генералом Китом. Он не мог дать мне работу, так как у него было мало заказов и достаточно своих людей. Однако он сказал: «Мой сын в Филадельфии недавно потерял своего главного помощника, Аквиллу Роуза, который скончался; если вы отправитесь туда, я полагаю, он может вас нанять». Филадельфия находилась в ста милях дальше; я, однако, отправился на лодке в Амбой, оставив свой сундук и вещи, чтобы их доставили мне морем. При пересечении залива мы попали в шквал, который разорвал наши гнилые паруса в клочья, помешал нам войти в пролив и выбросил нас на Лонг-Айленд. По пути пьяный голландец, который тоже был пассажиром, упал за борт; когда он начал тонуть, я дотянулся через воду до его всклокоченной шевелюры и вытащил его, так что мы втащили его обратно. Купание немного протрезвило его, и он лег спать, предварительно вынув из кармана книгу, которую попросил меня просушить для него. Это оказался мой старый любимый автор, «Путь паломника» Беньяна на голландском языке, прекрасно изданный на хорошей бумаге, с медными гравюрами — в лучшем виде, чем я когда-либо видел его на родном языке. С тех пор я обнаружил, что эта книга была переведена на большинство языков Европы, и полагаю, что ее читали чаще, чем любую другую книгу, за исключением, пожалуй, Библии. Честный Джон был первым, кого я знаю, кто смешал повествование и диалог; метод письма, очень увлекательный для читателя, который в самых интересных местах чувствует себя как бы допущенным в компанию и присутствующим при разговоре. Дефо успешно подражал ему в своем «Робинзоне Крузо», в «Молль Флендерс» и других произведениях; то же самое сделал Ричардсон в своей «Памеле» и т. д.

При приближении к острову мы обнаружили, что находимся в месте, где невозможно высадиться из-за сильного прибоя на каменистом берегу. Поэтому мы бросили якорь и спустили канат в сторону берега. Некоторые люди спустились к воде и кричали нам, как и мы им, но ветер был таким сильным, а прибой таким шумным, что мы не могли понять друг друга. Рядом с берегом были небольшие лодки, и мы знаками и криками призывали их забрать нас; но они либо не поняли нас, либо это было невозможно, поэтому они уплыли. Приближалась ночь, и у нас не было иного выхода, кроме как набраться терпения, пока ветер не стихнет. Тем временем лодочники и я решили поспать, если сможем; мы набились в люки, где присоединились к голландцу, который все еще был мокрым, а брызги, перелетавшие через нос нашей лодки, просачивались к нам, так что вскоре мы стали почти такими же мокрыми, как он. В таком положении мы пролежали всю ночь, почти не отдохнув; но на следующий день ветер стих, и нам удалось добраться до Амбоя до наступления темноты, проведя тридцать часов на воде без еды и какого-либо питья, кроме бутылки отвратительного рома, так как вода, по которой мы плыли, была соленой.

Вечером я почувствовал сильный жар и лег в постель; но, где-то прочитав, что холодная вода в больших количествах полезна при лихорадке, я последовал этому совету и сильно пропотел большую часть ночи: лихорадка прошла, и утром, переправившись через паром, я продолжил свой путь пешком, имея впереди пятьдесят миль до Берлингтона, где, как мне сказали, я найду лодки, которые доставят меня остаток пути до Филадельфии.

Весь день шел сильный дождь; я промок до нитки и к полудню изрядно устал, поэтому остановился в бедной гостинице, где остался на ночь, начав жалеть, что вообще уехал из дома. К тому же я выглядел настолько жалко, что по задаваемым мне вопросам понял: меня подозревают в том, что я беглый слуга по ученическому договору, и мне грозит арест по этому подозрению. Однако на следующий день я продолжил путь и к вечеру добрался до гостиницы в восьми или десяти милях от Берлингтона, которую держал некий доктор Браун. Он завел со мной разговор, пока я подкреплялся, и, обнаружив, что я немного читал, стал очень любезен и дружелюбен. Наше знакомство продолжалось всю оставшуюся жизнь. Он был, как я полагаю, бродячим шарлатаном-лекарем, ибо не было такого города в Англии или какой-либо страны в Европе, о которых он не мог бы дать очень подробный отчет. Он был немного образован и изобретателен, но был неверующим и спустя несколько лет по злобе взялся переложить Библию на дурацкие стихи, как Коттон ранее сделал с Вергилием. Таким образом, он выставил многие факты в смешном свете и мог бы причинить вред слабым умам, если бы его труд был опубликован, но этого не случилось. В его доме я переночевал и на следующее утро прибыл в Берлингтон, но с огорчением обнаружил, что регулярные лодки ушли незадолго до моего прихода, а других не ожидалось до вторника, сегодня же была суббота. Поэтому я вернулся к одной старушке в городе, у которой покупал имбирные пряники, чтобы съесть их в пути, и спросил ее совета; она предложила мне ночлег, пока не появится возможность уехать на другой лодке. Я принял ее предложение, будучи очень утомленным пешим переходом. Узнав, что я печатник, она хотела, чтобы я остался в этом городе и занимался своим делом, не зная, какой капитал необходим для начала. Она была очень гостеприимна, с большой охотой угостила меня обедом из бычьих щек, приняв взамен лишь кружку эля; и я решил, что устроился до вторника. Однако, прогуливаясь вечером по берегу реки, я увидел проплывающую лодку, которая, как оказалось, направлялась в Филадельфию с несколькими людьми на борту. Они взяли меня, и, так как ветра не было, мы гребли всю дорогу; около полуночи, еще не увидев города, некоторые из компании были уверены, что мы проплыли его, и отказались грести дальше: остальные не знали, где мы, поэтому мы направились к берегу, вошли в ручей, высадились возле старого забора, из реек которого развели костер, так как октябрьская ночь была холодной, и оставались там до рассвета. Затем один из компании узнал это место — это был Куперс-Крик, немного выше Филадельфии, которую мы увидели, как только выбрались из ручья, и прибыли туда около восьми или девяти часов утра в воскресенье, высадившись у пристани на Маркет-стрит.

Я был столь подробен в описании своего путешествия и буду столь же подробен в описании своего первого появления в этом городе, чтобы вы могли мысленно сравнить такие маловероятные начала с тем положением, которого я впоследствии там достиг. Я был в своей рабочей одежде, так как лучшие вещи доставлялись морем. Я был грязным после долгого пребывания в лодке; мои карманы были набиты рубашками и чулками, и я никого не знал, как и не знал, где искать ночлег. Утомленный ходьбой, греблей и отсутствием сна, я был очень голоден; весь мой запас денег состоял из одного доллара и около шиллинга медными монетами, которые я отдал лодочникам за проезд. Сначала они отказывались, так как я греб вместе с ними, но я настоял, чтобы они взяли. Человек иногда бывает более щедрым, когда у него мало денег, чем когда их много; возможно, чтобы не подумали, что у него их мало. Я пошел вверх по улице, озираясь по сторонам, все еще на Маркет-стрит, где встретил мальчика с хлебом. Я часто обедал сухим хлебом и, спросив, где он его купил, немедленно отправился к пекарю, на которого он указал. Я попросил сухарей, имея в виду такие, как у нас в Бостоне: такой сорт, по-видимому, в Филадельфии не пекли. Тогда я попросил буханку за три пенса и услышал, что таких нет. Не зная цен и названий разных сортов хлеба, я сказал ему дать мне хлеба любого сорта на три пенса. Он дал мне три большие пышные булки. Я был удивлен количеством, но взял их и, не имея места в карманах, пошел прочь, держа по булке под каждой рукой и доедая третью. Так я прошел по Маркет-стрит до Четвертой улицы, проходя мимо двери мистера Рида, отца моей будущей жены; когда она, стоя у двери, увидела меня, то подумала, что я выгляжу — как это было на самом деле — крайне нелепо и смешно. Затем я повернул и пошел вниз по Честнат-стрит и части Уолнат-стрит, всю дорогу доедая свою булку, и, обойдя квартал, снова оказался у пристани на Маркет-стрит, недалеко от лодки, на которой приплыл, куда и направился, чтобы сделать глоток речной воды; насытившись одной из своих булок, я отдал две другие женщине с ребенком, которые плыли с нами в лодке и ждали возможности ехать дальше. Подкрепившись таким образом, я снова пошел вверх по улице, где к этому времени было много чисто одетых людей, которые шли в ту же сторону: я присоединился к ним и таким образом был приведен в большой молитвенный дом квакеров возле рынка. Я сел среди них и, оглядевшись некоторое время и не услышав ни слова, будучи очень сонным из-за работы и отсутствия отдыха в предыдущую ночь, крепко заснул и проспал до тех пор, пока собрание не закончилось, когда кто-то был достаточно любезен, чтобы разбудить меня. Таким образом, это был первый дом, в котором я оказался или в котором спал в Филадельфии.

Затем я пошел вниз к реке и, вглядываясь в лица прохожих, встретил молодого квакера, чье лицо мне понравилось, и, обратившись к нему, попросил подсказать, где чужестранец может получить ночлег. Мы были тогда недалеко от вывески «Три моряка». «Здесь, — сказал он, — есть дом, где принимают приезжих, но он не пользуется хорошей репутацией; если хочешь, пойдем со мной, я покажу тебе лучший», — и он проводил меня в «Крукет Билет» на Уотер-стрит. Там я пообедал; и пока я ел, мне задавали различные вопросы, так как из-за моей молодости и внешнего вида меня подозревали в том, что я беглец. После обеда хозяин проводил меня к кровати, я лег на нее, не раздеваясь, и проспал до шести вечера, когда меня позвали к ужину. Я снова лег спать очень рано и проспал очень крепко до следующего утра. Затем я оделся как можно опрятнее и отправился к печатнику Эндрю Брэдфорду. В лавке я нашел старика, его отца, которого видел в Нью-Йорке и который, путешествуя верхом, добрался до Филадельфии раньше меня. Он представил меня своему сыну, который принял меня вежливо, дал мне позавтракать и сказал, что в настоящее время ему не нужен помощник, так как он недавно нанял одного: но в городе есть другой печатник, недавно начавший дело, некий Кеймер, который, возможно, мог бы меня нанять; если нет, то я буду желанным гостем в его доме, и он будет давать мне немного работы время от времени, пока не появится более постоянное занятие.

Старый джентльмен сказал, что пойдет со мной к новому печатнику; и когда мы нашли его, Брэдфорд сказал: «Сосед, я привел к вам молодого человека вашей профессии; возможно, вам нужен такой». Он задал мне несколько вопросов, вложил мне в руку верстатку, чтобы посмотреть, как я работаю, а затем сказал, что скоро наймет меня, хотя сейчас у него нет для меня работы; и, приняв старого Брэдфорда, которого никогда раньше не видел, за одного из горожан, благоволящих к нему, завел разговор о своем нынешнем предприятии и перспективах; в то время как Брэдфорд (не обнаруживая, что он отец другого печатника), на слова Кеймера о том, что он ожидает вскоре прибрать к рукам большую часть заказов, хитроумными вопросами и высказыванием небольших сомнений подталкивал его объяснить все свои взгляды, на чье влияние он рассчитывает и каким образом намерен действовать. Я, стоявший рядом и слушавший все это, сразу увидел, что один — хитрый старый софист, а другой — настоящий новичок. Брэдфорд оставил меня с Кеймером, который был крайне удивлен, когда я сказал ему, кто был этот старик.

Типография, как я обнаружил, состояла из старого поврежденного пресса и небольшого изношенного набора английских шрифтов, которые он использовал сам, набирая элегию на смерть вышеупомянутого Аквиллы Роуза; изобретательного молодого человека с отличной репутацией, очень уважаемого в городе, секретаря Ассамблеи и неплохого поэта. Кеймер тоже писал стихи, но очень посредственно. Нельзя было сказать, что он их пишет, ибо его метод состоял в том, чтобы набирать их шрифтами прямо из головы; так как рукописи не было, а была только одна пара касс, и элегия, вероятно, требовала всех букв, никто не мог ему помочь. Я попытался привести в порядок его пресс (который он еще не использовал и в котором ничего не понимал) и, пообещав прийти и отпечатать его элегию, как только он будет готов, вернулся к Брэдфорду, который дал мне небольшую работу на текущий момент, и там я жил и питался. Через несколько дней Кеймер послал за мной, чтобы отпечатать элегию. И теперь у него появилась еще одна пара касс и брошюра для перепечатки, над которой он меня и поставил работать.

Эти два печатника, как я обнаружил, были плохо квалифицированы для своего дела. Брэдфорд был обучен ему, но был очень малограмотным; а Кеймер, хотя и был немного ученым, был всего лишь наборщиком, ничего не знавшим о печатных работах. Он был одним из «французских пророков» и мог изображать их экстатические припадки. В то время он не исповедовал никакой определенной религии, но по случаю — всего понемногу; был очень невежествен в делах мира и, как я позже обнаружил, имел в своем характере немалую долю плутовства. Ему не нравилось, что я живу у Брэдфорда, пока работаю с ним. У него, правда, был дом, но без мебели, поэтому он не мог меня поселить; но он нашел мне жилье у вышеупомянутого мистера Рида, который был владельцем его дома; и так как к этому времени мой сундук с одеждой прибыл, я стал выглядеть более респектабельно в глазах мисс Рид, чем когда она впервые увидела меня жующим булку на улице.

Я начал заводить знакомства среди молодых людей города, любителей чтения, с которыми очень приятно проводил вечера, и зарабатывал деньги своим трудолюбием и бережливостью. Я жил очень довольный, забыл Бостон, насколько мог, и не хотел, чтобы знали, где я живу, кроме моего друга Коллинза, который был посвящен в тайну и хранил ее верно. Однако в конце концов произошел случай, который заставил меня вернуться домой гораздо раньше, чем я намеревался. У меня был зять, Роберт Холмс, капитан шлюпа, торговавшего между Бостоном и Делавэром. Находясь в Ньюкасле, в сорока милях ниже Филадельфии, и услышав обо мне, он написал мне письмо, упоминая о горе моих родных и друзей в Бостоне из-за моего внезапного отъезда, уверяя меня в их добром расположении ко мне и в том, что все будет устроено по моему желанию, если я вернусь, о чем он меня настоятельно просил. Я написал ответ на его письмо, поблагодарив за совет, но изложил свои причины ухода из Бостона так полно и в таком свете, что убедил его, что я был не так уж неправ, как он полагал.

Сэр Уильям Кит, губернатор провинции, был тогда в Ньюкасле, и капитан Холмс, случайно оказавшись в его обществе, когда пришло мое письмо, рассказал ему обо мне и показал письмо. Губернатор прочитал его и, казалось, удивился, когда узнал мой возраст. Он сказал, что я выгляжу как молодой человек с многообещающими способностями, а потому меня следует поощрять: печатники в Филадельфии — жалкие мастера, и если я открою свое дело там, он не сомневается, что я преуспею; со своей стороны он обеспечит мне государственные заказы и окажет любую другую услугу, которая в его силах. Об этом мой зять Холмс позже рассказал мне в Бостоне, но я тогда еще ничего не знал; когда однажды, работая вместе с Кеймером у окна, мы увидели губернатора и другого джентльмена (который оказался полковником Френчем из Ньюкасла, провинция Делавэр), прекрасно одетых, идущих прямо через улицу к нашему дому, и услышали их у двери. Кеймер немедленно побежал вниз, думая, что это визит к нему; но губернатор спросил меня, поднялся наверх и с любезностью и вежливостью, к которым я был совершенно не привык, сделал мне много комплиментов, пожелал познакомиться, по-доброму упрекнул за то, что я не представился ему, когда впервые приехал в город, и хотел увезти меня с собой в таверну, куда направлялся с полковником Френчем, чтобы отведать, как он сказал, отличной мадеры. Я был немало удивлен, а Кеймер смотрел с изумлением. Я, однако, пошел с губернатором и полковником Френчем в таверну на углу Третьей улицы, и за мадерой он предложил мне открыть свое дело. Он изложил вероятности моего успеха, и оба они, и он, и полковник Френч, заверили меня, что я буду иметь их интерес и влияние, чтобы получить для меня государственные заказы обоих правительств. И так как я выразил сомнение, что отец поможет мне в этом, сэр Уильям сказал, что даст мне письмо к нему, в котором изложит все преимущества, и он не сомневается, что убедит его согласиться. Так было решено, что я вернусь в Бостон первым же судном с письмом губернатора к моему отцу. Тем временем это должно было оставаться в секрете, и я продолжал работать у Кеймера, как обычно. Губернатор время от времени приглашал меня обедать с ним, что я считал большой честью, тем более что он беседовал со мной в самой любезной, фамильярной и дружеской манере.

В конце апреля 1724 года подвернулось небольшое судно до Бостона. Я попрощался с Кеймером, сказав, что еду навестить друзей. Губернатор дал мне пространное письмо, в котором говорил много лестных вещей обо мне моему отцу и настоятельно рекомендовал проект моего открытия дела в Филадельфии как вещь, которая составит мое состояние. При выходе из залива мы наскочили на мель и дали течь; у нас было бурное время в море, и мы были вынуждены почти постоянно работать помпами, в чем я принимал участие. Однако через две недели мы благополучно прибыли в Бостон. Я отсутствовал семь месяцев, и мои друзья ничего обо мне не слышали; ибо мой брат Холмс еще не вернулся и не писал обо мне. Мое неожиданное появление удивило семью; все, однако, были очень рады видеть меня и приветствовали, кроме моего брата: я пошел навестить его в его типографию. Я был одет лучше, чем когда-либо, работая у него, имея добротный новый костюм с головы до ног, часы и карманы, набитые почти пятью фунтами стерлингов серебром. Он принял меня не очень откровенно, оглядел с ног до головы и снова повернулся к работе. Подмастерья расспрашивали, где я был, что это за страна и как она мне понравилась. Я очень хвалил ее и счастливую жизнь, которую там вел, решительно выражая намерение вернуться туда; и когда один из них спросил, какие у нас там деньги, я достал горсть серебра и рассыпал перед ними, что было своего рода диковинным зрелищем, к которому они не привыкли, так как в Бостоне деньгами была бумага. Затем я воспользовался случаем, чтобы показать им свои часы, и, наконец (мой брат все еще был угрюм и сердит), дал им доллар на выпивку и попрощался. Этот мой визит крайне оскорбил его. Ибо когда моя мать некоторое время спустя заговорила с ним о примирении и о своем желании видеть нас в добрых отношениях, чтобы мы могли в будущем жить как братья, он сказал, что я оскорбил его таким образом перед его людьми, что он никогда не сможет этого забыть или простить. В этом, однако, он ошибался.

Мой отец принял письмо губернатора с некоторым удивлением, но некоторое время мало что говорил мне о нем. Когда вернулся капитан Холмс, он показал его ему и спросил, знает ли он сэра Уильяма Кита и что это за человек; добавив, что он должен быть крайне неблагоразумен, если думает открыть дело юноше, которому до совершеннолетия не хватало трех лет. Холмс сказал все, что мог, в пользу проекта, но мой отец был решительно против него и в конце концов дал прямой отказ. Он написал вежливое письмо сэру Уильяму, поблагодарив его за покровительство, которое он так любезно предложил мне, и отказавшись помогать мне пока в открытии дела, так как я, по его мнению, слишком молод, чтобы доверить мне управление столь важным предприятием, требующим для подготовки значительных расходов.

Мой старый товарищ Коллинз, который был клерком на почте, довольный рассказом, который я дал ему о моей новой стране, решил отправиться туда тоже; и пока я ждал решения отца, он отправился раньше меня по суше в Род-Айленд, оставив свои книги, которые были прекрасной коллекцией по математике и натурфилософии, чтобы они прибыли с моими и мной в Нью-Йорк, где он собирался ждать меня.

Мой отец, хотя и не одобрил предложение сэра Уильяма, был все же рад, что я смог получить столь выгодную характеристику от человека столь известного там, где я жил, и что я был настолько трудолюбив и осторожен, что так хорошо снарядился за столь короткое время; поэтому, не видя перспектив примирения между моим братом и мной, он дал свое согласие на мое возвращение в Филадельфию, посоветовал мне вести себя уважительно с людьми там, стараться завоевать всеобщее уважение и избегать пасквилей и клеветы, к чему, по его мнению, у меня была слишком большая склонность: сказав мне, что при постоянном трудолюбии и разумной бережливости я могу накопить достаточно к тому времени, когда мне исполнится двадцать один год, чтобы начать свое дело; и что если я приближусь к этой сумме, он поможет мне остальным. Это было все, чего я мог добиться, за исключением некоторых небольших подарков, как знаков его и моей матери любви, когда я снова отправился в Нью-Йорк, теперь уже с их одобрения и благословения. Шлюп зашел в Ньюпорт, Род-Айленд, и я навестил своего брата Джона, который был женат и обосновался там несколько лет назад. Он принял меня очень ласково, ибо всегда любил меня. Друг его, некий Вернон, имевший деньги, причитавшиеся ему в Пенсильвании (около тридцати пяти фунтов валютой), попросил меня взыскать их для него и хранить, пока не получу его указаний, на что их употребить. Соответственно, он дал мне ордер на их получение. Это дело впоследствии доставило мне немало беспокойства.

В Ньюпорте мы взяли на борт несколько пассажиров, среди которых были две молодые женщины, путешествующие вместе, и рассудительная, похожая на матрону квакерша со своими слугами. Я проявил любезность, оказав ей некоторые небольшие услуги, что, вероятно, внушило ей чувство доброй воли ко мне; ибо, когда она стала свидетельницей растущей изо дня в день близости между молодыми женщинами и мной, которую они, казалось, поощряли, она отвела меня в сторону и сказала: «Молодой человек, я беспокоюсь за тебя, так как у тебя нет с собой друга, и ты, кажется, не очень знаешь мир или сети, которым подвержена юность: поверь мне, это очень плохие женщины. Я вижу это по всем их действиям; и если ты не будешь начеку, они втянут тебя в какую-нибудь опасность: они для тебя чужие, и я советую тебе, из дружеского участия к твоему благополучию, не иметь с ними знакомства». Поскольку я поначалу не думал о них так плохо, как она, она упомянула некоторые вещи, которые заметила и услышала, а они ускользнули от моего внимания, но теперь убедили меня, что она была права. Я поблагодарил ее за добрый совет и пообещал последовать ему. Когда мы прибыли в Нью-Йорк, они сказали мне, где живут, и пригласили прийти навестить их, но я избежал этого, и хорошо сделал; ибо на следующий день капитан обнаружил пропажу серебряной ложки и некоторых других вещей, которые были взяты из его каюты; и, зная, что это женщины дурного поведения, он получил ордер на обыск их жилья, нашел украденные вещи и наказал воров. Так что, хотя мы избежали подводного камня, который задели во время перехода, я подумал, что это избавление для меня важнее.

В Нью-Йорке я нашел своего друга Коллинза, который прибыл туда раньше меня. Мы были близки с детства и вместе читали одни и те же книги: но у него было преимущество в большем количестве времени для чтения и изучения, и удивительный талант к математическим наукам, в которых он далеко обошел меня. Пока я жил в Бостоне, большинство моих часов досуга для общения я проводил с ним, и он оставался трезвым, а также трудолюбивым парнем; его очень уважали за его знания несколько священнослужителей и другие джентльмены, и он, казалось, обещал занять достойное место в жизни. Но во время моего отсутствия он приобрел привычку пить бренди, и я обнаружил по его собственному рассказу, а также по рассказам других, что он был пьян каждый день с момента своего прибытия в Нью-Йорк и вел себя очень экстравагантно. Он также играл в азартные игры и проигрывал свои деньги, так что я был вынужден оплачивать его жилье и покрывать его расходы в дороге и в Филадельфии, что стало для меня большим бременем. Тогдашний губернатор Нью-Йорка Бернет (сын епископа Бернета), услышав от капитана, что у одного из пассажиров на борту много книг, попросил его привести меня к нему. Я нанес ему визит и взял бы Коллинза с собой, если бы он был трезв. Губернатор принял меня с большой любезностью, показал свою библиотеку, которая была значительной, и у нас было много разговоров о книгах и авторах. Это был второй губернатор, который оказал мне честь заметить меня; и для такого бедного мальчика, как я, это было очень приятно. Мы направились в Филадельфию. По пути я получил деньги Вернона, без которых мы едва ли смогли бы закончить наше путешествие. Коллинз хотел устроиться в какую-нибудь контору; но обнаружили ли они его пристрастие к спиртному по его дыханию или по поведению, хотя у него были некоторые рекомендации, он не имел успеха ни в одном обращении и продолжал жить и питаться в том же доме, что и я, за мой счет. Зная, что у меня есть эти деньги Вернона, он постоянно занимал у меня, обещая вернуть, как только начнет работать. В конце концов, он взял так много, что я был в отчаянии, думая, что мне делать в случае, если меня попросят их перевести. Его пьянство продолжалось, из-за чего мы иногда ссорились; ибо, будучи немного пьяным, он был очень раздражителен. Однажды в лодке на Делавэре с другими молодыми людьми он отказался грести в свою очередь: «Меня довезут домой», — сказал он. «Мы не будем тебя везти», — сказал я. «Вы должны, — сказал он, — или останетесь на всю ночь на воде, как хотите». Остальные сказали: «Давайте грести, что это значит?» Но мой ум, отравленный его другим поведением, продолжал упорствовать. Тогда он поклялся, что заставит меня грести или выбросит за борт; и, подходя, ступая по скамьям ко мне, когда он подошел и ударил меня, я подставил руку под его бедра и, поднявшись, швырнул его головой вперед в реку. Я знал, что он хороший пловец, поэтому мало беспокоился о нем; но прежде чем он смог развернуться, чтобы ухватиться за лодку, мы несколькими гребками оттолкнули ее вне пределов его досягаемости; и всякий раз, когда он приближался к лодке, мы спрашивали его, будет ли он грести, делая несколько гребков, чтобы отъехать от него. Он был готов задохнуться от досады и упрямо не хотел обещать грести. Обнаружив, что он наконец начинает уставать, мы втащили его в лодку и привезли домой насквозь мокрым. После этого приключения мы едва обменялись вежливым словом. Наконец, капитан из Вест-Индии, у которого было поручение найти наставника для сыновей джентльмена на Барбадосе, встретил его и предложил увезти его туда, чтобы занять это место. Он согласился и обещал перевести мне то, что был должен, из первых денег, которые получит; но после этого я о нем ничего не слышал. Нарушение моего доверия в отношении денег Вернона было одной из первых больших опечаток моей жизни; и это показало, что мой отец был не так уж неправ в своем суждении, когда считал меня слишком молодым для ведения дел. Но сэр Уильям, прочитав его письмо, сказал, что он слишком осторожен; что есть большая разница между людьми; и благоразумие не всегда сопутствует годам, как и юность не всегда лишена его. «Но раз он не хочет открывать вам дело, я сделаю это сам. Дайте мне опись вещей, необходимых для получения из Англии, и я выпишу их. Вы вернете мне, когда сможете; я решил иметь здесь хорошего печатника, и я уверен, что вы преуспеете». Это было сказано с таким видом сердечности, что у меня не было ни малейшего сомнения в том, что он говорит искренне. До сих пор я держал предложение об открытии дела в Филадельфии в секрете, и я продолжал хранить его. Если бы стало известно, что я завишу от губернатора, вероятно, какой-нибудь друг, знавший его лучше, посоветовал бы мне не полагаться на него; как я позже услышал, его известной чертой была щедрость на обещания, которые он никогда не собирался выполнять; однако, будучи не прошенным мной, как я мог думать, что его щедрые предложения неискренни? Я верил, что он один из лучших людей в мире.

Я представил ему опись небольшой типографии, составлявшую по моим расчетам около ста фунтов стерлингов. Ему она понравилась, но он спросил меня, не будет ли преимуществом мое личное присутствие в Англии, чтобы выбрать шрифты и убедиться, что все хорошего качества; «тогда, — сказал он, — находясь там, вы сможете завести знакомства и наладить связи в книготорговом и канцелярском деле». Я согласился, что это может быть выгодно. «Тогда, — сказал он, — готовьтесь ехать на «Аннис»; это было ежегодное судно, и единственное в то время, обычно курсировавшее между Лондоном и Филадельфией. Но так как до отплытия «Аннис» оставалось несколько месяцев, я продолжал работать у Кеймера, крайне переживая из-за денег, которые Коллинз получил от меня, и в большом страхе, что Вернон потребует их обратно; это, однако, произошло лишь несколько лет спустя.

Полагаю, я забыл упомянуть, что в моем первом плавании из Бостона в Филадельфию, когда мы стояли в штиль у Блок-Айленда, наш экипаж занялся ловлей трески и вытащил огромное количество. До тех пор я придерживался своего решения не есть ничего, что было живым; и в этом случае я считал, согласно моему учителю Трайону, что ловля каждой рыбы — это своего рода неспровоцированное убийство, так как никто из них не причинил и не мог причинить нам никакого вреда, который мог бы оправдать эту резню. Все это казалось очень разумным. Но я раньше был большим любителем рыбы, и когда она выходила со сковороды, она пахла восхитительно. Я некоторое время колебался между принципом и склонностью, пока, вспомнив, что когда рыбу потрошили, я видел, как из их желудков доставали рыбу поменьше; тогда, подумал я, «если вы едите друг друга, я не вижу причин, почему мы не можем есть вас». Поэтому я очень сытно пообедал треской и с тех пор продолжаю есть, как и другие люди; возвращаясь лишь время от времени к растительной диете. Как удобно быть разумным существом, поскольку это позволяет найти или придумать причину для всего, что хочется сделать.

Мы с Кеймером жили на довольно хорошей, фамильярной ноге и ладили сносно; ибо он ничего не подозревал о том, что я открываю свое дело. Он сохранил много своего прежнего энтузиазма и любил спорить. Поэтому у нас было много диспутов. Я имел обыкновение так обрабатывать его своим сократическим методом и так часто ловил его на вопросах, казалось бы, столь далеких от любого предмета, который мы обсуждали, но постепенно ведущих к сути и ставящих его в затруднительное положение и противоречия, что в конце концов он стал до смешного осторожным и едва ли отвечал мне на самые обычные вопросы, не спросив сначала: «Что вы намерены из этого вывести?» Однако это создало у него столь высокое мнение о моих способностях в деле опровержения, что он всерьез предложил мне стать его коллегой в проекте создания новой секты. Он должен был проповедовать доктрины, а я — сбивать с толку всех противников. Когда он перешел к объяснению доктрин со мной, я нашел несколько загадок, против которых возражал, если только не мог настоять на своем и ввести некоторые из своих. Кеймер носил бороду во всю длину, потому что где-то в законе Моисея сказано: «Не порти края бороды твоей». Он также соблюдал субботу седьмого дня; и эти два пункта были для него существенны. Мне не нравились оба; но я согласился на них при условии, что он примет доктрину отказа от животной пищи. «Боюсь, — сказал он, — мой организм этого не вынесет». Я заверил его, что вынесет и что ему от этого будет только лучше. Он обычно был большим едоком, и я хотел доставить себе некоторое развлечение, заморив его голодом. Он согласился попробовать эту практику, если я составлю ему компанию: я сделал это, и мы продержались три месяца. Наши продукты покупались, готовились и доставлялись нам регулярно женщиной из соседства, у которой был от меня список из сорока блюд, которые она готовила для нас в разное время, в которых не было ни рыбы, ни мяса, ни птицы. Эта причуда подходила мне тем больше в это время из-за ее дешевизны, не стоившей нам более восемнадцати пенсов стерлингов каждому в неделю. С тех пор я соблюдал несколько постов очень строго, переходя с обычной диеты на постную и обратно, внезапно, без малейшего неудобства. Так что я думаю, что в совете делать эти изменения постепенными мало смысла. Я продолжал приятно, но бедный Кеймер страдал мучительно, устал от проекта, тосковал по «котлам с мясом египетским» и заказал жареного поросенка. Он пригласил меня и двух подруг пообедать с ним; но так как его принесли на стол слишком рано, он не смог устоять перед искушением и съел все до нашего прихода.

Я ухаживал в это время за мисс Рид; я питал к ней большое уважение и привязанность и имел некоторые основания полагать, что она питает то же ко мне; но так как я собирался в долгое плавание, а мы оба были очень молоды (чуть больше восемнадцати), ее мать сочла наиболее благоразумным предотвратить наше сближение слишком далеко в настоящее время; так как брак, если бы он состоялся, был бы более удобен после моего возвращения, когда я, как надеялся, открою свое дело. Возможно, также она считала мои ожидания не столь обоснованными, как я себе представлял.

Моими главными знакомыми в это время были Чарльз Осборн, Джозеф Уотсон и Джеймс Ральф; все любители чтения. Первые двое были клерками у видного нотариуса или юриста в городе (Чарльза Брокдена), другой был клерком у купца. Уотсон был благочестивым, рассудительным молодым человеком большой честности: остальные — скорее более свободными в своих религиозных принципах, особенно Ральф, который, как и Коллинз, был сбит с толку мной, за что они оба заставили меня страдать. Осборн был рассудительным, откровенным, прямым, искренним и привязанным к своим друзьям; но в литературных делах слишком склонен к критике. Ральф был простодушным, изящным в манерах и чрезвычайно красноречивым; думаю, я никогда не знал более приятного собеседника. Оба были большими поклонниками поэзии и начали пробовать свои силы в небольших произведениях. Много приятных прогулок мы совершили вместе по воскресеньям в лесах на берегах Скулкилла, где читали друг другу и обсуждали прочитанное. Ральф был склонен полностью посвятить себя поэзии, не сомневаясь, что может достичь в ней больших успехов и даже составить ею свое состояние. Он притворялся, что величайшие поэты должны были, когда только начинали писать, совершать столько же ошибок, сколько и он. Осборн пытался отговорить его, уверяя, что у него нет таланта к поэзии, и советовал не думать ни о чем, кроме дела, к которому он был обучен; «что в торговом деле, хотя у него нет капитала, он может своим усердием и пунктуальностью рекомендовать себя на работу в качестве фактора и со временем приобрести средства для торговли на свой счет». Я одобрял, со своей стороны, развлечение поэзией время от времени, настолько, чтобы улучшить свой язык, но не более. На этом было предложено, чтобы каждый из нас на следующей встрече представил произведение собственного сочинения, чтобы совершенствоваться благодаря нашим взаимным наблюдениям, критике и исправлениям. Поскольку язык и выражение были тем, что мы имели в виду, мы исключили все соображения изобретательности, согласившись, что задачей будет перевод восемнадцатого псалма, который описывает сошествие божества. Когда время нашей встречи приблизилось, Ральф зашел ко мне первым и дал знать, что его произведение готово: я сказал ему, что был занят и, имея мало желания, ничего не сделал. Затем он показал мне свое произведение для моего мнения, и я очень одобрил его, так как оно показалось мне имеющим большие достоинства. «Теперь, — сказал он, — Осборн никогда не признает ни малейшего достоинства в чем-либо моем, но делает тысячу критических замечаний из чистой зависти: он не так ревнив к тебе; я хочу, поэтому, чтобы ты взял это произведение и представил его как свое: я притворюсь, что у меня не было времени, и поэтому ничего не представлю; мы тогда услышим, что он скажет на это». Было решено, и я немедленно переписал его, чтобы оно появилось в моем собственном почерке. Мы встретились: произведение Уотсона было прочитано; в нем были некоторые красоты, но много недостатков. Произведение Осборна было прочитано; оно было намного лучше. Ральф отдал ему должное, отметил некоторые ошибки, но аплодировал красотам. У него самого не было ничего представить. Я был в стороне, казался желающим быть извиненным, не имел достаточно времени для исправления и т. д., но никакое оправдание не могло быть принято; представить я должен был. Оно было прочитано и повторено: Уотсон и Осборн отказались от борьбы и присоединились к аплодисментам. Только Ральф сделал некоторые критические замечания и предложил некоторые поправки; но я защищал свой текст. Осборн был суров к Ральфу и сказал мне, что он не более способен критиковать, чем сочинять стихи. Когда эти двое возвращались домой, Осборн выразился еще более решительно в пользу того, что считал моим произведением; ранее воздерживаясь, как он сказал, чтобы я не подумал, что он хочет льстить мне. «Но кто бы мог вообразить, — сказал он, — что Франклин способен на такое исполнение; такая живопись, такая сила, такой огонь! Он даже улучшил оригинал. В обычном разговоре он, кажется, не имеет выбора слов; он запинается и ошибается; и все же, боже мой, как он пишет!» Когда мы встретились в следующий раз, Ральф раскрыл трюк, который мы разыграли, и над Осборном посмеялись. Эта сделка закрепила Ральфа в его решении стать поэтом. Я делал все, что мог, чтобы отговорить его от этого, но он продолжал строчить стихи, пока Поуп не вылечил его. Он стал, однако, довольно хорошим прозаиком. Больше о нем позже. Но так как у меня может не быть случая упомянуть остальных двоих, я просто замечу здесь, что Уотсон умер на моих руках несколько лет спустя, оплакиваемый многими, будучи лучшим из нашей компании. Осборн уехал в Вест-Индию, где стал видным юристом и заработал деньги. Он и я заключили серьезное соглашение, что тот, кто первым умрет, должен, если возможно, нанести дружеский визит другому и сообщить ему, как он находит вещи в том отдельном состоянии. Но он никогда не выполнил своего обещания.

Губернатор, казалось, любил мое общество, часто приглашал меня к себе, и мое открытие дела всегда упоминалось как решенное дело. Я должен был взять с собой рекомендательные письма к ряду его друзей, помимо аккредитива, чтобы обеспечить меня необходимыми деньгами для покупки пресса, шрифтов, бумаги и т. д. За этими письмами я должен был заходить в разное время, когда они должны были быть готовы, но постоянно называлось будущее время. Так мы продолжали, пока судно (отплытие которого тоже несколько раз откладывалось) не было на грани отплытия. Тогда, когда я зашел попрощаться и получить письма, его секретарь, доктор Бэрд, вышел ко мне и сказал, что губернатор чрезвычайно занят писанием, но будет в Ньюкасле раньше судна, и тогда письма будут переданы мне.

Ральф, хотя и женатый и имеющий одного ребенка, решил сопровождать меня в этом путешествии. Считалось, что он намеревался наладить связи и получить товары для продажи на комиссионных началах; но я позже обнаружил, что, имея некоторую причину недовольства родственниками своей жены, он предложил оставить ее на их попечении и никогда не возвращаться в Америку. Попрощавшись с друзьями и обменявшись обещаниями с мисс Рид, я покинул Филадельфию на судне, которое встало на якорь в Ньюкасле. Губернатор был там, но когда я пришел в его жилье, его секретарь вышел ко мне от него с выражениями величайшего сожаления, что он не может сейчас видеть меня, будучи занят важными делами; но что он пришлет письма мне на борт, сердечно желая мне доброго пути и скорого возвращения и т. д. Я вернулся на борт немного озадаченным, но все еще не сомневаясь.

Мистер Эндрю Гамильтон, знаменитый юрист из Филадельфии, взял билет на то же судно для себя и сына, вместе с мистером Денхэмом, квакером-купцом, и господами Ониамом и Расселом (владельцами железоделательного завода в Мэриленде), которые наняли большую каюту; так что Ральф и я были вынуждены довольствоваться местом в трюме, и, так как никто на борту не знал нас, нас считали обычными людьми. Но мистер Гамильтон и его сын (это был Джеймс, впоследствии губернатор) вернулись из Ньюкасла в Филадельфию, так как отец был отозван большим гонораром, чтобы защищать арестованное судно. И как раз перед тем, как мы отплыли, полковник Френч, поднявшись на борт и выказав мне большое уважение, привлек ко мне больше внимания; и вместе с моим другом Ральфом мы были приглашены другими джентльменами в каюту, так как теперь там было место; соответственно, мы перебрались туда.

Понимая, что полковник Френч принес на борт депеши губернатора, я попросил капитана о тех письмах, которые должны были быть на моем попечении; он сказал, что все были положены в сумку вместе, и он не может сейчас добраться до них, но до того, как мы высадимся в Англии, у меня будет возможность выбрать их; так что я был удовлетворен на данный момент, и мы продолжили наше путешествие. У нас была общительная компания в каюте, и мы жили необычайно хорошо, имея дополнение всех запасов мистера Гамильтона, который запасся в изобилии. В этом переходе мистер Денхэм проникся ко мне дружбой, которая продолжалась всю его жизнь. Путешествие в остальном не было приятным, так как у нас было много плохой погоды.

Когда мы вошли в Ла-Манш, капитан сдержал свое слово и дал мне возможность осмотреть сумку с письмами губернатора; я нашел несколько, на которых было написано мое имя, как находящиеся на моем попечении: я выбрал шесть или семь, которые по почерку, как я думал, могли быть обещанными письмами, особенно так как одно из них было адресовано Баскету, королевскому печатнику, а другое — какому-то торговцу канцелярскими товарами. Мы прибыли в Лондон 24 декабря 1724 года. Я нанес визит торговцу канцелярскими товарами, который первым попался мне на пути, передав письмо как от губернатора Кита. «Я не знаю такого человека», — сказал он: но открыв письмо, «О! это от Ридлсдена. Я недавно обнаружил, что он законченный негодяй, и не буду иметь с ним ничего общего, ни принимать от него никаких писем». Так, вложив письмо мне в руку, он повернулся на каблуках и оставил меня, чтобы обслужить покупателя. Я был удивлен, обнаружив, что это не письма губернатора; и, вспомнив и сравнив обстоятельства, я начал сомневаться в его искренности. Я нашел своего друга Денхэма и открыл ему все дело. Он посвятил меня в характер Кита; сказал, что нет ни малейшей вероятности, что он написал какие-либо письма для меня; что никто, кто знал его, не имел ни малейшего доверия к нему; и он посмеялся над идеей, что губернатор дал мне аккредитив, не имея, как он сказал, никакого кредита, чтобы дать. Когда я выразил некоторое беспокойство о том, что мне делать, он посоветовал мне попытаться получить какую-нибудь работу по моей профессии. Среди печатников здесь, сказал он, вы усовершенствуете себя, и когда вернетесь в Америку, вы откроете дело с большей выгодой.

Мы оба случайно знали, как и торговец, что Ридлсден, адвокат, был настоящим негодяем; он наполовину разорил отца мисс Рид, убедив его поручиться за него. Из его письма следовало, что существовал тайный план во вред мистеру Гамильтону (предполагалось, что он тогда ехал с нами); что Кит был замешан в нем вместе с Ридлсденом. Денхэм, который был другом Гамильтона, подумал, что он должен быть осведомлен об этом; поэтому, когда он прибыл в Англию, что было вскоре после, отчасти из негодования и недоброжелательности к Киту и Ридлсдену, а отчасти из доброй воли к нему, я навестил его и отдал письмо. Он поблагодарил меня сердечно, так как информация была важна для него; и с того времени он стал моим другом, что было очень выгодно для меня впоследствии во многих случаях.

Но что мы должны думать о губернаторе, который разыгрывает такие жалкие трюки и так грубо обманывает бедного невежественного мальчика! Это была привычка, которую он приобрел; он хотел нравиться всем, а поскольку дать ему было почти нечего, он раздавал обещания. В остальном он был изобретательным, здравомыслящим человеком, довольно неплохим писателем и хорошим губернатором для народа, хотя и не для своих доверителей — собственников, чьи инструкции он иногда игнорировал: многие из наших лучших законов были разработаны им и приняты во время его правления.

Ральф и я были неразлучными спутниками. Мы вместе сняли жилье в Маленькой Британии за 3 шиллинга 6 пенсов в неделю — столько, сколько мы могли себе позволить в то время. Он нашел некоторых родственников, но они были бедны и не могли ему помочь. Теперь он сообщил мне о своем намерении остаться в Лондоне и о том, что никогда не собирался возвращаться в Филадельфию. Он не привез с собой денег, так как все, что смог собрать, потратил на оплату проезда. У меня было пятнадцать пистолей, поэтому он время от времени занимал у меня на пропитание, пока искал работу. Сначала он попытался устроиться в театр, полагая, что обладает способностями актера, но Уилкс, к которому он обратился, чистосердечно посоветовал ему не думать об этом занятии, так как успех в нем был невозможен. Затем он предложил Робертсу, издателю с Патерностер-Роу, писать для него еженедельную газету наподобие «Спектатора» на определенных условиях, но Робертс это не одобрил. После этого он попытался устроиться наемным писателем, чтобы переписывать документы для торговцев канцелярскими товарами и юристов в районе Темпла, но не смог найти вакансию.

Что касается меня, я сразу же устроился на работу в «Палмерс», известную типографию в Варфоломеевском переулке, где проработал около года. Я был довольно прилежен, но тратил с Ральфом значительную часть своего заработка на спектакли и общественные развлечения; мы почти израсходовали все мои пистоли и теперь жили буквально изо дня в день. Он, казалось, совсем забыл о своей жене и ребенке, а я постепенно — о своих обязательствах перед мисс Рид, которой написал всего одно письмо, да и то лишь для того, чтобы сообщить, что вряд ли скоро вернусь. Это была еще одна из великих «опечаток» моей жизни, которую я хотел бы исправить, если бы мне пришлось прожить ее заново. Фактически, из-за наших расходов я постоянно был не в состоянии оплатить свой проезд.

В «Палмерс» я был занят набором для второго издания «Религии природы» Уолластона. Поскольку некоторые его рассуждения показались мне недостаточно обоснованными, я написал небольшое метафизическое сочинение, в котором высказал свои замечания по их поводу. Оно называлось «Диссертация о свободе и необходимости, удовольствии и страдании». Я посвятил его своему другу Ральфу и напечатал небольшим тиражом. Это заставило мистера Палмера больше считаться со мной как с молодым человеком, обладающим некоторой изобретательностью, хотя он серьезно спорил со мной по поводу принципов моей брошюры, которые казались ему отвратительными. Печатание этой брошюры было еще одной «опечаткой». Пока я жил в Маленькой Британии, я познакомился с неким Уилкоксом, книготорговцем, чей магазин был по соседству. У него была огромная коллекция подержанных книг. Библиотеки с абонементом тогда еще не вошли в употребление, но мы договорились, что на определенных разумных условиях (которые я сейчас забыл) я могу брать, читать и возвращать любые его книги; я считал это большим преимуществом и пользовался им как мог.

Моя брошюра каким-то образом попала в руки Лайонса, хирурга, автора книги под названием «Непогрешимость человеческого суждения», что послужило поводом для нашего знакомства; он стал уделять мне большое внимание, часто заходил ко мне побеседовать на эти темы, водил меня в «Рога», пивную в переулке Чипсайд, и представил доктору Мандевилю, автору «Басни о пчелах», который держал там клуб и был его душой, будучи весьма остроумным и интересным собеседником. Лайонс также представил меня доктору Пембертону в кофейне «Бастонс», который обещал дать мне возможность когда-нибудь увидеть сэра Исаака Ньютона, чего я страстно желал, но этого так и не случилось.

Я привез с собой несколько диковинок, главной из которых был кошелек, сделанный из асбеста, очищающегося огнем. Сэр Ганс Слоун услышал об этом, пришел ко мне, пригласил в свой дом на Блумсбери-сквер, показал все свои коллекции и убедил меня добавить этот кошелек к их числу, за что щедро мне заплатил.

Придя в типографию, я начал работать на прессе, полагая, что мне не хватает физической нагрузки, к которой я привык в Америке, где печатные работы совмещаются с набором. Я пил только воду; остальные рабочие, числом около пятидесяти, были большими любителями пива. Случалось, я носил вверх и вниз по лестнице тяжелую наборную форму в каждой руке, в то время как другие носили лишь одну в обеих руках; они удивлялись, видя, что «Водяной американец», как они меня называли, сильнее их, пьющих крепкое пиво! У нас был мальчик из пивной, который постоянно находился в типографии, чтобы снабжать рабочих. Мой напарник у пресса выпивал каждый день по пинте перед завтраком, пинту за завтраком с хлебом и сыром, пинту между завтраком и обедом, пинту за обедом, пинту после обеда около шести часов и еще одну, когда заканчивал дневную работу. Я считал это отвратительным обычаем, но он полагал, что необходимо пить крепкое пиво, чтобы быть сильным для работы. Я пытался убедить его, что физическая сила, которую дает пиво, может быть пропорциональна лишь зерну или муке ячменя, растворенным в воде, из которой оно сделано; что в пенни, потраченном на хлеб, больше муки, и поэтому, если бы он мог съесть его с пинтой воды, это дало бы ему больше сил, чем кварта пива. Однако он продолжал пить и каждую субботу вечером отдавал из своего заработка четыре или пять шиллингов за этот мерзкий напиток — расход, от которого я был свободен; так эти бедные черти всегда держат себя в нужде.

Спустя несколько недель Уоттс, желая видеть меня в наборном цехе, перевел меня от прессовщиков; наборщики потребовали с меня новый «bien venu» (взнос) на выпивку (в размере пяти шиллингов). Я счел это вымогательством, так как уже заплатил один взнос прессовщикам; хозяин тоже так подумал и запретил мне платить. Я упорствовал две или три недели, в результате чего меня сочли отлученным от церкви, и на мне стали практиковать мелкие пакости: смешивали мои шрифты, переставляли и рассыпали набор и т. д., если я хоть на минуту выходил из комнаты, и все это приписывали «призраку типографии», который, по их словам, всегда преследовал тех, кто не был принят в члены официально. Несмотря на покровительство хозяина, я был вынужден уступить и заплатить деньги, убедившись в глупости плохих отношений с теми, с кем приходится жить постоянно. Теперь я был с ними в хороших отношениях и вскоре приобрел значительное влияние. Я предложил несколько разумных изменений в их цеховые законы и провел их вопреки всякому сопротивлению. По моему примеру многие из них оставили свой дурманящий завтрак из пива, хлеба и сыра, обнаружив, что могут, как и я, получать из соседнего заведения большую миску горячей овсянки, посыпанной перцем, с накрошенным хлебом и кусочком масла, по цене пинты пива, то есть три полпенни. Это был более сытный, а также более дешевый завтрак, к тому же он позволял им сохранять ясность головы. Те, кто продолжал пьянствовать с пивом весь день, часто из-за неуплаты теряли кредит в пивной и привыкли обращаться ко мне, чтобы я помог им получить пиво, так как их «свет», как они выражались, «погас». Я следил за платежной ведомостью в субботу вечером и собирал то, за что поручился, иногда выплачивая почти тридцать шиллингов в неделю за их счета. Это, а также то, что меня считали довольно хорошим «rig-ite», то есть шутливым сатириком, поддерживало мой авторитет в обществе. Мое постоянное присутствие (я никогда не устраивал себе «Святой понедельник») рекомендовало меня хозяину, а моя необычайная быстрота в наборе приводила к тому, что мне поручали срочную работу, которая обычно лучше оплачивалась; так что теперь дела мои шли очень приятно.

Мое жилье в Маленькой Британии было слишком далеко, и я нашел другое на Дьюк-стрит, напротив католической часовни. Это была комната на третьем этаже в задней части дома, принадлежавшего итальянскому торговому складу. Хозяйкой дома была вдова; у нее были дочь, служанка и наемный работник, который обслуживал склад, но жил в другом месте. Наведя справки о моей репутации в доме, где я жил до этого, она согласилась принять меня за ту же плату — 3 шиллинга 6 пенсов в неделю; дешевле, как она сказала, из-за защиты, на которую она рассчитывала, имея мужчину в доме. Она была вдовой, пожилой женщиной; воспитывалась как протестантка, будучи дочерью священника, но была обращена в католическую веру своим мужем, память о котором она очень чтила; много жила среди знатных людей и знала тысячу анекдотов о них, начиная со времен Карла II. Она страдала подагрой, из-за чего ее колени были больны, поэтому она редко выходила из своей комнаты и иногда нуждалась в компании; ее общество было для меня настолько занимательным, что я всегда проводил с ней вечер, когда она этого хотела. Наш ужин состоял лишь из половины анчоуса на каждого на очень маленьком ломтике хлеба с маслом и половины пинты эля на двоих, но главным развлечением была ее беседа. То, что я всегда соблюдал режим и не доставлял семье хлопот, заставляло ее не желать со мной расставаться; поэтому, когда я заговорил о жилье, о котором слышал ближе к работе, за 2 шиллинга в неделю, что, при моем стремлении экономить деньги, имело значение, она попросила меня не думать об этом, так как в будущем будет брать с меня на 2 шиллинга меньше; так я остался у нее за 1 шиллинг 6 пенсов на все время моего пребывания в Лондоне.

На чердаке ее дома жила семидесятилетняя девица, ведшая самый уединенный образ жизни, о которой моя хозяйка рассказала мне следующее: она была католичкой, в молодости ее отправили за границу, где она жила в монастыре с намерением стать монахиней, но, поскольку климат страны ей не подошел, она вернулась в Англию, где, за неимением монастырей, дала обет вести монашеский образ жизни, насколько это было возможно в тех обстоятельствах. Соответственно, она отдала все свое имущество на благотворительные цели, оставив себе лишь двенадцать фунтов в год на жизнь, и из этой суммы она все еще часть отдавала на благотворительность, сама питаясь только овсянкой и не используя огня, кроме как для ее приготовления. Она много лет жила на этом чердаке, и последующие католические жильцы дома внизу позволяли ей оставаться там бесплатно, считая за благо иметь ее там. Священник навещал ее каждый день, чтобы исповедовать: «Из-за этого я спросила ее, — сказала моя хозяйка, — как она, при ее образе жизни, может находить столько поводов для исповеди». «О, — ответила она, — невозможно избежать суетных мыслей». Мне однажды разрешили навестить ее; она была бодра, вежлива и приятно беседовала. Комната была чистой, но в ней не было другой мебели, кроме матраса, стола с распятием и книгой, табурета, который она предложила мне, чтобы я сел, и картины над камином с изображением святой Вероники, демонстрирующей свой платок с чудесным образом окровавленного лица Христа, что она объяснила мне с большой серьезностью. Она выглядела бледной, но никогда не болела, и я привожу это как еще один пример того, на какой малый доход можно поддерживать жизнь и здоровье.

В типографии Уоттса я познакомился с изобретательным человеком по имени Уайгейт, который, имея богатых родственников, получил лучшее образование, чем большинство печатников; он был сносным латинистом, говорил по-французски и любил читать. Я научил его и его друга плавать за два захода в реку, и вскоре они стали хорошими пловцами. Они представили меня нескольким джентльменам из провинции, которые отправились в Челси по воде, чтобы осмотреть колледж и диковинки Дона Сальтеро. На обратном пути, по просьбе компании, чье любопытство возбудил Уайгейт, я разделся, прыгнул в реку и проплыл от Челси до Блэкфрайарса, продемонстрировав по пути множество гимнастических трюков как на воде, так и под водой, что удивило и порадовало тех, для кого это было в новинку. С самого детства я любил это упражнение, изучал и практиковал движения и позиции Тевенно, добавил некоторые свои, стремясь к грации и легкости, а также к пользе. Я воспользовался этим случаем, чтобы показать все это компании, и был очень польщен их восхищением; а Уайгейт, который стремился стать мастером, стал еще больше привязан ко мне по этой причине, а также из-за сходства наших занятий. В конце концов он предложил мне вместе путешествовать по всей Европе, обеспечивая себя работой по нашей специальности. Я был однажды склонен к этому, но, упомянув об этом моему доброму другу мистеру Денхему, с которым я часто проводил час, когда был свободен, он отговорил меня, посоветовав думать только о возвращении в Пенсильванию, куда он сам собирался отправиться.

Я должен записать одну черту характера этого доброго человека: ранее он вел дела в Бристоле, но разорился, оставшись должен многим людям, заключил с ними мировое соглашение и уехал в Америку; там, благодаря усердному ведению дел в качестве купца, он за несколько лет приобрел значительное состояние. Вернувшись в Англию на том же корабле, что и я, он пригласил своих старых кредиторов на обед, на котором поблагодарил их за легкие условия соглашения, на которые они пошли ради него, и когда они не ожидали ничего, кроме угощения, каждый из них при первой смене блюд обнаружил под своей тарелкой банковский ордер на полную сумму невыплаченного остатка с процентами.

Теперь он сказал мне, что собирается вернуться в Филадельфию и перевезти туда большое количество товаров, чтобы открыть магазин. Он предложил мне поехать с ним в качестве клерка, чтобы вести его бухгалтерские книги (чему он обещал меня обучить), копировать письма и присматривать за магазином; он добавил, что, как только я освоюсь с торговыми делами, он повысит меня, отправив с грузом муки, хлеба и т. д. в Вест-Индию, и обеспечит мне комиссионные от других лиц, что будет прибыльно; и если я буду хорошо справляться, он устроит меня весьма достойно. Это предложение мне понравилось, так как я устал от Лондона; я с удовольствием вспоминал счастливые месяцы, проведенные в Пенсильвании, и хотел снова увидеть ее; поэтому я немедленно согласился на условия в пятьдесят фунтов в год пенсильванскими деньгами — меньше, конечно, чем мой нынешний заработок наборщика, но с лучшими перспективами.

Теперь я попрощался с печатным делом, как мне казалось, навсегда, и был ежедневно занят своим новым делом: ходил с мистером Денхемом по торговцам, чтобы закупать различные товары и следить за их упаковкой, передавал сообщения, призывал рабочих к скорости и т. д.; а когда все было погружено на корабль, у меня появилось несколько свободных дней. В один из этих дней меня, к моему удивлению, вызвал великий человек, которого я знал только по имени (сэр Уильям Уиндем), и я явился к нему; он каким-то образом прослышал о том, как я проплыл от Челси до Блэкфрайарса, и о том, как я научил Уайгейта и другого молодого человека плавать за несколько часов: у него было два сына, которые собирались отправиться в путешествие; он хотел, чтобы их сначала научили плавать, и предложил щедро вознаградить меня, если я их обучу. Они еще не приехали в город, а мое пребывание было неопределенным, поэтому я не мог за это взяться; но из этого случая я подумал, что если бы я остался в Англии и открыл школу плавания, то мог бы заработать немало денег; и эта мысль поразила меня так сильно, что, если бы предложение было сделано мне раньше, я, вероятно, не вернулся бы так скоро в Америку. Много лет спустя у нас с вами было более важное дело с одним из тех сыновей сэра Уильяма Уиндема, ставшим графом Эгремонтом, о чем я упомяну в свое время.

Таким образом, я провел около восемнадцати месяцев в Лондоне, большую часть времени усердно работал и тратил на себя мало, за исключением посещения спектаклей и покупки книг. Мой друг Ральф держал меня в бедности; он был должен мне около двадцати семи фунтов, которые я теперь уже никогда не надеялся получить — огромная сумма из моих небольших заработков! Тем не менее я любил его, ибо он обладал многими приятными качествами. Однако я расширил свои знания, хотя нисколько не улучшил свое состояние; но я завел несколько очень изобретательных знакомств, чьи беседы были для меня весьма полезны, и немало читал.

Мы отплыли из Грейвсенда 23 июля 1726 года. О событиях во время плавания я отсылаю вас к моему дневнику, где вы найдете их все подробно описанными. Пожалуй, самая важная часть этого дневника — план, который можно в нем найти и который я составил в море для регулирования своего будущего поведения. Он тем более примечателен, что был составлен, когда я был так молод, и все же довольно верно соблюдался вплоть до самой старости.

Мы высадились в Филадельфии 11 октября, где я обнаружил различные перемены. Кит больше не был губернатором, его сменил майор Гордон; я встретил его идущим по улице как обычного гражданина; он, казалось, немного смутился, увидев меня, и прошел мимо, не сказав ни слова. Я был бы так же смущен, увидев мисс Рид, если бы ее друзья, справедливо отчаявшись в моем возвращении после получения моего письма, не убедили ее выйти замуж за другого, некоего Роджерса, гончара, что и произошло в мое отсутствие. Однако с ним она никогда не была счастлива и вскоре рассталась, отказываясь жить с ним или носить его имя, поскольку теперь говорили, что у него есть другая жена. Он был никчемным парнем, хотя и отличным мастером, что и послужило искушением для ее друзей; он залез в долги, сбежал в 1727 или 1728 году, уехал в Вест-Индию и там умер. У Кеймера появился дом получше, магазин, хорошо снабженный канцелярскими товарами, много новых шрифтов и несколько работников, хотя и не очень умелых, и, казалось, у него было много дел.

Мистер Денхем снял магазин на Уотер-стрит, где мы выставили наши товары; я усердно занимался делами, изучал бухгалтерию и за короткое время стал экспертом в торговле. Мы жили и питались вместе; он давал мне советы, как отец, искренне заботясь обо мне: я уважал и любил его, и мы могли бы продолжать работать вместе очень счастливо, но в начале февраля 1727 года, когда мне только исполнился двадцать один год, мы оба заболели. Моя болезнь была плевритом, который едва не свел меня в могилу; я сильно страдал, мысленно уже попрощался с жизнью и в то время был даже разочарован, когда обнаружил, что выздоравливаю, в некоторой степени сожалея, что мне теперь когда-нибудь придется снова пройти через всю эту неприятную работу. Я забыл, какая болезнь была у мистера Денхема; она мучила его долгое время и в конце концов свела в могилу. Он оставил мне небольшое наследство в устном завещании как знак своей доброты ко мне, и я снова остался один на один с широким миром, ибо магазин перешел под опеку его душеприказчиков, и моя работа у него закончилась. Мой зять Холмс, находившийся тогда в Филадельфии, посоветовал мне вернуться к своему ремеслу, а Кеймер соблазнил меня предложением высокого годового жалованья, чтобы я пришел и взял на себя управление его типографией, чтобы он мог лучше следить за своим магазином канцелярских товаров. Я слышал о нем плохие отзывы в Лондоне от его жены и ее друзей и не хотел иметь с ним больше никаких дел. Я хотел устроиться клерком к купцу, но, не найдя подходящего места, снова согласился на предложение Кеймера. В его доме я обнаружил таких работников: Хью Мередит, валлиец из Пенсильвании, тридцати лет, обученный сельским работам; он был честным, здравомыслящим, опытным человеком и любил читать, но был склонен к пьянству. Стивен Поттс, молодой сельский житель, совершеннолетний, обученный тому же, с необычайными природными способностями, большим остроумием и чувством юмора, но немного ленивый. С ними он договорился о крайне низкой недельной зарплате, которая должна была повышаться на шиллинг каждые три месяца по мере их совершенствования в деле; и ожидание этого высокого жалованья в будущем было тем, чем он их заманил. Мередит должен был работать на прессе, Поттс — переплетать книги, чему он, по договору, должен был их обучить, хотя сам не знал ни того, ни другого. Джон Сэвидж, ирландец, не обученный никакому ремеслу, чью службу на четыре года Кеймер выкупил у капитана корабля; он тоже должен был стать прессовщиком. Джордж Уэбб, оксфордский студент, чей срок службы на четыре года он также выкупил, намереваясь сделать его наборщиком (о нем подробнее позже), и Дэвид Гарри, деревенский мальчик, которого он взял в ученики.

Я вскоре понял, что намерение нанять меня на жалованье, гораздо более высокое, чем он привык платить, состояло в том, чтобы через меня обучить этих необученных, дешевых работников; и как только я их обучу (поскольку все они были связаны с ним контрактами), он сможет обойтись без меня. Тем не менее я работал очень весело, привел его типографию в порядок, которая была в большом беспорядке, и постепенно приучил его работников следить за своим делом и выполнять его лучше.

Было странно видеть оксфордского студента в положении купленного слуги; ему было не больше восемнадцати лет; он рассказал мне о себе следующее: он родился в Глостере, получил образование в грамматической школе и выделялся среди учеников некоторым видимым превосходством в исполнении своих ролей, когда они ставили пьесы; принадлежал к местному клубу острословов и написал несколько произведений в прозе и стихах, которые были напечатаны в глостерских газетах; оттуда был отправлен в Оксфорд; там он пробыл около года, но был не очень доволен, желая больше всего увидеть Лондон и стать актером. Наконец, получив свое ежеквартальное пособие в пятнадцать гиней, вместо того чтобы расплатиться с долгами, он уехал из города, спрятал свою мантию в кустах утесника и пешком отправился в Лондон, где, не имея друзей, чтобы посоветоваться, попал в плохую компанию, быстро потратил свои гинеи, не нашел способа попасть к актерам, оказался в нужде, заложил свою одежду и остался без хлеба. Идя по улице, очень голодный и не зная, что с собой делать, он получил в руки листовку вербовщика, предлагавшую немедленное содержание и поощрение тем, кто свяжет себя обязательством служить в Америке; он пошел прямо туда, подписал ученический договор, был посажен на корабль и приехал, так и не написав ни строчки своим друзьям, чтобы сообщить им, что с ним стало. Он был живым, остроумным, добродушным и приятным компаньоном, но ленивым, легкомысленным и неосмотрительным до крайности.

Джон, ирландец, вскоре сбежал; с остальными я начал жить очень приятно, ибо все они уважали меня тем больше, чем больше убеждались в неспособности Кеймера обучать их и в том, что от меня они узнают что-то ежедневно. Мои знакомства с изобретательными людьми в городе расширились. Мы никогда не работали в субботу, так как это была суббота Кеймера, поэтому у меня было два дня для чтения. Сам Кеймер относился ко мне с большой вежливостью и явным уважением, и теперь меня ничто не беспокоило, кроме моего долга Вернону, который я все еще не мог выплатить, будучи до сих пор плохим экономистом; он, однако, любезно не требовал его возврата.

Нашей типографии часто не хватало шрифтов, а в Америке не было словолитни. Я видел, как отливают шрифты в «Джеймс» в Лондоне, но не обращал особого внимания на способ; однако теперь я придумал форму и использовал имевшиеся у нас буквы в качестве пунсонов, выбил матрицы в свинце и таким образом довольно сносно восполнил все недостатки. Я также гравировал разные вещи по случаю, делал чернила; я был кладовщиком и, короче говоря, настоящим «мастером на все руки».

Но, как бы я ни был полезен, я обнаружил, что мои услуги с каждым днем становятся все менее важными, по мере того как другие работники совершенствовались в своем деле; и когда Кеймер выплатил мне жалованье за второй квартал, он дал мне понять, что считает его слишком обременительным и думает, что мне следует сделать скидку. Он постепенно становился менее вежливым, все больше принимал вид хозяина, часто придирался, был раздражителен и, казалось, готов к вспышке. Тем не менее я продолжал работать с большим терпением, думая, что его стесненные обстоятельства отчасти являются причиной этого. Наконец, пустяк разорвал нашу связь; когда возле здания суда поднялся сильный шум, я высунул голову из окна, чтобы посмотреть, в чем дело. Кеймер, находясь на улице, поднял глаза и увидел меня; громким голосом и в гневном тоне крикнул мне, чтобы я занимался своим делом; добавив несколько упрекающих слов, которые задели меня еще больше из-за их публичности; все соседи, которые выглядывали по тому же случаю, были свидетелями того, как со мной обращаются. Он немедленно поднялся в типографию; ссора продолжилась; с обеих сторон посыпались резкие слова; он дал мне квартальное предупреждение, о котором мы договорились, выразив сожаление, что не был обязан дать такое долгое предупреждение. Я сказал ему, что его сожаление излишне, ибо я уйду от него в тот же миг; и, взяв шляпу, вышел за дверь, попросив Мередита, которого я видел внизу, присмотреть за некоторыми вещами, которые я оставил, и принести их на мою квартиру.

Мередит пришел вечером, и мы обсудили мое дело. Он проникся ко мне большим уважением и очень не хотел, чтобы я уходил из дома, пока он остается в нем. Он отговорил меня от возвращения на родину, о чем я начал подумывать; он напомнил мне, что Кеймер в долгах за все, чем владеет; что его кредиторы начинают беспокоиться; что он ведет дела в магазине жалко, часто продает без прибыли за наличные и часто дает в долг, не ведя счетов, — что он поэтому должен разориться, что создаст вакансию, которой я смогу воспользоваться. Я возразил, что у меня нет денег. Тогда он сообщил мне, что его отец высокого мнения обо мне и, исходя из некоторых разговоров, которые между ними были, он уверен, что тот даст денег, чтобы устроить меня, если я войду с ним в партнерство. Мой срок, сказал он, истекает у Кеймера весной; к тому времени мы можем получить наш пресс и шрифты из Лондона. Я понимаю, что я не мастер: если хочешь, твое мастерство в деле будет противопоставлено капиталу, который я предоставлю, и мы будем делить прибыль поровну. Предложение было мне приятно, и я согласился; его отец был в городе и одобрил его; тем более, сказал он, что я имею большое влияние на его сына; убедил его надолго воздержаться от употребления спиртного, и он надеялся, что я смогу избавить его от этой пагубной привычки совсем, когда мы станем так тесно связаны. Я составил опись для отца, который отнес ее купцу: вещи были заказаны, секрет должен был храниться до их прибытия, а тем временем я должен был найти работу, если смогу, в другой типографии. Но я не нашел там вакансии и поэтому несколько дней оставался без дела, когда Кеймер, в надежде получить заказ на печатание бумажных денег в Нью-Джерси, что потребовало бы клише и различных шрифтов, которые мог поставить только я, и опасаясь, что Брэдфорд может нанять меня и перехватить у него заказ, прислал мне очень вежливое сообщение, что старым друзьям не следует расставаться из-за нескольких слов, сказанных в порыве гнева, и выразил желание, чтобы я вернулся. Мередит убедил меня согласиться, так как это дало бы больше возможностей для его совершенствования под моим ежедневным руководством; поэтому я вернулся, и мы работали более гладко, чем некоторое время до этого. Заказ из Нью-Джерси был получен; я придумал для него медный пресс, первый, который видели в этой стране; я вырезал несколько орнаментов и клише для купюр. Мы вместе отправились в Берлингтон, где я выполнил все к удовлетворению заказчиков; и он получил за работу такую большую сумму, что смог благодаря этому дольше удерживаться от разорения.

В Берлингтоне я познакомился со многими главными людьми провинции. Некоторые из них были назначены Ассамблеей в комитет для наблюдения за типографией и заботы о том, чтобы не было напечатано больше купюр, чем предписывал закон. Поэтому они по очереди постоянно были с нами, и обычно тот, кто дежурил, приводил с собой друга или двух для компании. Поскольку мой ум был гораздо более развит чтением, чем ум Кеймера, я полагаю, именно по этой причине мою беседу ценили больше. Они приглашали меня в свои дома, представляли своим друзьям и оказывали мне много любезностей, в то время как он, хотя и был хозяином, был немного обделен вниманием. По правде говоря, он был странным существом; невежественным в обыденной жизни, любил грубо противоречить общепринятым мнениям; неряшливым до крайней степени грязи; фанатичным в некоторых вопросах религии и к тому же немного мошенником. Мы пробыли там около трех месяцев, и к тому времени я мог причислить к своим приобретенным друзьям судью Аллена, Сэмюэля Бастилла, секретаря провинции, Исаака Пирсона, Джозефа Купера и нескольких Смитов, членов Ассамблеи, и Исаака Декоу, генерального инспектора. Последний был проницательным, мудрым стариком, который рассказал мне, что начинал сам, когда был молод, возя глину для кирпичников, научился писать после совершеннолетия, носил цепь для землемеров, которые научили его съемке, и теперь, благодаря своему трудолюбию, приобрел хорошее состояние; и, сказал он, я предвижу, что ты скоро вытеснишь этого человека из его дела и составишь себе состояние в Филадельфии. У него тогда не было ни малейшего намерения о моем намерении обосноваться там или где-либо еще. Эти друзья были впоследствии очень полезны мне, как и я время от времени некоторым из них. Они все продолжали относиться ко мне с уважением до конца своей жизни.

Прежде чем я приступлю к описанию моего публичного появления в бизнесе, возможно, будет хорошо дать вам знать о тогдашнем состоянии моего ума в отношении моих принципов и морали, чтобы вы могли видеть, насколько они повлияли на будущие события моей жизни. Мои родители рано привили мне религиозные чувства и провели меня через мое детство благочестиво, в духе диссентеров. Но мне едва исполнилось пятнадцать, когда, усомнившись по очереди в нескольких пунктах, по мере того как я находил их спорными в разных книгах, которые читал, я начал сомневаться в самом откровении. Некоторые книги против деизма попали мне в руки; говорили, что они представляют собой содержание проповедей, которые читались на лекциях Бойля. Случилось так, что они произвели на меня эффект, совершенно противоположный тому, что от них ожидалось; ибо аргументы деистов, которые цитировались для опровержения, показались мне гораздо сильнее, чем само опровержение; короче говоря, я вскоре стал убежденным деистом. Мои аргументы совратили некоторых других, в частности Коллинза и Ральфа: но каждый из них сильно обидел меня без малейшего раскаяния; и, вспоминая поведение Кита по отношению ко мне (который был еще одним вольнодумцем) и свое собственное по отношению к Вернону и мисс Рид, что временами доставляло мне большие неприятности, я начал подозревать, что это учение, хотя оно и может быть истинным, не очень полезно. Моя лондонская брошюра (напечатанная в 1725 году), эпиграфом к которой были эти строки Драйдена:

"Whatever is, is right. Though purblind man

Sees but a part o' the chain, the nearest link,

His eye not carrying to that equal beam

That poises all above—"

и которая, исходя из атрибутов Бога, его бесконечной мудрости, благости и силы, заключала, что в мире ничто не может быть неправильным; и что порок и добродетель — пустые различия, не существующие в действительности, — казалась теперь не такой уж умной работой, как я думал когда-то; и я сомневался, не закралась ли какая-то ошибка незаметно в мои рассуждения, чтобы заразить все последующее, как это часто бывает в метафизических рассуждениях. Я убедился, что правда, искренность и честность в отношениях между людьми имеют величайшее значение для счастья жизни; и я составил письменные резолюции (которые до сих пор остаются в моей дневниковой книге), чтобы практиковать их всегда, пока я жив. Откровение, конечно, не имело для меня веса как таковое; но я придерживался мнения, что, хотя определенные действия могут быть не плохими потому, что они запрещены им, или хорошими потому, что оно повелевает их, все же, вероятно, эти действия могут быть запрещены потому, что они плохи для нас, или повелены потому, что они полезны для нас, по своей природе, если принять во внимание все обстоятельства вещей. И это убеждение, с доброй рукой Провидения, или какого-то ангела-хранителя, или случайных благоприятных обстоятельств и ситуаций, или все вместе, сохранило меня в опасное время юности и в рискованных ситуациях, в которых я иногда оказывался среди незнакомцев, вдали от глаз и советов моего отца, свободным от какой-либо преднамеренной грубой аморальности или несправедливости, которые можно было бы ожидать от моего отсутствия религии; я говорю «преднамеренной», потому что упомянутые мной случаи имели нечто от необходимости, из-за моей юности, неопытности и мошенничества других: у меня, следовательно, была сносная репутация, чтобы начать жизнь; я ценил ее должным образом и решил сохранить.

Мы недолго вернулись в Филадельфию, как прибыли новые шрифты из Лондона. Мы рассчитались с Кеймером и оставили его с его согласия, прежде чем он узнал об этом. Мы нашли дом в аренду возле рынка и сняли его. Чтобы уменьшить арендную плату (которая тогда составляла всего двадцать четыре фунта в год, хотя с тех пор я знал, что ее сдавали за семьдесят), мы приняли Томаса Годфри, стекольщика, и его семью, которые должны были платить значительную ее часть нам, а мы — питаться у них. Мы едва успели открыть наши ящики и привести в порядок наш пресс, как Джордж Хаус, мой знакомый, привел к нам деревенского жителя, которого встретил на улице в поисках печатника. Все наши наличные были теперь потрачены на множество мелочей, которые мы были вынуждены приобрести, и эти пять шиллингов деревенского жителя, будучи нашими первыми плодами и придя так вовремя, доставили мне больше удовольствия, чем любой кроун, который я заработал с тех пор; и, благодаря чувству благодарности, которое я испытывал к Хаусу, это часто делало меня более готовым, чем, возможно, я был бы в противном случае, помогать молодым начинающим.

В каждой стране есть нытики, всегда предрекающие ее гибель. Такой человек жил в Филадельфии, особа известная, пожилой мужчина с мудрым видом и очень важной манерой говорить; его звали Сэмюэль Микл. Этот джентльмен, незнакомый мне, остановил меня однажды у моей двери и спросил, не я ли тот молодой человек, который недавно открыл новую типографию. Получив утвердительный ответ, он сказал, что сожалеет обо мне, потому что это дорогостоящее предприятие, и расходы будут потеряны, ибо Филадельфия — тонущее место; люди уже наполовину банкроты или близки к этому; все признаки процветания страны, такие как новые здания и рост арендной платы, по его твердому убеждению, обманчивы; ибо они, по сути, входят в число вещей, которые нас погубят. Затем он дал мне такой подробный перечень несчастий, существующих сейчас или которые вскоре должны были возникнуть, что оставил меня в полумеланхолии. Если бы я знал его до того, как занялся этим делом, вероятно, я никогда бы этого не сделал. Этот человек продолжал жить в этом «умирающем месте» и разглагольствовать в том же духе, отказываясь много лет покупать там дом, потому что все шло к разрушению; и в конце концов я имел удовольствие видеть, как он отдал в пять раз больше за один из них, чем мог бы купить его, когда только начал ныть.

Я должен был упомянуть раньше, что осенью предыдущего года я объединил большинство своих изобретательных знакомых в клуб для взаимного совершенствования, который мы назвали «Хунто»; мы встречались по пятничным вечерам. Правила, которые я составил, требовали, чтобы каждый член по очереди представлял один или несколько вопросов по любому пункту морали, политики или естественной философии для обсуждения компанией; и раз в три месяца представлял и читал эссе собственного сочинения на любую тему, какую пожелает. Наши дебаты должны были проходить под руководством президента и вестись в искреннем духе поиска истины, без пристрастия к спорам или желания победить; и чтобы предотвратить горячность, все выражения категоричности в мнениях или прямое противоречие были через некоторое время объявлены контрабандой и запрещены под небольшими денежными штрафами.

Первыми членами были Джозеф Бриентнал, переписчик актов для стряпчих; добродушный, дружелюбный мужчина средних лет, большой любитель поэзии, читавший все, что мог найти, и писавший кое-что сносное; очень изобретательный в изготовлении маленьких безделушек и приятный в беседе.

Томас Годфри, математик-самоучка, великий в своем роде, а впоследствии изобретатель того, что сейчас называется квадрантом Хэдли. Но он мало что знал вне своей области и не был приятным компаньоном; так как, подобно большинству великих математиков, которых я встречал, он ожидал всеобщей точности во всем сказанном или вечно отрицал или придирался к мелочам, к беспокойству всей беседы; вскоре он покинул нас.

Николас Скалл, землемер, впоследствии генеральный инспектор, который любил книги и иногда писал немного стихов.

Уильям Парсонс, обученный сапожник, но любящий чтение, приобрел значительную долю математических знаний, которые сначала изучал с целью астрологии, а впоследствии смеялся над ней; он также стал генеральным инспектором.

Уильям Могридж, столяр, но самый изысканный механик и солидный, здравомыслящий человек.

Хью Мередит, Стивен Поттс и Джордж Уэбб, которых я охарактеризовал ранее.

Роберт Грейс, молодой джентльмен с некоторым состоянием, щедрый, живой и остроумный; любитель каламбуров и своих друзей.

Наконец, Уильям Коулман, тогда клерк купца, примерно моего возраста, который имел самую холодную, ясную голову, лучшее сердце и самые точные моральные принципы почти любого человека, которого я когда-либо встречал. Впоследствии он стал купцом большой известности и одним из наших провинциальных судей. Наша дружба продолжалась без перерыва до его смерти, более сорока лет; и клуб просуществовал почти столько же и был лучшей школой философии, морали и политики, которая тогда существовала в провинции; ибо наши вопросы (которые читались за неделю до их обсуждения) побуждали нас читать с вниманием по различным предметам, чтобы мы могли говорить более по существу: и здесь также мы приобрели лучшие привычки общения, так как в наших правилах изучалось все, что могло предотвратить наше раздражение друг друга; отсюда долгое существование клуба, о котором я буду иметь частый случай говорить подробнее в дальнейшем. Но я привожу этот отчет о нем здесь, чтобы показать некоторую часть интереса, который я имел, каждый из них прилагал усилия, рекомендуя нам дела. Бриентнал, в частности, добыл нам от квакеров печатание сорока листов их истории, остальное должно было быть сделано Кеймером; и над ними мы работали чрезвычайно усердно, ибо цена была низкой. Это был фолиант, размера «pro patria», набранный шрифтом «пика», с примечаниями шрифтом «лонг-пример». Я набирал по листу в день, а Мередит печатал его на прессе; часто было одиннадцать вечера, а иногда и позже, прежде чем я заканчивал свою разборку для работы следующего дня, ибо маленькие заказы, присылаемые нашими другими друзьями, время от времени задерживали нас. Но я был настолько полон решимости продолжать делать по листу фолианта в день, что однажды ночью, когда, сверстав свои формы, я посчитал свой дневной труд оконченным, одна из них случайно сломалась, и две страницы превратились в «пи», я немедленно разобрал и набрал ее снова, прежде чем лег спать; и это трудолюбие, видимое нашим соседям, начало создавать нам репутацию и кредит; в частности, мне сказали, что когда в купеческом клубе, собирающемся каждый вечер, упоминалось о новой типографии, общее мнение было таково, что она должна провалиться, так как в городе уже было два печатника, Кеймер и Брэдфорд; но доктор Бэрд (которого вы и я видели много лет спустя на его родине, в Сент-Эндрюсе в Шотландии) высказал противоположное мнение: «Ибо трудолюбие этого Франклина, — сказал он, — превосходит все, что я когда-либо видел в этом роде; я вижу его за работой, когда иду домой из клуба, и он снова за работой, прежде чем его соседи встали с постели». Это поразило остальных, и вскоре после этого мы получили предложения от одного из них снабжать нас канцелярскими товарами; но мы пока не хотели заниматься магазинным делом.

Я упоминаю об этом трудолюбии более подробно и более свободно, хотя это кажется разговором в мою собственную похвалу, чтобы те из моих потомков, кто будет читать это, могли знать пользу этой добродетели, когда увидят ее последствия в мою пользу на протяжении этого повествования.

Джордж Уэбб, который нашел подругу, одолжившую ему средства, чтобы выкупить свое время у Кеймера, теперь пришел предложить себя в качестве подмастерья к нам. Мы не могли тогда нанять его; но я по глупости сообщил ему по секрету, что скоро намерен начать газету и тогда, возможно, у меня будет для него работа. Мои надежды на успех, как я сказал ему, основывались на том, что единственная тогда газета, печатавшаяся Брэдфордом, была жалким делом, ужасно управляемым, нисколько не занимательным, и все же была прибыльной для него; поэтому я свободно думал, что хорошая газета вряд ли не получит хорошей поддержки. Я попросил Уэбба не упоминать об этом, но он рассказал Кеймеру, который немедленно, чтобы опередить меня, сам опубликовал предложения об одной, на которую должен был быть нанят Уэбб. Я был раздосадован этим и, чтобы противодействовать им, не имея возможности начать нашу газету, написал несколько забавных статей для газеты Брэдфорда под названием «Busybody», которые Бриентнал продолжал несколько месяцев. Таким образом внимание публики было приковано к той газете, а предложения Кеймера, которые мы высмеивали и пародировали, были проигнорированы. Он начал свою газету, однако, и, не продержав ее и трех четвертей года, имея самое большее только девяносто подписчиков, предложил ее мне за бесценок; и я, будучи готовым некоторое время продолжать ее, немедленно взялся за нее, и она оказалась через несколько лет чрезвычайно прибыльной для меня.

Я замечаю, что склонен говорить в единственном числе, хотя наше партнерство все еще продолжалось; может быть, на самом деле все управление делами лежало на мне. Мередит не был наборщиком, был плохим прессовщиком и редко бывал трезв. Мои друзья сожалели о моей связи с ним, но я должен был извлечь из этого лучшее.

Наши первые газеты производили совсем другое впечатление, чем любые ранее напечатанные в провинции; лучший шрифт и лучше напечатаны; но некоторые замечания моего сочинения о споре, происходившем тогда между губернатором Бернетом и Ассамблеей Массачусетса, поразили главных людей, заставили много говорить о газете и ее управляющем, и через несколько недель привели их всех к тому, чтобы стать нашими подписчиками.

Их примеру последовали многие, и наше число продолжало расти постоянно. Это был один из первых хороших эффектов того, что я научился немного марать бумагу; другой заключался в том, что ведущие люди, видя теперь газету в руках тех, кто также мог держать перо, сочли удобным обязать и поощрить меня. Брэдфорд все еще печатал голосования, законы и другие общественные дела. Он напечатал обращение палаты к губернатору в грубой, небрежной манере; мы перепечатали его элегантно и правильно и отправили по экземпляру каждому члену. Они почувствовали разницу; это укрепило руки наших друзей в палате; и они проголосовали за нас как за своих печатников на предстоящий год.

Среди моих друзей в палате я не должен забывать мистера Гамильтона, упомянутого ранее, который тогда вернулся из Англии и имел там место. Он сильно интересовался мной в том случае, как и во многих других впоследствии, продолжая свое покровительство до самой смерти.

Мистер Вернон примерно в это время напомнил мне о долге, который я был ему должен, но не давил на меня. Я написал ему чистосердечное письмо с признанием, прося его об отсрочке еще немного, что он мне позволил; как только я смог, я выплатил основной долг с процентами и многими благодарностями: так что эта «опечатка» была в некоторой степени исправлена.

Но тут на меня свалилась другая трудность, которой я никак не мог ожидать. Отец мистера Мередита, который, согласно данным мне обещаниям, должен был оплатить нашу типографию, смог выделить только сто фунтов стерлингов, которые и были внесены; еще сто фунтов причиталось купцу, который, потеряв терпение, подал на нас всех в суд. Мы внесли залог, но понимали: если деньги не будут собраны вовремя, дело дойдет до судебного решения и описи имущества, и наши радужные перспективы рухнут вместе с нами, так как пресс и шрифты придется продать в счет уплаты долга, возможно, за полцены. В этом бедственном положении двое моих верных друзей, чью доброту я никогда не забывал и не забуду, пока буду хоть что-то помнить, пришли ко мне по отдельности, не зная друг о друге и без всякой просьбы с моей стороны, и каждый из них предложил ссудить мне все деньги, необходимые для того, чтобы я мог взять все дело на себя, если это окажется возможным. Однако им не нравилось, что я продолжаю партнерство с Мередитом, который, по их словам, часто появлялся на улице пьяным и играл в азартные игры в кабаках, что сильно вредило нашей репутации. Этими двумя друзьями были Уильям Коулман и Роберт Грейс. Я сказал им, что не могу предложить расторжение партнерства, пока остается хоть какая-то надежда на то, что Мередиты выполнят свою часть нашего соглашения, поскольку считал себя обязанным им за то, что они сделали и что сделали бы, если бы могли. Но если они окончательно не справятся со своими обязательствами и наше партнерство придется расторгнуть, тогда я сочту себя вправе принять помощь друзей. На этом дело на некоторое время остановилось. Затем я сказал своему партнеру: «Возможно, твой отец недоволен тем, какую роль ты взял на себя в этом нашем деле, и не хочет вкладывать в нас двоих то, что вложил бы в тебя одного? Если это так, скажи мне, и я уступлю тебе все дело и займусь своими делами». «Нет, — ответил он, — мой отец действительно был разочарован и сейчас действительно не в состоянии помочь, а я не хочу его больше обременять. Я вижу, что это дело не для меня. Я вырос фермером, и было глупо с моей стороны ехать в город и в тридцать лет идти в ученики, чтобы осваивать новое ремесло. Многие из наших валлийцев собираются переселиться в Северную Каролину, где земля дешевая. Я намерен поехать с ними и вернуться к своему прежнему занятию. Ты можешь найти друзей, которые помогут тебе. Если ты возьмешь на себя долги компании, вернешь моему отцу сто фунтов, которые он внес, оплатишь мои небольшие личные долги и дашь мне тридцать фунтов и новое седло, я откажусь от партнерства и оставлю все в твоих руках». Я согласился на это предложение; оно было немедленно оформлено письменно, подписано и скреплено печатью. Я дал ему то, что он требовал, и вскоре после этого он уехал в Каролину, откуда в следующем году прислал мне два длинных письма, содержавших лучшее описание этой страны, ее климата, почвы, сельского хозяйства и т. д., ибо в этих вопросах он был весьма рассудителен. Я напечатал их в газетах, и они были с большим удовлетворением встречены публикой.

Как только он уехал, я снова обратился к своим двум друзьям; и, чтобы не отдавать нежелательного предпочтения ни одному из них, я взял половину суммы, которую предлагал каждый из них, и которая мне была нужна, оплатил долги компании и продолжил вести дела от своего имени, объявив в газетах о расторжении партнерства. Думаю, это было примерно в 1729 году.

Примерно в это время среди народа раздались требования о выпуске новых бумажных денег; в провинции их оставалось всего пятнадцать тысяч фунтов, и те вскоре должны были быть изъяты из обращения. Состоятельные жители выступали против любого увеличения денежной массы, будучи противниками любой валюты из опасения, что она обесценится, как это произошло в Новой Англии, к ущербу для всех кредиторов. Мы обсуждали этот вопрос в нашей Хунто, где я был на стороне увеличения; я был убежден, что первая небольшая сумма, выпущенная в 1723 году, принесла много пользы, увеличив торговлю, занятость и число жителей в провинции. Я видел, что все старые дома заселены, а многие новые строятся, тогда как хорошо помнил, как, впервые прогуливаясь по улицам Филадельфии (жуя свою булку), я видел на многих домах на Уолнат-стрит, между Второй и Фронт-стрит, объявления «сдается внаем», а также на Честнат-стрит и других улицах, что заставляло меня думать, будто жители города один за другим покидают его. Наши дебаты настолько увлекли меня, что я написал и напечатал анонимную брошюру под названием «Природа и необходимость бумажной валюты». Она была хорошо принята простым народом в целом, но богатым людям она не понравилась, так как усилила и укрепила требования о выпуске новых денег; а поскольку среди них не оказалось писателей, способных ответить на нее, их сопротивление ослабло, и вопрос был решен большинством голосов в палате. Мои друзья там, посчитав, что я оказал некоторую услугу, сочли уместным вознаградить меня, поручив мне печатание денег; это была очень прибыльная работа и большое подспорье для меня; это было еще одно преимущество, полученное благодаря моему умению писать.

Полезность этой валюты со временем и опытом стала настолько очевидной, что принципы, на которых она основывалась, впоследствии никогда особо не оспаривались; так что вскоре сумма возросла до пятидесяти пяти тысяч фунтов, а в 1739 году — до восьмидесяти тысяч фунтов, при этом торговля, строительство и число жителей все это время росли, хотя сейчас я думаю, что существуют пределы, за которыми количество денег может стать вредным.

Вскоре после этого я получил через своего друга Гамильтона заказ на печатание бумажных денег Ньюкасла — еще одну прибыльную работу, как мне тогда казалось, ибо мелочи кажутся великими тем, кто находится в стесненных обстоятельствах; и для меня это были действительно большие преимущества, так как они служили отличным стимулом. Мистер Гамильтон также обеспечил мне заказ на печатание законов и протоколов голосования этого правительства, что оставалось в моих руках до тех пор, пока я занимался этим делом.

Теперь я открыл небольшой магазин канцелярских товаров: у меня были бланки всех видов, самые правильные из всех, что когда-либо появлялись у нас. В этом мне помогал мой друг Брейнтнал; у меня также была бумага, пергамент, книги для разносчиков и т. д. Некий Уайтмаш, наборщик, которого я знал в Лондоне, отличный мастер, пришел ко мне и работал со мной постоянно и усердно; я также взял ученика, сына Аквиллы Роуза.

Теперь я начал постепенно выплачивать долг за типографию. Чтобы обеспечить себе кредит и репутацию делового человека, я старался не только быть на самом деле трудолюбивым и бережливым, но и избегать всего, что могло бы свидетельствовать об обратном. Я одевался просто, меня не видели в местах праздных развлечений; я никогда не ходил на рыбалку или охоту; книга, правда, иногда отвлекала меня от работы, но это случалось редко, было делом частным и не вызывало осуждения; и, чтобы показать, что я не гнушаюсь никакой работы, я иногда привозил домой бумагу, купленную в лавках, на тачке прямо по улицам. Таким образом, прослыв трудолюбивым, преуспевающим молодым человеком и исправно расплачиваясь за покупки, я стал получать заказы от купцов, импортировавших канцелярские товары; другие предлагали мне книги, и мои дела пошли успешно. Тем временем кредит и дела Кеймера с каждым днем приходили в упадок, и в конце концов он был вынужден продать свою типографию, чтобы расплатиться с кредиторами. Он уехал на Барбадос и прожил там несколько лет в очень стесненных обстоятельствах.

Его ученик, Дэвид Гарри, которого я обучал, пока работал с ним, открыл свое дело на его месте в Филадельфии, купив его оборудование. Сначала я опасался появления сильного соперника в лице Гарри, так как его друзья были очень состоятельными и имели большое влияние; поэтому я предложил ему партнерство, которое он, к моему счастью, с презрением отверг. Он был очень горд, одевался как джентльмен, жил на широкую ногу, часто развлекался и предавался удовольствиям, влез в долги и запустил дела; после чего все клиенты отвернулись от него, и, не найдя работы, он последовал за Кеймером на Барбадос, забрав с собой типографию. Там этот ученик нанял своего бывшего хозяина в качестве подмастерья; они часто ссорились, дела Гарри постоянно шли все хуже, и в конце концов он был вынужден продать свои шрифты и вернуться к сельской работе в Пенсильвании. Человек, который их купил, нанял Кеймера работать на них, но через несколько лет тот умер.

В Филадельфии теперь не осталось других печатников, кроме старого Брэдфорда; но он был богат и беспечен, делал немного работы силами случайных людей, но не беспокоился об этом. Однако, поскольку он держал почтовое отделение, считалось, что у него больше возможностей получать новости, его газета считалась лучшим распространителем объявлений, чем моя, и поэтому их у него было гораздо больше; что было выгодно ему и невыгодно мне. Ибо, хотя я действительно получал и отправлял газеты по почте, общественное мнение было иным; то, что я отправлял, делалось путем подкупа почтальонов, которые брали их тайно; Брэдфорд был настолько недоброжелателен, что запрещал это, что вызывало у меня некоторое негодование, и я настолько низко ставил эту практику, что, когда впоследствии занял его место, я позаботился никогда ее не повторять.

До сих пор я продолжал жить на квартире у Годфри, который жил с женой и детьми в части моего дома и использовал одну сторону магазина для своего стекольного дела, хотя работал мало, будучи всегда поглощен математикой. Миссис Годфри задумала женить меня на дочери своей родственницы, часто находила поводы сводить нас вместе, пока с моей стороны не начались серьезные ухаживания, тем более что девушка была очень достойной. Старики поощряли меня постоянными приглашениями на ужин и оставляли нас наедине, пока, наконец, не пришло время объясниться. Миссис Годфри вела наши маленькие переговоры. Я дал ей понять, что ожидаю за их дочерью приданое, достаточное для погашения моего оставшегося долга за типографию; который, как я полагаю, тогда не превышал ста фунтов. Она принесла мне ответ, что у них нет такой свободной суммы; я сказал, что они могут заложить свой дом в ссудной кассе. Ответ на это через несколько дней был таков: они не одобряют этот брак; что, наведя справки у Брэдфорда, они узнали, что печатное дело — не прибыльное; шрифты скоро износятся, и потребуются новые; что Кеймер и Дэвид Гарри потерпели неудачу один за другим, и я, вероятно, скоро последую за ними; и поэтому мне было запрещено появляться в доме, а дочь заперта. Была ли это реальная перемена в их чувствах или только уловка в предположении, что мы слишком сильно привязаны друг к другу, чтобы отступить, и поэтому мы тайно поженимся, что оставило бы им свободу давать или удерживать то, что они пожелают, я не знаю. Но я заподозрил этот мотив, возмутился и больше не приходил. Позже миссис Годфри принесла мне более благоприятные известия об их расположении и хотела снова вовлечь меня в это дело; но я твердо заявил о своем решении не иметь больше никаких дел с этой семьей. Это вызвало негодование у Годфри; мы поссорились, и они съехали, оставив мне весь дом, и я решил больше не брать жильцов. Но эта история заставила меня задуматься о женитьбе, я огляделся вокруг и сделал предложения в других местах; но вскоре обнаружил, что, поскольку печатное дело в целом считается бедным, мне не стоит ожидать денег с женой, если только она не будет такой, которую я в противном случае не счел бы привлекательной.

Дружеская переписка, как между соседями, продолжалась у меня с семьей мисс Рид, которые все относились ко мне с симпатией с того времени, как я впервые поселился в их доме. Меня часто приглашали туда и советовались по их делам, в чем я иногда был полезен. Я жалел бедную мисс Рид в ее несчастном положении, она была обычно подавлена, редко весела и избегала общества; я считал свою легкомысленность и непостоянство, когда был в Лондоне, в значительной степени причиной ее несчастья, хотя мать была достаточно добра, чтобы считать вину больше своей, чем моей, так как она помешала нашему браку до того, как я уехал туда, и убедила ее на другой брак в мое отсутствие. Наша взаимная привязанность возродилась, но теперь были большие возражения против нашего союза; тот брак действительно считался недействительным, так как говорили, что предыдущая жена жива в Англии; но это было трудно доказать из-за расстояния и т. д., и хотя ходили слухи о его смерти, это не было достоверно. Затем, даже если бы это было правдой, он оставил много долгов, которые могли потребовать выплатить с его преемника; мы, однако, решились преодолеть все эти трудности, и я взял ее в жены 1 сентября 1730 года. Никаких неудобств, которых мы опасались, не произошло; она оказалась хорошей и верной помощницей, очень помогала мне, присматривая за магазином; мы процветали вместе и всегда взаимно старались сделать друг друга счастливыми. Таким образом, я исправил эту большую опечатку, насколько мог.

Примерно в это время наш клуб, собиравшийся не в таверне, а в небольшой комнате мистера Грейса, отведенной для этой цели, принял мое предложение: поскольку к нашим книгам часто обращались в ходе дискуссий по вопросам, было бы удобно иметь их все вместе, когда мы встречаемся, чтобы при случае можно было ими воспользоваться; и, таким образом, объединив наши книги в общую библиотеку, мы, пока нам хотелось держать их вместе, имели бы преимущество пользоваться книгами всех остальных членов, что было бы почти так же выгодно, как если бы каждый владел всем собранием. Это понравилось и было принято, и мы заполнили один конец комнаты книгами, которые могли выделить. Количество их было не таким большим, как мы ожидали; и хотя они приносили большую пользу, из-за отсутствия должного ухода за ними возникли некоторые неудобства, и примерно через год коллекция была разделена, и каждый забрал свои книги домой.

И теперь я начал свой первый проект общественного характера — подписочную библиотеку; я составил предложения, придал им форму с помощью нашего великого писца Брокдена и, с помощью моих друзей из Хунто, набрал пятьдесят подписчиков по сорок шиллингов каждый для начала и по десять шиллингов в год в течение пятидесяти лет — срока, на который создавалась наша компания. Впоследствии мы получили хартию, так как компания увеличилась до ста человек; это была мать всех североамериканских подписочных библиотек, ныне столь многочисленных. Она сама стала большим делом и постоянно продолжает расти: эти библиотеки улучшили общий уровень бесед американцев, сделали простых ремесленников и фермеров такими же образованными, как большинство джентльменов из других стран, и, возможно, в некоторой степени способствовали той позиции, которая была столь повсеместно занята по всей территории колоний в защиту своих привилегий.

[До сих пор было написано с намерением, выраженным в начале; и, попав в свет, это вызвало большой интерес из-за своей простоты и искренности; и побудило ко многим просьбам о продолжении. То, что следует далее, было написано много лет спустя, в соответствии с советом, содержащимся в письмах, которые следуют, и поэтому имеет меньше семейных картин и больше общественного характера. Американская революция вызвала перерыв.]

ПРИМЕЧАНИЯ:

[1] Доктор Шипли.

[2] Возможно, с того времени, когда имя Франклин, которое раньше было названием сословия людей, было принято ими в качестве фамилии, когда другие принимали фамилии по всему королевству.
В качестве доказательства того, что Франклин в древности было обычным названием сословия или ранга в Англии, см. судью Фортескью, «De laudibus Legum Angliæ», написанную около 1412 года, в которой есть следующий отрывок, показывающий, что хорошие присяжные могли легко быть сформированы в любой части Англии:
«Regio etiam illa, ita respersa refertaque est possessoribus terrarum et agrorum, quod in ea, villula tam parva reperiri non poterit, in qua non est miles, armiger, vel pater-familias, qualis ibidem Frankleri vulgariter nuncupatur, magnis ditatus possessionibus, nec non libere tenentes et alii valecti plurimi, suis patrimoniis sufficientes, ad faciendum juratam, in forma prænotata.
«Более того, та же страна настолько заполнена и наполнена землевладельцами, что в ней нельзя найти столь маленькой деревушки, в которой не жил бы рыцарь, эсквайр или такой домовладелец, который там обычно называется Франклином, обогащенный большими владениями; а также другие свободные держатели и многие йомены, способные своим достатком составить присяжных в форме, упомянутой выше». — Старый перевод.
Чосер тоже называет своего сельского джентльмена Франклином; и, описав его хорошее хозяйство, так характеризует его:

"This worthy Franklin bore a purse of silk

Fix'd to his girdle, white as morning milk;

Knight of the shire, first justice at th' assize,

To help the poor, the doubtful to advise.

In all employments, generous, just he proved,

Renown'd for courtesy, by all beloved."

[3]

Копия оригинального письма, найденного среди бумаг доктора Франклина, от Джосайи к Б. Франклину.

Бостон, 26 мая 1739 г.

Любимый сын, — Что касается происхождения нашего имени, то существуют различные мнения; некоторые говорят, что оно произошло от своего рода титула, о котором живо повествует книга, купленная тобой, когда ты был здесь. Некоторые думают, что мы французского происхождения, которое раньше называлось франками; некоторые — что из свободной линии; линии, свободной от той вассальной зависимости, которая была обычной для подданных в старые времена; некоторые — от птицы с длинными красными ногами. Твой дядя Бенджамин наводил справки у одного знатока геральдики, который сказал ему, что есть два герба: один принадлежит франклинам севера, а другой — франклинам запада. Однако наши обстоятельства были таковы, что вряд ли стоило беспокоиться об этих вещах, кроме как немного потешить воображение.
Первый, о ком я могу дать отчет, — это мой прадед, так как в те дни у молодых людей было обычаем слишком часто отправляться на поиски счастья, и в своих странствиях он пошел на испытательный срок к портному; но тот вел настолько скупое хозяйство, что он оставил его и отправился дальше, и пришел в дом кузнеца, и, придя в постный день, будучи в папистские времена, ему не понравилось там в первый день; на следующее утро слугу позвали в пять утра, но через некоторое время принесли хороший тост и хорошее пиво, и он нашел там хорошее хозяйство; он служил и выучился ремеслу кузнеца.
Во времена королевы Марии либо его жена, либо моя бабушка по отцовской линии сообщили моему отцу, что они держали свою Библию прикрепленной под верхом табурета, чтобы они могли перевернуть книгу и читать Библию; что, когда кто-нибудь приходил к двери, они переворачивали табурет из страха перед церковным приставом; ибо если бы это обнаружилось, они подверглись бы опасности для жизни. Мой дед тоже был кузнецом и поселился в Эктоне, в Нортгемптоншире, и он был заключен в тюрьму на год и день по подозрению в том, что он автор какой-то поэзии, которая задела характер какого-то великого человека. У него был только один сын и одна дочь; моего деда звали Генри, моего отца звали Томас, мою мать звали Джейн. Мой отец родился в Эктоне или Итоне, Нортгемптоншир, 18 октября 1598 года; женился на мисс Джейн Уайт, племяннице полковника Уайта из Банбери, и умер на 84-м году жизни. Нас было девять детей, которые были счастливы своими родителями, которые очень заботились своими наставлениями и благочестивым примером воспитать нас в религиозном духе. У моего старшего брата был только один ребенок, который был женат на неком мистере Фишере в Уоллингборо, Нортгемптоншир. Город недавно сгорел, и пострадала она или нет, я не могу сказать, или жива ли она. Ее отец умер, оставив полторы тысячи фунтов, но каковы ее обстоятельства сейчас, я не знаю. У нее нет детей. Если ты, благодаря свободе своей должности, сделаешь более вероятным передачу письма ей, это было бы приемлемо для меня. Есть также дети брата Джона и сестры Моррис, но я ничего не слышу от них, и они не пишут мне, так что я не знаю, где их найти. Я снова был в поисках... но упустил возможность быть информированным. Мы получили твое письмо и рады слышать, что бедный Джемми так хорошо поправился. Сын Джон получил письмо, но сейчас так занят, что не может написать тебе ответ, но сделает все, что сможет. Теперь с сердечной любовью к вам и молитвой за вас всех, я остаюсь твоим любящим отцом,

ДЖОСАЙЯ ФРАНКЛИН.

[4] Шербурн, на острове Нантакет.

[5] Число в 1817 году превышает 400.

[6]

«Молчите, волки, пока Ральф воет на Синтию, И делает ночь отвратительной: ответьте ему, совы!»

«Дунсиада» Поупа, кн. III, ст. 165.

[7] Член Королевского общества, автор «Взгляда на философию сэра Исаака Ньютона» и «Трактата по химии»; умер в 1771 году.

[8] Типография всегда называется «часовней» рабочими, потому что книгопечатание впервые появилось в Англии в древней часовне, и это название сохранилось по традиции. «Bien venu» среди печатников соответствует терминам «вход» и «вступление» среди механиков; так, подмастерье, входя в типографию, обычно платил один или несколько галлонов пива на благо «часовни»; этот обычай выходил из употребления тридцать лет назад; он очень правильно полностью отвергнут в Соединенных Штатах.

[9] Впоследствии я получил для его сына пятьсот фунтов.

ЧАСТЬ II.

От мистера Абеля Джеймса (получено в Париже).

«Мой дорогой и уважаемый друг,

«Я часто хотел написать тебе, но не мог примириться с мыслью, что письмо может попасть в руки британцев, чтобы какой-нибудь печатник или сплетник не опубликовал часть содержания и не причинил нашему другу боль, а мне — порицание.

«Некоторое время назад ко мне в руки, к моей великой радости, попало около двадцати трех листов, написанных твоей собственной рукой, содержащих отчет о твоем происхождении и жизни, адресованный твоему сыну, заканчивающийся 1730 годом, к которым были приложены заметки, также написанные тобой; копию которых я прилагаю в надежде, что это может стать средством, если ты продолжишь его до более позднего периода, чтобы первая и последняя части могли быть соединены; и если он еще не продолжен, я надеюсь, ты не отложишь это. Жизнь ненадежна, как говорит нам проповедник; и что скажет мир, если добрый, гуманный и благожелательный Бен Франклин оставит своих друзей и мир лишенными столь приятной и полезной работы; работы, которая была бы полезна и интересна не только немногим, но и миллионам? Влияние сочинений этого класса на умы молодежи очень велико, и нигде не казалось мне таким ясным, как в дневниках нашего общественного друга. Это почти незаметно ведет молодежь к решению стараться стать такими же хорошими и выдающимися, как журналист. Если бы твои, например, при публикации (а я думаю, они не могли бы не быть опубликованы), привели молодежь к тому, чтобы сравняться с трудолюбием и умеренностью твоей ранней юности, каким благословением в этом классе была бы такая работа! Я не знаю ни одного живущего персонажа, ни многих из них, взятых вместе, кто имел бы столько власти, сколько ты, чтобы способствовать большему духу трудолюбия и раннего внимания к делу, бережливости и умеренности среди американской молодежи. Не то чтобы я думал, что работа не имела бы других достоинств и пользы в мире; отнюдь нет: но первое имеет такое огромное значение, что я не знаю ничего, что могло бы сравниться с ним».

Вышеупомянутое письмо и прилагаемые к нему протоколы, будучи показаны другу, я получил от него следующее:

От мистера Бенджамина Воэна.

«Париж, 31 января 1783 г.

«Мой дорогой сэр,

«Когда я прочитал ваши листы с заметками об основных событиях вашей жизни, восстановленные для вас вашим знакомым квакером, я сказал вам, что пришлю вам письмо, в котором изложу свои причины, почему я считаю, что было бы полезно завершить и опубликовать его, как он желал. Различные заботы некоторое время назад помешали написанию этого письма, и я не знаю, стоило ли оно каких-либо ожиданий; однако, будучи в настоящее время свободным, я, по крайней мере, заинтересую и научу себя, написав его; но поскольку термины, которые я склонен использовать, могут оскорбить человека ваших манер, я только скажу вам, как бы я обратился к любому другому человеку, который был бы так же хорош и велик, как вы, но менее застенчив. Я бы сказал ему: сэр, я прошу историю вашей жизни по следующим мотивам:

«Ваша история настолько примечательна, что, если вы не расскажете ее, кто-то другой, безусловно, расскажет ее; и, возможно, так, что это принесет почти столько же вреда, сколько ваше собственное управление этим делом могло бы принести пользы.

«Более того, она представит таблицу внутренних обстоятельств вашей страны, что будет очень способствовать привлечению в нее поселенцев с добродетельными и мужественными умами. И, учитывая рвение, с которым такая информация ищется ими, и масштаб вашей репутации, я не знаю более эффективной рекламы, чем та, которую дала бы ваша биография.

«Все, что с вами произошло, также связано с описанием нравов и положения восходящего народа; и в этом отношении я не думаю, что сочинения Цезаря и Тацита могут быть более интересными для истинного ценителя человеческой природы и общества.

«Но это, сэр, малые причины, на мой взгляд, по сравнению с шансом, который ваша жизнь даст для формирования будущих великих людей; и, в сочетании с вашим «Искусством добродетели» (которое вы планируете опубликовать), для улучшения черт частного характера и, следовательно, для содействия всеобщему счастью, как общественному, так и частному.

«Две работы, на которые я ссылаюсь, сэр, в частности, дадут благородное правило и пример самообразования. Школьное и другое образование постоянно основывается на ложных принципах и показывает неуклюжий аппарат, направленный на ложную цель; но ваш аппарат прост, а цель — истинная; и пока родители и молодые люди остаются лишенными других справедливых средств оценки и подготовки к разумному жизненному пути, ваше открытие, что это во многом находится во власти частного человека, будет бесценным!»

«Влияние на частный характер в позднем возрасте — это не только влияние в позднем возрасте, но и слабое влияние. Именно в юности мы закладываем наши главные привычки и предрассудки; именно в юности мы выбираем свою сторону в отношении профессии, занятий и брака. Поэтому в юности дается поворот; в юности дается образование даже следующего поколения; в юности определяется частный и общественный характер; и поскольку срок жизни простирается только от юности до старости, жизнь должна начинаться хорошо с юности; и тем более до того, как мы выберем свою сторону в отношении наших главных целей.

«Но ваша биография будет учить не просто самообразованию, но образованию мудрого человека; и мудрейший человек получит свет и улучшит свой прогресс, видя детально поведение другого мудрого человека. И почему более слабые люди должны быть лишены такой помощи, когда мы видим, что наша раса блуждает в темноте, почти без проводника в этом отношении, с самых дальних времен? Покажите же, сэр, сколько нужно сделать, как сыновьям, так и отцам; и пригласите всех мудрых людей стать похожими на вас, а других людей — стать мудрыми.

«Когда мы видим, какими жестокими могут быть государственные деятели и воины по отношению к человеческому роду и какими абсурдными могут быть выдающиеся люди по отношению к своим знакомым, будет поучительно наблюдать, как множатся примеры мирных, покладистых манер; и обнаружить, насколько совместимо быть великим и домашним; завидным и все же добродушным.

«Маленькие частные инциденты, которые вам также придется рассказать, будут иметь значительную пользу, так как нам нужны, прежде всего, правила благоразумия в обычных делах; и будет любопытно посмотреть, как вы действовали в них. Это будет в некотором роде ключ к жизни и объяснит многие вещи, которые все люди должны иметь объясненными им однажды, чтобы дать им шанс стать мудрыми благодаря предвидению.

«Самое близкое к тому, чтобы иметь собственный опыт, — это иметь дела других людей, представленные нам в интересной форме; это обязательно произойдет из-под вашего пера. Ваши дела и управление будут иметь оттенок простоты или важности, который не преминет поразить; и я убежден, что вы вели их с такой же оригинальностью, как если бы вы вели дискуссии в политике или философии; и что более достойно экспериментов и системы (учитывая ее важность и ошибки), чем человеческая жизнь!

«Некоторые люди были добродетельны вслепую, другие спекулировали фантастически, а третьи были проницательны в плохих целях; но вы, сэр, я уверен, дадите под своей рукой только то, что в то же время мудро, практично и хорошо.

«Ваш отчет о себе (ибо я полагаю, что параллель, которую я провожу для доктора Франклина, будет верна не только в отношении характера, но и частной истории) покажет, что вы не стыдитесь никакого происхождения; вещь тем более важная, что вы доказываете, насколько мало необходимо любое происхождение для счастья, добродетели или величия.

«Поскольку никакой конец, также, не происходит без средства, так мы обнаружим, сэр, что даже вы сами составили план, по которому стали значительным; но, в то же время, мы можем видеть, что, хотя событие лестно, средства так же просты, как мудрость могла их сделать; то есть, зависящие от природы, добродетели, мысли и привычки.

«Еще одна вещь, которая будет продемонстрирована, — это уместность ожидания каждым человеком своего времени для появления на сцене мира. Наши ощущения очень привязаны к моменту, мы склонны забывать, что за первым должны последовать другие моменты, и, следовательно, что человек должен устроить свое поведение так, чтобы оно соответствовало всей жизни. Ваше распределение, кажется, было применено к вашей жизни, и проходящие моменты ее были оживлены довольством и наслаждением, вместо того чтобы быть измученными глупым нетерпением или сожалениями. Такое поведение легко для тех, кто делает добродетель и самих себя своим стандартом, и кто пытается поддерживать себя примерами других поистине великих людей, чьей характеристикой так часто является терпение.

«Ваш корреспондент-квакер, сэр (ибо здесь я снова предположу, что субъект моего письма напоминает доктора Франклина), хвалил вашу бережливость, усердие и умеренность, которые он считал образцом для всей молодежи: но странно, что он забыл вашу скромность и ваше бескорыстие, без которых вы никогда не смогли бы дождаться своего продвижения или найти свое положение в то же время комфортным; что является сильным уроком, показывающим бедность славы и важность регулирования наших умов.

«Если бы этот корреспондент знал природу вашей репутации так же хорошо, как я, он бы сказал, что ваши прежние сочинения и меры обеспечат внимание к вашей Биографии и Искусству добродетели; а ваша Биография и Искусство добродетели, в свою очередь, обеспечат внимание к ним. Это преимущество, сопутствующее разнообразному характеру, и которое приводит все, что к нему относится, в большую игру; и это тем более полезно, что, возможно, больше людей теряются в средствах улучшения своих умов и характеров, чем у них есть время или склонность делать это.

«Но есть одно заключительное размышление, сэр, которое покажет пользу вашей жизни как простого куска биографии. Этот стиль письма, кажется, немного вышел из моды, и все же он очень полезен; и ваш образец его может быть особенно полезен, так как он сделает предмет сравнения с жизнями различных общественных головорезов и интриганов, и с абсурдными монашескими самоистязателями или тщеславными литературными бездельниками. Если это поощрит больше сочинений того же рода, что и ваши, и побудит больше людей проводить жизни, достойные того, чтобы быть написанными, это будет стоить всех «Жизнеописаний» Плутарха, вместе взятых.

«Но, устав представлять себе характер, в котором каждая фигура подходит только одному человеку в мире, не воздавая ему хвалы, я закончу свое письмо, мой дорогой доктор Франклин, личным обращением к вашей собственной персоне.

«Я искренне желаю, тогда, мой дорогой сэр, чтобы вы позволили миру узнать черты вашего подлинного характера, так как гражданские распри могут иначе склонить к тому, чтобы скрыть или оклеветать его. Учитывая ваш преклонный возраст, осторожность вашего характера и ваш особый стиль мышления, маловероятно, что кто-либо, кроме вас самих, может быть достаточно мастером фактов вашей жизни или намерений вашего ума.

«Помимо всего этого, огромная революция настоящего периода неизбежно обратит наше внимание к автору ее; и когда в ней притворялись добродетельными принципами, будет крайне важно показать, что таковые действительно влияли; и, поскольку ваш собственный характер будет главным, который подвергнется проверке, уместно (даже для его влияния на вашу огромную и восходящую страну, а также на Англию и на Европу), чтобы он оставался уважаемым и вечным. Для содействия человеческому счастью я всегда утверждал, что необходимо доказать, что человек даже в настоящее время не является порочным и отвратительным животным; и еще более доказать, что хорошее управление может значительно исправить его; и по той же причине я стремлюсь увидеть установленным мнение, что среди индивидов расы есть честные характеры; ибо в тот момент, когда все люди, без исключения, будут считаться брошенными, хорошие люди прекратят усилия, считающиеся безнадежными, и, возможно, подумают о том, чтобы принять участие в схватке жизни, или, по крайней мере, сделать ее комфортной главным образом для себя.

«Возьмите же, мой дорогой сэр, эту работу как можно скорее в руки: покажите себя хорошим, как вы хороши; умеренным, как вы умеренны; и, прежде всего, докажите себя как того, кто с младенчества любил справедливость, свободу и согласие, таким образом, что это сделало естественным и последовательным для вас действовать так, как мы видели, что вы действовали в последние семнадцать лет вашей жизни. Пусть англичане будут сделаны не только уважать, но даже любить вас. Когда они будут хорошо думать об индивидах в вашей родной стране, они будут ближе к тому, чтобы хорошо думать о вашей стране; и когда ваши соотечественники увидят, что англичане хорошо думают о них, они будут ближе к тому, чтобы хорошо думать об Англии. Расширьте свои взгляды еще дальше; не останавливайтесь на тех, кто говорит на английском языке, но, после того как уладили так много пунктов в природе и политике, подумайте об улучшении всего рода человеческого.

«Поскольку я не читал никакой части жизни, о которой идет речь, но знаю только характер, который прожил ее, я пишу несколько наугад. Я уверен, однако, что жизнь и трактат, на который я ссылаюсь (об Искусстве добродетели), обязательно выполнят главные из моих ожиданий; и еще более, если вы возьмете на себя меру приспособления этих исполнений к нескольким взглядам, изложенным выше. Если они даже окажутся неудачными во всем, на что надеется от них ваш пылкий поклонник, вы, по крайней мере, создали произведения, чтобы заинтересовать человеческий ум; и тот, кто дает чувство удовольствия, которое невинно для человека, добавил столько же к светлой стороне жизни, иначе слишком омраченной тревогой и слишком поврежденной болью.

«В надежде, поэтому, что вы прислушаетесь к молитве, обращенной к вам в этом письме, я прошу подписаться, мой дорогой сэр, и т. д., и т. д.,

Бендж. Воэн.»

ПРОДОЛЖЕНИЕ,

Начато в Пасси, близ Парижа, 1784 г.

Прошло некоторое время с тех пор, как я получил вышеуказанные письма, но я был слишком занят до сих пор, чтобы думать о выполнении просьбы, которую они содержат. Это могло бы, также, быть сделано гораздо лучше, если бы я был дома среди своих бумаг, которые помогли бы моей памяти и помогли бы установить даты; но мое возвращение неопределенно, и, имея сейчас немного досуга, я постараюсь вспомнить и написать то, что смогу: если я доживу до возвращения домой, это может быть исправлено и улучшено там.

Не имея здесь копии того, что уже написано, я не знаю, дан ли отчет о средствах, которые я использовал для создания Филадельфийской публичной библиотеки, которая, с малого начала, стала теперь такой значительной, хотя я помню, что дошел почти до времени той сделки (1730). Я, поэтому, начну здесь с отчета о ней, который может быть вычеркнут, если окажется, что он уже был дан.

В то время, когда я обосновался в Пенсильвании, не было хорошего книжного магазина ни в одной из колоний к югу от Бостона. В Нью-Йорке и Филадельфии печатники были, действительно, канцелярскими торговцами, но они продавали только бумагу и т. д., альманахи, баллады и несколько обычных школьных учебников. Те, кто любил чтение, были вынуждены выписывать свои книги из Англии: у членов Хунто было по несколько штук. Мы покинули кабак, где впервые встретились, и наняли комнату, чтобы проводить наш клуб. Я предложил, чтобы мы все принесли свои книги в ту комнату, где они были бы не только готовы для консультаций на наших конференциях, но и стали бы общим благом, каждый из нас был бы волен брать такие, какие пожелает прочитать дома. Это было соответственно сделано, и некоторое время удовлетворяло нас: обнаружив преимущество этой маленькой коллекции, я предложил сделать пользу от книг более общей, начав публичную подписочную библиотеку. Я набросал эскиз плана и правил, которые были бы необходимы, и попросил искусного юриста, мистера Чарльза Брокдена, придать всему форму статей соглашения, которые должны быть подписаны; по которым каждый подписчик обязался заплатить определенную сумму сразу за первую покупку книг и ежегодный взнос для их увеличения. Так мало было читателей в то время в Филадельфии, и большинство из нас так бедны, что я не был в состоянии, с большим усердием, найти более пятидесяти человек (в основном молодых ремесленников), желающих заплатить сразу для этой цели по сорок шиллингов каждый и по десять шиллингов в год; с этим маленьким фондом мы начали. Книги были импортированы; библиотека была открыта один день в неделю для выдачи их подписчикам, под их долговые расписки заплатить двойную стоимость, если они не будут должным образом возвращены. Учреждение вскоре проявило свою полезность; было имитировано другими городами и в других провинциях. Библиотеки были увеличены пожертвованиями; чтение стало модным; и наши люди, не имея общественных развлечений, чтобы отвлечь их внимание от учебы, стали лучше знакомы с книгами и через несколько лет были замечены незнакомцами как более образованные и более интеллигентные, чем люди того же ранга обычно бывают в других странах.

Когда мы собирались подписать вышеупомянутые статьи, которые должны были быть обязательными для нас, наших наследников и т. д., в течение пятидесяти лет, мистер Брокден, писец, сказал нам: «Вы молодые люди, но едва ли вероятно, что кто-либо из вас доживет до истечения срока, установленного в документе». Ряд из нас, однако, еще живы; но документ был, через несколько лет, признан недействительным хартией, которая инкорпорировала и дала бессрочность компании.

Возражения и нежелания, с которыми я столкнулся при сборе подписок, заставили меня вскоре почувствовать неуместность представления себя как автора любого полезного проекта, который мог бы предполагаться поднять репутацию человека в малейшей степени выше репутации его соседей, когда у человека есть нужда в их помощи для осуществления этого проекта. Я, поэтому, поставил себя насколько мог вне поля зрения и заявил об этом как о схеме ряда друзей, которые просили меня походить и предложить это тем, кого они считали любителями чтения. Таким образом, мои дела пошли более гладко, и я с тех пор практиковал это в таких случаях, и из моих частых успехов могу сердечно рекомендовать это. Настоящая маленькая жертва вашего тщеславия будет впоследствии щедро вознаграждена. Если некоторое время остается неопределенным, кому принадлежит заслуга, кто-то более тщеславный, чем вы, будет поощрен претендовать на нее, и тогда даже зависть будет расположена воздать вам должное, выщипав эти присвоенные перья и вернув их их законному владельцу.

Эта библиотека предоставила мне средства для улучшения путем постоянного изучения, для чего я отводил час или два каждый день; и таким образом я исправил, в некоторой степени, потерю ученого образования, которое мой отец когда-то намеревался для меня. Чтение было единственным развлечением, которое я позволял себе. Я не тратил время в тавернах, играх или развлечениях любого рода, и мое усердие в моем деле продолжалось таким же неутомимым, как и необходимым. Я был в долгу за свою типографию, у меня была молодая семья, которую нужно было воспитывать, и у меня было два конкурента, с которыми нужно было бороться за дело, которые были установлены в месте до меня. Мои обстоятельства, однако, становились с каждым днем легче. Мои первоначальные привычки бережливости продолжались, и мой отец, среди своих наставлений мне, когда я был мальчиком, часто повторял Притчу Соломона: «Видишь ли человека, усердного в своем деле, он будет стоять перед царями, он не будет стоять перед низкими людьми», я отсюда считал трудолюбие средством получения богатства и отличия, что поощряло меня; хотя я не думал, что когда-либо буквально буду стоять перед царями, что, однако, с тех пор случилось; ибо я стоял перед пятью и даже имел честь сидеть с одним (королем Дании) за обедом.

У нас есть английская пословица, которая гласит,

"He that would thrive

Must ask his wife."

Мне повезло, что у меня была та, кто была так же склонна к трудолюбию и бережливости, как и я. Она помогала мне весело в моем деле, складывая и сшивая брошюры, присматривая за магазином, покупая старые льняные тряпки для бумажных фабрик и т. д. Мы не держали праздных слуг; наш стол был прост и незатейлив, наша мебель — самая дешевая. Например, моим завтраком был, долгое время, хлеб с молоком (без чая), и я ел его из двухпенсовой глиняной миски, с оловянной ложкой: но заметьте, как роскошь входит в семьи и делает прогресс вопреки принципу; будучи позванным однажды утром к завтраку, я нашел его в фарфоровой чаше, с серебряной ложкой. Они были куплены для меня без моего ведома моей женой и стоили ей огромной суммы в двадцать три шиллинга; для чего у нее не было другого оправдания или извинения, кроме того, что она думала, что ее муж заслуживает серебряной ложки и фарфоровой чаши так же, как любой из его соседей. Это было первое появление столового серебра и фарфора в нашем доме, которые впоследствии, в течение лет, по мере того как наше богатство увеличивалось, постепенно возросли до нескольких сотен фунтов в стоимости.

Я был религиозно воспитан как пресвитерианин; но хотя некоторые догматы этого убеждения казались непостижимыми, и я рано перестал посещать их публичные собрания (воскресенье было моим днем для занятий), я никогда не был без некоторых религиозных принципов: я никогда не сомневался, например, в существовании Божества; что он создал мир и управлял им своим провидением; что самым приемлемым служением Богу было делание добра человеку; что наши души бессмертны; и что все преступления будут наказаны, а добродетель вознаграждена, либо здесь, либо в будущем. Я считал это существенным для каждой религии; и будучи найденным во всех религиях, которые мы имели в нашей стране, я уважал их все, хотя с разными степенями уважения, так как я находил их более или менее смешанными с другими статьями, которые, без какой-либо тенденции вдохновлять, поощрять или подтверждать мораль, служили главным образом для того, чтобы разделять нас и делать нас недружелюбными друг к другу. Это уважение ко всем, с мнением, что худшая имела некоторые эффекты, побудило меня избегать всех дискуссий, которые могли бы склонить к уменьшению хорошего мнения, которое другой мог иметь о своей собственной религии; и по мере того как наша провинция увеличивалась в людях, и новые места поклонения постоянно требовались и обычно возводились добровольным взносом, моя лепта для такой цели, какой бы ни была секта, никогда не была отвергнута.

Хотя я редко посещал какие-либо публичные богослужения, я все же придерживался мнения об их уместности и пользе, если они проводятся должным образом, и регулярно вносил свой ежегодный взнос на содержание единственного пресвитерианского священника или общины, которые у нас были в Филадельфии. Он имел обыкновение навещать меня иногда как друг и увещевать меня посещать его службы; и я время от времени поддавался на эти уговоры; однажды — пять воскресений подряд. Если бы, по моему мнению, он был хорошим проповедником, возможно, я бы продолжал ходить, несмотря на то, что мне требовалось воскресное время для моих занятий: но его проповеди были в основном либо полемическими спорами, либо разъяснениями специфических доктрин нашей секты, и все они казались мне очень сухими, неинтересными и не назидательными, поскольку ни один нравственный принцип не внушался и не подкреплялся. За несколько лет до этого я составил небольшую литургию или форму молитвы для своего частного пользования (а именно в 1728 году) под названием «Статьи веры и акты религии». Я вернулся к ее использованию и больше не ходил на публичные собрания. Мое поведение могло быть предосудительным, но я оставляю его без дальнейших попыток оправдания; моя нынешняя цель — излагать факты, а не приносить за них извинения.

Примерно в это время я задумал смелый и трудный проект достижения нравственного совершенства; я хотел жить, не совершая никаких ошибок в любое время, и преодолеть все, к чему могли привести меня естественная склонность, обычай или компания. Поскольку я знал, или думал, что знаю, что такое хорошо и что такое плохо, я не видел причин, почему я не мог бы всегда делать одно и избегать другого. Но вскоре я обнаружил, что взялся за задачу более трудную, чем предполагал: пока мое внимание было занято и забота направлена на то, чтобы уберечься от одной ошибки, меня часто заставала врасплох другая; привычка пользовалась невнимательностью; склонность иногда оказывалась сильнее разума. В конце концов я пришел к выводу, что одного умозрительного убеждения в том, что в наших интересах быть полностью добродетельными, недостаточно, чтобы предотвратить наши оплошности; и что противоположные привычки должны быть разрушены, а хорошие — приобретены и установлены, прежде чем мы сможем полагаться на устойчивую, единообразную прямоту поведения. Поэтому для этой цели я испробовал следующий метод.

В различных перечислениях нравственных добродетелей, которые я встречал в своих чтениях, я находил каталог более или менее обширным, поскольку разные авторы включали больше или меньше идей под одним и тем же названием. Умеренность, например, некоторыми ограничивалась едой и питьем; в то время как другими она распространялась на умеренность во всяком другом удовольствии, аппетите, склонности или страсти, телесной или душевной, вплоть до нашей алчности и честолюбия. Я предложил себе, ради ясности, использовать скорее больше названий, с меньшим количеством идей, привязанных к каждому, чем несколько названий с большим количеством идей; и я включил под тринадцатью названиями добродетелей все, что в то время казалось мне необходимым или желательным, и приложил к каждому краткое предписание, которое полностью выражало объем, придаваемый мною его значению.

Эти названия добродетелей с их предписаниями были:

1. Умеренность. — Ешь не до отупения: пей не до возбуждения.

2. Молчание. — Говори только то, что может принести пользу другим или тебе самому: избегай пустых разговоров.

3. Порядок. — Пусть для каждой твоей вещи будет свое место: пусть для каждой части твоего дела будет свое время.

4. Решительность. — Реши выполнять то, что должен: выполняй без промедления то, что решил.

5. Бережливость. — Не делай расходов, кроме как на благо другим или себе: то есть не трать ничего зря.

6. Трудолюбие. — Не теряй времени: будь всегда занят чем-то полезным: отсекай все ненужные действия.

7. Искренность. — Не используй вредоносного обмана: думай невинно и справедливо: и, если говоришь, говори соответственно.

8. Справедливость. — Не причиняй вреда никому, совершая несправедливость или упуская выгоды, которые являются твоим долгом.

9. Умеренность (в чувствах). — Избегай крайностей: воздерживайся от обиды на причиненный вред настолько, насколько, по твоему мнению, они того заслуживают.

10. Чистоплотность. — Не терпи никакой нечистоплотности в теле, одежде или жилище.

11. Спокойствие. — Не беспокойся по пустякам и по поводу обычных или неизбежных случайностей.

12. Целомудрие.

13. Смирение.

Поскольку моим намерением было приобрести привычку ко всем этим добродетелям, я решил, что будет хорошо не рассеивать свое внимание, пытаясь охватить все сразу, а сосредоточить его на одной из них за раз; и когда я овладею ею, тогда переходить к другой; и так далее, пока я не пройду все тринадцать: и поскольку предварительное приобретение некоторых могло облегчить приобретение других, я расположил их с этой целью в том порядке, как они стоят выше. Умеренность — первая, так как она способствует развитию той хладнокровности и ясности ума, которые так необходимы, когда нужно поддерживать постоянную бдительность и сохранять защиту против неустанного притяжения старых привычек и силы постоянных искушений. Когда это приобретено и установлено, Молчание будет легче; а поскольку мое желание состояло в том, чтобы приобретать знания в то же время, когда я совершенствуюсь в добродетели; и учитывая, что в разговоре они приобретаются скорее использованием уха, чем языка, и, следовательно, желая избавиться от привычки, которую я приобретал — болтать, каламбурить и шутить (что делало меня приемлемым только для пустой компании), — я отвел Молчанию второе место. Это и следующее, Порядок, как я ожидал, позволят мне больше времени уделять моему проекту и моим занятиям. Решительность, став привычной, будет поддерживать меня в твердости моих стремлений достичь всех последующих добродетелей. Бережливость и Трудолюбие, освободив меня от моих ограничивающих долгов и создав достаток и независимость, облегчат практику Искренности и Справедливости и т. д. Полагая тогда, что, согласно совету Пифагора в его «Золотых стихах», ежедневный самоанализ будет необходим, я придумал следующий метод проведения этого анализа.

Я завел маленькую книжку, в которой отвел страницу для каждой из добродетелей. Я расчертил каждую страницу красными чернилами так, чтобы получилось семь колонок, по одной на каждый день недели, помечая каждую колонку буквой дня. Я перечеркнул эти колонки тринадцатью красными линиями, помечая начало каждой линии первой буквой одной из добродетелей; на этой линии и в соответствующей колонке я мог отмечать маленькой черной точкой каждую ошибку, которую, как я обнаруживал при проверке, я совершил в отношении этой добродетели в тот день.

Форма страниц.

УМЕРЕННОСТЬ. Ешь не до отупения: пей не до возбуждения.

 Sun.M.T.W.Th.F.S.
Tem.       
Sil.** * * 
Ord.*** ***
Res. *   * 
Fru. *   * 
Ind.  *    
Sinc.       
Jus.       
Mod.       
Clea.       
Tran.       
Chas.       
Hum.       

Я решил уделять неделю строгого внимания каждой из добродетелей по очереди. Таким образом, в первую неделю моей главной защитой было каждое, даже малейшее нарушение Умеренности; оставляя другие добродетели на волю случая, лишь отмечая каждый вечер ошибки дня. Таким образом, если в первую неделю я мог сохранить свою первую линию, помеченную Т., чистой от точек, я полагал, что привычка к этой добродетели настолько укрепилась, а противоположная ей ослабла, что я мог рискнуть расширить свое внимание, включив следующую, и в течение следующей недели сохранить обе линии чистыми от точек. Продвигаясь таким образом до последней, я мог пройти полный курс за тринадцать недель и четыре курса в год. И подобно тому, кто, имея сад для прополки, не пытается вырвать все сорняки сразу (что превысило бы его возможности и силы), а работает на одной грядке за раз, и, закончив первую, переходит ко второй, так и я должен был (как я надеялся) получить обнадеживающее удовольствие, видя на своих страницах прогресс, достигнутый в добродетели, последовательно очищая свои линии от точек, пока, в конце концов, за несколько курсов, я не буду счастлив видеть чистую книгу после тринадцатинедельного ежедневного анализа.

Эта моя маленькая книжка имела своим девизом эти строки из «Катона» Аддисона:

"Here will I hold; if there's a power above us

(And that there is, all nature cries aloud

Through all her works), he must delight in virtue;

And that which he delights in must be happy."

Другой от Цицерона:

O vitæ philosophia dux! O virtutum indagatrix et expultrixque vitiorum! Unus dies bene, et ex præceptis tuis actus, peccanti immortalitati est anteponendus.

«О философия, путеводитель жизни! Усердный искатель добродетели и изгнатель порока! Один день, прожитый хорошо и согласно твоим предписаниям, предпочтительнее вечности греха».

Другой из Притчей Соломоновых, говорящих о мудрости или добродетели:

«Долгоденствие в правой руке ее, а в левой — богатство и слава. Пути ее — пути приятные, и все стези ее — мир».

И, полагая Бога источником мудрости, я счел правильным и необходимым просить Его помощи в ее достижении; с этой целью я составил следующую маленькую молитву, которая была помещена перед моими таблицами для анализа для ежедневного использования.

«О могущественная Благость! щедрый Отец! милосердный Наставник! Умножь во мне ту мудрость, которая открывает мои истинные интересы: Укрепи мою решимость выполнять то, что диктует эта мудрость! Прими мои добрые дела по отношению к другим твоим детям как единственную отдачу, которая в моих силах, за твои постоянные милости ко мне».

Я также использовал иногда небольшую молитву, которую взял из стихотворений Томсона, а именно:

"Father of light and life, thou God supreme!

Oh teach me what is good; teach me thyself!

Save me from folly, vanity, and vice,

From every low pursuit; and fill my soul

With knowledge, conscious peace, and virtue pure;

Sacred, substantial, never-fading bliss!"

Поскольку предписание Порядка требовало, чтобы каждая часть моего дела имела свое отведенное время, одна страница в моей маленькой книжке содержала следующую схему занятости на двадцать четыре часа естественных суток.

СХЕМА.

 Hours.

Утро.

Вопрос: Какое добро я сделаю сегодня?

{
5 6 7

}
Встать, умыться и обратиться к Могущественной Благости! Обдумать дела дня и принять решение на день; продолжить текущее занятие и позавтракать.

  
8 9 10 11

}
Работа.

Noon.
{
12 1

}
Читать или просматривать свои счета и обедать.

Afternoon.
{
2 3 4 5

}
Работа.

Вечер.

Вопрос: Какое добро я сделал сегодня?

{
6 7 8 9

}
Разложить вещи по местам. Ужин, музыка или развлечение, или беседа. Анализ дня.

Night.
{
10 11 12 1 2 3 4

}
Сон.

Я приступил к выполнению этого плана самоанализа и продолжал его, с редкими перерывами, некоторое время. Я был удивлен, обнаружив, что я гораздо более полон недостатков, чем предполагал; но я получил удовлетворение, видя, как они уменьшаются. Чтобы избежать хлопот с обновлением время от времени моей маленькой книжки, которая, из-за соскабливания отметок на бумаге о старых ошибках, чтобы освободить место для новых в новом курсе, стала полна дыр, я перенес свои таблицы и предписания на листы слоновой кости в записной книжке, на которых линии были начерчены красными чернилами, что создавало прочный след; и на этих линиях я отмечал свои ошибки карандашом; эти отметки я мог легко стереть влажной губкой. Через некоторое время я проходил только один курс в год; а впоследствии только один в несколько лет; пока, наконец, я не оставил их совсем, будучи занят в путешествиях и делах за границей, с множеством дел, которые мешали; но я всегда носил свою маленькую книжку с собой. Моя схема Порядка доставляла мне больше всего хлопот; и я обнаружил, что, хотя она может быть осуществима там, где дела человека таковы, что позволяют ему распоряжаться своим временем, как, например, у подмастерья-печатника, ее невозможно было точно соблюдать мастеру, который должен общаться с миром и часто принимать деловых людей в их часы. Порядок, также в отношении мест для вещей, бумаг и т. д., я обнаружил, что крайне трудно приобрести. Я не был с ранних лет приучен к методу, и, имея очень хорошую память, я не так остро чувствовал неудобства, связанные с отсутствием метода. Эта статья, следовательно, стоила мне много болезненного внимания, и мои ошибки в ней так досаждали мне, и я делал так мало прогресса в исправлении, и у меня были такие частые рецидивы, что я был почти готов отказаться от попытки и довольствоваться порочным характером в этом отношении. Подобно человеку, который, покупая топор у кузнеца, моего соседа, пожелал, чтобы вся его поверхность была такой же блестящей, как лезвие, кузнец согласился отшлифовать его до блеска, если он будет крутить колесо: он крутил, пока кузнец сильно и тяжело прижимал широкую сторону топора к камню, что делало вращение очень утомительным. Человек время от времени отходил от колеса, чтобы посмотреть, как идет работа; и в конце концов решил взять свой топор таким, какой он есть, без дальнейшей шлифовки. «Нет», — сказал кузнец, — «крути дальше, скоро он будет блестящим; пока он только в пятнах». «Да», — сказал человек, — «но я думаю, что мне больше нравится топор в пятнах». И я полагаю, что это могло быть случаем многих, кто, не имея таких средств, какие я использовал, обнаружив трудность в приобретении хороших и избавлении от плохих привычек в других пунктах порока и добродетели, отказались от борьбы и пришли к выводу, что «топор в пятнах — лучший». Ибо нечто, что претендовало на разум, время от времени внушало мне, что такая крайняя щепетильность, которую я требовал от себя, может быть своего рода щегольством в морали, которое, если бы стало известно, сделало бы меня смешным; что совершенный характер может сопровождаться неудобством быть предметом зависти и ненависти; и что доброжелательный человек должен позволить себе несколько недостатков, чтобы поддерживать своих друзей. По правде говоря, я обнаружил, что я неисправим в отношении Порядка; и теперь, когда я стал стар и моя память плоха, я очень остро чувствую его нехватку. Но в целом, хотя я никогда не достиг совершенства, которого так стремился достичь, а далеко отстал от него, все же я, благодаря этому стремлению, стал лучше и счастливее, чем был бы в противном случае, если бы не пытался; как те, кто стремится к совершенному письму, подражая гравированным копиям, хотя они, возможно, никогда не достигнут желаемого совершенства этих копий, их почерк улучшается от старания и становится сносным, пока остается четким и разборчивым.

Возможно, будет хорошо, если мое потомство будет проинформировано, что этой маленькой уловке, с благословения Божьего, их предок обязан постоянным счастьем своей жизни вплоть до 79-го года, в котором это написано. Какие перемены могут ожидать остаток — в руках Провидения: но если они придут, размышление о прошлом счастье должно помочь ему переносить их с большей покорностью. Умеренности он приписывает свое долгое здоровье и то, что еще осталось у него от хорошего телосложения. Трудолюбию и бережливости — раннюю легкость своих обстоятельств и приобретение своего состояния, со всеми теми знаниями, которые позволили ему быть полезным гражданином и снискали ему некоторую степень репутации среди ученых. Искренности и справедливости — доверие своей страны и почетные должности, которые она ему предоставила: и совместному влиянию всей совокупности добродетелей, даже в том несовершенном состоянии, в котором он смог их приобрести, — всей той ровности характера и той жизнерадостности в разговоре, которые делают его компанию до сих пор востребованной и приятной даже для его молодых знакомых: я надеюсь, поэтому, что некоторые из моих потомков могут последовать этому примеру и пожинать плоды.

Будет замечено, что, хотя моя схема не была полностью лишена религии, в ней не было признаков каких-либо отличительных догматов какой-либо конкретной секты; я намеренно избегал их; будучи полностью убежденным в полезности и превосходстве моего метода, и в том, что он может быть полезен людям всех религий, и намереваясь когда-нибудь опубликовать его, я не хотел иметь в нем ничего, что могло бы настроить кого-либо из какой-либо секты против него. Я предлагал написать небольшой комментарий к каждой добродетели, в котором я показал бы преимущества обладания ею и вред, сопровождающий противоположный ей порок; я назвал бы свою книгу «Искусство добродетели», потому что она показала бы средства и способ достижения добродетели, что отличало бы ее от простого увещевания быть хорошим, которое не учит и не указывает средства; но подобно апостольскому человеку словесного милосердия, который, не показывая нагим и голодным, как или где они могут получить одежду или пропитание, только увещевал их быть сытыми и одетыми (Иакова ii., 15, 16).

Но так случилось, что мое намерение написать и опубликовать этот комментарий так и не было выполнено. Я, действительно, время от времени записывал краткие намеки на чувства, рассуждения и т. д., которые должны были быть использованы в нем, некоторые из которых у меня до сих пор сохранились: но необходимое пристальное внимание к частным делам в ранней части жизни, а затем к общественным делам, заставили меня отложить это. Ибо, будучи связанным в моем сознании с великим и обширным проектом, который требовал всего человека для исполнения, и которому непредвиденная череда занятий помешала мне уделить внимание, он до сих пор оставался незавершенным.

В этом произведении моим замыслом было объяснить и подкрепить эту доктрину, что порочные действия вредны не потому, что они запрещены, а запрещены потому, что они вредны; если рассматривать только природу человека: что поэтому в интересах каждого быть добродетельным, кто желает быть счастливым даже в этом мире: и я должен был, исходя из этого обстоятельства (поскольку в мире всегда есть множество богатых купцов, знати, государств и принцев, которые нуждаются в честных инструментах для управления своими делами, и такие встречаются так редко), попытаться убедить молодых людей, что никакие качества так не способствуют созданию состояния бедного человека, как качества честности и добропорядочности.

Мой список добродетелей содержал сначала только двенадцать: но один друг-квакер, любезно сообщив мне, что меня обычно считают гордым; что моя гордость часто проявляется в разговоре; что я не довольствуюсь тем, что прав при обсуждении какого-либо вопроса, а бываю властным и довольно дерзким (в чем он убедил меня, приведя несколько примеров), я решил попытаться вылечить себя, если смогу, от этого порока или глупости среди остальных; и я добавил смирение к своему списку, придавая обширное значение этому слову. Я не могу похвастаться большим успехом в приобретении реальности этой добродетели, но у меня было много успехов в отношении ее проявления. Я взял за правило воздерживаться от всех прямых противоречий мнениям других и от всех категорических утверждений своих собственных. Я даже запретил себе, согласно старым законам нашего Хунто, использование любого слова или выражения в языке, которое подразумевало бы твердое мнение; такие как «безусловно», «несомненно» и т. д., и я принял вместо них «я полагаю», «я допускаю» или «я представляю себе» вещь такой-то или такой-то; или «мне кажется в настоящее время так». Когда другой утверждал что-то, что я считал ошибкой, я отказывал себе в удовольствии противоречить ему резко и немедленно показывать какую-то нелепость в его предложении; и, отвечая, я начинал с того, что замечал, что в определенных случаях или обстоятельствах его мнение было бы правильным, но в данном случае есть, как мне кажется, некоторая разница и т. д. Вскоре я обнаружил преимущество этой перемены в моих манерах; разговоры, в которых я участвовал, проходили более приятно. Скромный способ, которым я предлагал свои мнения, обеспечивал им более готовное восприятие и меньше противоречий; я испытывал меньше огорчения, когда оказывалось, что я неправ, и я легче убеждал других отказаться от своих ошибок и присоединиться ко мне, когда я оказывался прав. И этот способ, который я сначала принял с некоторым насилием над естественной склонностью, стал в конце концов легким и настолько привычным для меня, что, возможно, за последние пятьдесят лет никто никогда не слышал, чтобы у меня вырвалось догматическое выражение. И этой привычке (после моего характера честности) я думаю, главным образом, обязан тем, что у меня рано появился такой большой вес среди моих сограждан, когда я предлагал новые институты или изменения в старых, и такое большое влияние в общественных советах, когда я стал членом: ибо я был плохим оратором, никогда не был красноречив, подвержен многим колебаниям в выборе слов, едва ли правилен в языке, и все же я обычно добивался своего.

В действительности, пожалуй, нет ни одной из наших естественных страстей, которую так трудно подавить, как гордость; маскируйте ее, боритесь с ней, подавляйте ее, умерщвляйте ее, сколько хотите, она все еще жива и будет время от времени выглядывать и проявлять себя; вы увидите ее, возможно, часто в этой истории. Ибо даже если бы я мог представить, что полностью преодолел ее, я, вероятно, гордился бы своим смирением.

[Здесь заканчивается то, что было написано в Пасси, близ Парижа.]

ПАМЯТКА.

Я сейчас собираюсь писать дома (Филадельфия), август 1788 года, но не могу получить помощь, ожидаемую от моих бумаг, многие из которых были потеряны во время войны. Я, однако, нашел следующее:

Упомянув о великом и обширном проекте, который я задумал, кажется уместным, чтобы здесь был дан некоторый отчет об этом проекте и его цели. Его первое появление в моем сознании отражено в вышеупомянутой маленькой бумаге, случайно сохранившейся, а именно:

Наблюдения при моем чтении истории, в библиотеке, 9 мая 1731 года.

«Что великие дела мира, войны, революции и т. д. осуществляются и совершаются партиями.

«Что целью этих партий является их нынешний общий интерес; или то, что они считают таковым.

«Что различные взгляды этих различных партий вызывают всю путаницу.

«Что пока партия осуществляет общий замысел, каждый человек имеет в виду свой частный интерес.

«Что, как только партия достигает своей общей цели, каждый член становится сосредоточенным на своем частном интересе, который, препятствуя другим, разбивает эту партию на фракции и вызывает еще большую путаницу.

«Что немногие в общественных делах действуют из чистого взгляда на благо своей страны, что бы они ни притворялись; и хотя их действия приносят реальное благо их стране, все же люди прежде всего считали, что их собственный и страны интерес объединены, и поэтому не действовали из принципа доброжелательности.

«Что еще меньше людей в общественных делах действуют с целью блага человечества.

«Мне в настоящее время кажется, что есть большая необходимость в создании Объединенной Партии Добродетели, путем формирования добродетельных и хороших людей всех наций в регулярный орган, управляемый подходящими хорошими и мудрыми правилами, в послушании которым хорошие и мудрые люди, вероятно, будут более единодушны, чем обычные люди — в послушании обычным законам.

«Я в настоящее время думаю, что всякий, кто пытается сделать это правильно и хорошо квалифицирован, не может не угодить Богу и не встретить успеха.

Б. Ф.»

Обдумывая этот проект как подлежащий осуществлению в будущем, когда мои обстоятельства предоставят мне необходимый досуг, я время от времени записывал на клочках бумаги мысли, которые приходили мне в голову относительно него. Большинство из них потеряны, но я нахожу одну, претендующую на то, чтобы быть сущностью предполагаемого кредо, содержащую, как я думал, основы каждой известной религии и свободную от всего, что могло бы шокировать исповедников любой религии. Она выражена в этих словах, а именно:

«Что есть один Бог, который создал все вещи.

«Что он управляет миром своим провидением.

«Что ему следует поклоняться через обожание, молитву и благодарение.

«Но что самое приемлемое служение Богу — это делать добро человеку.

«Что душа бессмертна.

«И что Бог, безусловно, вознаградит добродетель и накажет порок, либо здесь, либо в будущем».

Мои идеи в то время были таковы, что секта должна быть начата и распространена сначала только среди молодых и холостых мужчин; что каждый человек, который должен быть посвящен, должен не только заявить о своем согласии с таким кредо, но и упражнять себя с тринадцатинедельным анализом и практикой добродетелей, как в вышеупомянутой модели; что существование такого общества должно храниться в секрете, пока оно не станет значительным, чтобы предотвратить просьбы о допуске неподходящих лиц; но что члены должны, каждый из них, искать среди своих знакомых изобретательных, хорошо расположенных юношей, которым, с разумной осторожностью, схема должна постепенно сообщаться. Что члены должны обязаться оказывать свой совет, помощь и поддержку друг другу в содействии интересам, делам и продвижению друг друга в жизни: что, для отличия, мы должны называться Обществом Свободных и Легких. Свободных, как будучи, благодаря общей практике и привычкам добродетелей, свободными от господства порока; и особенно благодаря практике трудолюбия и бережливости, свободными от долгов, которые подвергают человека ограничению и своего рода рабству перед своими кредиторами.

Это все, что я могу сейчас вспомнить об этом проекте, за исключением того, что я сообщил о нем частично двум молодым людям, которые приняли его с энтузиазмом: но мои тогдашние стесненные обстоятельства и необходимость, в которой я находился, придерживаться своего дела, заставили меня отложить дальнейшее его преследование в то время, и мои многообразные занятия, общественные и частные, побудили меня продолжать откладывать, так что это было упущено, пока у меня больше не осталось сил или активности, достаточных для такого предприятия. Хотя я все еще придерживаюсь мнения, что это была осуществимая схема и могла бы быть очень полезной, сформировав большое количество хороших граждан: и я не был обескуражен кажущимся масштабом предприятия, так как я всегда думал, что один человек с приемлемыми способностями может совершить великие перемены и достичь великих дел среди человечества, если он сначала сформирует хороший план; и, отсекая все развлечения или другие занятия, которые отвлекали бы его внимание, сделает связь этого самого плана своим единственным изучением и делом.

В 1732 году я впервые опубликовал свой Альманах под именем Ричарда Сондерса; он продолжался мною около двадцати пяти лет и обычно назывался «Альманах бедного Ричарда». Я старался сделать его одновременно развлекательным и полезным, и он, соответственно, стал пользоваться таким спросом, что я получал от него значительную прибыль, продавая ежегодно около десяти тысяч экземпляров. И, заметя, что его обычно читают (едва ли в провинции был район без него), я рассматривал его как подходящее средство для передачи наставлений среди простых людей, которые почти не покупали других книг. Поэтому я заполнил все маленькие пространства, которые встречались между знаменательными днями в календаре, пословичными изречениями, главным образом такими, которые внушали трудолюбие и бережливость как средства приобретения богатства, и тем самым обеспечения добродетели; поскольку человеку в нужде труднее всегда действовать честно, как (чтобы использовать здесь одну из этих пословиц) «пустому мешку трудно стоять прямо». Эти пословицы, которые содержали мудрость многих веков и народов, я собрал и сформировал в связную речь, помещенную перед Альманахом 1757 года как харанга мудрого старика людям, присутствующим на аукционе: приведение всех этих разрозненных советов таким образом в фокус позволило им произвести большее впечатление. Произведение, будучи повсеместно одобренным, было скопировано во всех газетах Американского континента; перепечатано в Британии на большом листе бумаги, чтобы быть расклеенным в домах; два перевода были сделаны на французский язык, и большое количество куплено духовенством и джентри для бесплатного распространения среди своих бедных прихожан и арендаторов. В Пенсильвании, поскольку это препятствовало бесполезным расходам на иностранные излишества, некоторые думали, что это имело свою долю влияния в создании того растущего изобилия денег, которое было заметно в течение нескольких лет после его публикации.

Я считал свою газету также еще одним средством передачи наставлений, и в этом смысле часто перепечатывал в ней отрывки из «Зрителя» и других моральных писателей; и иногда публиковал свои собственные маленькие произведения, которые были сначала составлены для чтения в нашем Хунто. Из них — сократический диалог, стремящийся доказать, что, каковы бы ни были его части и способности, порочный человек не может быть должным образом назван человеком здравого смысла; и рассуждение о самоотречении, показывающее, что добродетель не была безопасной, пока ее практика не стала привычкой и не была свободна от противодействия противоположных склонностей: их можно найти в газетах примерно в начале 1735 года. В ведении своей газеты я тщательно исключал все пасквили и личные оскорбления, которые в последние годы стали такими позорными для нашей страны. Всякий раз, когда меня просили вставить что-то подобное, и авторы ссылались (как они обычно делали) на свободу печати, и что газета была как дилижанс, в котором любой, кто заплатит, имеет право на место, мой ответ был, что я напечатаю произведение отдельно, если пожелают, и автор может иметь столько копий, сколько захочет, чтобы распространять самому, но что я не возьму на себя распространение его клеветы; и что, заключив контракт со своими подписчиками снабжать их тем, что может быть полезным или развлекательным, я не мог заполнять их газеты частными перепалками, в которых они не имели никакого интереса, не причиняя им явной несправедливости. Сейчас многие из наших печатников не стесняются удовлетворять злобу отдельных лиц ложными обвинениями самых честных характеров среди нас, усиливая вражду вплоть до провоцирования дуэлей; и, более того, настолько неблагоразумны, что печатают скабрезные размышления о правительстве соседних штатов и даже о поведении наших лучших национальных союзников, что может сопровождаться самыми пагубными последствиями. Эти вещи я упоминаю как предостережение молодым печатникам, и чтобы они могли быть поощрены не загрязнять прессы и не позорить свою профессию такими позорными практиками, а твердо отказываться, так как они могут видеть на моем примере, что такой курс поведения не будет, в целом, вредным для их интересов.

В 1733 году я отправил одного из своих подмастерьев в Чарльстон, Южная Каролина, где требовался печатник. Я снабдил его прессом и литерами по соглашению о партнерстве, по которому я должен был получать одну треть прибыли от дела, оплачивая одну треть расходов. Он был человеком ученым, но невежественным в делах учета; и, хотя он иногда присылал мне переводы, я не мог получить от него никакого отчета, ни какого-либо удовлетворительного состояния нашего партнерства, пока он жил. После его кончины дело было продолжено его вдовой, которая, будучи рожденной и воспитанной в Голландии, где (как я был информирован) знание счетов составляет часть женского образования, она не только прислала мне настолько ясный отчет, насколько могла найти о прошлых сделках, но и продолжала отчитываться с величайшей регулярностью и точностью каждый квартал впоследствии; и вела дело с таким успехом, что она не только достойно воспитала семью детей, но и по истечении срока смогла купить у меня типографию и устроить в ней своего сына. Я упоминаю это дело главным образом ради рекомендации этой отрасли образования для наших молодых женщин, как вероятной быть более полезной им и их детям в случае вдовства, чем музыка или танцы; предохраняя их от потерь из-за навязывания хитрых людей и позволяя им продолжать, возможно, прибыльный торговый дом, с установленной корреспонденцией, пока сын не вырастет, пригодный взять на себя и продолжать его, к долговечной выгоде и обогащению семьи.

Я начал в 1733 году изучать языки; вскоре я настолько овладел французским, что мог легко читать книги на этом языке. Затем я взялся за итальянский: знакомый, который также изучал его, часто пытался соблазнить меня играть с ним в шахматы: обнаружив, что это отнимает слишком много времени, которое я мог уделить учебе, я в конце концов отказался играть больше, кроме как на этом условии, что победитель в каждой игре должен иметь право наложить задачу, либо из частей грамматики, которые нужно выучить наизусть, либо в переводах и т. д., которые задачи побежденный должен был выполнить на честное слово до нашей следующей встречи: поскольку мы играли довольно равно, мы таким образом выбивали друг из друга этот язык. Впоследствии, с небольшим старанием, я приобрел столько испанского, чтобы читать и их книги. Я уже упоминал, что у меня был только один год обучения в латинской школе, и то когда я был очень молод, после чего я полностью забросил этот язык. Но когда я приобрел знакомство с французским, итальянским и испанским, я был удивлен, обнаружив, просматривая латинский Завет, что я понимаю в этом языке больше, чем предполагал, что побудило меня снова применить себя к его изучению; и я встретил тем больший успех, поскольку те предыдущие языки значительно сгладили мой путь. Из этих обстоятельств я подумал, что есть некоторая непоследовательность в нашем обычном способе преподавания языков. Нам говорят, что правильно начинать сначала с латыни, и, приобретя ее, будет легче достичь тех современных языков, которые происходят от нее; и все же мы не начинаем с греческого, чтобы легче приобрести латынь. Это правда, что если мы можем вскарабкаться и добраться до вершины лестницы, не используя ступени, мы легче достигнем их при спуске; но, безусловно, если мы начнем с самой нижней, мы с большей легкостью поднимемся к вершине; и я поэтому предложил бы на рассмотрение тех, кто руководит образованием нашей молодежи, не было ли бы лучше — поскольку многие из тех, кто начинает с латыни, бросают ее после нескольких лет, не достигнув большого мастерства, и то, что они выучили, становится почти бесполезным, так что их время было потеряно — начать с французского, переходя к итальянскому и латыни. Ибо хотя, потратив то же время, они должны были бы бросить изучение языков и никогда не достичь латыни, они, однако, приобрели бы еще один или два языка, которые, будучи в современном употреблении, могли бы быть полезны им в обычной жизни.

После десяти лет отсутствия в Бостоне, и став обеспеченным в своих обстоятельствах, я совершил туда поездку, чтобы навестить своих родственников, чего я не мог позволить себе раньше. Возвращаясь, я заехал в Ньюпорт, чтобы увидеть своего брата Джеймса, тогда обосновавшегося там со своей типографией: наши прежние разногласия были забыты, и наша встреча была очень сердечной и привязанной: он быстро слабел здоровьем и просил меня, чтобы в случае его смерти, которую он предчувствовал недалеко, я взял к себе его сына, тогда всего десяти лет от роду, и воспитал его в печатном деле. Это я соответственно выполнил, отправив его на несколько лет в школу, прежде чем взял его в контору. Его мать вела дело, пока он не вырос, когда я помог ему с ассортиментом новых шрифтов, так как шрифты его отца были в некотором роде изношены. Так это было, что я возместил своему брату сполна за услугу, которой я лишил его, покинув его так рано.

В 1736 году я потерял одного из своих сыновей, прекрасного мальчика четырех лет, от оспы, полученной обычным путем. Я долго горько сожалел о нем и до сих пор сожалею, что не дал ему ее путем прививки. Это я упоминаю ради родителей, которые опускают эту операцию, исходя из предположения, что они никогда не простят себе, если ребенок умрет под ней; мой пример показывает, что сожаление может быть одинаковым в любом случае, и, следовательно, что более безопасный путь должен быть выбран.

Наш клуб, Хунто, был найден настолько полезным и доставлял такое удовлетворение членам, что некоторые желали представить своих друзей, что не могло быть хорошо сделано без превышения того, что мы установили как удобное число, а именно двенадцать. Мы с самого начала сделали правилом хранить наше учреждение в секрете, что довольно хорошо соблюдалось; намерение состояло в том, чтобы избежать просьб неподходящих лиц о допуске, некоторым из которых, возможно, нам было бы трудно отказать. Я был одним из тех, кто был против любого добавления к нашему числу; но, вместо этого, сделал в письменном виде предложение, чтобы каждый член, отдельно, попытался сформировать подчиненный клуб, с теми же правилами относительно запросов и т. д., и не информируя их о связи с Хунто. Преимущества, предложенные, были улучшение еще большего числа молодых граждан путем использования наших институтов; наше лучшее знакомство с общими настроениями жителей по любому случаю, так как член Хунто мог предложить, какие запросы мы должны желать, и должен был докладывать в Хунто, что происходило в его отдельном клубе: продвижение наших частных интересов в делах путем более широкой рекомендации, и увеличение нашего влияния в общественных делах, и наша сила делать добро путем распространения через различные клубы настроений Хунто. Проект был одобрен, и каждый член обязался сформировать свой клуб: но они не все преуспели. Только пять или шесть были завершены, которые назывались разными именами, как Виноградная лоза, Союз, Группа и т. д.; они были полезны для себя и доставляли нам немало развлечений, информации и наставлений, помимо ответа, в некоторой степени, нашим взглядам на влияние на общественность по конкретным случаям; о чем я дам некоторые примеры со временем, как они происходили.

Моим первым продвижением было мое избрание в 1736 году клерком Генеральной Ассамблеи. Выбор был сделан в том году без оппозиции; но в следующем году, когда я был снова предложен (выбор, как и членов, был ежегодным), новый член произнес длинную речь против меня, чтобы поддержать другого кандидата. Я был, однако, избран, что было тем более приятно для меня, так как, помимо платы за непосредственную службу клерка, место давало мне лучшую возможность поддерживать интерес среди членов, что обеспечило мне дело печатания голосов, законов, бумажных денег и других случайных работ для публики, которые, в целом, были очень прибыльными. Я поэтому не любил оппозицию этого нового члена, который был джентльменом состояния и образования, с талантами, которые, вероятно, дали бы ему со временем большое влияние в палате, что, действительно, впоследствии произошло. Я не стремился, однако, завоевать его расположение, оказывая ему какое-либо раболепное уважение, но через некоторое время принял этот другой метод. Услышав, что у него в библиотеке есть определенная очень редкая и любопытная книга, я написал ему записку, выражая свое желание прочитать эту книгу и прося, чтобы он оказал мне любезность одолжить ее мне на несколько дней. Он прислал ее немедленно; и я вернул ее примерно через неделю с другой запиской, выражая сильно мое чувство любезности. Когда мы в следующий раз встретились в палате, он заговорил со мной (чего он никогда не делал раньше), и с большой вежливостью; и он всегда после этого проявлял готовность служить мне во всех случаях, так что мы стали большими друзьями, и наша дружба продолжалась до его смерти. Это еще один пример правдивости старой максимы, которую я выучил, которая гласит: «Тот, кто однажды оказал вам любезность, будет более готов оказать другую, чем тот, кому вы сами оказали услугу». И это показывает, насколько более прибыльно благоразумно устранять, чем негодовать, возвращать и продолжать враждебные действия.

В 1737 году полковник Спотсвуд, бывший губернатор Вирджинии, а затем генеральный почтмейстер, будучи недоволен своим заместителем в Филадельфии относительно некоторой небрежности в представлении и отсутствия точности в составлении его счетов, взял у него его комиссию и предложил ее мне. Я принял ее охотно и нашел ее большим преимуществом; ибо, хотя жалованье было небольшим, она облегчала корреспонденцию, которая улучшала мою газету, увеличивала количество требуемых экземпляров, а также объявлений, которые нужно было вставить, так что она стала приносить мне значительный доход. Газета моего старого конкурента уменьшилась пропорционально, и я был удовлетворен, не мстя за его отказ, будучи почтмейстером, разрешить моим газетам перевозиться всадниками. Таким образом, он сильно пострадал от своей небрежности в должном учете; и я упоминаю это как урок тем молодым людям, которые могут быть заняты управлением делами для других, что они должны всегда представлять счета и делать переводы с большой ясностью и пунктуальностью. Характер соблюдения такого поведения является самой мощной из рекомендаций для новых занятий и увеличения бизнеса.

Я начал теперь обращать свои мысли к общественным делам, начиная, однако, с малых дел. Городская стража была одной из первых вещей, которые, как я считал, нуждались в регулировании. Она управлялась констеблями соответствующих округов по очереди; констебль вызывал число домовладельцев, чтобы они сопровождали его на ночь. Те, кто предпочитал никогда не приходить, платили ему шесть шиллингов в год, чтобы быть освобожденными, что предполагалось идти на наем заместителей, но было, в действительности, больше, чем было необходимо для этой цели, и делало должность констебля местом прибыли; и констебль, за немного выпивки, часто набирал вокруг себя таких оборванцев в качестве стражи, с которыми респектабельные домовладельцы не желали смешиваться. Обход дозоров, также, часто игнорировался, и большинство ночей проводилось в пьянстве: я поэтому написал бумагу, чтобы прочитать в Хунто, представляя эти нарушения, но настаивая более конкретно на неравенстве этого шестишиллингового налога констеблей, относительно обстоятельств тех, кто платил его, так как бедная вдова-домовладелица, все имущество которой, охраняемое стражей, не превышало, возможно, стоимости пятидесяти фунтов, платила столько же, сколько богатейший купец, который имел товаров на тысячи фунтов в своих складах. В целом, я предложил, как более эффективную стражу, наем подходящих людей для постоянного служения в деле; и, как более справедливый способ поддержания расходов, взимание налога, который должен быть пропорционален имуществу. Эта идея, будучи одобренной Хунто, была сообщена другим клубам, но как исходящая из каждого из них; и хотя план не был немедленно приведен в исполнение, все же, подготавливая умы людей к перемене, это проложило путь для закона, полученного несколько лет спустя, когда члены наших клубов выросли в большее влияние.

Примерно в это время я написал бумагу (сначала для чтения в Хунто, но она была впоследствии опубликована) о различных несчастных случаях и неосторожностях, из-за которых дома загорались, с предостережениями против них и предложенными средствами их избегания. Это было названо полезным произведением и дало начало проекту, который вскоре последовал за ним, формирования компании для более быстрого тушения пожаров и взаимной помощи в перемещении и обеспечении сохранности товаров, когда они в опасности. Ассоциированные члены в этой схеме были немедленно найдены в количестве тридцати. Наши статьи соглашения обязывали каждого члена держать всегда в хорошем порядке и пригодными для использования определенное количество кожаных ведер, с прочными мешками и корзинами (для упаковки и транспортировки товаров), которые должны были быть принесены к каждому пожару; и мы договорились примерно раз в месяц проводить социальный вечер вместе, беседуя и обмениваясь такими идеями, которые приходили нам на ум по предмету пожаров, которые могли быть полезны в нашем поведении в таких случаях. Полезность этого института вскоре проявилась; и многие другие, желая быть допущенными, чем мы считали удобным для одной компании, им было предложено сформировать другую, что было соответственно сделано; и так продолжалось одна новая компания за другой, пока они не стали настолько многочисленными, что включили большинство жителей, которые были людьми имущества; и теперь, во время моего написания этого (хотя прошло более пятидесяти лет с момента его основания), та, которую я сформировал первой, называемая Союзной Пожарной Компанией, все еще существует; хотя первые члены все скончались, кроме одного, который старше меня на год. Штрафы, которые были выплачены членами за отсутствие на ежемесячных собраниях, были применены к покупке пожарных насосов, лестниц, пожарных крюков и других полезных инструментов для каждой компании; так что я сомневаюсь, есть ли город в мире, лучше обеспеченный средствами остановки начинающихся пожаров; и, в самом деле, с момента этих институтов, город никогда не терял от пожара более одного или двух домов за раз, и пламя часто было потушено до того, как дом, в котором они начались, был наполовину поглощен.

В 1739 году к нам из Ирландии прибыл преподобный мистер Уитфилд, который прославился там как странствующий проповедник. Поначалу ему разрешили проповедовать в некоторых наших церквях, но духовенство, невзлюбив его, вскоре отказало ему в доступе к своим кафедрам, и он был вынужден проповедовать в полях. Множество людей всех сект и вероисповеданий, посещавших его проповеди, было огромным, и для меня (который был в их числе) было любопытно наблюдать необычайное влияние его ораторского искусства на слушателей, а также то, как сильно они им восхищались и уважали его. Удивительно было видеть перемену, вскоре произошедшую в нравах наших жителей. Из безразличных или равнодушных к религии людей они словно превратились в глубоко верующих, так что вечером нельзя было пройти по городу, не услышав псалмов, распеваемых в разных семьях на каждой улице. А поскольку собираться под открытым небом, подвергаясь превратностям погоды, оказалось неудобно, строительство здания для собраний было предложено и одобрено, назначены лица для сбора пожертвований, и вскоре были получены достаточные суммы, чтобы приобрести землю и возвести здание длиной сто футов и шириной семьдесят; работа велась с таким воодушевлением, что была завершена гораздо быстрее, чем можно было ожидать. И дом, и земля были переданы попечителям специально для использования любым проповедником любого религиозного толка, который пожелал бы сказать что-либо людям в Филадельфии. Целью строительства было не размещение какой-то конкретной секты, а служение жителям в целом.

Мистер Уитфилд, покинув нас, отправился проповедовать через все колонии в Джорджию. Заселение этой провинции началось недавно, но вместо того, чтобы проводить его силами выносливых, трудолюбивых земледельцев, привыкших к труду — единственных людей, подходящих для такого предприятия, — его заселяли семьями разорившихся лавочников и других неплатежеспособных должников; многие из них, обладая ленивыми и праздными привычками, были взяты прямо из тюрем. Оказавшись в лесу, не приспособленные к расчистке земли и не способные вынести тяготы жизни в новом поселении, они гибли в большом количестве, оставляя множество беспомощных детей без всякой поддержки. Вид их жалкого положения внушил добросердечному мистеру Уитфилду мысль построить там приют для сирот, где их могли бы содержать и воспитывать. Возвращаясь на север, он проповедовал об этой благотворительности и собирал большие пожертвования, ибо его красноречие обладало удивительной властью над сердцами и кошельками слушателей, примером чего был я сам. Я не осуждал этот замысел, но, поскольку в Джорджии тогда не было ни материалов, ни рабочих, и предлагалось отправлять их из Филадельфии с большими затратами, я посчитал, что было бы лучше построить дом в Филадельфии и привезти туда детей. Я посоветовал это, но он был непреклонен в своем первоначальном проекте, отверг мой совет, и поэтому я отказался делать взнос. Вскоре после этого я случайно попал на одну из его проповедей, в ходе которой понял, что он намерен закончить ее сбором средств, и молча решил, что он не получит от меня ничего: у меня в кармане была горсть медных монет, три или четыре серебряных доллара и пять золотых пистолей; по мере того как он продолжал, я начал смягчаться и решил отдать медь. Еще один пассаж его ораторского искусства заставил меня устыдиться этого, и я решил отдать серебро; а закончил он так восхитительно, что я выгреб из кармана все до последнего, включая золото! На этой проповеди был также один из членов нашего клуба, который, разделяя мои взгляды относительно строительства в Джорджии и подозревая, что может последовать сбор средств, предусмотрительно опустошил свои карманы перед выходом из дома; однако ближе к концу речи он почувствовал сильное желание пожертвовать и обратился к соседу, стоявшему рядом, с просьбой одолжить ему немного денег для этой цели. Просьба была обращена, к счастью, пожалуй, к единственному человеку в собрании, у которого хватило твердости не поддаться влиянию проповедника. Его ответ был: «В любое другое время, друг Хопкинсон, я бы одолжил тебе охотно, но не сейчас, ибо мне кажется, что ты не в своем уме».

Некоторые враги мистера Уитфилда пытались предположить, что он будет использовать эти сборы для собственного обогащения, но я, будучи с ним близко знаком (поскольку был занят печатанием его проповедей, дневников и т. д.), никогда не имел ни малейшего подозрения в его честности, но и по сей день твердо придерживаюсь мнения, что он был во всех своих поступках совершенно честным человеком; и мне кажется, что мое свидетельство в его пользу должно иметь тем больший вес, что нас не связывали религиозные узы. Он, правда, иногда молился о моем обращении, но так и не удостоился удовлетворения верить, что его молитвы были услышаны. Наша дружба была чисто светской, искренней с обеих сторон и продолжалась до самой его смерти.

В последний раз я видел мистера Уитфилда в Лондоне, когда он советовался со мной по поводу своего приюта для сирот и своего намерения преобразовать его в колледж.

У него был громкий и ясный голос, и он артикулировал слова настолько отчетливо, что его можно было услышать и понять на большом расстоянии, особенно учитывая, что слушатели соблюдали полнейшую тишину. Однажды вечером он проповедовал с верхней ступени здания суда, которое находится посреди Маркет-стрит, на западной стороне Второй улицы, пересекающей ее под прямым углом. Обе улицы были заполнены его слушателями на значительном расстоянии: находясь среди самых дальних на Маркет-стрит, я из любопытства решил узнать, как далеко его можно услышать, и, отходя назад по улице в сторону реки, обнаружил, что его голос звучит отчетливо, пока я не подошел к Фронт-стрит, где какой-то шум на этой улице заглушил его. Представив затем полукруг, радиусом которого было мое расстояние, и предположив, что он заполнен слушателями, каждому из которых я отвел по два квадратных фута, я подсчитал, что его вполне могли слышать более тридцати тысяч человек. Это примирило меня с газетными сообщениями о том, что он проповедовал 25 000 человек в полях, а также с историей о генералах, обращавшихся с речами к целым армиям, в чем я иногда сомневался.

Часто слушая его, я научился легко различать проповеди, сочиненные недавно, и те, которые он часто произносил во время своих путешествий. Его подача последних была настолько улучшена частым повторением, что каждый акцент, каждое ударение, каждая модуляция голоса были настолько идеально выверены и уместны, что, даже не интересуясь предметом, нельзя было не получить удовольствия от речи; удовольствие того же рода, что получаешь от прекрасного музыкального произведения. Это преимущество странствующих проповедников перед стационарными, поскольку последние не могут должным образом улучшить подачу проповеди таким количеством репетиций. Его писательство и публикация время от времени давали большое преимущество его врагам; неосторожные выражения и даже ошибочные мнения, высказанные в проповеди, могли быть впоследствии объяснены или смягчены путем предположения о других, которые могли их сопровождать, или же они могли быть опровергнуты; но litera scripta manet — написанное остается: критики яростно нападали на его сочинения, причем с таким видом разумности, что это уменьшило число его последователей и предотвратило их рост. Поэтому я убежден, что если бы он никогда ничего не писал, он оставил бы после себя гораздо более многочисленную и значительную секту; и его репутация в таком случае могла бы расти даже после его смерти, поскольку, не имея ничего из его сочинений, на чем можно было бы основать порицание и дать ему более низкую оценку, его прозелиты были бы вольны приписывать ему такое разнообразие достоинств, каким, по их восторженному восхищению, он мог обладать.

Мои дела теперь постоянно расширялись, а мое положение с каждым днем становилось все легче, так как моя газета стала очень прибыльной, будучи некоторое время почти единственной в этой и соседних провинциях. Я также испытал на себе истинность наблюдения, что «после того, как заработаешь первую сотню фунтов, легче заработать вторую»; деньги сами по себе обладают свойством приумножаться.

Поскольку партнерство в Каролине оказалось успешным, я был воодушевлен на то, чтобы заняться другими и продвигать некоторых из своих рабочих, которые хорошо себя зарекомендовали, открыв для них типографии в разных колониях на тех же условиях, что и в Каролине. Большинство из них преуспели, сумев по истечении нашего срока (шесть лет) выкупить у меня шрифты и продолжать работать самостоятельно, благодаря чему несколько семей поднялись. Партнерства часто заканчиваются ссорами, но мне повезло в том, что все мои велись и заканчивались дружелюбно; отчасти, я думаю, благодаря предусмотрительности, с которой мы очень четко прописали в наших договорах все, что должно быть сделано каждым партнером или чего от него ожидают, так что спорить было не о чем. Эту предосторожность я поэтому рекомендую всем, кто вступает в партнерство; ибо какое бы уважение партнеры ни питали друг к другу и какое бы доверие ни испытывали во время заключения контракта, могут возникнуть мелкие ревности и неприязнь, а также мысли о неравенстве в заботах, нагрузке, делах и т. д., что часто сопровождается разрывом дружбы и связей, а возможно, и судебными исками и другими неприятными последствиями.

В целом у меня было достаточно причин быть довольным тем, что я обосновался в Пенсильвании; однако были некоторые вещи, о которых я сожалел: отсутствие мер по обороне и полноценному образованию молодежи; отсутствие ополчения и колледжа. Поэтому в 1743 году я составил предложение об учреждении академии; и в то время, считая преподобного Ричарда Питерса, который остался без работы, подходящим человеком для руководства таким учреждением, я сообщил ему об этом проекте; но он, имея более выгодные виды на службу у собственников, которые увенчались успехом, отказался от этого начинания; а не зная в то время другого подходящего для такой должности человека, я оставил этот план на время без движения. В следующем, 1744 году, я преуспел больше, предложив и основав Философское общество. Документ, который я написал для этой цели, можно найти среди моих сочинений, если он не затерялся вместе со многими другими.

Что касается обороны, то, поскольку Испания уже несколько лет вела войну против Великобритании, а к ней в конце концов присоединилась Франция, что поставило нас в большую опасность, а упорные и длительные попытки нашего губернатора Томаса убедить нашу квакерскую ассамблею принять закон об ополчении и принять другие меры для обеспечения безопасности провинции оказались безрезультатными, я предложил попробовать, что можно сделать с помощью добровольных пожертвований населения. Чтобы продвинуть это, я сначала написал и опубликовал памфлет под названием «Чистая правда», в котором в ярких красках обрисовал наше беспомощное положение, необходимость объединения и дисциплины для нашей защиты и пообещал через несколько дней предложить ассоциацию, которую можно было бы массово подписать для этой цели. Памфлет возымел внезапный и удивительный эффект. Меня попросили подготовить документ об ассоциации; согласовав его проект с несколькими друзьями, я назначил собрание граждан в упомянутом выше большом здании. Дом был довольно полон; я подготовил несколько печатных экземпляров и обеспечил наличие перьев и чернил, расставленных по всей комнате. Я немного выступил перед ними по этому вопросу, зачитал документ, объяснил его, а затем раздал экземпляры, которые были охотно подписаны, причем не было высказано ни единого возражения. Когда собрание разошлось и бумаги были собраны, мы обнаружили более двенадцати сотен подписей; а поскольку другие экземпляры были распространены в сельской местности, число подписавшихся в итоге достигло более десяти тысяч. Все они как можно скорее вооружились, сформировали роты и полки, выбрали своих офицеров и встречались каждую неделю для обучения ружейным приемам и другим частям военной дисциплины. Женщины по подписке между собой изготовили шелковые знамена, которые они вручили ротам, расписанные различными эмблемами и девизами, которые я предоставил. Офицеры рот, составлявших Филадельфийский полк, собравшись, выбрали меня своим полковником; но, считая себя непригодным, я отклонил эту должность и порекомендовал мистера Лоуренса, прекрасного человека и влиятельную личность, который и был назначен. Затем я предложил лотерею, чтобы покрыть расходы на строительство батареи ниже города, и оснастить ее пушками: она заполнилась быстро, и батарея была вскоре возведена, а амбразуры были сделаны из бревен и засыпаны землей. Мы купили несколько старых пушек в Бостоне; но их было недостаточно, и мы написали в Лондон с просьбой о дополнительных, одновременно обращаясь к нашим собственникам за некоторой помощью, хотя и без особой надежды ее получить. Тем временем полковник Лоуренс, Аллен, Абрахам Тейлор, эсквайры и я сам были отправлены ассоциаторами в Нью-Йорк с поручением одолжить несколько пушек у губернатора Клинтона. Сначала он отказал нам категорически; но за обедом со своим советом, где было выпито много вина мадера, как это было принято в том месте, он постепенно смягчился и сказал, что одолжит нам шесть. После еще нескольких тостов он увеличил число до десяти; и, наконец, очень добродушно уступил восемнадцать. Это были прекрасные пушки, 18-фунтовые, с лафетами, которые вскоре были перевезены и установлены на наших батареях, где ассоциаторы несли ночную вахту, пока длилась война: и, среди прочих, я регулярно нес там свою очередь службы в качестве рядового солдата.

Моя активность в этих операциях была по душе губернатору и совету; они прониклись ко мне доверием, и со мной советовались по каждой мере, где их согласие считалось полезным для ассоциации. Призвав на помощь религию, я предложил им провозгласить пост, чтобы способствовать исправлению нравов и испросить благословения Небес на наше начинание. Они приняли это предложение; но, поскольку это был первый пост, о котором когда-либо задумывались в провинции, у секретаря не было прецедента, с которого можно было бы составить прокламацию. Мое воспитание в Новой Англии, где пост провозглашается каждый год, здесь оказалось некоторым преимуществом: я составил ее в привычном стиле; она была переведена на немецкий язык, напечатана на обоих языках и распространена по провинции. Это дало духовенству различных сект возможность повлиять на свои общины, чтобы они присоединились к ассоциации, и это, вероятно, стало бы всеобщим среди всех, кроме квакеров, если бы вскоре не наступил мир.

В хронологическом порядке мне следовало бы упомянуть ранее, что, изобретя в 1742 году открытую печь для лучшего обогрева комнат и одновременно экономии топлива, так как поступающий свежий воздух нагревался при входе, я сделал подарок в виде модели мистеру Роберту Грейсу, одному из моих давних друзей, который, имея железную печь, нашел литье плит для этих печей прибыльным делом, поскольку спрос на них рос. Чтобы способствовать этому спросу, я написал и опубликовал памфлет под названием «Описание новоизобретенных пенсильванских каминов; в котором подробно объясняется их конструкция и способ действия, доказаны их преимущества перед любым другим методом обогрева комнат, а также даны ответы на все возражения, выдвинутые против их использования» и т. д. Этот памфлет возымел хороший эффект. Губернатор Томас был настолько доволен конструкцией этой печи, как она описана в нем, что предложил дать мне патент на исключительное право их продажи на несколько лет; но я отказался от него, исходя из принципа, который всегда был для меня весомым в таких случаях, а именно: «Поскольку мы пользуемся большими преимуществами от изобретений других, мы должны быть рады возможности служить другим любым нашим изобретением; и делать это следует свободно и великодушно».

Однако один лондонский скобянщик, позаимствовав изрядную часть моего памфлета, переработав его в свой собственный и внеся некоторые небольшие изменения в машину, которые скорее ухудшили ее работу, получил на нее патент там и, как мне говорили, сделал на этом небольшое состояние. И это не единственный случай, когда патенты на мои изобретения брались другими, хотя и не всегда с таким же успехом; я никогда не оспаривал этого, так как не имел желания сам наживаться на патентах и ненавидел споры. Использование этих каминов во многих домах, как здесь, в Пенсильвании, так и в соседних штатах, было и остается большой экономией дров для жителей.

Мир был заключен, и дело ассоциации, таким образом, подошло к концу, поэтому я снова обратил свои мысли к вопросу об учреждении академии. Первым шагом, который я предпринял, было привлечение к этому замыслу ряда активных друзей, значительную часть которых предоставило Хунто: следующим было написание и публикация памфлета под названием «Предложения относительно образования молодежи в Пенсильвании». Я распространил его среди главных жителей бесплатно: и как только я смог предположить, что их умы немного подготовлены его прочтением, я начал подписку на открытие и поддержку академии; она должна была выплачиваться частями ежегодно в течение пяти лет; разделяя ее таким образом, я полагал, что подписка может быть больше; и я верю, что так оно и было, составив не менее, если я правильно помню, пяти тысяч фунтов.

Во введении к этим предложениям я представил их публикацию не как свой поступок, а как поступок некоего «общественно мыслящего джентльмена», избегая, насколько мог, согласно моему обычному правилу, представляться публике автором какого-либо плана ради их блага.

Подписчики, чтобы немедленно приступить к осуществлению проекта, выбрали из своего числа двадцать четыре попечителя и назначили мистера Фрэнсиса, тогдашнего генерального прокурора, и меня самого составить конституции для управления академией; что, будучи сделано и подписано, привело к тому, что был нанят дом, наняты учителя и открыты школы; я думаю, в том же 1749 году.

Учеников становилось все больше, дом вскоре оказался слишком мал, и мы искали подходящий по расположению участок земли с намерением строиться, когда случай подбросил нам большое, уже готовое здание, которое при небольших изменениях могло вполне послужить нашим целям: это было упомянутое выше здание, возведенное слушателями мистера Уитфилда, и оно было получено нами следующим образом.

Следует отметить, что, поскольку взносы на это здание делались людьми разных сект, при назначении попечителей, в чье ведение должны были перейти здание и земля, была проявлена осторожность, чтобы не допустить преобладания какой-либо одной секты, дабы со временем это преобладание не стало средством присвоения всего здания для нужд такой секты, вопреки первоначальному намерению; именно по этой причине был назначен по одному представителю от каждой секты, а именно: один от Церкви Англии, один пресвитерианин, один баптист, один моравский брат и т. д., которые в случае вакансии из-за смерти должны были заполнять ее путем выборов среди вкладчиков. Моравский брат оказался не по душе своим коллегам, и после его смерти они решили не брать никого другого из этой секты; тогда возникла трудность, как избежать появления двух представителей какой-либо другой секты в результате нового выбора. Были названы несколько человек, и по этой причине они не были согласованы: наконец, кто-то упомянул меня с замечанием, что я просто честный человек и не принадлежу ни к какой секте вообще, что и убедило их выбрать меня. Энтузиазм, существовавший во время постройки дома, давно угас, и его попечители не смогли получить новые взносы для оплаты земельной ренты и погашения некоторых других долгов, которые повлекло за собой здание, что их сильно затруднило. Будучи теперь членом обоих советов попечителей, того, что отвечал за здание, и того, что отвечал за академию, я имел хорошую возможность вести переговоры с обоими и в конечном итоге привел их к соглашению, по которому попечители здания должны были уступить его попечителям академии; последние брались погасить долг, навсегда сохранить в здании большой зал для приглашенных проповедников, согласно первоначальному намерению, и содержать бесплатную школу для обучения бедных детей. Соответственно были составлены документы; и после выплаты долгов попечители академии вступили во владение помещением; а разделив большой и высокий зал на этажи и различные комнаты наверху и внизу для отдельных школ, а также купив немного дополнительной земли, все было вскоре приведено в соответствие с нашими целями, и ученики переехали в здание. Вся забота и хлопоты по согласованию с рабочими, закупке материалов и надзору за работой легли на меня, и я перенес это тем более радостно, что это не мешало тогда моим личным делам, так как годом ранее я взял очень способного, трудолюбивого и честного партнера, мистера Дэвида Холла, с чьим характером я был хорошо знаком, поскольку он проработал у меня четыре года; он взял на себя все заботы о типографии, пунктуально выплачивая мне мою долю прибыли. Это партнерство продолжалось восемнадцать лет, успешно для нас обоих.

Попечители академии через некоторое время были инкорпорированы по хартии губернатора; их фонды были увеличены за счет взносов в Британии и земельных грантов от собственников, к чему Ассамблея впоследствии сделала значительные добавления; и так был основан нынешний Университет Филадельфии. Я оставался одним из его попечителей с самого начала (уже около сорока лет) и имел огромное удовольствие видеть, как многие из молодых людей, получивших в нем образование, отличились своими развитыми способностями, стали полезны на государственных должностях и украшением своей страны.

Когда я освободился, как упоминалось выше, от частных дел, я тешил себя надеждой, что благодаря достаточному, хотя и умеренному состоянию, которое я приобрел, я нашел досуг на всю оставшуюся жизнь для философских занятий и развлечений. Я приобрел весь аппарат доктора Спенса, который приехал из Англии читать лекции в Филадельфии, и с большим рвением продолжил свои электрические эксперименты; но публика, теперь считая меня человеком досуга, ухватилась за меня для своих целей; каждая часть нашего гражданского управления, причем почти одновременно, возложила на меня какие-то обязанности. Губернатор включил меня в комиссию мировых судей, городская корпорация выбрала меня одним из членов общего совета, а вскоре после этого — олдерменом; а граждане в целом избрали меня бургомистром, чтобы представлять их в Ассамблее; эта последняя должность была мне тем более приятна, что я в конце концов устал сидеть там, слушая дебаты, в которых, как клерк, не мог принимать участия, и которые часто были настолько неинтересны, что я был вынужден развлекать себя составлением магических квадратов или кругов, или чем угодно, чтобы избежать скулы; и я полагал, что мое становление членом расширит мою возможность творить добро. Я не хотел бы, однако, намекать, что мое честолюбие не было польщено всеми этими повышениями: оно, безусловно, было; ибо, учитывая мое низкое начало, это были великие вещи для меня: и они были еще более приятны, как будучи столькими спонтанными свидетельствами хорошего мнения публики, и мною совершенно не испрашиваемыми.

Должность мирового судьи я немного попробовал, посетив несколько судов и посидев на скамье, чтобы выслушать дела; но, обнаружив, что для того, чтобы действовать на этой должности с честью, необходимо больше знаний общего права, чем я обладал, я постепенно отошел от нее, оправдываясь тем, что обязан исполнять более высокие обязанности законодателя в Ассамблее. Мое избрание на эту должность повторялось каждый год в течение десяти лет, без того, чтобы я когда-либо просил какого-либо избирателя о его голосе или выражал прямо или косвенно какое-либо желание быть избранным. Когда я занял свое место в палате, мой сын был назначен их клерком.

В следующем году, когда должен был состояться договор с индейцами в Карлайле, губернатор направил послание в палату, предлагая им номинировать некоторых из своих членов, чтобы они присоединились к некоторым членам совета в качестве комиссаров для этой цели. Палата назвала спикера (мистера Норриса) и меня; и, будучи уполномоченными, мы отправились в Карлайл и встретились с индейцами соответствующим образом. Поскольку эти люди крайне склонны напиваться, а в таком состоянии очень сварливы и беспорядочны, мы строго запретили продажу им какого-либо спиртного; и когда они жаловались на это ограничение, мы сказали им, что если они будут оставаться трезвыми во время договора, мы дадим им много рома, когда дело будет закончено. Они пообещали это и сдержали свое обещание, потому что не могли достать рома; и договор был проведен очень упорядоченно и завершился к взаимному удовлетворению. Затем они потребовали и получили ром; это было во второй половине дня; их было около ста мужчин, женщин и детей, и они были размещены во временных хижинах, построенных в форме квадрата, прямо за городом. Вечером, услышав среди них большой шум, комиссары подошли посмотреть, в чем дело; мы обнаружили, что они развели большой костер посреди площади: все они были пьяны, мужчины и женщины, ссорились и дрались. Их темнокожие тела, полуголые, видимые только в мрачном свете костра, бегающие друг за другом и избивающие друг друга горящими головнями, сопровождаемые их ужасными воплями, образовали сцену, самую дьявольскую, какую только можно было вообразить; утихомирить буйство было невозможно, и мы удалились в свое жилье. В полночь несколько из них с грохотом постучали в нашу дверь, требуя еще рома, на что мы не обратили внимания. На следующий день, осознав, что они вели себя неподобающе, устроив нам такое беспокойство, они прислали трех своих старых советников принести извинения. Оратор признал вину, но свалил ее на ром; а затем попытался оправдать ром, сказав: «Великий Дух, который создал все вещи, создал все для какой-то пользы, и для какой бы пользы он ни предназначал что-либо, эта польза всегда должна быть использована: теперь, когда он создал ром, он сказал: «пусть это будет для того, чтобы индейцы напивались»; и так тому и быть». И, действительно, если таков замысел Провидения — истребить этих дикарей, чтобы освободить место для земледельцев, кажется не невозможным, что ром может быть назначенным средством. Он уже уничтожил все племена, которые раньше населяли морское побережье.

В 1751 году доктор Томас Бонд, мой близкий друг, задумал идею создания больницы в Филадельфии (очень благотворный замысел, который приписывали мне, но который был изначально и по праву его) для приема и лечения бедных больных, будь то жители провинции или приезжие. Он был полон рвения и активности, пытаясь получить подписки на нее; но, поскольку предложение было новинкой в Америке и поначалу не было хорошо понято, он встретил лишь небольшой успех. Наконец он пришел ко мне с комплиментом, что обнаружил, что нет такой вещи, как доведение общественно полезного проекта до конца без моего участия. «Ибо», — сказал он, — «меня часто спрашивают те, кому я предлагаю подписаться: «Вы советовались с Франклином по этому делу? И что он об этом думает?» И когда я говорю им, что нет (полагая, что это скорее вне вашей компетенции), они не подписываются, а говорят, что «они подумают об этом». Я поинтересовался характером и вероятной полезностью схемы и, получив от него очень удовлетворительное объяснение, не только сам подписался на нее, но и сердечно включился в замысел получения подписок от других: однако до начала сбора я постарался подготовить умы людей, написав на эту тему в газетах, что было моим обычным обычаем в таких случаях, но что доктор Бонд упустил. Подписки впоследствии были более свободными и щедрыми; но, начав ослабевать, я увидел, что их будет недостаточно без помощи Ассамблеи, и поэтому предложил подать петицию, что и было сделано. Сельские члены поначалу не оценили проект: они возражали, что он может быть полезен только городу, и поэтому только горожане должны нести расходы на него; и они сомневались, одобряют ли его горожане в целом. Мое утверждение, напротив, что он встретил такое одобрение, что не оставляет сомнений в нашей способности собрать две тысячи фунтов добровольными пожертвованиями, они сочли самым экстравагантным предположением и совершенно невозможным. На этом я построил свой план; и, попросив разрешения внести законопроект об инкорпорировании вкладчиков согласно просьбе их петиции и предоставлении им пустой суммы денег, каковое разрешение было получено главным образом из соображений, что палата может отклонить законопроект, если он им не понравится, я составил его так, чтобы сделать важный пункт условным, а именно: «И да будет постановлено вышеуказанной властью, что когда вышеупомянутые вкладчики соберутся и выберут своих управляющих и казначея, и соберут своими взносами основной капитал стоимостью две тысячи фунтов (ежегодный процент с которого должен быть направлен на размещение больных бедняков в вышеупомянутой больнице, а также на оплату питания, ухода, консультаций и лекарств), и представят это к удовлетворению Спикера Ассамблеи на то время, то тогда будет и может быть законным для вышеупомянутого спикера, и он настоящим обязан подписать приказ провинциальному казначею на выплату двух тысяч фунтов, двумя ежегодными платежами, казначею вышеупомянутой больницы, которые должны быть направлены на основание, строительство и завершение оной». Это условие провело законопроект; ибо члены, которые выступали против гранта и теперь полагали, что могут получить кредит за благотворительность без расходов, согласились на его принятие; а затем, при сборе подписок среди людей, мы использовали условное обещание закона как дополнительный мотив для пожертвования, поскольку пожертвование каждого человека удваивалось: таким образом, пункт работал в обе стороны. Подписки, соответственно, вскоре превысили требуемую сумму, и мы потребовали и получили общественный дар, который позволил нам осуществить замысел. Удобное и красивое здание было вскоре возведено; учреждение, по постоянному опыту, оказалось полезным и процветает по сей день; и я не помню ни одного из моих политических маневров, успех которого в то время доставил бы мне больше удовольствия, или в котором, подумав об этом, я легче оправдал бы себя за то, что воспользовался некоторой хитростью.

Примерно в это же время другой проектировщик, преподобный Гилберт Теннент, пришел ко мне с просьбой помочь ему в получении подписки на возведение нового молитвенного дома. Он предназначался для использования общиной, которую он собрал среди пресвитериан, которые изначально были учениками мистера Уитфилда. Не желая становиться неприятным своим согражданам слишком частым выпрашиванием их взносов, я категорически отказался. Тогда он пожелал, чтобы я предоставил ему список имен людей, которых я по опыту знал как щедрых и общественно мыслящих. Я подумал, что было бы неприлично с моей стороны, после их любезного согласия на мою просьбу, отмечать их, чтобы их донимали другие просители, и поэтому отказался дать такой список. Тогда он пожелал, чтобы я хотя бы дал ему свой совет. «Это я сделаю», — сказал я; «и, во-первых, я советую вам обратиться ко всем тем, о ком вы знаете, что они что-то дадут; затем к тем, о ком вы не уверены, дадут ли они что-нибудь или нет, и покажите им список тех, кто уже дал; и, наконец, не пренебрегайте теми, о ком вы уверены, что они ничего не дадут, ибо в некоторых из них вы можете ошибаться». Он рассмеялся, поблагодарил меня и сказал, что воспользуется моим советом. Он так и сделал, ибо просил всех, и получил гораздо большую сумму, чем ожидал, на которую возвел вместительный и элегантный молитвенный дом, стоящий на Арч-стрит.

Наш город, хотя и распланированный с прекрасной регулярностью, с широкими, прямыми улицами, пересекающимися под прямыми углами, имел позор позволять этим улицам долго оставаться немощеными, и в сырую погоду колеса тяжелых экипажей превращали их в трясину, так что пересекать их было трудно; а в сухую погоду пыль была оскорбительной. Я жил недалеко от того, что называлось Джерси-маркетом, и с болью видел, как жители бредут по грязи, покупая продукты. Полоса земли посреди этого рынка была в конце концов вымощена кирпичом, так что, оказавшись однажды на рынке, они имели твердую опору, но часто оказывались по щиколотку в грязи, чтобы добраться туда. Разговаривая и написав на эту тему, я в конце концов способствовал тому, чтобы улицы были вымощены камнем между рынком и кирпичным тротуаром, который был со стороны домов. Это на некоторое время дало легкий доступ к рынку сухими ногами; но остальная часть улицы не была вымощена, и всякий раз, когда экипаж выезжал из грязи на этот тротуар, он стряхивал и оставлял свою грязь на нем, и он вскоре покрывался слякотью, которую не убирали, так как в городе еще не было мусорщиков. После некоторых расспросов я нашел бедного трудолюбивого человека, который был готов взяться за поддержание чистоты тротуара, подметая его дважды в неделю, унося грязь от дверей всех соседей, за сумму в шесть пенсов в месяц, выплачиваемую каждым домом. Затем я написал и напечатал бумагу, излагающую преимущества для района, которые можно было бы получить от этого небольшого расхода; большую легкость в поддержании чистоты наших домов, так как меньше грязи приносилось бы ногами людей; выгоду для магазинов от большего числа покупателей, так как покупатели могли бы легче добираться до них; и от того, что в ветреную погоду пыль не задувалась бы на их товары и т. д. Я отправил один из этих листков в каждый дом, а через день или два обошел, чтобы посмотреть, кто подпишется под соглашением платить эти шесть пенсов; оно было единогласно подписано и некоторое время хорошо исполнялось. Все жители города были в восторге от чистоты тротуара, окружавшего рынок, так как это было удобно для всех, и это вызвало общее желание иметь все улицы вымощенными и сделало людей более готовыми подчиниться налогу для этой цели. Через некоторое время я составил законопроект о мощении города и внес его в Ассамблею. Это было как раз перед моим отъездом в Англию в 1757 году, и он не был принят, пока я не уехал, а затем с изменением в способе оценки, которое, как я думал, было не к лучшему; но с дополнительным положением об освещении, а также мощении улиц, что было большим улучшением. Именно частное лицо, покойный мистер Джон Клифтон, дав образец полезности ламп, поместив одну у своей двери, впервые внушил людям мысль об освещении всего города. Честь этого общественного блага также приписывали мне, но она по праву принадлежит тому джентльмену. Я лишь последовал его примеру и имею лишь некоторую заслугу в отношении формы наших ламп, как отличающейся от глобусных ламп, которыми нас поначалу снабжали из Лондона. Они оказались неудобными в том отношении, что не пропускали воздух снизу; дым, следовательно, не уходил легко вверх, а циркулировал в глобусе, оседал на его внутренней стороне и вскоре препятствовал свету, который они должны были давать; к тому же, доставляя ежедневные хлопоты по их протиранию дочиста: и случайный удар по одной из них разрушил бы ее и сделал совершенно бесполезной. Поэтому я предложил составлять их из четырех плоских стекол, с длинной воронкой сверху для вытяжки дыма и щелями, пропускающими воздух снизу для облегчения подъема дыма; таким образом они оставались чистыми и не темнели через несколько часов, как лондонские лампы, а продолжали светить до утра; и случайный удар обычно разбивал только одно стекло, которое легко починить. Я иногда удивлялся, что лондонцы, видя эффект отверстий в дне глобусных ламп, используемых в Воксхолле, в поддержании их чистоты, не научились делать такие отверстия в своих уличных лампах. Но поскольку эти отверстия делались для другой цели, а именно для более быстрого сообщения пламени фитилю через немного льна, свисающего через них, другое использование для впуска воздуха, кажется, не приходило в голову: и поэтому, после того как лампы горят несколько часов, улицы Лондона освещены очень плохо.

Упоминание этих улучшений напоминает мне об одном, которое я предложил, будучи в Лондоне, доктору Фотергиллу, который был одним из лучших людей, которых я знал, и великим поборником полезных проектов. Я заметил, что улицы, когда они сухие, никогда не подметаются, и легкая пыль не уносится; но ей позволяют накапливаться до тех пор, пока сырая погода не превратит ее в грязь; а затем, после того как она несколько дней пролежит так глубоко на тротуаре, что нет перехода, кроме как по дорожкам, поддерживаемым в чистоте бедными людьми с метлами, ее с большим трудом сгребают и выбрасывают в открытые сверху телеги, борта которых позволяют части слякоти при каждой тряске на мостовой вытряхиваться и падать; иногда к неудовольствию пешеходов. Причиной, которую называли для того, чтобы не подметать пыльные улицы, было то, что пыль будет лететь в окна магазинов и домов. Случайное происшествие научило меня, сколько подметания можно сделать за короткое время; однажды утром я обнаружил у своей двери на Крейвен-стрит бедную женщину, подметающую мой тротуар березовой метлой; она выглядела очень бледной и слабой, как будто только что оправилась от болезни. Я спросил, кто нанял ее подметать там; она сказала: «Никто; но я бедна и в нужде, и я подметаю перед дверями благородных господ, и надеюсь, что они дадут мне что-нибудь». Я велел ей подмести всю улицу дочиста, и я дам ей шиллинг; это было в девять часов; в полдень она пришла за шиллингом. По медлительности, которую я сначала видел в ее работе, я едва мог поверить, что работа сделана так скоро, и послал своего слугу проверить ее, который доложил, что вся улица подметена совершенно чисто, и вся пыль помещена в желоб, который был посередине; и следующий дождь смыл ее совсем, так что тротуар и даже сточная канава были совершенно чисты. Я тогда рассудил, что если та слабая женщина могла подмести такую улицу за три часа, сильный, активный человек мог бы сделать это за половину времени. И здесь позвольте мне отметить удобство наличия только одного желоба на такой узкой улице, проходящего по ее середине, вместо двух, по одному с каждой стороны, рядом с тротуаром. Ибо там, где вся вода, падающая на улицу, стекает с боков и встречается посередине, она образует там течение, достаточно сильное, чтобы смыть всю грязь, которую встречает: но когда она разделена на два канала, она часто слишком слаба, чтобы очистить любой из них, и только делает грязь, которую находит, более жидкой, так что колеса экипажей и ноги лошадей бросают и разбрызгивают ее на тротуар (который от этого становится грязным и скользким), а иногда обрызгивают тех, кто идет пешком.

Некоторые могут подумать, что это пустяковые дела, не стоящие внимания или упоминания; но когда они поймут, что хотя пыль, задутая в глаза одному человеку или в один магазин в ветреный день, имеет малое значение, все же большое количество таких случаев в густонаселенном городе и их частое повторение придает этому вес и значение, возможно, они не будут очень строго осуждать тех, кто уделяет некоторое внимание делам этого, казалось бы, низкого рода. Человеческое счастье создается не столько великими удачами, которые случаются редко, сколько маленькими преимуществами, которые встречаются каждый день. Так, если вы научите бедного молодого человека бриться самому и содержать свою бритву в порядке, вы можете внести больший вклад в счастье его жизни, чем дав ему тысячу гиней. Эта сумма может быть быстро потрачена, останется лишь сожаление о том, что глупо ее израсходовали: но в другом случае он избегает частого раздражения от ожидания парикмахеров, их иногда грязных пальцев, неприятного дыхания и тупых бритв: он бреется, когда ему наиболее удобно, и наслаждается ежедневно удовольствием от того, что это сделано хорошим инструментом. С этими чувствами я рискнул написать несколько предыдущих страниц, надеясь, что они могут дать подсказки, которые когда-нибудь могут быть полезны городу, который я люблю (прожив много лет в нем очень счастливо), и, возможно, некоторым из наших городов в Америке.

Будучи некоторое время нанят генеральным почтмейстером Америки в качестве его контролера для регулирования нескольких отделений и приведения чиновников к отчетности, я был, после его смерти в 1753 году, назначен совместно с мистером Уильямом Хью... сменить его, по комиссии от генерального почтмейстера в Англии. Американское отделение до сих пор никогда не платило ничего отделению Британии; мы должны были получать 600 фунтов в год на двоих, если могли бы извлечь эту сумму из прибыли отделения. Чтобы сделать это, требовалось множество улучшений; некоторые из них были неизбежно поначалу дорогими; так что за первые четыре года отделение стало должно нам более 900 фунтов. Но вскоре после этого оно начало возвращать нам долг; и, прежде чем меня сместили по прихоти министров (о чем я расскажу позже), мы довели его до того, что оно приносило в три раза больше чистого дохода короне, чем почтовое отделение Ирландии. С тех пор, после той неосмотрительной сделки, они не получили от него — ни фартинга!

Дела почтового отделения послужили поводом для моей поездки в этом году в Новую Англию, где колледж в Кембридже по собственной инициативе присвоил мне степень магистра искусств. Йельский колледж в Коннектикуте ранее сделал мне аналогичный комплимент. Таким образом, не обучаясь ни в одном колледже, я должен разделить их почести. Они были присвоены в знак признания моих улучшений и открытий в электрической отрасли Натуральной Философии.

В 1754 году, когда снова опасались войны с Францией, конгресс комиссаров из разных колоний должен был, по приказу лордов торговли, собраться в Олбани, чтобы там посовещаться с вождями Шести Наций относительно средств защиты как их страны, так и нашей. Губернатор Гамильтон, получив этот приказ, ознакомил с ним палату, прося их предоставить надлежащие подарки для индейцев, которые должны быть вручены по этому случаю; и назвав спикера (мистера Норриса) и меня, чтобы присоединиться к мистеру Джону Пенну и мистеру секретарю Питерсу в качестве комиссаров для действий от имени Пенсильвании. Палата одобрила номинацию и предоставила товары для подарков, хотя им не очень нравилось вести переговоры вне провинции; и мы встретились с другими комиссарами в Олбани около середины июня. По пути туда я спроектировал и составил план объединения всех колоний под одним правительством, насколько это могло быть необходимо для обороны и других важных общих целей. Проезжая через Нью-Йорк, я показал там свой проект мистеру Джеймсу Александру и мистеру Кеннеди, двум джентльменам с большими знаниями в общественных делах, и, будучи подкреплен их одобрением, я рискнул представить его на рассмотрение Конгресса. Тогда оказалось, что несколько комиссаров сформировали планы того же рода. Сначала был поставлен предварительный вопрос, следует ли установить союз, который прошел утвердительно единогласно. Затем был назначен комитет, по одному члену от каждой колонии, чтобы рассмотреть различные планы и доложить. Мой случайно оказался предпочтительным, и с несколькими поправками был соответственно представлен. По этому плану общее правительство должно было управляться президентом-генералом, назначаемым и поддерживаемым короной; и великим советом, который должен был выбираться представителями народа различных колоний, собравшимися в своих соответствующих ассамблеях. Дебаты по нему в Конгрессе шли ежедневно, рука об руку с делами индейцев. Было выдвинуто много возражений и трудностей, но в конце концов они были все преодолены, и план был единогласно согласован, а копии приказано передать в совет по торговле и в ассамблеи различных провинций. Его судьба была своеобразной: ассамблеи не приняли его, так как все они считали, что в нем слишком много прерогатив, а в Англии его сочли имеющим слишком много демократического; совет по торговле не одобрил его и не рекомендовал для одобрения его величества: но была сформирована другая схема, предположительно лучше отвечающая той же цели, по которой губернаторы провинций с некоторыми членами своих соответствующих советов должны были встречаться и распоряжаться о наборе войск, строительстве фортов и т. д., и брать средства из казны Великобритании на расходы, которые впоследствии должны были быть возмещены актом Парламента, облагающим налогом Америку. Мой план с моими доводами в его поддержку можно найти среди моих политических бумаг, которые были напечатаны. Будучи следующей зимой в Бостоне, я много беседовал с губернатором Ширли об обоих планах. Часть того, что происходило между нами по этому случаю, также можно увидеть среди тех бумаг. Различные и противоположные причины неприязни к моему плану заставляют меня подозревать, что это действительно была истинная середина, и я до сих пор придерживаюсь мнения, что было бы счастьем для обеих сторон, если бы он был принят. Колонии, так объединенные, были бы достаточно сильны, чтобы защитить себя: тогда не было бы нужды в войсках из Англии, конечно, последующего предлога для налогообложения Америки; и кровавого конфликта, который это вызвало, можно было бы избежать: но такие ошибки не новы: история полна ошибок государств и принцев.

"Look, round the habitable world, how few

Know their own good, or, knowing it, pursue!"

Те, кто управляет, имея много дел на руках, обычно не любят брать на себя труд обдумывать и приводить в исполнение новые проекты. Лучшие общественные меры, поэтому, редко принимаются из предварительной мудрости, но вынуждаются случаем.

Губернатор Пенсильвании, направляя его в Ассамблею, выразил свое одобрение плана, «как представляющегося ему составленным с большой ясностью и силой суждения, и поэтому рекомендовал его как вполне заслуживающий их самого пристального и серьезного внимания». Палата, однако, по указке определенного члена, взялась за него, когда я случайно отсутствовал (что я счел не очень честным), и отвергла его, не уделив ему никакого внимания вообще, к моему немалому огорчению.

Во время моей поездки в Бостон в этом году я встретился в Нью-Йорке с нашим новым губернатором, мистером Моррисом, только что прибывшим из Англии; мы были с ним хорошо знакомы и раньше. Он привез указ о смещении мистера Гамильтона, который, устав от споров, к которым его принуждали инструкции собственников, подал в отставку. Мистер Моррис спросил меня, стоит ли ему ожидать столь же неприятного управления. Я ответил: «Нет, напротив, ваше управление может быть весьма приятным, если вы только постараетесь не вступать в споры с Ассамблеей». «Мой дорогой друг, — любезно сказал он, — как вы можете советовать мне избегать споров? Вы же знаете, что я люблю спорить; это одно из моих величайших удовольствий. Впрочем, в знак уважения к вашему совету, я обещаю, что по возможности буду их избегать». У него были основания любить споры: он был красноречив, тонкий софист и потому обычно выходил победителем в дискуссиях. Он приучился к этому с детства: как я слышал, его отец ради забавы приучал своих детей спорить друг с другом, сидя за столом после обеда. Но я считаю, что эта практика была неразумной, ибо, по моим наблюдениям, люди, склонные к спорам, противоречиям и опровержениям, обычно неудачливы в своих делах. Иногда они одерживают победу, но никогда не добиваются доброго расположения, которое принесло бы им больше пользы. Мы расстались: он отправился в Филадельфию, а я — в Бостон. На обратном пути в Нью-Йорке я ознакомился с решениями Ассамблеи Пенсильвании, из которых следовало, что, несмотря на данное мне обещание, он и палата уже находятся в состоянии острой вражды; и это была непрерывная битва между ними, пока он оставался у власти. Мне тоже досталось: как только я вернулся на свое место в Ассамблее, меня включали в каждый комитет для подготовки ответов на его речи и послания, и комитеты всегда поручали мне составлять их проекты. Наши ответы, как и его послания, часто были язвительными, а порой и непристойно оскорбительными; и, поскольку он знал, что я пишу для Ассамблеи, можно было подумать, что при встрече мы едва ли не перережем друг другу глотки. Но он был настолько добродушным человеком, что этот конфликт не вызвал между нами личной неприязни, и мы часто обедали вместе. Однажды днем, в разгар этой общественной ссоры, мы встретились на улице. «Франклин, — сказал он, — вы должны пойти со мной домой и провести вечер; у меня будут гости, которые вам понравятся», — и, взяв меня под руку, повел к себе. В веселой беседе после ужина он в шутку заметил, что ему очень нравится идея Санчо Пансы, который, когда ему предложили управление, попросил, чтобы это было управление над неграми, ибо тогда, если он не сможет поладить со своими подданными, он сможет их продать. Один из его друзей, сидевший рядом со мной, сказал: «Франклин, почему вы продолжаете поддерживать этих квакеров? Не лучше ли вам их продать? Собственник дал бы вам хорошую цену». «Губернатор, — ответил я, — еще не достаточно их очернил». Он действительно усердно старался очернить Ассамблею во всех своих посланиях, но они стирали его краску так же быстро, как он ее наносил, и в ответ густо мазали ею его собственное лицо; так что, обнаружив, что он сам рискует стать «негрифицированным», он, как и мистер Гамильтон, устал от борьбы и оставил управление.

Все эти общественные распри в конечном счете объяснялись действиями наших наследственных правителей — собственников, которые, когда требовалось нести расходы на оборону своей провинции, с невероятной мелочностью давали своим заместителям инструкции не принимать никаких актов о взимании необходимых налогов, если их огромные поместья не будут прямо освобождены от них в том же акте; они даже брали с этих заместителей обязательства соблюдать такие инструкции. Ассамблеи три года сопротивлялись этой несправедливости, хотя в конце концов были вынуждены уступить. Наконец, капитан Денни, преемник губернатора Морриса, решился ослушаться этих инструкций; о том, как это произошло, я расскажу позже.

Но я слишком забежал вперед в своем рассказе: есть еще некоторые события, о которых следует упомянуть и которые произошли во время правления губернатора Морриса.

Поскольку война с Францией была, по сути, начата, правительство Массачусетского залива запланировало нападение на Краун-Пойнт и отправило мистера Куинси в Пенсильванию, а мистера Паунала (впоследствии губернатора Паунала) в Нью-Йорк, чтобы просить о помощи. Поскольку я был членом Ассамблеи, знал ее настрой и был земляком мистера Куинси, он обратился ко мне за поддержкой и помощью: я продиктовал его обращение к ним, которое было хорошо принято. Они проголосовали за выделение помощи в размере десяти тысяч фунтов, которые должны были быть потрачены на продовольствие. Но губернатор отказался дать свое согласие на их законопроект (который включал эту сумму наряду с другими, выделенными на нужды короны), если не будет включен пункт, освобождающий собственническое поместье от уплаты какой-либо части налога, который был бы необходим; Ассамблея, хотя и очень желала оказать помощь Новой Англии, не знала, как это осуществить. Мистер Куинси упорно пытался добиться согласия губернатора, но тот был непреклонен. Тогда я предложил способ решения дела без участия губернатора — с помощью приказов на имя попечителей ссудной кассы, которые, по закону, Ассамблея имела право выдавать. Денег в кассе в то время действительно было мало или не было вовсе, поэтому я предложил, чтобы приказы были оплачиваемыми через год и приносили пять процентов годовых: я полагал, что с помощью этих приказов можно будет легко закупить продовольствие. Ассамблея без особых колебаний приняла это предложение; приказы были немедленно напечатаны, и я был одним из членов комитета, которому было поручено их подписать и распорядиться ими. Фондом для их оплаты служили проценты по всей бумажной валюте, находившейся тогда в обращении в провинции в качестве займов, вместе с доходом от акциза, который, как было известно, был более чем достаточным; они получили доверие и не только принимались в оплату продовольствия, но и многие состоятельные люди, имевшие свободные наличные средства, вкладывали их в эти приказы, что находили выгодным, так как они приносили проценты, пока находились на руках, и могли в любом случае использоваться как деньги; так что их охотно раскупили, и через несколько недель их уже не было в обращении. Таким образом, это важное дело было завершено с моей помощью. Мистер Куинси поблагодарил Ассамблею в любезном меморандуме, вернулся домой, весьма довольный успехом своего посольства, и с тех пор питал ко мне самую сердечную и искреннюю дружбу.

Британское правительство, не желая допускать объединения колоний, как это было предложено в Олбани, и доверять этому союзу их оборону, опасаясь, что они станут слишком воинственными и почувствуют свою силу (поскольку в то время к ним относились с подозрением и ревностью), отправило для этой цели генерала Брэддока с двумя полками регулярных английских войск. Он высадился в Александрии, в Виргинии, и оттуда направился в Фредериктаун, в Мэриленде, где остановился в ожидании повозок. Наша Ассамблея, опасаясь, основываясь на некоторой информации, что у него сложились сильные предубеждения против них как противников службы, пожелала, чтобы я навестил его не от их имени, а как генеральный почтмейстер, под предлогом предложения наладить с ним способ ведения с наибольшей быстротой и надежностью депеш между ним и губернаторами различных провинций, с которыми он неизбежно должен был поддерживать постоянную переписку, и расходы на что они предлагали оплатить. Мой сын сопровождал меня в этой поездке. Мы застали генерала во Фредериктауне, нетерпеливо ожидающим возвращения тех, кого мы отправили через отдаленные районы Мэриленда и Виргинии для сбора повозок. Я пробыл с ним несколько дней, ежедневно обедал с ним и имел все возможности развеять его предубеждения, предоставив информацию о том, что Ассамблея уже сделала до его прибытия и что она все еще готова сделать для облегчения его операций. Когда я собирался уезжать, принесли отчеты о количестве полученных повозок, из которых следовало, что их всего двадцать пять, и не все из них в исправном состоянии. Генерал и офицеры были удивлены; заявили, что экспедиция на этом закончена, так как она невозможна; и возмущались министрами за то, что те по невежеству отправили их в страну, лишенную средств для перевозки их припасов, багажа и т. д., поскольку требовалось не менее ста пятидесяти повозок. Я случайно сказал, что, по моему мнению, жаль, что они не высадились в Пенсильвании, так как в той стране почти у каждого фермера была своя повозка. Генерал с готовностью ухватился за мои слова и сказал: «Тогда вы, сэр, будучи там влиятельным человеком, вероятно, сможете достать их для нас, и я прошу вас взяться за это». Я спросил, какие условия следует предложить владельцам повозок; и меня попросили изложить на бумаге условия, которые казались мне необходимыми. Я сделал это, и они были приняты; после чего немедленно были подготовлены комиссия и инструкции. Каковы были эти условия, будет видно из объявления, которое я опубликовал, как только прибыл в Ланкастер; поскольку оно представляет собой любопытный документ из-за того, какой огромный и внезапный эффект оно произвело, я приведу его полностью, как следует:

«ОБЪЯВЛЕНИЕ.

Ланкастер, 26 апреля 1753 г.

Поскольку для службы войск его величества, собирающихся в Уиллс-Крик, требуется сто пятьдесят повозок, по четыре лошади на каждую повозку, и тысяча пятьсот верховых или вьючных лошадей; и его превосходительство генерал Брэддок соблаговолил уполномочить меня заключить контракт на наем оных, я настоящим уведомляю, что буду заниматься этим в Ланкастере с сего дня до вечера следующей среды, а в Йорке — с утра следующего четверга до вечера пятницы, где буду готов договориться о повозках и упряжках или отдельных лошадях на следующих условиях, а именно: 1. За каждую повозку с четырьмя хорошими лошадьми и возницей будет выплачиваться пятнадцать шиллингов в день. За каждую годную лошадь с вьючным или иным седлом и снаряжением — два шиллинга в день. За каждую годную лошадь без седла — восемнадцать пенсов в день. 2. Оплата начинается с момента их присоединения к войскам в Уиллс-Крик (что должно произойти не позднее 20 мая), и сверх того будет выплачено разумное вознаграждение за время, необходимое для следования в Уиллс-Крик и обратно домой после их увольнения. 3. Каждая повозка с упряжкой и каждая верховая или вьючная лошадь должны быть оценены беспристрастными лицами, выбранными мной и владельцем; и в случае потери какой-либо повозки, упряжки или другой лошади на службе, цена согласно такой оценке должна быть возмещена и выплачена. 4. Плата за семь дней должна быть авансирована и выплачена мной владельцу каждой повозки с упряжкой или лошади в момент заключения контракта, если потребуется; а остаток должен быть выплачен генералом Брэддоком или казначеем армии в момент их увольнения; или время от времени, по мере востребования. 5. Возницы повозок или лица, присматривающие за наемными лошадьми, ни в коем случае не должны привлекаться к выполнению обязанностей солдат или использоваться иначе, как для управления или ухода за своими повозками или лошадьми. 6. Весь овес, индийская кукуруза или другой фураж, который повозки или лошади доставят в лагерь сверх того, что необходимо для пропитания лошадей, должен быть принят для нужд армии, и за него должна быть выплачена разумная цена.

Примечание. — Мой сын, Уильям Франклин, уполномочен заключать подобные контракты с любым лицом в округе Камберленд.

Б. Франклин.

Я получил от генерала около восьмисот фунтов для выплаты авансов владельцам повозок и т. д.; но так как этой суммы было недостаточно, я добавил более двухсот фунтов своих собственных средств; и через две недели сто пятьдесят повозок с двумястами пятьюдесятью девятью вьючными лошадьми были на марше к лагерю. В объявлении была обещана оплата согласно оценке в случае потери каких-либо повозок или лошадей. Владельцы, однако, заявляя, что не знают генерала Брэддока и не уверены, можно ли полагаться на его обещание, настояли на моем поручительстве за исполнение, которое я им и предоставил.

Находясь в лагере, однажды вечером за ужином с офицерами полка полковника Данбара, он выразил мне свою обеспокоенность за младших офицеров, которые, по его словам, обычно не были богаты и в этой дорогой стране едва ли могли позволить себе запастись провизией, необходимой для столь долгого перехода через пустыню, где ничего нельзя было купить. Я посочувствовал их положению и решил попытаться добиться для них некоторого облегчения. Однако я ничего не сказал ему о своем намерении, а на следующее утро написал в комитет Ассамблеи, который распоряжался некоторыми государственными средствами, горячо рекомендуя положение этих офицеров их вниманию и предлагая отправить им подарок в виде предметов первой необходимости и прохладительных напитков. Мой сын, имевший некоторый опыт лагерной жизни и ее нужд, составил для меня список, который я вложил в свое письмо. Комитет одобрил и проявил такое усердие, что под руководством моего сына припасы прибыли в лагерь так же быстро, как и повозки. Они состояли из двадцати посылок, каждая из которых содержала

6 фунтов сахарного песка, 6 фунтов сахара-сырца, 1 фунт зеленого чая, 1 фунт чая бохе, 6 фунтов молотого кофе, 6 фунтов шоколада, пол-ящика лучшего белого печенья, полфунта перца, 1 кварта белого уксуса, 1 глостерский сыр, 1 бочонок, содержащий 20 фунтов хорошего сливочного масла, 2 дюжины старого вина мадера, 2 галлона ямайского спирта, 1 бутылка горчичного порошка, 2 хорошо прокопченных окорока, полдюжины сушеных языков, 6 фунтов риса, 6 фунтов изюма.

Эти посылки, хорошо упакованные, были размещены на таком же количестве лошадей, причем каждая посылка вместе с лошадью предназначалась в подарок одному офицеру. Они были приняты с большой благодарностью, и доброта была подтверждена письмами ко мне от полковников обоих полков в самых признательных выражениях. Генерал также был весьма доволен моим поведением в деле обеспечения его повозками и т. д. и охотно оплатил мой счет расходов; неоднократно благодарил меня и просил о дальнейшей помощи в отправке провизии вслед за ним. Я взялся и за это и был занят этим до тех пор, пока мы не услышали о его поражении; я авансировал на службу из своих собственных денег более тысячи фунтов стерлингов, о чем отправил ему отчет. К счастью для меня, он получил его за несколько дней до битвы, и он немедленно вернул мне приказ казначею на круглую сумму в тысячу фунтов, оставив остаток до следующего отчета. Я считаю этот платеж большой удачей, так как мне так и не удалось получить этот остаток, о чем подробнее будет сказано позже.

Этот генерал, я думаю, был храбрым человеком и, вероятно, мог бы проявить себя как хороший офицер в какой-нибудь европейской войне; но он был слишком самоуверен, слишком высокого мнения о силе регулярных войск и слишком низкого — как об американцах, так и об индейцах. Джордж Кроган, наш переводчик с индейского, присоединился к нему в походе со ста такими людьми, которые могли бы принести большую пользу его армии в качестве проводников, разведчиков и т. д., если бы он обращался с ними по-доброму; но он пренебрегал ими, и они постепенно покинули его. В разговоре с ним однажды он рассказывал мне о своем предполагаемом продвижении. «После взятия форта Дюкен, — сказал он, — я должен направиться к Ниагаре; а взяв ее, к Фронтенаку, если сезон позволит, а я полагаю, что позволит; ибо Дюкен вряд ли задержит меня более чем на три или четыре дня; и тогда я не вижу ничего, что могло бы помешать моему маршу к Ниагаре». Ранее обдумав в уме длинную линию, которую должна была выстроить его армия при марше по очень узкой дороге, которую нужно было прорубать для них через леса и кустарники; а также то, что я читал о прежнем поражении тысячи пятисот французов, вторгшихся в страну Иллинойс, я питал некоторые сомнения и опасения относительно исхода кампании. Но я осмелился лишь сказать: «Конечно, сэр, если вы благополучно прибудете к Дюкену с прекрасными войсками, так хорошо обеспеченными артиллерией, форт, хотя и полностью укрепленный и поддерживаемый очень сильным гарнизоном, вероятно, сможет оказать лишь короткое сопротивление. Единственную опасность препятствия вашему маршу я вижу в засадах индейцев, которые благодаря постоянной практике ловко их устраивают и осуществляют: и тонкая линия, длиной почти в четыре мили, которую должна выстроить ваша армия, может подвергнуть ее внезапной атаке во фланги и быть разрезанной, как нить, на несколько частей, которые из-за расстояния не смогут вовремя подоспеть на помощь друг другу». Он улыбнулся моему невежеству и ответил: «Эти дикари, возможно, и являются грозным врагом для вашего необученного американского ополчения; но для регулярных и дисциплинированных войск короля, сэр, невозможно, чтобы они произвели хоть какое-то впечатление». Я осознал неуместность спора с военным человеком в вопросах его профессии и больше ничего не сказал. Враг, однако, не воспользовался преимуществом, которое, как я опасался, давала ему длинная линия марша, а позволил ему продвигаться без помех до девяти миль от места; а затем, когда они были более сплоченными (ибо они только что переправились через реку, где авангард остановился, пока все не перешли), и в более открытой части леса, чем те, что они проходили, атаковали их авангард сильным огнем из-за деревьев и кустов; что было первым известием для генерала о том, что враг находится рядом с ним. Этот отряд пришел в беспорядок, генерал поспешно бросил войска им на помощь, что было сделано в великом замешательстве, через повозки, багаж и скот; и вскоре огонь пришелся по их флангу: офицеры, будучи верхом, легче различались, их выбирали как мишени, и они падали очень быстро; а солдаты сбились в кучу, не имея или не слыша никаких приказов, и стояли под обстрелом, пока две трети из них не были убиты; а затем, охваченные паникой, остальные в смятении бежали. Возницы выпрягли по лошади из своих упряжек и умчались; их примеру немедленно последовали другие; так что все повозки, провизия, артиллерия и припасы были оставлены врагу. Генерал, будучи раненым, был с трудом вывезен; его секретарь, мистер Ширли, был убит рядом с ним; и из восьмидесяти шести офицеров шестьдесят три были убиты или ранены, и семьсот четырнадцать человек убиты из тысячи ста. Эти тысяча сто человек были отборными бойцами из всей армии; остальные были оставлены позади с полковником Данбаром, который должен был следовать с более тяжелой частью припасов, провизии и багажа. Беглецы, не преследуемые, прибыли в лагерь Данбара, и паника, которую они принесли с собой, мгновенно охватила его и всех его людей. И хотя у него теперь было более тысячи человек, а враг, победивший Брэддока, насчитывал самое большее не более четырехсот индейцев и французов вместе взятых, вместо того чтобы продолжать путь и пытаться восстановить часть утраченной чести, он приказал уничтожить все припасы, боеприпасы и т. д., чтобы у него было больше лошадей для помощи в бегстве к поселениям и меньше багажа для перевозки. Там его встретили просьбы губернаторов Виргинии, Мэриленда и Пенсильвании о том, чтобы он разместил свои войска на границах, дабы обеспечить некоторую защиту жителям; но он продолжал свой поспешный марш через всю страну, не чувствуя себя в безопасности, пока не прибыл в Филадельфию, где жители могли его защитить. Вся эта история вызвала у нас, американцев, первое подозрение, что наши возвышенные представления о доблести британских регулярных войск не были обоснованными.

В их первом марше, от высадки до того, как они миновали поселения, они грабили и обирали жителей, полностью разоряя некоторые бедные семьи, помимо оскорблений, злоупотреблений и заключения людей под стражу, если те выражали протест. Этого было достаточно, чтобы отбить у нас охоту к таким защитникам, если бы мы действительно в них нуждались. Как отличалось поведение наших французских друзей в 1781 году, которые во время марша через самую населенную часть нашей страны, от Род-Айленда до Виргинии, почти семьсот миль, не вызвали ни малейшей жалобы на пропажу поросенка, цыпленка или даже яблока!

Капитан Орм, который был одним из адъютантов генерала и, будучи тяжело раненым, был вывезен вместе с ним и оставался с ним до самой смерти, наступившей через несколько дней, сказал мне, что весь первый день он хранил полное молчание, а ночью сказал лишь: «Кто бы мог подумать?». Что он снова молчал на следующий день, сказав лишь в конце: «В другой раз мы будем лучше знать, как с ними обращаться», — и умер через несколько минут после этого.

Бумаги секретаря, со всеми приказами, инструкциями и перепиской генерала, попав в руки врага, были отобраны и переведены на французский язык, а затем напечатаны, чтобы доказать враждебные намерения британского двора до объявления войны. Среди них я видел некоторые письма генерала министерству, в которых высоко отзывались о большой услуге, которую я оказал армии, и рекомендовали меня их вниманию. Дэвид Юм, который спустя несколько лет был секретарем лорда Хартфорда, когда тот был министром во Франции, а затем генерала Конуэя, когда тот был государственным секретарем, сказал мне, что видел среди бумаг в том ведомстве письма Брэддока, в которых он меня настоятельно рекомендовал. Но поскольку экспедиция была неудачной, моя услуга, по-видимому, не была сочтена большой ценностью, ибо эти рекомендации никогда не принесли мне никакой пользы. Что касается наград от него самого, я просил только об одном: чтобы он отдал приказ своим офицерам не вербовать больше наших купленных слуг и чтобы он уволил тех, кто уже был завербован. Это он охотно предоставил, и несколько человек были соответственно возвращены своим хозяевам по моему заявлению. Данбар, когда командование перешло к нему, был не столь щедр. Находясь в Филадельфии во время своего отступления, или, скорее, бегства, я обратился к нему с просьбой об увольнении слуг трех бедных фермеров округа Ланкастер, которых он завербовал, напомнив ему о приказе покойного генерала на этот счет. Он пообещал мне, что если хозяева придут к нему в Трентон, где он будет через несколько дней на марше в Нью-Йорк, он там передаст им их людей. Они, соответственно, понесли расходы и труд, отправившись в Трентон, и там он отказался выполнить свое обещание, к их большому убытку и разочарованию.

Как только потеря повозок и лошадей стала общеизвестной, все владельцы обратились ко мне за оценкой, за выплату которой я дал обязательство. Их требования доставили мне много хлопот: я сообщил им, что деньги готовы в руках казначея, но приказ об их выплате должен быть сначала получен от генерала Ширли, и что я обратился за ним; но поскольку он находится на расстоянии, ответ не может быть получен скоро, и им следует набраться терпения. Всего этого, однако, было недостаточно, чтобы удовлетворить их, и некоторые начали судиться со мной: генерал Ширли в конце концов избавил меня от этого ужасного положения, назначив комиссаров для рассмотрения претензий и распорядившись о выплате. Они составили около двадцати тысяч фунтов, выплата которых разорила бы меня.

До того как мы получили известие об этом поражении, два доктора Бонда пришли ко мне с подписным листом для сбора денег на покрытие расходов на грандиозный фейерверк, который предполагалось устроить на праздновании по случаю получения известия о взятии нами форта Дюкен. Я выглядел серьезным и сказал: «Я думаю, будет достаточно времени подготовить празднование, когда мы узнаем, что у нас будет повод для радости». Они, казалось, были удивлены тем, что я не сразу согласился с их предложением. «Почему, черт возьми, — сказал один из них, — вы, конечно, не предполагаете, что форт не будет взят?» «Я не знаю, что он не будет взят; но я знаю, что события войны подвержены большой неопределенности». Я привел им причины своих сомнений: подписка была прекращена, и организаторы тем самым избежали огорчения, которое они испытали бы, если бы фейерверк был подготовлен. Доктор Бонд по какому-то другому поводу позже сказал, что ему не нравятся предчувствия Франклина.

Губернатор Моррис, который до поражения Брэддока постоянно донимал Ассамблею посланием за посланием, чтобы заставить их принять акты о сборе денег на оборону провинции, не облагая налогами, среди прочего, собственнические поместья, и отклонял все их законопроекты за отсутствие такого освобождающего пункта, теперь удвоил свои атаки с большей надеждой на успех, поскольку опасность и необходимость были больше. Ассамблея, однако, оставалась твердой, полагая, что справедливость на их стороне и что это было бы отказом от существенного права, если бы они позволили губернатору вносить поправки в их денежные законопроекты. В одном из последних, правда, который был о выделении пятидесяти тысяч фунтов, его предложенная поправка состояла всего из одного слова: в законопроекте было сказано, «что все поместья, как недвижимые, так и движимые, должны облагаться налогом; те, что принадлежат собственникам, не исключаются». Его поправка заключалась в том, чтобы вместо «не исключаются» читать «исключаются». Небольшое, но очень существенное изменение! Однако, когда известие о катастрофе достигло Англии, наши друзья там, которых мы позаботились снабдить всеми ответами Ассамблеи на послания губернатора, подняли шум против собственников за их мелочность и несправедливость в даче таких инструкций своему губернатору; некоторые дошли до того, что заявили, что, препятствуя обороне своей провинции, они теряют право на нее. Они были запуганы этим и отправили приказы своему генеральному казначею добавить пять тысяч фунтов из их денег к любой сумме, которая может быть выделена Ассамблеей для такой цели. Это было засвидетельствовано палате и принято вместо их доли общего налога, и был сформирован новый законопроект с освобождающим пунктом, который был соответственно принят. Этим актом я был назначен одним из комиссаров по распоряжению деньгами, шестьюдесятью тысячами фунтов. Я принимал активное участие в разработке законопроекта и содействии его принятию, и в то же время составил проект для создания и обучения добровольного ополчения, который я провел через палату без особых трудностей, так как в нем было позаботились оставить квакеров в покое. Чтобы способствовать ассоциации, необходимой для формирования ополчения, я написал диалог, излагающий и отвечающий на все возражения, которые я мог придумать против такого ополчения, который был напечатан и, как я думал, имел большой эффект. Пока различные роты в городе и сельской местности формировались и обучались, губернатор убедил меня взять на себя руководство нашей северо-западной границей, которая была наводнена врагом, и обеспечить защиту жителей путем набора войск и строительства линии фортов. Я взялся за это военное дело, хотя и не считал себя хорошо подготовленным для него. Он дал мне комиссию с полными полномочиями и пачку пустых комиссий для офицеров, которые должны были быть выданы тем, кого я сочту нужным. У меня было мало трудностей с набором людей, вскоре под моим командованием было пятьсот шестьдесят человек. Мой сын, который в предыдущей войне был офицером в армии, набранной против Канады, был моим адъютантом и принес мне большую пользу. Индейцы сожгли Гнаденхюттен, деревню, основанную моравцами, и вырезали жителей; но место считалось хорошим для одного из фортов. Чтобы направиться туда, я собрал роты в Вифлееме, главном поселении этих людей; я был удивлен, обнаружив его в столь хорошем оборонительном состоянии; разрушение Гнаденхюттена заставило их опасаться опасности. Главные здания были защищены частоколом; они закупили количество оружия и боеприпасов в Нью-Йорке и даже разместили количество небольших мостовых камней между окнами своих высоких каменных домов, чтобы их женщины бросали их на головы любых индейцев, которые попытаются ворваться в них. Вооруженные братья также несли вахту и сменяли друг друга на посту так же методично, как в любом гарнизонном городе. В разговоре с епископом Шпангенбергом я упомянул о своем удивлении; ибо, зная, что они получили акт парламента, освобождающий их от военных обязанностей в колониях, я предполагал, что они по совести щепетильны в ношении оружия. Он ответил мне: «Что это не было одним из их установленных принципов; но что в то время, когда они получали этот акт, это считалось принципом у многих из их людей. В этом случае, однако, они, к своему удивлению, обнаружили, что он принят лишь немногими». По-видимому, они либо обманывали себя, либо обманывали парламент; но здравый смысл, подкрепленный настоящей опасностью, иногда бывает сильнее причудливых мнений.

Было начало января, когда мы отправились на это дело строительства фортов; я отправил один отряд к Минисинку с инструкциями возвести один для безопасности той верхней части страны, а другой — в нижнюю часть с аналогичными инструкциями; и я решил сам отправиться с остальными силами в Гнаденхюттен, где форт считался более необходимым. Моравцы предоставили мне пять повозок для наших инструментов, припасов, багажа и т. д. Как раз перед тем, как мы покинули Вифлеем, одиннадцать фермеров, изгнанных со своих плантаций индейцами, пришли ко мне с просьбой о снабжении огнестрельным оружием, чтобы они могли вернуться и забрать свой скот. Я дал каждому из них по ружью с соответствующими боеприпасами. Мы не прошли и нескольких миль, как начался дождь, и он продолжал идти весь день; на дороге не было жилищ, чтобы укрыться, пока мы не прибыли ближе к ночи к дому немца, где, и в его сарае, мы все сбились в кучу, такие же мокрые, как вода могла нас сделать. Хорошо, что нас не атаковали во время марша, ибо наше оружие было самого обычного сорта, и наши люди не могли сохранить замки своих ружей сухими. Индейцы ловки в ухищрениях для этой цели, которых у нас не было. В тот день они встретили одиннадцать бедных фермеров, упомянутых выше, и убили десятерых из них; тот, кто спасся, сообщил нам, что его ружье и ружья его товарищей не стреляли, так как затравочный порох был намочен дождем. На следующий день, будучи ясным, мы продолжили наш марш и прибыли в пустынный Гнаденхюттен; рядом была мельница, вокруг которой осталось несколько сосновых досок, из которых мы вскоре построили себе хижины; операция, тем более необходимая в то ненастное время года, так как у нас не было палаток. Нашей первой работой было более эффективно похоронить мертвых, которых мы там нашли, которые были наполовину преданы земле сельскими жителями; на следующее утро наш форт был спланирован и размечен, окружность измерялась в четыреста пятьдесят пять футов, что потребовало бы столько же частоколов, сделанных, один с другим, по футу диаметром каждый. Наши топоры, которых у нас было семьдесят, были немедленно пущены в ход, чтобы срубить деревья; и наши люди, будучи ловкими в их использовании, была достигнута большая быстрота. Видя, как деревья падают так быстро, я из любопытства посмотрел на свои часы, когда двое мужчин начали рубить сосну; через шесть минут она была на земле, и я обнаружил, что она была четырнадцати дюймов в диаметре: каждая сосна давала три частокола по восемнадцать футов длиной, заостренных с одного конца. Пока они готовились, другие наши люди вырыли траншею вокруг глубиной в три фута, в которую должны были быть посажены частоколы; и тела были сняты с наших повозок, а передние и задние колеса разделены путем вынимания штыря, который соединял две части дышла, у нас было десять повозок, по две лошади каждая, чтобы привезти частоколы из леса на место. Когда они были установлены, наши плотники построили платформу из досок вокруг внутри, около шести футов высотой, чтобы люди стояли на ней, когда стрелять через бойницы. У нас была одна вертлюжная пушка, которую мы установили на одном из углов и выстрелили из нее, как только закрепили, чтобы дать знать индейцам, если кто-то был в пределах слышимости, что у нас есть такие орудия; и таким образом наш форт (если это имя можно дать такому жалкому частоколу) был закончен за неделю, хотя дождь шел так сильно каждый второй день, что люди не могли хорошо работать.

Это дало мне повод заметить, что когда люди заняты, они наиболее довольны, ибо в дни, когда они работали, они были добродушными и веселыми, и с сознанием того, что сделали хороший день работы, они проводили вечер весело; но в наши праздные дни они были мятежными и сварливыми, придираясь к свинине, хлебу и т. д., и мы были постоянно в плохом настроении, что напомнило мне капитана корабля, чьим правилом было держать своих людей постоянно в работе; и когда его помощник однажды сказал ему, что они сделали все, и нет ничего больше, чтобы занять их, «О, — сказал он, — заставьте их драить якорь».

Этот вид форта, как бы презренно он ни выглядел, является достаточной защитой против индейцев, у которых не было пушек. Обнаружив, что мы теперь размещены надежно и имеем место для отступления в случае необходимости, мы рискнули выходить партиями, чтобы прочесать прилегающую местность. Мы не встретили индейцев, но нашли места на соседних холмах, где они лежали, чтобы наблюдать за нашими действиями. Было искусство в их устройстве этих мест, которое кажется достойным упоминания. Поскольку была зима, огонь был необходим для них; но обычный огонь на поверхности земли своим светом обнаружил бы их позицию на расстоянии; поэтому они вырыли ямы в земле, около трех футов в диаметре и несколько глубже; мы нашли, где они своими топорами отрубили древесный уголь от сторон сгоревших бревен, лежащих в лесу. С этими углями они развели небольшие костры на дне ям, и мы заметили среди сорняков и травы отпечатки их тел, сделанные их лежанием вокруг с ногами, свисающими вниз в ямы, чтобы согреть ноги, что для них является важным пунктом. Этот вид огня, так управляемый, не мог обнаружить их ни светом, ни пламенем, ни искрами, ни даже дымом; казалось, что число их было невелико, и, кажется, они видели, что нас слишком много, чтобы быть атакованными ими с перспективой преимущества.

Я едва успел хорошо запастись провизией в своем форте, как получил письмо от губернатора, сообщающее мне, что он созвал Ассамблею и желает моего присутствия там, если положение дел на границах таково, что мое пребывание там больше не является необходимым. Мои друзья, также из Ассамблеи, настаивали в своих письмах, чтобы я был, если возможно, на собрании; и мои три запланированных форта были теперь завершены, и жители довольны оставаться на своих фермах под этой защитой, я решил вернуться, тем более охотно, так как офицер из Новой Англии, полковник Клэпхэм, опытный в индейской войне, будучи с визитом в нашем поселении, согласился принять командование. Я дал ему комиссию и, выстроив гарнизон, зачитал ее перед ними и представил его им как офицера, который, благодаря своему мастерству в военных делах, был гораздо более пригоден командовать ими, чем я сам, и, дав им небольшое наставление, попрощался. Меня сопровождали до Вифлеема, где я отдохнул несколько дней, чтобы оправиться от усталости, которую перенес. В первую ночь, лежа в хорошей постели, я едва мог уснуть, это было так непохоже на мой жесткий ночлег на полу хижины в Гнаденхюттене, только с одеялом или двумя. Находясь в Вифлееме, я немного поинтересовался практиками моравцев; некоторые из них сопровождали меня, и все были очень добры ко мне. Я обнаружил, что они работали на общий фонд, ели за общими столами и спали в общих спальнях, большими группами вместе. В спальнях я заметил бойницы на определенных расстояниях вдоль прямо под потолком, которые, как я подумал, были разумно размещены для смены воздуха. Я пошел в их церковь, где меня развлекали хорошей музыкой, орган сопровождался скрипками, гобоями, флейтами, кларнетами и т. д. Я понял, что их проповеди обычно не читались смешанным собраниям мужчин, женщин и детей, как это принято у нас, но что они собирали иногда женатых мужчин, в другое время их жен, затем молодых людей, молодых женщин и маленьких детей, каждое подразделение само по себе. Проповедь, которую я слышал, была для последних, которые пришли и были рассажены рядами на скамьях, мальчики под руководством молодого человека, их наставника, а девочки под руководством молодой женщины. Дискурс казался хорошо адаптированным к их способностям и был доставлен в приятной, знакомой манере, уговаривая их, как бы, быть хорошими. Они вели себя очень упорядоченно, но выглядели бледными и нездоровыми, что заставило меня подозревать, что их держали слишком много в помещении или не позволяли достаточных упражнений. Я навел справки о моравских браках, правда ли, что они по жребию; мне сказали, что жребии использовались только в особых случаях: что обычно, когда молодой человек чувствовал себя склонным к браку, он сообщал старейшинам своего класса, которые консультировались со старшими дамами, управлявшими молодыми женщинами. Поскольку эти старейшины разных полов были хорошо знакомы с темпераментами и характерами своих соответствующих учеников, они могли лучше судить, какие пары подходят, и их суждения обычно принимались. Но если, например, случалось, что две или три молодые женщины оказывались одинаково подходящими для молодого человека, тогда прибегали к жребию. Я возразил, если пары не создаются по взаимному выбору сторон, некоторые из них могут оказаться очень несчастными. «И так они могут, — ответил мой информатор, — если вы позволите сторонам выбирать самим»: что, действительно, я не мог отрицать.

Вернувшись в Филадельфию, я обнаружил, что ассоциация идет с большим успехом, жители, которые не были квакерами, довольно широко вступили в нее, сформировали себя в роты и выбрали своих капитанов, лейтенантов и прапорщиков согласно новому закону. Доктор Бонд навестил меня и рассказал о усилиях, которые он предпринял, чтобы распространить общее хорошее отношение к закону, и приписал многое этим усилиям. У меня хватило тщеславия приписать все моему диалогу; однако, не зная, может быть, он прав, я позволил ему наслаждаться своим мнением, что, я считаю, обычно лучший способ в таких случаях. Офицеры, встретившись, выбрали меня полковником полка, что я на этот раз принял. Я забыл, сколько у нас было рот, но мы выставили около тысячи двухсот хорошо выглядящих людей, с артиллерийской ротой, которая была снабжена шестью латунными полевыми орудиями, в использовании которых они стали настолько опытными, что стреляли двенадцать раз в минуту. В первый раз, когда я проводил смотр своего полка, они сопровождали меня к моему дому и хотели приветствовать меня несколькими залпами, произведенными перед моей дверью, что потрясло и разбило несколько стекол моего электрического аппарата. И моя новая честь оказалась не намного менее хрупкой; ибо все наши комиссии были вскоре после этого аннулированы отменой закона в Англии.

В течение этого короткого времени моего полковничества, собираясь отправиться в поездку в Виргинию, офицеры моего полка решили, что было бы уместно проводить меня из города до нижнего парома; как раз когда я садился на лошадь, они пришли к моему дому, от тридцати до сорока человек, верхом и все в своих мундирах. Я не был заранее знаком с их проектом, иначе я бы предотвратил его, будучи естественно противным принятию государственного статуса в любом случае; и я был сильно огорчен их появлением, так как не мог избежать их сопровождения. Что сделало это хуже, так это то, что, как только мы начали движение, они обнажили свои мечи и ехали с ними обнаженными всю дорогу. Кто-то написал отчет об этом собственнику, и это вызвало у него большое оскорбление. Никакой такой чести не было оказано ему, когда он был в провинции, ни любому из его губернаторов; и он сказал, что это уместно только для принцев королевской крови, что может быть правдой, насколько я знаю, кто был и до сих пор остается невежественным в этикете в таких случаях. Это глупое дело, однако, значительно увеличило его злобу против меня, которая была и до этого значительной, из-за моего поведения в Ассамблее относительно освобождения его поместья от налогообложения, которому я всегда очень горячо противостоял, и не без суровых размышлений о мелочности и несправедливости в борьбе за него. Он обвинил меня перед министерством в том, что я являюсь главным препятствием для службы короля, предотвращая, своим влиянием в палате, надлежащую форму законопроектов для сбора денег; и он привел парад с моими офицерами как доказательство моего намерения взять управление провинцией из его рук силой. Он также обратился к сэру Эверарду Фокенеру, генеральному почтмейстеру, чтобы лишить меня моей должности; но это не имело иного эффекта, кроме как получить от сэра Эверарда мягкое увещевание.

Несмотря на постоянную перепалку между губернатором и палатой, в которой я, как член, имел такую большую долю, между этим джентльменом и мной все еще сохранялись гражданские отношения, и у нас никогда не было никаких личных разногласий. Я иногда с тех пор думал, что его небольшое или отсутствие негодования против меня, за ответы, которые, как было известно, я составлял на его послания, могло быть следствием профессиональной привычки, и что, будучи воспитанным юристом, он мог рассматривать нас обоих просто как адвокатов для спорящих клиентов в иске; он для собственников, а я для Ассамблеи: он, следовательно, иногда заходил дружеским образом, чтобы посоветоваться со мной по трудным вопросам; и иногда, хотя и не часто, принимал мой совет. Мы действовали сообща, чтобы снабдить армию Брэддока провизией; и когда пришло шокирующее известие о его поражении, губернатор в спешке послал за мной, чтобы посоветоваться со мной о мерах по предотвращению дезертирства из отдаленных округов. Я забыл теперь совет, который я дал, но я думаю, что это было то, что Данбару следует написать и убедить, если возможно, разместить свои войска на границах для их защиты, пока, с подкреплениями из колоний, он не сможет продолжить экспедицию: и, после моего возвращения с границы, он хотел бы, чтобы я взял на себя руководство такой экспедицией с провинциальными войсками, для сокращения форта Дюкен (Данбар и его люди были заняты иначе); и он предложил назначить меня генералом. У меня не было такого хорошего мнения о моих военных способностях, как он заявлял, и я верю, что его заявления должны были превышать его реальные чувства: но вероятно, он мог думать, что моя популярность облегчит дело с людьми, и влияние в Ассамблее на выделение денег для оплаты этого; и что, возможно, без налогообложения собственника. Обнаружив, что я не так готов к участию, как он ожидал, проект был отброшен; и он вскоре после этого покинул правительство, будучи замененным капитаном Денни.

Прежде чем я продолжу рассказывать о той части, которую я имел в общественных делах при администрации этого нового губернатора, может быть не лишним дать здесь некоторый отчет о возникновении и прогрессе моей философской репутации.

В 1746 году, будучи в Бостоне, я встретил там доктора Спенса, который недавно прибыл из Шотландии и показал мне некоторые электрические эксперименты. Они были несовершенно выполнены, так как он не был очень опытным; но, будучи на тему, совершенно новую для меня, они одинаково удивили и порадовали меня. Вскоре после моего возвращения в Филадельфию, наша библиотечная компания получила от мистера Питера Коллинсона, члена Королевского общества, из Лондона, подарок в виде стеклянной трубки, с некоторым отчетом об использовании ее в проведении таких экспериментов. Я с жадностью ухватился за возможность повторить то, что видел в Бостоне; и, благодаря большой практике, приобрел большую готовность в выполнении тех, о которых у нас был отчет из Англии, добавив ряд новых. Я говорю большая практика, ибо мой дом был постоянно полон в течение некоторого времени людьми, которые приходили посмотреть на эти новые чудеса. Чтобы разделить немного это обременение среди моих друзей, я приказал выдуть ряд подобных трубок на нашем стекольном заводе, которыми они снабдили себя, так что у нас в конце концов было несколько исполнителей. Среди них главным был мистер Киннерсли, изобретательный сосед, который, будучи без дела, я поощрил взяться за показ экспериментов за деньги, и составил для него две лекции, в которых эксперименты были расположены в таком порядке и сопровождались объяснениями в таком методе, чтобы предыдущие помогали в понимании последующих. Он приобрел элегантный аппарат для этой цели, в котором все маленькие машины, которые я грубо сделал для себя, были аккуратно сформированы инструментальщиками. Его лекции были хорошо посещаемы и доставили большое удовлетворение; и, спустя некоторое время, он проехал по колониям, выставляя их в каждом столичном городе, и собрал немного денег. На островах Вест-Индии, действительно, было трудно проводить эксперименты из-за общей влажности воздуха.

Обязанные, как мы были, мистеру Коллинсону за подарок трубки и т. д., я подумал, что правильно, чтобы он был проинформирован о нашем успехе в ее использовании, и написал ему несколько писем, содержащих отчеты о наших экспериментах. Он заставил их прочитать в Королевском обществе, где они сначала не были сочтены достойными такого внимания, чтобы быть напечатанными в их трудах. Одну статью, которую я написал для мистера Киннерсли, о тождественности молнии с электричеством, я отправил мистеру Митчелу, моему знакомому и одному из членов того же общества; который написал мне, что она была прочитана, но была высмеяна знатоками. Статьи, однако, будучи показаны доктору Фотергиллу, он счел их слишком ценными, чтобы быть подавленными, и посоветовал их напечатать. Мистер Коллинсон затем отдал их Кейву для публикации в его «Журнале джентльмена»; но он решил напечатать их отдельно в брошюре, и доктор Фотергилл написал предисловие. Кейв, по-видимому, судил правильно для своей профессии; ибо, благодаря дополнениям, которые прибыли позже, они разрослись до тома в четверть; который имел пять изданий и не стоил ему ничего за авторские гонорары.

Впрочем, прошло немало времени, прежде чем эти статьи привлекли к себе большое внимание в Англии. Случилось так, что их экземпляр попал в руки графа де Бюффона (философа, заслуженно пользовавшегося большой репутацией во Франции и, по правде говоря, во всей Европе), и он убедил господина Дюбура перевести их на французский язык; они были напечатаны в Париже. Эта публикация оскорбила аббата Нолле, наставника королевской семьи по естественной философии и искусного экспериментатора, который разработал и опубликовал теорию электричества, пользовавшуюся тогда всеобщим признанием. Поначалу он не мог поверить, что такая работа пришла из Америки, и говорил, что она, должно быть, была сфабрикована его парижскими врагами, чтобы противостоять его системе. Впоследствии, убедившись в том, что такой человек, как Франклин, действительно существует в Филадельфии (в чем он сомневался), он написал и опубликовал том писем, адресованных главным образом мне, в которых защищал свою теорию и отрицал истинность моих экспериментов и выведенных из них положений. Я однажды намеревался ответить аббату и даже начал писать ответ; но, приняв во внимание, что мои труды содержали описание экспериментов, которые любой мог повторить и проверить, а если их нельзя было проверить, то и защищать их было невозможно; или же наблюдений, предложенных в качестве предположений, а не высказанных догматически, и, следовательно, не налагавших на меня обязательства их защищать; и поразмыслив о том, что спор между двумя лицами, ведущийся на разных языках, может сильно затянуться из-за неверных переводов и, как следствие, неверного понимания смысла друг друга (поскольку значительная часть одного из писем аббата основывалась на ошибке в переводе), я решил предоставить своим статьям возможность защищать себя самим, полагая, что лучше потратить время, которое я мог уделить делам общественным, на проведение новых экспериментов, чем на споры о тех, что уже были сделаны. Поэтому я так и не ответил господину Нолле, и это событие не дало мне повода пожалеть о своем молчании; ибо мой друг, господин Ле Руа из Королевской академии наук, взял мою сторону и опроверг его: моя книга была переведена на итальянский, немецкий и латинский языки; и содержащееся в ней учение постепенно было в целом принято философами Европы, предпочтительно перед учением аббата; так что он дожил до того, что остался последним представителем своей секты, если не считать господина Б—— из Парижа, его ученика и непосредственного последователя.

Что придало моей книге более внезапную и всеобщую известность, так это успех одного из предложенных в ней экспериментов, проведенного господами Далибаром и Делором в Марли по извлечению молнии из облаков. Это повсюду привлекло внимание общественности. Господин Делор, у которого был аппарат для экспериментальной философии и который читал лекции по этой отрасли науки, взялся повторить то, что он называл «филадельфийскими экспериментами»; и после того, как они были проведены перед королем и двором, все любопытствующие в Париже устремились их увидеть. Я не буду перегружать это повествование описанием того важного эксперимента, равно как и бесконечным удовольствием, которое я получил от успеха аналогичного эксперимента, проведенного мною вскоре после этого с воздушным змеем в Филадельфии, поскольку оба они могут быть найдены в историях электричества. Доктор Райт, английский врач, будучи в Париже, написал другу, состоявшему в Королевском обществе, о том, в каком высоком почете находятся мои эксперименты среди ученых за рубежом и об их удивлении тем, что мои труды были столь мало замечены в Англии. Общество после этого возобновило рассмотрение писем, которые были им зачитаны, и знаменитый доктор Уотсон составил краткий отчет о них и обо всем, что я впоследствии отправил в Англию по этому предмету, сопроводив его похвалой автору. Это резюме было затем напечатано в их трудах: и некоторые члены общества в Лондоне, в частности весьма изобретательный мистер Кантон, проверив эксперимент по извлечению молнии из облаков с помощью заостренного стержня и сообщив им об успехе, вскоре более чем возместили мне то пренебрежение, с которым они относились ко мне ранее. Не делая с моей стороны никаких прошений об этой чести, они избрали меня своим членом; и проголосовали за то, чтобы освободить меня от обычных взносов, которые составили бы двадцать пять гиней; и с тех пор присылают мне свои труды бесплатно. Они также вручили мне золотую медаль сэра Годфри Копли за 1753 год, вручение которой сопровождалось весьма любезной речью президента, лорда Маклсфилда, в которой мне была оказана большая честь.

Наш новый губернатор, капитан Денни, привез для меня вышеупомянутую медаль от Королевского общества, которую вручил мне на приеме, устроенном в его честь городом. Он сопроводил это весьма вежливыми выражениями своего уважения ко мне, будучи, как он сказал, давно знаком с моим характером. После обеда, когда общество, как было принято в то время, было занято питьем, он отвел меня в другую комнату и сообщил, что друзья в Англии советовали ему поддерживать со мной дружбу, как с человеком, способным дать ему лучший совет и наиболее эффективно способствовать тому, чтобы сделать его управление легким. Что поэтому он больше всего желает иметь со мной доброе согласие, и просил меня быть уверенным в его готовности при любом случае оказать мне любую услугу, какая будет в его силах. Он также много говорил мне о добром расположении собственников к провинции и о том, какую пользу это принесло бы нам всем, и мне в частности, если бы оппозиция, которая так долго продолжалась в отношении его мер, была прекращена, и гармония восстановлена между ним и народом, в достижении чего, как считалось, никто не мог быть более полезен, чем я; и что я мог бы рассчитывать на адекватное признание и вознаграждение и т. д. Пьющие, обнаружив, что мы не возвращаемся немедленно к столу, прислали нам графин мадеры, которым губернатор щедро пользовался и, соответственно, становился более расточительным в своих просьбах и обещаниях. Мои ответы были таковы: что мои обстоятельства, слава Богу, таковы, что делают милости собственников ненужными для меня; и что, будучи членом Ассамблеи, я никак не могу принять никаких; что, однако, я не питаю личной вражды к собственнику и что, когда общественные меры, которые он предлагает, будут казаться полезными для народа, никто не будет поддерживать и продвигать их более рьяно, чем я; моя прошлая оппозиция основывалась на том, что меры, на которых настаивали, были явно направлены на служение интересам собственника с большим ущербом для интересов народа. Что я очень обязан ему (губернатору) за его заверения в уважении ко мне и что он может рассчитывать на все, что в моих силах, чтобы сделать его управление как можно более легким, надеясь в то же время, что он не привез те же злополучные инструкции, которыми были связаны его предшественники. На это он тогда не объяснился; но когда впоследствии он стал вести дела с Ассамблеей, они появились снова; споры возобновились, и я был так же активен в оппозиции, как и всегда, будучи автором, во-первых, запроса о предоставлении инструкций, а затем замечаний к ним, которые можно найти в «Голосах того времени» и в «Историческом обзоре», который я впоследствии опубликовал: но между нами лично никакой вражды не возникло; мы часто были вместе; он был человеком образованным, много повидавшим мир, и был занимательным и приятным в беседе. Он сообщил мне, что мой старый друг Ральф все еще жив, что он считается одним из лучших политических писателей в Англии; был занят в споре между принцем Фредериком и королем и получил пенсию в триста фунтов в год; что его репутация как поэта была действительно невелика, но его проза считалась не хуже, чем у кого-либо другого.

Ассамблея, наконец обнаружив, что собственник упорно продолжает сковывать депутатов инструкциями, несовместимыми не только с привилегиями народа, но и со службой короне, решила подать королю петицию против них и назначила меня своим агентом, чтобы я отправился в Англию для представления и поддержки этой петиции. Палата направила губернатору законопроект, предоставляющий сумму в шестьдесят тысяч фунтов на нужды короля (десять тысяч фунтов из которой были подчинены распоряжениям тогдашнего генерала, лорда Лаудона), который губернатор, в соответствии со своими инструкциями, категорически отказался принять. Я договорился с капитаном Моррисом из почтового судна в Нью-Йорке о своем проезде, и мои припасы были погружены на борт; когда лорд Лаудон прибыл в Филадельфию, специально, как он сказал мне, чтобы попытаться добиться примирения между губернатором и Ассамблеей, чтобы служба его величества не была затруднена их разногласиями. Соответственно, он попросил губернатора и меня встретиться с ним, чтобы он мог выслушать то, что можно сказать с обеих сторон. Мы встретились и обсудили дело: от имени Ассамблеи я привел различные аргументы, которые можно найти в публичных документах того времени, которые были написаны мною и напечатаны с протоколами Ассамблеи; а губернатор ссылался на свои инструкции, на обязательство, которое он дал соблюдать их, и на свою гибель, если он ослушается; однако он, казалось, не был не склонен рискнуть, если бы лорд Лаудон посоветовал это сделать. Этого его светлость делать не пожелал, хотя я однажды думал, что почти убедил его сделать это; но в конце концов он предпочел настаивать на уступчивости Ассамблеи; и он умолял меня приложить усилия с ними для этой цели, заявляя, что он не выделит ни одного из королевских войск для защиты наших границ и что, если мы не продолжим обеспечивать эту защиту сами, они останутся беззащитными перед врагом. Я ознакомил палату с тем, что произошло, и, представив им ряд резолюций, которые я составил, объявляющих о наших правах, о том, что мы не отказываемся от наших притязаний на эти права, а лишь приостанавливаем их осуществление в этом случае в силу принуждения, против которого мы протестовали, они в конце концов согласились отказаться от законопроекта и составить другой в соответствии с инструкциями собственника; это, конечно, губернатор принял, и я был тогда свободен продолжить свое путешествие. Но тем временем почтовое судно отплыло с моими морскими припасами, что было для меня некоторой потерей, и моим единственным вознаграждением была благодарность его светлости за мою службу, а вся заслуга в достижении примирения досталась ему.

Он отправился в Нью-Йорк раньше меня; и поскольку время отправления почтовых судов было в его распоряжении, а там оставалось два, одно из которых, по его словам, должно было отплыть очень скоро, я попросил сообщить точное время, чтобы я не пропустил его из-за какой-либо моей задержки. Ответ был: «Я объявил, что она отплывает в следующую субботу; но могу сказать вам по секрету, что если вы будете там к утру понедельника, то успеете, но не задерживайтесь дольше!» Из-за какой-то случайной задержки на пароме я прибыл только в полдень понедельника и очень боялся, что она могла отплыть, так как ветер был попутный; но я вскоре успокоился, узнав, что она все еще в гавани и не сдвинется до следующего дня. Можно было бы подумать, что я теперь на самом пороге отъезда в Европу; я так и думал, но тогда я еще не был так хорошо знаком с характером его светлости, одной из самых сильных черт которого была нерешительность: я приведу несколько примеров. Это было в начале апреля, когда я приехал в Нью-Йорк, и, кажется, был уже конец июня, прежде чем мы отплыли. Тогда было два почтовых судна, которые давно были готовы, но их задерживали из-за писем генерала, которые всегда должны были быть готовы «завтра». Прибыло другое судно; его тоже задержали, а перед нашим отплытием ожидалось четвертое. Наше должно было быть отправлено первым, как простоявшее там дольше всех. Пассажиры были наняты на все, и некоторые были крайне нетерпеливы уехать, а купцы беспокоились о своих письмах и о заказах, которые они дали на страхование (так как было военное время) и на осенние товары; но их тревога ни к чему не привела: письма его светлости не были готовы: и все же всякий, кто ждал его, находил его всегда за письменным столом с пером в руке и заключал, что он, должно быть, пишет очень много. Зайдя однажды утром засвидетельствовать свое почтение, я обнаружил в его приемной некоего Инниса, курьера из Филадельфии, который приехал оттуда экспрессом с пакетом от губернатора Денни для генерала. Он передал мне несколько писем от моих друзей оттуда, что побудило меня спросить, когда он возвращается и где остановился, чтобы я мог отправить с ним несколько писем. Он сказал мне, что ему приказано зайти завтра в девять за ответом генерала губернатору и он должен немедленно отправиться в путь; я передал ему свои письма в тот же день. Через две недели я снова встретил его в том же месте. «Итак, вы скоро вернулись, Иннис!» «Вернулся; нет, я еще не уехал». «Как так?» «Я заходил сюда каждое утро в течение последних двух недель за письмами его светлости, а они все еще не готовы». «Возможно ли это, когда он такой великий писатель; ведь я постоянно вижу его за конторкой». «Да, — сказал Иннис, — но он как святой Георгий на вывесках: всегда верхом, но никогда не едет». Это наблюдение курьера, по-видимому, было вполне обоснованным; ибо, будучи в Англии, я понял, что мистер Питт (впоследствии лорд Чатем) назвал одной из причин смещения этого генерала и отправки генералов Амхерста и Вулфа то, что министр никогда не получал от него известий и не мог знать, что он делает.

В этом ежедневном ожидании отплытия, когда все три почтовых судна спустились к Сэнди-Хук, чтобы присоединиться к флоту, пассажиры сочли лучшим быть на борту, чтобы, по внезапному приказу, корабли не ушли и они не остались позади. Там, если я помню, мы провели около шести недель, расходуя наши морские припасы и будучи вынуждены приобретать новые. Наконец флот отплыл, генерал и вся его армия на борту направились к Луисбургу с намерением осадить и взять эту крепость; всем почтовым судам в компании было приказано следовать за кораблем генерала, готовым принять его депеши, когда они будут готовы. Мы были в море пять дней, прежде чем получили письмо с разрешением расстаться, и тогда наш корабль покинул флот и взял курс на Англию. Два других почтовых судна он все еще удерживал, повез их с собой в Галифакс, где пробыл некоторое время, упражняя своих людей в притворных атаках на притворные форты; затем передумал насчет осады Луисбурга и вернулся в Нью-Йорк со всеми своими войсками, вместе с двумя вышеупомянутыми почтовыми судами и всеми их пассажирами! Во время его отсутствия французы и дикари взяли Форт-Джордж на границе этой провинции, и индейцы вырезали многих из гарнизона после капитуляции. Позже в Лондоне я видел капитана Баунда, который командовал одним из этих судов; он сказал мне, что, когда его задержали на месяц, он сообщил его светлости, что его корабль оброс до такой степени, что это неизбежно должно мешать его быстрому ходу (важный момент для почтового судна), и попросил разрешить ему время, чтобы килевать его и очистить днище. Его светлость спросил, сколько времени это потребует. Он ответил: три дня. Генерал ответил: «Если вы можете сделать это за один день, я даю разрешение, в противном случае нет; ибо вы должны непременно отплыть послезавтра». Так он никогда не получил разрешения, хотя впоследствии его задерживали изо дня в день в течение полных трех месяцев. Я видел также в Лондоне одного из пассажиров Бонелла, который был так разъярен на его светлость за то, что тот обманул и задержал его так надолго в Нью-Йорке, а затем повез в Галифакс и обратно, что поклялся, что подаст на него в суд за убытки. Сделал он это или нет, я не слышал; но, как он это представил, ущерб его делам был весьма значительным. В целом, я очень удивлялся, как такого человека могли допустить к такому важному делу, как руководство большой армией: но, увидев с тех пор больше большого мира, а также способы получения и мотивы для предоставления должностей и занятий, мое удивление уменьшилось. Генерал Ширли, к которому перешло командование армией после смерти Брэддока, по моему мнению, если бы остался на своем месте, провел бы кампанию гораздо лучше, чем Лаудон в 1756 году, которая была легкомысленной, дорогостоящей и позорной для нашей нации сверх всякого воображения. Ибо хотя Ширли не был воспитан как солдат, он был рассудителен и проницателен сам по себе, внимателен к добрым советам других, способен составлять разумные планы и быстр и активен в их выполнении. Лаудон, вместо того чтобы защищать колонии своей большой армией, оставил их полностью беззащитными, пока он праздно парадировал в Галифаксе, из-за чего был потерян Форт-Джордж; кроме того, он расстроил все наши торговые операции и затруднил нашу торговлю длительным эмбарго на экспорт продовольствия, под предлогом предотвращения получения припасов врагом, но в действительности для снижения их цены в пользу подрядчиков, в чьих прибылях, как говорили (возможно, только из подозрений), он имел долю; и когда наконец эмбарго было снято, пренебрег тем, чтобы послать уведомление об этом в Чарльстон, где каролинский флот был задержан почти на три месяца, из-за чего их днища были так сильно повреждены червем, что большая часть их затонула на пути домой. Ширли, я полагаю, был искренне рад избавиться от такого обременительного бремени, каким руководство армией должно быть для человека, не знакомого с военным делом. Я был на приеме, устроенном городом Нью-Йорком для лорда Лаудона, когда он принял командование. Ширли, хотя и был тем самым смещен, также присутствовал. Там было большое общество офицеров, горожан и незнакомцев; и поскольку несколько стульев были одолжены по соседству, среди них был один очень низкий, который достался мистеру Ширли. Я сидел рядом с ним и, заметив это, сказал, что они дали вам очень низкое место. «Ничего, мистер Франклин, — сказал он, — я нахожу низкое место самым удобным».

Пока я, как упоминалось ранее, был задержан в Нью-Йорке, я получил все счета за продовольствие и т. д., которые я предоставил Брэддоку, некоторые из которых не могли быть получены ранее от разных лиц, которых я нанимал для помощи в этом деле; я представил их лорду Лаудону, желая получить оплату баланса. Он приказал проверить их соответствующему офицеру, который, сравнив каждую статью с ее подтверждающим документом, удостоверил их правильность; и его светлость обещал дать мне приказ казначею на выплату причитающегося мне остатка. Это, однако, откладывалось время от времени; и хотя я часто заходил за ним по договоренности, я его не получил. Наконец, прямо перед моим отъездом, он сказал мне, что, лучше подумав, решил не смешивать свои счета со счетами своих предшественников. «А вы, — сказал он, — когда будете в Англии, просто предъявите свои счета в казначейство, и вам немедленно заплатят». Я упомянул, но безрезультатно, о больших и неожиданных расходах, которые я понес из-за того, что был так долго задержан в Нью-Йорке, как о причине моего желания получить оплату немедленно; и на мое замечание, что нехорошо, что я должен подвергаться дальнейшим хлопотам или задержкам в получении денег, которые я авансировал, так как я не взимал никакой комиссии за свою службу, «О, — сказал он, — вы не должны думать, что убедите нас в том, что вы ничего не заработали: мы лучше понимаем эти дела и знаем, что каждый, кто занимается снабжением армии, находит способы в процессе этого наполнить свои собственные карманы». Я заверил его, что это не мой случай и что я не положил в карман ни фартинга; но он, очевидно, не поверил мне; и, действительно, я впоследствии узнал, что огромные состояния часто делаются на таких должностях: что касается моего баланса, то он не выплачен мне по сей день, о чем подробнее далее.

Наш капитан почтового судна много хвастался перед отплытием быстроходностью своего корабля; к несчастью, когда мы вышли в море, он оказался самым медленным из девяноста шести парусников, к немалому его огорчению. После многих предположений относительно причины, когда мы были рядом с другим кораблем, почти таким же медленным, как наш, который, однако, обгонял нас, капитан приказал всем выйти на корму и встать как можно ближе к флагштоку. Нас было, включая пассажиров, около сорока человек; пока мы стояли там, корабль прибавил в ходу и вскоре оставил своего соседа далеко позади, что ясно доказало то, что подозревал наш капитан, а именно, что он был слишком перегружен на нос. Бочки с водой, по-видимому, были размещены в носовой части; поэтому он приказал переместить их дальше на корму, после чего корабль восстановил свою репутацию и оказался самым быстроходным во флоте. Капитан сказал, что однажды он шел со скоростью тринадцать узлов, что считается тринадцатью милями в час. У нас на борту был в качестве пассажира капитан Арчибальд Кеннеди из королевского флота, впоследствии граф Кассилис, который утверждал, что это невозможно, что ни один корабль никогда не ходил так быстро и что должна была быть какая-то ошибка в делении лаглиня или какая-то ошибка при выбрасывании лага. Между двумя капитанами возник спор, который должен был быть решен, когда будет достаточно ветра: Кеннеди поэтому осмотрел лаглинь и, будучи удовлетворен им, решил сам бросить лаг. Несколько дней спустя, когда ветер был очень попутным и свежим, а капитан почтового судна (Латвидж) сказал, что полагает, что он идет со скоростью тринадцать узлов, Кеннеди провел эксперимент и признал свой спор проигранным. Вышеупомянутый факт я привожу ради следующего наблюдения: было замечено, как несовершенство в искусстве кораблестроения, что никогда нельзя узнать, пока он не будет испытан, будет ли новый корабль хорошим ходоком или нет; ибо модель хорошо ходящего корабля была точно скопирована в новом, который оказался, напротив, удивительно медленным. Я полагаю, что это отчасти может быть вызвано различными мнениями моряков относительно способов погрузки, оснастки и управления кораблем; у каждого свой метод; и одно и то же судно, загруженное по методу и приказам одного капитана, будет идти хуже, чем по приказам другого. Кроме того, почти никогда не бывает, чтобы корабль был построен, оснащен для моря и управлялся одним и тем же лицом; один человек строит корпус, другой оснащает его, третий загружает и управляет им. Никто из них не имеет преимущества знать все идеи и опыт других, и, следовательно, не может сделать правильные выводы из комбинации всего этого. Даже в простой операции управления при плавании в море я часто наблюдал разные суждения у офицеров, которые командовали сменяющимися вахтами, при одном и том же ветре. Один хотел бы, чтобы паруса были настроены острее, чем другой, так что, казалось, у них нет определенного правила, которым можно руководствоваться. Тем не менее, я думаю, что можно было бы провести ряд экспериментов, во-первых, чтобы определить наиболее подходящую форму корпуса для быстрого хода; затем, лучшие размеры и наиболее подходящее место для мачт; затем форму и количество парусов и их положение в зависимости от ветров; и, наконец, расположение груза. Это век экспериментов, и я думаю, что набор точно сделанных и объединенных экспериментов был бы очень полезен.

Нас несколько раз преследовали во время нашего перехода, но мы обгоняли всех; и через тридцать дней мы были на мелководье. У нас было хорошее наблюдение, и капитан счел себя настолько близко к нашему порту (Фалмут), что если мы сделаем хороший ход ночью, то к утру можем оказаться у входа в эту гавань; и, двигаясь ночью, можем избежать внимания вражеских каперов, которые часто крейсировали у входа в пролив. Соответственно, были поставлены все паруса, которые мы только могли нести, и ветер был очень свежим и попутным, мы шли прямо по ветру и делали большой ход. Капитан, после своего наблюдения, проложил курс, как он думал, так, чтобы пройти далеко от скал Силли; но, по-видимому, иногда существует сильное течение, направленное в пролив Святого Георгия, которое в прошлом стало причиной гибели эскадры сэра Клаудсли Шовелла (в 1707 году): это, вероятно, было также причиной того, что случилось с нами. У нас был вахтенный, поставленный на носу, которому часто кричали: «Смотри внимательно вперед!»; и он так же часто отвечал: «Есть, есть»; но, возможно, у него были закрыты глаза, и он был наполовину во сне в то время; они иногда отвечали, как говорят, механически: ибо он не увидел огня прямо перед нами, который был скрыт лиселями от рулевого и от остальной вахты, но из-за случайного рыскания корабля был обнаружен и вызвал большую тревогу, так как мы были очень близко к нему; огонь показался мне размером с колесо телеги. Была полночь, и наш капитан крепко спал; но капитан Кеннеди, вскочив на палубу и увидев опасность, приказал кораблю лечь на другой галс, не убирая парусов; операция, опасная для мачт, но она вывела нас, и мы избежали кораблекрушения, ибо мы быстро неслись на скалы, на которых был установлен огонь. Это избавление сильно впечатлило меня полезностью маяков и заставило меня решить поощрять строительство некоторых из них в Америке, если я доживу до возвращения туда.

Утром по нашим промерам и т. д. было обнаружено, что мы находимся недалеко от нашего порта, но густой туман скрывал землю от нашего взора. Около девяти часов туман начал подниматься и, казалось, был поднят с воды, как занавес театра, открывая внизу город Фалмут, суда в гавани и поля, окружающие его. Это было приятное зрелище для тех, кто долго не видел ничего, кроме однообразного вида пустого океана! и это доставило нам тем больше удовольствия, что мы теперь были свободны от тревог, которые возникли.

Я немедленно отправился со своим сыном в Лондон, и мы лишь немного остановились по пути, чтобы осмотреть Стоунхендж на Солсберийской равнине; а также дом и сады лорда Пембрука с весьма любопытными древностями в Уилтоне.

Мы прибыли в Лондон 27 июля 1757 года.

[Завершение мемуаров, написанных им самим.]

ПРИМЕЧАНИЯ:

[10] Эта маленькая книга датирована воскресеньем, 1 июля 1773 года, и находится во владении мистера У. Т. Франклина: копия также была во владении покойного Б. Т. Баша.

[11] Фозергилл (Джон), член Королевского общества, выдающийся врач, родился в 1712 году в Кар-Энде, в Йоркшире, в семье квакеров, умер в 1780 году.

[12] Доктор Франклин дает дальнейший отчет о своем избрании в следующем отрывке из письма к своему сыну, губернатору Франклину.

"London, Dec. 19, 1767

«У нас недавно было неприятное дело в Королевском обществе. Некий Дакости, еврей, который, будучи нашим клерком, был доверенным лицом по сбору наших денег, оказался настолько недобросовестным, что присвоил почти тринадцать сотен фунтов за четыре года. Будучи членом совета в этом году, как и в прошлом, я был занят всю последнюю неделю участием в расследовании и разборе его счетов, чтобы получить полное представление о его махинациях. Его поручители связаны обязательством в одну тысячу фунтов перед обществом, которые они выплатят, но остальное мы, скорее всего, потеряем. Он в этом году получил двадцать шесть вступительных взносов по двадцать пять гиней каждый, которые он не внес в отчет.
«Занимаясь этим делом, я имел возможность просмотреть старые книги совета и журналы общества; и, имея любопытство узнать, как я попал туда (о чем я никогда не был информирован), я просмотрел протоколы, относящиеся к этому. Вы должны знать, что не принято принимать лиц, которые не просили о принятии; и рекомендательный сертификат в пользу кандидата, подписанный по крайней мере тремя членами, должен, согласно нашему правилу, быть представлен обществу с выражением того, что он желает этой чести и обладает такими-то и такими-то качествами. Поскольку я никогда не просил и не ожидал этой чести, мне было, как я сказал ранее, любопытно посмотреть, как велось дело. Я обнаружил, что сертификат, составленный весьма лестно для меня, был подписан лордом Маклсфилдом, тогдашним президентом, лордом Паркером и лордом Уиллоуби; что избрание было единогласным голосованием; и поскольку честь была добровольно дарована обществом без моей просьбы, было сочтено неправильным требовать или получать обычные взносы или компенсацию; так что мое имя было внесено в список с решением совета, что я не должен ничего платить. И, соответственно, с меня никогда ничего не требовали. Те, кто принимается обычным путем, платят пять гиней в качестве вступительных взносов и две с половиной гинеи ежегодного взноса, или двадцать пять гиней сразу вместо этого. В моем случае существенная милость сопровождала честь».

[13] В письме доктора Франклина к своей жене, датированном Фалмутом, 17 июля 1757 года, после того как он дает ей аналогичный отчет о своем путешествии, спасении и высадке, он добавляет: «Колокол звонил к церкви, мы немедленно отправились туда и с сердцами, полными благодарности, вознесли искреннюю хвалу Богу за милости, которые мы получили».

[14] Уильям Франклин, впоследствии губернатор Нью-Джерси.

ЧАСТЬ III.

[Продолжение доктором Стубером. [15]]

Поскольку доктор Франклин упомянул о своих электрических открытиях лишь в очень беглой манере в предыдущих мемуарах, дальнейший отчет о них не может не быть интересным.

Он занялся курсом электрических экспериментов со всем пылом и жаждой открытий, которые характеризовали философов того дня. Из всех отраслей экспериментальной философии электричество было исследовано меньше всего. Притягательная сила янтаря упоминается Теофрастом и Плинием, а от них — более поздними натуралистами. В 1600 году Гилберт, английский врач, значительно расширил каталог веществ, обладающих свойством притягивать легкие тела. Бойль, Отто фон Герике, бургомистр Магдебурга, прославившийся как изобретатель воздушного насоса, доктор Уолл и сэр Исаак Ньютон добавили некоторые факты. Герике первым наблюдал отталкивающую силу электричества, а также свет и шум, производимые им. В 1709 году Хоксби сообщил миру некоторые важные наблюдения и эксперименты. В течение нескольких лет электричеством полностью пренебрегали, пока мистер Грей не занялся им в 1728 году с большим усердием. Он и его друг мистер Уилер провели большое разнообразие экспериментов, в которых продемонстрировали, что электричество может передаваться от одного тела к другому даже без контакта и таким образом может проводиться на большое расстояние. Мистер Грей впоследствии обнаружил, что, подвешивая железные стержни на шелковых или волосяных нитях и поднося к ним возбужденную трубку, можно извлекать искры и в темноте видеть свет на концах. М. дю Фэ, интендант садов французского короля, провел ряд экспериментов, которые немало добавили к науке. Он сделал открытие двух видов электричества, которые назвал «стеклянным» и «смоляным»; первое производилось трением стекла, второе — от возбужденной серы, сургуча и т. д. Но от этой идеи он впоследствии отказался как от ошибочной. Между 1739 и 1742 годами Дезагюлье провел ряд экспериментов, но добавил мало важного. Он первым использовал термины «проводники» и «электрики сами по себе». В 1742 году несколько изобретательных немцев занялись этим предметом; из них главными были профессор Бозе из Виттенберга, профессор Винклер из Лейпцига, Гордон, шотландский монах-бенедиктинец, профессор философии в Эрфурте, и доктор Людольф из Берлина. Результат их исследований поразил философов Европы. Их аппаратура была большой, и с ее помощью они смогли собирать большие количества электрической жидкости и таким образом производить явления, которые до сих пор не наблюдались. Они убивали маленьких птиц и поджигали спирт. Их эксперименты возбудили любопытство других философов. Коллинсон около 1745 года отправил в Библиотечную компанию Филадельфии отчет об этих экспериментах вместе с трубкой и инструкциями, как ею пользоваться. Франклин с некоторыми из своих друзей немедленно занялся курсом экспериментов, результат которых хорошо известен. Он смог сделать ряд важных открытий и предложить теории для объяснения различных явлений, которые были повсеместно приняты и которые имеют все шансы просуществовать века. Свои наблюдения он сообщил в серии писем своему другу Коллинсону, первое из которых датировано 28 марта 1747 года. В них он показывает силу острий в отводе и сбросе электрической материи, что до сих пор ускользало от внимания электриков. Он также сделал великое открытие «плюсового» и «минусового», или «положительного» и «отрицательного» состояния электричества. Мы отдаем ему честь за это без колебаний, хотя англичане приписывали это своему соотечественнику, доктору Уотсону. Статья Уотсона датирована 21 января 1748 года; Франклина — 11 июля 1747 года; на несколько месяцев раньше. Вскоре после этого Франклин, исходя из своих принципов плюсового и минусового состояния, удовлетворительно объяснил явления Лейденской банки, впервые наблюдавшиеся мистером Кюнеусом или профессором Мушенбруком из Лейдена, которые сильно озадачивали философов. Он ясно показал, что бутылка при зарядке не содержит больше электричества, чем прежде, но что столько же было взято с одной стороны, сколько добавлено на другую; и что для ее разрядки не требовалось ничего, кроме создания сообщения между двумя сторонами, при котором равновесие могло быть восстановлено, и что тогда никаких признаков электричества не останется. Впоследствии он экспериментально доказал, что электричество находится не в покрытии, как предполагалось, а в порах самого стекла. После того как банка была заряжена, он снял покрытие и обнаружил, что при наложении нового покрытия удар все еще может быть получен. В 1749 году он впервые предложил свою идею объяснения явлений грозы и северного сияния на основе электрических принципов. Он указывает на многие детали, в которых молния и электричество согласуются: и он приводит много фактов и рассуждений, основанных на фактах, в поддержку своих положений. В том же году он задумал удивительно смелую и грандиозную идею подтверждения истинности своего учения путем фактического извлечения молнии с помощью остроконечных железных стержней, поднятых в область облаков. Даже в этом неопределенном состоянии его страсть быть полезным человечеству проявляется мощным образом. Допуская тождественность электричества и молнии и зная силу острий в отталкивании тел, заряженных электричеством, и в проведении их огня бесшумно и незаметно, он предложил идею защиты домов, кораблей и т. д. от повреждения молнией путем установки остроконечных стержней, которые должны подниматься на несколько футов выше самой высокой части и опускаться на несколько футов в землю или воду. Эффект их, заключил он, будет заключаться либо в предотвращении удара путем отталкивания облака за пределы расстояния удара, либо путем отвода электрического огня, который оно содержало; или, если они не смогут этого сделать, они по крайней мере проведут электрическую материю в землю без ущерба для здания.

Только летом 1752 года он смог завершить свое великое и несравненное открытие экспериментально. План, который он первоначально предложил, состоял в том, чтобы воздвигнуть на какой-нибудь высокой башне или другом возвышенном месте караульную будку, из которой должен был подниматься остроконечный железный стержень, изолированный путем закрепления в лепешке из смолы. Электризованные облака, проходящие над ним, как он полагал, передадут ему часть своего электричества, что станет очевидным для чувств благодаря искрам, испускаемым при поднесении к нему ключа, костяшки пальца или другого проводника. Филадельфия в то время не давала возможности провести эксперимент такого рода. Пока Франклин ждал возведения шпиля, ему пришло в голову, что он может иметь более легкий доступ к области облаков с помощью обычного воздушного змея. Он подготовил его, прикрепив две перекрестные палки к шелковому платку, который не так сильно пострадал бы от дождя, как бумага. К вертикальной палке был прикреплен железный наконечник. Бечевка была, как обычно, пеньковой, за исключением нижнего конца, который был шелковым. Там, где заканчивалась пеньковая бечевка, был прикреплен ключ. С этим аппаратом, при появлении приближающейся грозы, он вышел на пустырь в сопровождении своего сына, которому одному сообщил о своих намерениях, хорошо зная насмешки, которые, слишком часто для интересов науки, ожидают неудачные эксперименты в философии. Он поместил себя под навес, чтобы избежать дождя; его змей был поднят; грозовое облако прошло над ним; никаких признаков электричества не появилось. Он почти отчаялся в успехе, когда внезапно заметил, что свободные волокна его бечевки движутся к вертикальному положению. Теперь он поднес костяшку пальца к ключу и получил сильную искру. Какими изысканными должны были быть его ощущения в этот момент! От этого эксперимента зависела судьба его теории. Если бы он преуспел, его имя заняло бы высокое место среди тех, кто улучшил науку; если бы он потерпел неудачу, он неизбежно подвергся бы насмешкам человечества или, что еще хуже, их жалости как благонамеренный человек, но слабый, глупый прожектор. Тревогу, с которой он ожидал результата своего эксперимента, легко представить. Сомнения и отчаяние начали преобладать, когда факт был установлен столь ясным образом, что даже самые недоверчивые уже не могли сдерживать свое согласие. Повторные искры были извлечены из ключа, банка была заряжена, удар нанесен, и все эксперименты, которые обычно проводятся с электричеством, были сделаны.

Примерно за месяц до этого периода некоторые изобретательные французы завершили открытие способом, первоначально предложенным доктором Франклином. Письма, которые он отправил мистеру Коллинсону, как говорят, не получили места в Трудах Королевского общества в Лондоне. Как бы то ни было, Коллинсон опубликовал их в отдельном томе под названием «Новые эксперименты и наблюдения по электричеству, сделанные в Филадельфии, в Америке». Они были прочитаны с жадностью и вскоре переведены на разные языки. Очень неточный французский перевод попал в руки знаменитого Бюффона, который, несмотря на недостатки, которыми страдала работа, был очень доволен ею и повторил эксперименты с успехом. Он убедил своего друга, М. Д'Алибара, дать своим соотечественникам более правильный перевод работ американского электрика. Это способствовало распространению знаний о принципах Франклина во Франции. Король Людовик XV, услышав об этих экспериментах, выразил желание быть их зрителем. Курс экспериментов был проведен в поместье герцога Д'Айена в Сен-Жермене М. де Лором. Аплодисменты, которые король расточал Франклину, возбудили в Бюффоне, Д'Алибаре и Де Лоре искреннее желание установить истинность его теории грозы. Бюффон воздвиг свой аппарат на башне Монтар, М. Д'Алибар в Мари-ла-Виль, а Де Лор в своем доме в Эстрападе в Париже, на одной из самых высоких точек этой столицы. Машина Д'Алибара первой показала признаки электричества. 10 мая 1752 года грозовое облако прошло мимо нее, в отсутствие М. Д'Алибара, и ряд искр был извлечен из нее Коффье, столяром, которому Д'Алибар оставил инструкции, как действовать, и М. Рауле, приором Мари-ла-Виль. Отчет об этом эксперименте был представлен Королевской академии наук М. Д'Алибаром в мемуарах, датированных 13 мая 1752 года. 18 мая М. де Лор оказался столь же успешным с аппаратом, воздвигнутым в его собственном доме. Эти философы вскоре побудили философов других частей Европы повторить эксперимент, среди которых никто не прославил себя больше, чем отец Беккариа из Турина, наблюдениям которого наука многим обязана. Даже холодные регионы России были пронизаны пылом к открытиям. Профессор Рихман имел все шансы добавить много к запасу знаний по этому предмету, когда несчастная вспышка от его проводника положила конец его существованию. Друзья науки долго будут вспоминать с сожалением милого мученика электричества.

Благодаря этим экспериментам теория Франклина была установлена самым убедительным образом. Когда в ее истинности уже нельзя было сомневаться, зависть и тщеславие попытались умалить ее достоинство. То, что американец, житель безвестного города Филадельфии, название которого едва было известно, должен быть способен делать открытия и создавать теории, которые ускользнули от внимания просвещенных философов Европы, было слишком унизительно, чтобы быть допущенным. Он, должно быть, взял идею у кого-то другого. Американец, существо низшего порядка, делает открытия! Невозможно. Говорили, что аббат Нолле в 1748 году высказал идею о сходстве молнии и электричества в своих «Физических уроках». Это правда, что аббат упоминает эту идею, но он высказывает ее как голое предположение и не предлагает никакого способа установления ее истинности. Он сам признает, что Франклин первым высказал смелую мысль о приведении молнии с небес с помощью остроконечных стержней, закрепленных в воздухе. Сходство молнии и электричества столь сильно, что нам не следует удивляться тому, что на него обратили внимание, как только электрические явления стали привычными. Мы находим его упомянутым доктором Уоллом и мистером Греем, когда наука была в зачаточном состоянии. Но честь формирования регулярной теории грозы, предложения способа определения ее истинности путем экспериментов, практического осуществления этих экспериментов и, таким образом, установления теории на твердой и прочной основе, бесспорно принадлежит Франклину. Д'Алибар, который провел первые эксперименты во Франции, говорит, что он лишь следовал по пути, который указал Франклин.

В последнее время утверждалось, что честь завершения эксперимента с электрическим змеем не принадлежит Франклину. Некоторые недавние английские статьи приписывали его какому-то французу, чье имя они не упоминают: а аббат Бертолон приписывает его М. де Ромасу, асессору президиаля Нерака: английские статьи, вероятно, относятся к тому же лицу. Но самое легкое внимание убедит нас в несправедливости этой процедуры: эксперимент доктора Франклина был проведен в июне 1752 года, и его письмо с отчетом о нем датировано 19 октября 1752 года. М. де Ромас сделал свою первую попытку 14 мая 1753 года, но не был успешным до 7 июня, через год после того, как Франклин завершил открытие, и когда оно было известно всем философам в Европе.

Помимо этих великих принципов, письма Франклина об электричестве содержат ряд фактов и намеков, которые в значительной степени способствовали сведению этой отрасли знаний к науке. Его друг, мистер Киннерсли, сообщил ему об открытии различных видов электричества, возбуждаемых трением стекла и серы. Это, как мы сказали, впервые наблюдалось М. дю Фэ, но в течение многих лет этим пренебрегали. Философы были склонны объяснять явления скорее различием в количестве собранного электричества, и даже сам Дю Фэ, кажется, в конце концов принял это учение. Франклин поначалу придерживался той же идеи; но, повторив эксперимент, он понял, что мистер Киннерсли был прав; и что «стеклянное» и «смоляное» электричество Дю Фэ были не чем иным, как положительным и отрицательным состояниями, которые он наблюдал ранее; и что стеклянный шар заряжается «положительно», или увеличивает количество электричества на главном проводнике, в то время как шар из серы уменьшает его естественное количество, или заряжается «отрицательно». Эти эксперименты и наблюдения открыли новое поле для исследования, на которое электрики вступили с жадностью, и их труды добавили много к запасу наших знаний.

В сентябре 1752 года Франклин приступил к курсу экспериментов по определению состояния электричества в облаках. Из ряда экспериментов он сделал такой вывод: «Что облака грозы чаще всего находятся в отрицательном состоянии электричества, но иногда в положительном состоянии»; и из этого следует, как необходимое следствие, «что по большей части при ударах молнии именно земля ударяет в облака, а не облака ударяют в землю». Письмо, содержащее эти наблюдения, датировано сентябрем 1753 года; и все же открытие восходящей молнии называют современной датой и приписывают аббату Бертолону, который опубликовал свои мемуары по этому предмету в 1776 году.

Письма Франклина были переведены на большинство европейских языков и на латынь. По мере того как они становились известными, его принципы принимались. Некоторое сопротивление его теориям было оказано, в частности, аббатом Нолле, который, однако, был слабо поддержан, в то время как первые философы Европы выступили в защиту принципов Франклина, среди которых Д'Алибар и Беккариа были наиболее выдающимися. Оппозиция постепенно прекратилась, и франклиновская система теперь повсеместно принята там, где процветает наука.

Важное практическое использование, которое Франклин сделал из своих открытий, обеспечение защиты домов от повреждения молнией, уже было упомянуто. Остроконечные проводники теперь очень распространены в Америке; но предрассудки до сих пор препятствовали их широкому внедрению в Европе, несмотря на то, что были даны самые несомненные доказательства их полезности. Но человечество с трудом может быть приведено к тому, чтобы отложить устоявшиеся практики или принять новые. И, возможно, у нас больше оснований удивляться тому, что практика, какой бы рациональной она ни была, предложенная около сорока лет назад, была за это время принята во многих местах, чем тому, что она не получила всеобщего распространения. Только постепенно большая часть человечества может быть приведена к новым практикам, какой бы спасительной ни была их тенденция. Прошло уже почти восемьдесят лет с тех пор, как прививки были введены в Европе и Америке; и они настолько далеки от того, чтобы быть всеобщими в настоящее время, что потребуется один или два столетия, чтобы сделать их таковыми.

Споры между собственниками и жителями провинции продолжались с прежней силой, несмотря на то что на границах бушевала война. Даже чувство опасности не могло примирить их противоречивые интересы хотя бы на короткое время. Ассамблея по-прежнему настаивала на справедливости налогообложения владений собственников, однако губернаторы неизменно отказывали в своем согласии на эту меру, без которого ни один законопроект не мог стать законом. Разгневанная упрямством и тем, что они считали несправедливыми действиями своих оппонентов, Ассамблея в конечном итоге решила обратиться за помощью к метрополии. Королю в совет была направлена петиция, в которой излагались неудобства, испытываемые жителями из-за того, что собственники заботились о своих частных интересах, пренебрегая общим благополучием общества, и содержалась просьба о восстановлении справедливости. Франклин был назначен представителем этой петиции в качестве агента провинции Пенсильвания и отбыл из Америки в июне 1757 года. В соответствии с полученными от законодательного собрания инструкциями он провел переговоры с собственниками, проживавшими тогда в Англии, и попытался убедить их уступить в давно оспариваемом вопросе. Обнаружив, что они не желают идти ни на какие условия соглашения, он представил свою петицию на рассмотрение совета. В это время губернатор Денни дал согласие на закон о введении налога, в котором не делалось никаких исключений в пользу владений семьи Пеннов. Встревоженные этим известием и усилиями Франклина, они приложили все старания, чтобы предотвратить королевское одобрение этого закона, который они представили как крайне несправедливый, направленный на то, чтобы переложить бремя содержания правительства на них, и грозящий самыми пагубными последствиями для них и их потомков. Дело было подробно рассмотрено в Тайном совете. У Пеннов нашлись здесь влиятельные защитники, но не было недостатка и в тех, кто горячо поддерживал сторону народа. После некоторого времени, проведенного в дебатах, было предложено, чтобы Франклин торжественно обязался обеспечить такое начисление налога, при котором владения собственников платили бы не более чем причитающуюся долю. Он согласился на это, семья Пеннов отозвала свои возражения, и таким образом в провинции вновь воцарилось спокойствие.

То, каким образом был завершен этот спор, является ярким доказательством высокого мнения о честности и порядочности Франклина даже со стороны тех, кто считал его враждебным своим взглядам. И их доверие было небезосновательным. Начисление налога было произведено на основе строжайших принципов справедливости, и владения собственников несли лишь соразмерную долю расходов на содержание правительства.

После завершения этого важного дела Франклин остался при дворе Великобритании в качестве агента провинции Пенсильвания. Обширные знания, которыми он обладал о положении колоний, и внимание, которое он всегда проявлял к их интересам, послужили причиной его назначения на ту же должность колониями Массачусетс, Мэриленд и Джорджия. Его поведение в этой должности сделало его еще более дорогим для соотечественников.

Теперь у него появилась возможность насладиться обществом тех друзей, которых он приобрел благодаря своим достоинствам, находясь на расстоянии. Уважение, которое они питали к нему, только возросло при личном знакомстве. Оппозиция, которая была направлена против его открытий в философии, постепенно сошла на нет, и награды за литературные заслуги были щедро ему пожалованы. Королевское общество в Лондоне, которое поначалу отказывалось принимать его труды в свои «Труды», теперь сочло за честь включить его в число своих членов. Другие европейские общества также стремились видеть его в своих рядах. Университет Сент-Эндрюс в Шотландии присвоил ему степень доктора права. Его примеру последовали университеты Эдинбурга и Оксфорда. Его переписки искали самые выдающиеся философы Европы. Его письма к ним изобилуют подлинной наукой, изложенной в самой простой и безыскусной манере.

Провинция Канада в то время находилась во владении французов, которые изначально ее заселили. Торговля с индейцами, для которой ее положение было очень удобным, была чрезвычайно прибыльной. Французские торговцы находили здесь рынок для своих товаров, а взамен получали большие количества ценного меха, который они сбывали по высокой цене в Европе. В то время как владение этой страной было весьма выгодным для Франции, оно создавало серьезные неудобства для жителей британских колоний. Индейцы почти повсеместно стремились поддерживать дружбу с французами, от которых они в изобилии получали оружие и боеприпасы. Всякий раз, когда начиналась война, индейцы были готовы совершить набег на границы; и они часто делали это, даже когда Великобритания и Франция находились в мире. Исходя из этих соображений, казалось, что в интересах Великобритании получить контроль над Канадой. Но важность такого приобретения не была должным образом понята в Англии. Примерно в это время Франклин опубликовал свой «Канадский памфлет», в котором он весьма убедительно указал на преимущества, которые принесет завоевание этой провинции.

Была спланирована экспедиция против нее, и командование было поручено генералу Вулфу. Его успех хорошо известен. По договору 1762 года Франция уступила Канаду Великобритании; и, уступив в то же время Луизиану, отказалась от всех своих владений на континенте Америка.

Хотя доктор Франклин был теперь в основном занят политическими делами, он находил время для философских изысканий. Он расширил свои исследования в области электричества и провел ряд экспериментов, в частности с турмалином. Уникальные свойства этого камня, заключающиеся в том, что он электризуется с одной стороны положительно, а с другой отрицательно только под воздействием тепла, без трения, были замечены лишь недавно.

Некоторые эксперименты по охлаждению, вызванному испарением, проведенные доктором Калленом, были сообщены доктору Франклину профессором Симпсоном из Глазго. Он повторил их и обнаружил, что при испарении эфира в откачанном сосуде воздушного насоса в летний день достигается такая степень холода, что вода превращается в лед. Это открытие он применил для объяснения ряда явлений, в частности одного факта, который философы тщетно пытались объяснить, а именно: температура человеческого тела в здоровом состоянии никогда не превышает 96 градусов по термометру Фаренгейта, хотя окружающая его атмосфера может быть нагрета до гораздо более высокой температуры. Он приписал это усиленному потоотделению и последующему испарению, вызванному теплом.

В письме к мистеру Смоллу из Лондона, датированном маем 1760 года, доктор Франклин делает ряд наблюдений, свидетельствующих о том, что в Северной Америке северо-восточные штормы начинаются в юго-западных частях. Из фактических наблюдений видно, что северо-восточный шторм, охвативший значительное расстояние, начался в Филадельфии почти за четыре часа до того, как его почувствовали в Бостоне. Он попытался объяснить это тем, что из-за тепла в районе Мексиканского залива происходит некоторое разрежение воздуха; что более холодный воздух с севера устремляется туда, а на его место приходит еще более холодный и плотный воздух с еще более северных широт, и таким образом в конечном итоге возникает постоянный поток.

Звук, возникающий при трении влажным пальцем о край питьевого стакана, был известен давно. Некий мистер Пакридж, ирландец, расставив на столе ряд стаканов разного размера и настроив их путем частичного наполнения водой, попытался создать инструмент, способный исполнять мелодии. Преждевременная кончина помешала ему довести свое изобретение до какой-либо степени совершенства. После его смерти в его план были внесены некоторые улучшения. Сладость звуков побудила доктора Франклина провести ряд экспериментов; и в конечном итоге он создал тот изящный инструмент, который назвал «Армоника».

Летом 1762 года он вернулся в Америку. Во время плавания он наблюдал необычный эффект, возникающий при взбалтывании сосуда, содержащего масло, плавающее на воде. Поверхность масла остается гладкой и спокойной, в то время как вода приходит в крайнее волнение. Мы полагаем, что удовлетворительного объяснения этого явления до сих пор не было дано.

Доктор Франклин получил благодарность Ассамблеи Пенсильвании «как за добросовестное исполнение своего долга перед этой провинцией в частности, так и за многие важные услуги, оказанные Америке в целом во время его пребывания в Великобритании». Ему также было назначено вознаграждение в размере 5000 фунтов стерлингов в валюте Пенсильвании за его службу в течение шести лет.

Во время своего отсутствия он ежегодно избирался членом Ассамблеи. По возвращении в Пенсильванию он снова занял свое место в этом органе и продолжал оставаться стойким защитником свобод народа.

В декабре 1762 года произошло событие, вызвавшее большую тревогу в провинции. Ряд индейцев проживали в округе Ланкастер и неизменно вели себя как друзья белых поселенцев. Повторяющиеся грабежи на границах настолько озлобили жителей, что они решили отомстить каждому индейцу. Группа лиц в количестве около 120 человек, в основном жители тауншипов Донегол и Пекстанг, или Пакстон, в округе Йорк, собрались и верхом на лошадях направились к поселению этих безобидных и беззащитных индейцев, число которых к тому времени сократилось примерно до двадцати. Индейцы получили известие о готовящемся на них нападении, но не поверили ему. Считая белых людей своими друзьями, они не опасались никакой опасности с их стороны. Когда отряд прибыл в индейское поселение, они обнаружили там только женщин, детей и нескольких стариков, остальные отсутствовали на работе. Они убили всех, кого нашли, и среди прочих вождя Шахиаса, который всегда отличался своей дружбой к белым. Этот кровавый поступок вызвал большое возмущение у благонамеренной части общества.

Оставшиеся в живых индейцы, которые из-за отсутствия избежали резни, были доставлены в Ланкастер и помещены в тюрьму как в безопасное место. Губернатор издал прокламацию, выражающую самое решительное осуждение этого действия, предлагая награду за обнаружение виновных в этом деянии и запрещая в будущем любые притеснения мирных индейцев. Но, несмотря на это, отряд тех же людей вскоре после этого направился в Ланкастер, взломал тюрьму и бесчеловечно вырезал невинных индейцев, которые были помещены туда для безопасности. Была издана еще одна прокламация, но она не возымела действия. Отряд двинулся в Филадельфию с прямой целью убить нескольких дружественных индейцев, которые были перевезены в город для безопасности. Ряд граждан вооружились для их защиты. Квакеры, чьи принципы противятся борьбе даже в целях самообороны, были наиболее активны в этом случае. Бунтовщики дошли до Джермантауна. Губернатор бежал в поисках безопасности в дом доктора Франклина, который вместе с некоторыми другими вышел навстречу «пакстонским парням», как их называли, и имел достаточно влияния, чтобы убедить их отказаться от своего замысла и вернуться по домам.

Споры между собственниками и Ассамблеей, которые на время утихли, возобновились вновь. Собственники были недовольны уступками, сделанными в пользу народа, и приложили большие усилия, чтобы вернуть привилегию освобождения своих владений от налогообложения, от которой они были вынуждены отказаться.

В 1763 году Ассамблея приняла закон о милиции, на который губернатор отказался дать свое согласие, если Ассамблея не согласится на определенные поправки, которые он предложил. Они заключались в увеличении штрафов, а в некоторых случаях — в замене штрафов смертной казнью. Он также хотел, чтобы офицеры назначались исключительно им самим, а не выдвигались народом, как предлагалось в законопроекте. Эти поправки Ассамблея сочла несовместимыми с духом свободы. Они не стали их принимать; губернатор был непреклонен, и законопроект был отклонен.

Эти и различные другие обстоятельства усилили беспокойство, существовавшее между собственниками и Ассамблеей, до такой степени, что в 1764 году палата согласилась на петицию к королю с просьбой о переходе от собственности к королевскому правлению. Большое сопротивление этой мере было оказано не только в палате, но и в прессе. Была опубликована речь мистера Дикинсона по этому вопросу с предисловием доктора Смита, в котором прилагались большие усилия, чтобы показать неуместность и неразумность этого шага. Была опубликована речь мистера Голлоуэя в ответ мистеру Дикинсону, сопровождаемая предисловием доктора Франклина, в котором он умело выступил против принципов, изложенных в предисловии к речи мистера Дикинсона. Это обращение к престолу не возымело эффекта. Собственническое правление продолжалось.

На выборах в новую Ассамблею осенью 1764 года друзья собственников приложили большие усилия, чтобы исключить представителей противоположной партии; и они получили небольшое большинство в городе Филадельфия. Франклин теперь потерял свое место в палате, которое занимал в течение четырнадцати лет. На заседании Ассамблеи выяснилось, что среди друзей Франклина по-прежнему сохраняется решительное большинство. Он был немедленно назначен провинциальным агентом, к большому огорчению своих врагов, которые выразили торжественный протест против этого назначения, в чем им было отказано при внесении в протокол как в беспрецедентном случае. Однако это было опубликовано в газетах и вызвало энергичный ответ с его стороны прямо перед отъездом в Англию.

Беспорядки, вызванные в Америке законом о гербовом сборе мистера Гренвилла, и сопротивление, оказанное ему, хорошо известны. При администрации маркиза Рокингема показалось целесообразным попытаться успокоить умы колонистов, и рассматривалась отмена ненавистного налога. Среди прочих способов сбора информации о готовности народа подчиниться ему, доктор Франклин был вызван в Палату общин. Допрос, которому он там подвергся, был опубликован и содержит яркое доказательство широты и точности его осведомленности, а также легкости, с которой он излагал свои взгляды. Он представил факты в столь сильном свете, что целесообразность закона должна была стать ясной для любого непредвзятого ума. Закон, после некоторого сопротивления, был отменен примерно через год после его принятия и до того, как он был когда-либо приведен в исполнение.

В 1766 году он совершил поездку в Голландию и Германию и получил величайшие знаки внимания от людей науки. Во время своего проезда через Голландию он узнал от лодочников о том, какой эффект оказывает уменьшение количества воды в каналах на замедление движения лодок. По возвращении в Англию он был побужден провести ряд экспериментов, все из которых подтвердили это наблюдение. Их, вместе с объяснением этого явления, он изложил в письме к своему другу сэру Джону Принглу, которое входит в число его философских трудов.

В следующем году он отправился во Францию, где встретил не менее благоприятный прием, чем в Германии. Он был представлен ряду литературных деятелей и королю Людовику XV.

Несколько писем, написанных Хатчинсоном, Оливером и другими лицам, занимавшим высокие посты в Великобритании, попали в руки доктора Франклина. Они содержали самые яростные нападки на ведущих деятелей штата Массачусетс и настоятельно советовали проводить решительные меры, чтобы принудить народ к повиновению действиям министерства. Он передал их законодательному собранию, которое их опубликовало. Заверенные копии их были отправлены в Великобританию с обращением, призывающим короля освободить от должности лиц, которые стали ненавистны народу и которые показали себя столь недружелюбными к их интересам. Публикация этих писем привела к дуэли между мистером Уотли и мистером Темплом; каждый из которых подозревался в причастности к их получению. Чтобы предотвратить дальнейшие споры по этому вопросу, доктор Франклин в одной из публичных газет заявил, что отправил их в Америку, но не даст никакой информации о том, каким образом он их получил; и это так и не было раскрыто.

Вскоре после этого петиция Ассамблеи Массачусетса была принята к рассмотрению Тайным советом. Доктор Франклин присутствовал в качестве агента Ассамблеи; и здесь на него обрушился поток самых яростных и необоснованных оскорблений со стороны генерального солиситора Веддерберна, который был нанят в качестве адвоката Оливера и Хатчинсона. Петиция была объявлена скандальной и досадной, а в ее удовлетворении было отказано.

Хотя парламент Великобритании отменил закон о гербовом сборе, это было сделано лишь из принципа целесообразности. Они по-прежнему настаивали на своем праве облагать колонии налогом; и в то же время, когда закон о гербовом сборе был отменен, был принят закон, провозглашающий право парламента связывать колонии во всех случаях без исключения. Этот язык использовался даже самыми ярыми противниками закона о гербовом сборе, и, среди прочих, мистером Питтом. Это право никогда не признавалось колонистами; но, поскольку они льстили себя надеждой, что оно не будет осуществляться, они не были очень активны в протестах против него. Если бы этому мнимому праву позволили оставаться в спящем состоянии, колонисты с радостью предоставили бы свою долю поставок тем способом, к которому они привыкли; то есть актами своих собственных ассамблей вследствие запросов государственного секретаря. Если бы эта практика была продолжена, то, учитывая расположение колоний по отношению к своей метрополии, несмотря на невыгодное положение, в котором они находились из-за ограничений своей торговли, рассчитанных исключительно на пользу коммерческих и производственных интересов Великобритании, отделение двух стран могло бы быть делом далекого будущего. Американцев с самого раннего детства учили почитать народ, от которого они произошли; чей язык, законы и нравы были такими же, как у них самих. Они смотрели на них как на модели совершенства; и в их предвзятых умах самые просвещенные нации Европы считались почти варварами по сравнению с англичанами. Имя англичанина вызывало у американца представление обо всем добром и великом. Такие чувства, привитые им в раннем возрасте, — что, кроме повторения несправедливого обращения, могло побудить их питать даже самую отдаленную мысль об отделении! Пошлины на стекло, бумагу, кожу, краски, чай и т. д., лишение прав некоторых колоний, препятствия мерам законодательного собрания в других со стороны королевских губернаторов, презрительное отношение к их смиренным протестам, излагающим их обиды и молящим о восстановлении справедливости, и другие насильственные и репрессивные меры в конце концов вызвали пылкий дух оппозиции. Вместо того чтобы пытаться смягчить это более снисходительным поведением, министерство, казалось, было решительно настроено на то, чтобы довести колонии до самого рабского повиновения своим указам. Но это лишь способствовало обострению. Тщетны были все усилия, направленные на то, чтобы убедить их отказаться от своих замыслов, убедить их в невозможности их осуществления и в пагубных последствиях, которые должны последовать от продолжения попыток. Они упорствовали с почти беспримерной непреклонностью.

Преимущества, которые Великобритания извлекала из своих колоний, были столь велики, что только степень безумия, немногим меньшая, чем сумасшествие, могла привести к продолжению мер, рассчитанных на поддержание духа беспокойства, который мог вызвать малейшее желание отделения. Когда мы рассматриваем великие достижения в науке управления, всеобщее распространение принципов свободы среди народов Европы, эффекты, которые они уже произвели во Франции, и вероятные последствия, которые они повлекут за собой в других местах, — все из которых являются порождением американской революции, — не может не казаться странным, что события столь великого значения для счастья человечества были в конечном итоге вызваны порочностью или невежеством британского министерства.

Доктор Франклин не оставлял попыток убедить министерство согласиться на изменение курса. В частных беседах и в письмах к лицам в правительстве он постоянно распространялся о неразумности и несправедливости их поведения по отношению к Америке; и заявлял, что, несмотря на привязанность колонистов к метрополии, повторение дурного обращения должно в конечном итоге оттолкнуть их чувства. Они не прислушались к его совету. Они слепо упорствовали в своих собственных планах и не оставили колонистам иного выбора, кроме оппозиции или безоговорочного подчинения. Последнее не соответствовало принципам свободы, которые их учили почитать. К первому они были вынуждены, хотя и неохотно, прибегнуть.

Доктор Франклин, обнаружив, что все усилия по восстановлению гармонии между Великобританией и ее колониями бесполезны, вернулся в Америку в 1775 году, как раз после начала военных действий. На следующий день после своего возвращения он был избран законодательным собранием Пенсильвании делегатом в Конгресс. Вскоре после его избрания был назначен комитет в составе мистера Линча, мистера Харрисона и его самого для посещения лагеря в Кембридже и, совместно с главнокомандующим, для попытки убедить войска, срок службы которых подходил к концу, в необходимости их продолжения службы в полевых условиях и упорства в деле своей страны.

Осенью того же года он посетил Канаду, чтобы попытаться объединить их в общем деле свободы; но их не удалось убедить выступить против мер британского правительства. М. ле Руа в письме, приложенном к панегирику аббата Фоше доктору Франклину, утверждает, что неудача этих переговоров была в значительной степени вызвана религиозными распрями, которые существовали между канадцами и их соседями, некоторые из которых в разное время сжигали их часовни.

Когда лорд Хау прибыл в Америку в 1776 году, наделенный властью вести переговоры с колонистами, между ним и доктором Франклином произошла переписка по вопросу о примирении. Доктор Франклин был впоследствии назначен вместе с Джоном Адамсом и Эдвардом Ратледжем для встречи с комиссарами, чтобы узнать степень их полномочий. Выяснилось, что они заключались лишь в предоставлении помилования при условии подчинения. Это были условия, которые не могли быть приняты, и цель комиссаров не могла быть достигнута.

Важнейший вопрос о независимости был вскоре после этого вынесен на обсуждение в то время, когда флоты и армии, посланные для принуждения к повиновению, были поистине грозными. С армией, многочисленной, правда, но не знающей дисциплины и совершенно неискушенной в военном искусстве, без денег, без флота, без союзников и не имея ничего, кроме любви к свободе, чтобы поддержать их, колонисты решили отделиться от страны, от которой они испытали повторение травм и оскорблений. В этом вопросе доктор Франклин был решительно за предложенную меру и имел большое влияние в привлечении других на свою сторону.

Общественное мнение уже было подготовлено к этому событию знаменитым памфлетом мистера Пейна «Здравый смысл». Есть веские основания полагать, что доктор Франклин внес немалый вклад, по крайней мере, в предоставление материалов для этой работы.

На конвенте, который собрался в Филадельфии в 1776 году с целью установления новой формы правления для штата Пенсильвания, доктор Франклин был избран президентом. Последняя конституция этого штата, которая стала результатом их обсуждений, может рассматриваться как свод его принципов управления. Единое законодательное собрание и множественная исполнительная власть, по-видимому, были его любимыми догматами.

В конце 1776 года доктор Франклин был назначен для содействия переговорам, которые были начаты Сайласом Дином при дворе Франции. Убеждение в преимуществах коммерческих отношений с Америкой и желание ослабить Британскую империю путем ее расчленения впервые побудили французский двор прислушаться к предложениям о союзе. Но они проявили скорее нежелание к этой мере, которое благодаря обращению доктора Франклина и, в частности, успеху американского оружия против генерала Бергойна, было в конечном итоге преодолено; и в феврале 1778 года был заключен договор о союзе, наступательном и оборонительном; в результате чего Франция оказалась вовлеченной в войну с Великобританией.

Пожалуй, нельзя было найти человека, более способного оказать существенные услуги Соединенным Штатам при дворе Франции, чем доктор Франклин. Он был хорошо известен как философ, и его характер пользовался высочайшим уважением. Он был принят с величайшими знаками уважения всеми литературными деятелями, и это уважение распространялось среди всех слоев общества. Его личное влияние было поэтому весьма значительным. К эффектам этого добавились результаты различных выступлений, которые он опубликовал, стремясь укрепить кредит и характер Соединенных Штатов. Его усилиям в этом направлении можно в немалой степени приписать успех займов, заключенных в Голландии и Франции, которые в значительной степени способствовали доведению войны до счастливого завершения.

Повторяющиеся неудачи их оружия и, в частности, пленение Корнуоллиса и его армии в конечном итоге убедили британскую нацию в невозможности подчинения американцев. Торговые интересы, в частности, стали требовать мира. Министерство было не в силах дольше противиться их желаниям. Предварительные статьи мира были согласованы и подписаны в Париже 30 ноября 1782 года доктором Франклином, мистером Адамсом, мистером Джеем и мистером Лоуренсом со стороны Соединенных Штатов и мистером Освальдом со стороны Великобритании. Они легли в основу окончательного договора, который был заключен 3 сентября 1783 года и подписан доктором Франклином, мистером Адамсом и мистером Джеем с одной стороны и мистером Дэвидом Хартли с другой.

3 апреля 1783 года договор о дружбе и торговле между Соединенными Штатами и Швецией был заключен в Париже доктором Франклином и графом фон Крютцем.

Аналогичный договор с Пруссией был заключен в 1785 году, незадолго до отъезда доктора Франклина из Европы.

Доктор Франклин не позволял своим политическим занятиям поглощать все свое внимание. Некоторые из его работ появились в Париже. Целью их было в основном поощрение трудолюбия и бережливости.

В 1784 году, когда животный магнетизм наделал много шума в мире, особенно в Париже, это было сочтено делом такой важности, что король назначил комиссаров для изучения основ этой мнимой науки. Доктор Франклин был одним из них. После честного и тщательного изучения, в ходе которого Месмер повторил ряд экспериментов в присутствии комиссаров, некоторые из которых были опробованы на них самих, они определили, что это был просто трюк, предназначенный для обмана невежественных и доверчивых. Месмер был таким образом прерван в своей карьере к богатству и славе, а самая наглая попытка навязать человеческому разуму обман была сорвана.

Важные цели миссии доктора Франклина были достигнуты установлением американской независимости, и, поскольку его одолевали немощи старости и болезни, он пожелал вернуться в свою родную страну. По обращению в Конгресс с просьбой об отзыве, мистер Джефферсон был назначен его преемником в 1785 году. В сентябре того же года доктор Франклин прибыл в Филадельфию. Вскоре после этого он был избран членом верховного исполнительного совета города, а вскоре после этого — президентом того же совета.

Когда в 1787 году в Филадельфии был созван конвент с целью придания большей энергии правительству союза путем пересмотра и внесения поправок в статьи конфедерации, доктор Франклин был назначен делегатом от штата Пенсильвания. Он подписал конституцию, которую они предложили для союза, и выразил ей самые недвусмысленные знаки своего одобрения.

Общество политических исследований, президентом которого был доктор Франклин, было основано примерно в этот период. Встречи проводились в его доме. Два или три эссе, прочитанные в этом обществе, были опубликованы. Оно просуществовало недолго.

В 1787 году в Филадельфии были основаны два общества, основанные на принципах самого либерального и утонченного гуманизма: Филадельфийское общество по облегчению страданий в общественных тюрьмах и Пенсильванское общество по содействию отмене рабства, помощи свободным неграм, незаконно удерживаемым в неволе, и улучшению положения африканской расы. Президентом каждого из них был доктор Франклин. Труды этих органов увенчались большим успехом; и они продолжают с неустанным усердием преследовать похвальные цели, для которых были созданы.

Усиливающиеся немощи доктора Франклина препятствовали его регулярному посещению зала заседаний совета, и в 1788 году он полностью отошел от общественной жизни.

Его здоровье было на редкость крепким. Он был мало подвержен болезням, за исключением случайных приступов подагры, примерно до 1781 года, когда у него впервые появились симптомы болезни, связанной с камнями, которая продолжалась всю его жизнь. В промежутках между болями от этой тяжкой болезни он проводил много радостных часов, беседуя самым приятным и поучительным образом. Его способности оставались совершенно нетронутыми даже до часа его смерти.

Его имя, как президента общества по борьбе с рабством, было подписано под меморандумом, представленным Палате представителей Соединенных Штатов 12 февраля 1789 года с просьбой применить всю полноту власти, возложенной на них конституцией, для пресечения торговли представителями человеческого рода. Это был его последний публичный акт. В дебатах, к которым привел этот меморандум, было предпринято несколько попыток оправдать торговлю. В «Федеральной газете» от 25 марта появилось эссе, подписанное «Historicus», написанное доктором Франклином, в котором он привел речь, якобы произнесенную в Диване Алжира в 1687 году в противовес просьбе петиции секты под названием «Эрика», или пуристов, об отмене пиратства и рабства. Эта мнимая африканская речь была превосходной пародией на речь, произнесенную мистером Джексоном из Джорджии. Все аргументы, выдвигаемые в пользу рабства негров, с равной силой применяются для оправдания грабежа и порабощения европейцев. Это дает в то же время демонстрацию тщетности аргументов в защиту работорговли, а также силы ума и изобретательности автора в его преклонном возрасте. Это также послужило не менее убедительным доказательством его способности имитировать стиль других времен и народов, чем его знаменитая притча против преследований. И как последняя побудила многих людей искать Священное Писание с целью найти ее, так и первая заставила многих людей искать в книжных магазинах и библиотеках работу, из которой она, как утверждалось, была извлечена.

На протяжении большей части своей жизни доктор Франклин наслаждался почти непрерывным состоянием хорошего здоровья, и это он полностью приписывал своей образцовой умеренности.

В 1735 году, правда, он был поражен плевритом, который закончился нагноением левой доли легких, так что он был почти задушен количеством выброшенного гноя. Но от этого, как и от другого приступа того же рода, он оправился настолько полностью, что его дыхание нисколько не пострадало.

Однако с годами он стал подвержен приступам подагры, к которым в 1782 году добавилась почечная колика. С этого времени он также страдал от камней, а также от подагры; и в течение последних двенадцати месяцев его жизни эти недуги почти полностью приковали его к постели.

Несмотря на его бедственное положение, ни его умственные способности, ни его природная жизнерадостность никогда не покидали его. Его память была цепкой до самого конца; и он, казалось, был исключением из общего правила, что в определенный период жизни органы, которые служат этой способности, становятся нечувствительными; примечательным примером чего является то, что он научился говорить по-французски после того, как достиг возраста семидесяти лет!

В начале апреля следующего года он был поражен лихорадкой и недомоганием в груди, которые положили конец его существованию. Следующий отчет о его последней болезни был написан его другом и врачом, доктором Джонсом.

«Камни, которыми он страдал в течение нескольких лет, в течение последних двенадцати месяцев приковали его главным образом к постели; и во время крайне болезненных пароксизмов он был вынужден принимать большие дозы лауданума, чтобы облегчить свои мучения; все же в промежутках между болями он не только развлекал себя чтением и веселыми беседами со своей семьей и немногими друзьями, которые навещали его, но часто был занят делами как общественного, так и частного характера с различными лицами, которые ожидали его для этой цели; и в каждом случае проявлял не только ту готовность и склонность делать добро, которая была отличительной чертой его жизни, но и полное и ясное обладание своими необычными умственными способностями, и нередко предавался тем остротам и занимательным анекдотам, которые были восторгом всех, кто его слышал.

«Примерно за шестнадцать дней до смерти он был охвачен лихорадочным недомоганием без каких-либо особых симптомов, сопровождавших его, до третьего или четвертого дня, когда он пожаловался на боль в левой груди, которая усиливалась, пока не стала крайне острой, сопровождаясь кашлем и затрудненным дыханием. В этом состоянии, когда тяжесть его боли иногда вызывала стон жалобы, он замечал, что боится, что не переносит их так, как должен, признавал свое благодарное чувство многих благословений, которые он получил от того Верховного Существа, которое подняло его из малых и низких начал до столь высокого ранга и положения среди людей, и не сомневался, что его нынешние страдания были любезно предназначены для того, чтобы отлучить его от мира, в котором он больше не был пригоден играть отведенную ему роль. В этом состоянии тела и духа он оставался до пяти дней до своей смерти, когда его боль и затрудненное дыхание полностью покинули его, и его семья тешила себя надеждами на его выздоровление, когда нарыв, который образовался в его легких, внезапно прорвался и выделил большое количество гноя, который он продолжал выбрасывать, пока у него хватало сил делать это; но по мере того, как они иссякали, органы дыхания постепенно угнетались, наступило спокойное летаргическое состояние, и 17 апреля 1790 года, около одиннадцати часов вечера, он тихо скончался, завершив долгую и полезную жизнь восьмидесяти четырех лет и трех месяцев».

Следующий отчет о его похоронах и почестях, возданных его памяти, взят из анонимного источника, но является верным.

«Все, что было смертного в этом великом человеке, было предано земле 21 апреля на кладбище Крайст-черч в Филадельфии, в той части, которая примыкает к Арч-стрит, северо-западный угол, чтобы, если над его могилой будет воздвигнут памятник, его можно было увидеть с большей выгодой.

«Никогда ни одни похороны не посещались столь многочисленно и столь почтенно ни в одной части штатов Америки. Стечение людей, собравшихся по этому случаю, было огромным. Все колокола в городе были приглушены, и сами газеты были опубликованы с черными рамками. Тело было предано земле под залпы артиллерии; и ничто не было упущено, что могло бы выразить почтение граждан к такой выдающейся личности.

«Конгресс распорядился о всеобщем трауре в течение одного месяца по всей Америке; Национальное собрание Франции отдало ту же дань уважения в течение трех дней; а община Парижа, как чрезвычайную дань уважения его памяти, в полном составе присутствовала на надгробной речи, произнесенной аббатом Фоше в ротонде хлебного рынка, которая была завешана черным, освещена люстрами и украшена эмблемами, соответствующими случаю.

«Доктор Смит, ректор колледжа Филадельфии, и Дэвид Риттенхаус, один из его членов, были выбраны Философским обществом для подготовки панегирика памяти его основателя; а подписчики Городской библиотеки, которые только что построили красивое здание для хранения своих книг, оставили свободную нишу для статуи своего благодетеля.

«С тех пор она была помещена туда благодаря щедрости одного достойного гражданина Филадельфии. Она была привезена из Италии; имя художника — Фрэнсис Лаццарини; она сделана из каррарского мрамора и стоила 500 гиней.

«Это было первое скульптурное произведение такого размера, которое видели в Америке. Франклин изображен в стоячем положении; одна рука опирается на несколько книг, в правой руке он держит перевернутый скипетр, эмблему антимонархических принципов, а в левой — свиток бумаги. Он одет в римскую тогу. Сходство верное; голова — копия с превосходного бюста, созданного резцом Гудона. На пьедестале выгравирована следующая надпись:

ЭТА СТАТУЯ ДОКТОРА БЕНДЖАМИНА ФРАНКЛИНА БЫЛА ПРЕДСТАВЛЕНА УИЛЬЯМОМ БИНГЕМОМ, ЭСКВАЙРОМ, 1792.

«Жизнь Франклина, — говорит анонимный автор вышеизложенного, — представляет собой один из лучших моральных уроков, которые могут быть предложены для восхищения, аплодисментов или подражания человечеству.

«Как человека, мы видели его практикующим и внушающим добродетели бережливости, умеренности и трудолюбия.

«Как гражданина, мы видели его отражающим усилия тирании и утверждающим свободу своих соотечественников.

«Как законодатель, он представляет собой яркий пример гения, парящего над коррупцией и постоянно стремящегося к счастью своих избирателей.

«Как политика, мы рассматриваем его, с одной стороны, приобретающим помощь могущественной нации посредством своих искусных переговоров; а с другой — вызывающим общую силу конгресса республик путем установления центральной точки, на которую они все могли бы смотреть, и концентрирующим их общую силу для целей союза, гармонии, законодательства и обороны.

«Как философа, его труды и его открытия рассчитаны на продвижение интересов человечества: его, действительно, можно было справедливо назвать другом человека, благодетелем вселенной!

«Занятия и дела его ранней юности дают самый превосходный и поучительный пример для молодых; его средние годы — для взрослых; его преклонные годы — для пожилых. У него бедные могут научиться приобретать богатство, а богатые — приспосабливать его к целям благотворительности.

«Что касается его характера, он был скорее сентенциозным, чем беглым; более склонным слушать, чем говорить; рассудительным, а не навязчивым компаньоном. Он был тем, чем, возможно, является каждый способный человек, нетерпеливым к прерыванию; ибо он имел обыкновение с большим одобрением упоминать обычай индейцев, которые, выслушав с глубоким вниманием замечания друг друга, сохраняют почтительное молчание в течение нескольких минут, прежде чем начать свой собственный ответ.

«Он был вежлив в своих манерах и никогда не давал резкого опровержения утверждениям своих друзей или своих антагонистов, но относился к каждому аргументу с большим спокойствием и побеждал своих противников скорее силой разума, чем утверждением».

Известие о его смерти достигло Франции в период, хорошо подходящий для того, чтобы вызвать большие эмоции; и в Национальном собрании 11 июня 1790 года мистер Мирабо-старший обратился к собранию следующим образом:

«Франклин мертв!»

[В зале воцарилось глубокое молчание.]

«Гений, который дал свободу Америке и рассыпал потоки света на Европу, вернулся в лоно Божества!

«Мудрец, на которого претендуют два мира; человек, оспариваемый историей наук и историей империй, занимает, несомненно, высокое положение среди человеческого рода.

«Политические кабинеты слишком долго уведомляли о смерти тех, кто был велик только в своих надгробных речах; этикет дворов слишком долго санкционировал лицемерную скорбь. Нации должны оплакивать только своих благодетелей; представители свободных людей никогда не должны рекомендовать своему почтению никого, кроме героев человечества.

«Конгресс распорядился о всеобщем трауре в течение одного месяца по четырнадцати конфедеративным штатам в связи со смертью Франклина; и Америка таким образом отдала свою дань восхищения одному из отцов своей конституции.

«Не было бы достойно вас, коллеги-законодатели, объединиться в этом религиозном акте, принять участие в этом почтении, воздаваемом перед лицом вселенной правам человека и философу, который столь выдающимся образом распространял завоевание их по всему миру?

«Древность воздвигла бы алтари тому смертному, который ради блага человеческого рода, охватывая и небо, и землю своим обширным и всеобъемлющим умом, знал, как покорить гром и тиранию!

«Просвещенная и свободная, Европа, по крайней мере, обязана своей памятью и своим сожалением одному из величайших людей, когда-либо служивших делу философии и свободы.

«Я предлагаю, чтобы сейчас был принят декрет, постановляющий, что Национальное собрание будет носить траур в течение трех дней по Бенджамину Франклину».

ММ. де ла Рошфуко и Лафайет немедленно встали, чтобы поддержать это предложение.

Собрание приняло его сначала аккламацией; а затем постановило подавляющим большинством голосов, под аплодисменты всех присутствующих, что в понедельник, 14 июня, оно должно объявить траур на три дня; что речь М. Мирабо должна быть напечатана; и что президент должен написать письмо с соболезнованиями по этому случаю Конгрессу Америки.

Следующая характеристика доктора Франклина, данная одним из его близких друзей, настолько умело и точно нарисована, что мы не можем удержаться от того, чтобы не добавить ее к вышеизложенному.

«В характере каждого выдающегося человека есть что-то, чем можно восхищаться, и что-то, чему можно подражать. События, которые ознаменовали жизнь великого человека, всегда вызывают любопытство и часто приносят пользу. Если есть таланты, с которыми мы никогда не можем надеяться сравниться, если есть череда удач, которыми мы никогда не можем надеяться насладиться, нам все же не нужно терять труд наших биографических изысканий. Мы, вероятно, сможем познакомиться с привычками, которые было бы разумно перенять, и обнаружить добродетели, которые мы не можем не одобрить. Читателю будет легко применить эти замечания в своих размышлениях о покойном знаменитом докторе Франклине. С его смертью можно сказать, что один из лучших светильников мира погас. Я не буду пытаться делать какие-либо исторические детали жизни этого выдающегося патриота и философа, так как у меня нет иной цели, кроме как сделать несколько комментариев о самых ярких чертах его характера.

«Оригинальный гений был его исключительным атрибутом. Природные способности его ума позволяли ему проникать в любую науку: и его неустанное усердие не оставило ни одной области знаний неисследованной. Его любопытству не было предела. Его исследования были распространены по всему лицу природы. Но изучение человека казалось его высшим наслаждением: и если его гений имел какой-то особый уклон, то он заключался в открытии тех вещей, которые делали людей мудрее и счастливее. Поскольку истина была единственной целью его исследований, он, конечно, не был сектантом: и поскольку разум был его проводником, он не принимал никакой системы, которую тот не санкционировал. Короче говоря, он разложил перед собой весь том природы и прилежно и верно изучил его.

Его политические достижения были не менее заметны, чем философские. Древние обычно причисляли удачу к тем жизненным обстоятельствам, которые свидетельствуют о достоинствах человека. В этом отношении доктор Франклин почти не имеет себе равных, ибо он редко брался за то, чего не мог довести до конца. Мир слишком хорошо знаком с событиями его политической карьеры, чтобы требовать в настоящее время их подробного перечисления. Можно предположить, что историки Американской революции представят их в надлежащем свете.

Если доктор Франклин и не стремился к блеску красноречия, то лишь потому, что доказательная простота его манеры была выше этого. Хотя он не любил политических дебатов и не преуспевал в них, он все же сохранял большое влияние в общественных собраниях и проявлял проницательность в своих замечаниях по любому поводу. Он не любил играть ведущую роль в тех расследованиях, которые никогда не могли закончиться с какой-либо долей определенности. Выступать по вопросам, которые по своей природе неопределенны, а по результатам проблематичны, не подобает осторожности человека, который приучил себя искать доказательства. Он приберегал свои наблюдения для тех случаев, которые наука могла прояснить, а здравый смысл одобрить. Простота его стиля хорошо соответствовала ясности его ума. Его концепции были настолько яркими и совершенными, что он не желал окутывать их облаком выражений. Если он и использовал метафоры, то лишь для того, чтобы проиллюстрировать, а не приукрасить истину. Человек, обладающий столь живым воображением, никогда не должен прибегать к уловкам тщеславного ритора, чье мастерство заключается лишь в красивом расположении слов.

Но какими бы ни были претензии доктора Франклина на выдающееся положение как политика или ученого, нет такого аспекта, в котором его характер сиял бы ярче, чем когда мы рассматриваем его как человека или гражданина. Он был исключительно велик в обыденных вещах. Пожалуй, не было человека, чью жизнь можно было бы с большей справедливостью назвать полезной. Ничто не проходило через его руки, не получая улучшения, и никто не общался с ним, не обретая мудрости. Его проницательность была настолько острой, а знания настолько разнообразными, что, какова бы ни была профессия или род занятий тех, с кем он беседовал, он мог найти общий язык с каждым. Он мог оживить любую беседу анекдотом и завершить ее моралью.

Весь ход его жизни был непрерывным уроком против праздности, расточительности и гордыни. Его главной целью было внушить человечеству любовь к трудолюбию, умеренности и бережливости, а также привить те обязанности, которые способствуют важным интересам человечества. Он никогда не тратил впустую ни мгновения времени и не разбрасывался ни грошом на глупости или развлечения. Те расходы, которых требовало достоинство его положения, он охотно поддерживал, ограничивая их строжайшими правилами приличия. Многие общественные учреждения испытали на себе его своевременную щедрость, и он проявлял чуткость сердца многочисленными актами частной благотворительности.

Благодаря разумному распределению времени доктор Франклин овладел искусством делать все с выгодой, а его развлечения были такого рода, что никогда не могли идти вразрез с главными целями его деятельности. В какой бы ситуации он ни оказывался по воле случая или замысла, он извлекал что-то полезное для себя или других. Его жизнь была удивительно полна событий. Каждое обстоятельство приносило какую-то пользу. Максимы, сформированные его проницательным умом, применимы к бесчисленным случаям и характерам. Те, кто находится на самой низкой ступени общества, наравне с теми, кто занимает самое высокое положение, могут руководствоваться его наставлениями. В своем частном поведении он во многих отношениях послужил превосходным примером. Его манеры были легкими и любезными, а обращение — располагающим и уважительным. Все, кто знал его, говорят о нем как о самом приятном человеке, а все, кто слышал о нем, превозносят его как очень полезного. Человек столь мудрый и любезный не мог не иметь множества почитателей и друзей.

Ниже приведены выдержки из завещания и кодицилла доктора Франклина:

Что касается моих книг, то, поскольку те, что были у меня во Франции, и те, что я оставил в Филадельфии, теперь собраны здесь вместе и составлен их каталог, я намерен распорядиться ими следующим образом: мою «Историю Академии наук» в шестидесяти или семидесяти томах кварто я дарю Философскому обществу Филадельфии, президентом которого имею честь быть. Мое собрание в фолио «Les Arts et les Metiers» [Искусства и ремесла] я дарю Американскому философскому обществу, основанному в Новой Англии, членом которого я являюсь. Мое издание того же труда в кварто, «Arts et Metiers», я дарю Библиотечной компании Филадельфии. Те и столько моих книг, которые я отмечу в указанном каталоге именем моего внука Бенджамина Франклина Баша, я настоящим дарю ему: и те и столько моих книг, которые я отмечу в указанном каталоге именем моего внука Уильяма Баша, я настоящим дарю ему: а те, что будут отмечены именем Джонатана Уильямса, я настоящим дарю моему кузену с таким же именем. Остаток всех моих книг, рукописей и бумаг я дарю моему внуку Уильяму Темплю Франклину. Мою долю в Библиотечной компании Филадельфии я дарю моему внуку Бенджамину Франклину Башу, полагаясь на то, что он позволит своим братьям и сестрам пользоваться ею.

Я родился в Бостоне, Новая Англия, и обязан своим первым литературным образованием основанным там бесплатным грамматическим школам. Поэтому я дарю сто фунтов стерлингов моим душеприказчикам, чтобы они, или оставшиеся в живых из них, выплатили их управляющим или директорам бесплатных школ в моем родном городе Бостоне, чтобы они или лицо, осуществляющее надзор и управление указанными школами, вложили их под проценты и продолжали хранить их под процентами вечно; эти проценты ежегодно должны расходоваться на серебряные медали, которые ежегодно будут вручаться директорами указанных бесплатных школ в качестве почетных наград за успехи в учебе в школах, принадлежащих указанному городу, таким образом, какой покажется уместным на усмотрение членов городского совета. Из жалованья, которое может остаться причитающимся мне как президенту штата, я дарю сумму в две тысячи фунтов моим душеприказчикам, чтобы они, или оставшиеся в живых из них, выплатили ее лицу или лицам, которых законодательное собрание этого штата назначит актом Ассамблеи для получения оной, в доверительное управление, для использования на обеспечение судоходности реки Скулкилл.

В течение многих лет, что я занимался делами в качестве торговца канцелярскими товарами, печатника и почтмейстера, мне задолжали множество небольших сумм за книги, объявления, пересылку писем и другие дела, которые не были взысканы, когда в 1757 году я был отправлен Ассамблеей в Англию в качестве их агента и последующими назначениями оставался там до 1775 года; когда по возвращении я был немедленно вовлечен в дела Конгресса и отправлен во Францию в 1776 году, где оставался девять лет, не возвращаясь до 1785 года; и указанные долги, не будучи востребованными в течение столь долгого времени, стали в некотором роде устаревшими, но, тем не менее, остаются справедливо причитающимися. Их, как они указаны в моей большой бухгалтерской книге E в фолио, я завещаю вкладчикам Пенсильванской больницы, надеясь, что те должники и потомки умерших, которые сейчас, как я обнаружил, испытывают некоторые затруднения с погашением таких устаревших требований как справедливых долгов, могут, однако, быть побуждены выплатить их или передать в качестве благотворительности этому превосходному учреждению. Я понимаю, что многое неизбежно будет потеряно, но надеюсь, что удастся получить что-то значительное. Возможно также, что у некоторых из указанных лиц имеются старые неурегулированные счета ко мне: в этом случае управляющие указанной больницы должны признать и вычесть эту сумму или выплатить остаток, если обнаружат, что он против меня.

Я прошу моих друзей, Генри Хилла, эсквайра, Джона Джея, эсквайра, Фрэнсиса Хопкинсона, эсквайра, и мистера Эдварда Даффилда из Бенфилда, округ Филадельфия, быть душеприказчиками этого моего последнего завещания, и настоящим назначаю их для этой цели.

Я хотел бы, чтобы мое тело было предано земле с как можно меньшими расходами и церемониями.

Филадельфия, 17 июля 1788 года.

КОДИЦИЛЛ.

Я, Бенджамин Франклин, упомянутый в вышеизложенном или приложенном последнем завещании, еще раз обдумав его, считаю правильным составить и опубликовать следующий кодицилл или дополнение к нему:

Поскольку моим твердым политическим убеждением долгое время было то, что в демократическом государстве не должно быть доходных должностей, по причинам, которые я привел в статье, составленной мной для нашей конституции, я намеревался, принимая должность президента, направить назначенное жалованье на некоторые общественные нужды: соответственно, до того, как я составил свое завещание в июле прошлого года, я передал крупные суммы из него колледжам, школам, на строительство церквей и т. д.; и в этом завещании я завещал еще две тысячи фунтов штату с целью обеспечения судоходности реки Скулкилл; но, узнав с тех пор, что такая сумма мало поможет выполнению такой работы и что проект вряд ли будет осуществлен в ближайшие годы; и имея другую идею, которая, как я надеюсь, может быть более широко полезной, я настоящим отменяю и аннулирую это завещание и предписываю, чтобы сертификаты, которые у меня есть на то, что остается причитающимся мне из этого жалованья, были проданы для сбора суммы в две тысячи фунтов стерлингов, которой следует распорядиться так, как я сейчас собираюсь распорядиться.

Существует мнение, что тот, кто получает состояние от своих предков, обязан передать его своему потомству. Это обязательство не лежит на мне, который никогда не наследовал ни шиллинга ни от одного предка или родственника. Однако я, если оно не уменьшится из-за какого-либо несчастного случая до моей смерти, оставлю значительное состояние среди моих потомков и родственников. Вышеупомянутое замечание сделано лишь как некоторое оправдание перед моей семьей за то, что я делаю завещания, которые, по-видимому, не имеют прямого отношения к их выгоде.

Я родился в Бостоне, Новая Англия, и обязан своим первым литературным образованием основанным там бесплатным грамматическим школам. Поэтому я уже учел эти школы в своем завещании. Но я также обязан штату Массачусетс за то, что он, без моей просьбы, назначил меня ранее своим агентом в Англии с хорошим жалованьем, которое выплачивалось несколько лет; и хотя я случайно потерял на их службе, переслав письма губернатора Хатчинсона, гораздо больше, чем сумма того, что они мне дали, я не думаю, что это должно хоть в малейшей степени уменьшить мою благодарность. Я учел, что среди ремесленников хорошие ученики, скорее всего, станут хорошими гражданами; и, будучи сам обучен ручному ремеслу, печатному делу, в моем родном городе, а затем получив помощь в открытии своего дела в Филадельфии благодаря добрым займам денег от двух друзей там, что стало фундаментом моего состояния и всей той пользы в жизни, которую можно приписать мне, я желаю быть полезным даже после своей смерти, если это возможно, в формировании и продвижении других молодых людей, которые могут быть полезны своей стране в обоих этих городах. Для этой цели я выделяю две тысячи фунтов стерлингов, которые я дарю: одну тысячу из них жителям города Бостона в Массачусетсе, а другую тысячу — жителям города Филадельфии в Пенсильвании, в доверительное управление, для целей, намерений и задач, указанных и объявленных ниже. Указанная сумма в одну тысячу фунтов стерлингов, если она будет принята жителями города Бостона, должна управляться под руководством членов городского совета совместно со священниками старейших епископальной, конгрегационалистской и пресвитерианской церквей в этом городе, которые должны выдавать ее под пять процентов годовых таким молодым женатым ремесленникам в возрасте до двадцати пяти лет, которые прошли ученичество в указанном городе и добросовестно выполнили обязанности, требуемые их ученическими договорами, так чтобы получить хорошую моральную характеристику по крайней мере от двух уважаемых граждан, которые готовы стать их поручителями в облигации вместе с заявителями на погашение денег, выданных таким образом, с процентами, согласно условиям, предписанным ниже; все эти облигации должны быть оформлены на испанские фрезерованные доллары или их стоимость в текущей золотой монете: и управляющие должны вести переплетенную книгу или книги, в которые должны быть внесены имена тех, кто подаст заявку и получит пользу от этого учреждения, и их поручителей, вместе с суммами займов, датами и другими необходимыми и надлежащими записями, касающимися дел и забот этого учреждения: и поскольку эти займы предназначены для помощи молодым женатым ремесленникам в открытии своего дела, они должны распределяться по усмотрению управляющих так, чтобы не превышать шестидесяти фунтов стерлингов на одного человека и не быть менее пятнадцати фунтов. И если число заявителей, имеющих на это право, будет настолько велико, что суммы не хватит, чтобы предоставить каждому столько, сколько в противном случае было бы нелишним, доля каждого должна быть уменьшена, чтобы оказать каждому хоть какую-то помощь. Поэтому эта помощь может быть небольшой поначалу; но по мере увеличения капитала за счет накопленных процентов она будет более значительной. И чтобы обслужить как можно больше людей по очереди, а также чтобы облегчить погашение основной суммы займа, каждый заемщик обязан выплачивать вместе с ежегодными процентами одну десятую часть основной суммы; эти суммы основной суммы и процентов, выплаченные таким образом, должны снова выдаваться новым заемщикам. И поскольку предполагается, что в Бостоне всегда найдутся добродетельные и благожелательные граждане, готовые уделить часть своего времени совершению добра для подрастающего поколения, бесплатно осуществляя надзор и управление этим учреждением, есть надежда, что никакая часть денег не будет в какое-либо время лежать без дела или направлена на другие цели, а будет постоянно увеличиваться за счет процентов, и в этом случае со временем их может оказаться больше, чем потребуется для нужд Бостона: и тогда некоторую часть можно будет уделить соседним или другим городам в указанном штате Массачусетс, которые пожелают получить ее, при условии, что такие города обязуются пунктуально выплачивать проценты и доли основной суммы ежегодно жителям города Бостона. Если этот план будет выполнен и удастся, как задумано, без перерыва в течение ста лет, сумма тогда составит сто тридцать одну тысячу фунтов, из которых я хотел бы, чтобы управляющие пожертвованием городу Бостону затем потратили по своему усмотрению сто тысяч фунтов на общественные работы, которые могут быть признаны наиболее полезными для жителей, такие как укрепления, мосты, акведуки, общественные здания, бани, мостовые или все, что может сделать жизнь в городе более удобной для его жителей и сделать его более приятным для приезжих, ищущих там здоровья или временного проживания. Оставшиеся тридцать одну тысячу фунтов я хотел бы продолжать выдавать под проценты, как указано выше, еще на сто лет; поскольку я надеюсь, что будет обнаружено, что это учреждение оказало хорошее влияние на поведение молодежи и послужило многим достойным людям и полезным гражданам. По истечении этого второго срока, если никакой несчастный случай не помешает работе, сумма составит четыре миллиона шестьдесят одну тысячу фунтов стерлингов, из которых я оставляю один миллион шестьдесят одну тысячу фунтов в распоряжение и управление жителей города Бостона, а три миллиона — в распоряжение правительства штата, не дерзая заглядывать дальше.

Все указания, данные здесь относительно распоряжения и управления пожертвованием жителям Бостона, я хотел бы, чтобы соблюдались и в отношении пожертвования жителям Филадельфии; только, поскольку Филадельфия является корпорацией, я прошу корпорацию этого города взять на себя управление в соответствии с указанными предписаниями, и настоящим наделяю их полными и достаточными полномочиями для этой цели. И, приняв во внимание, что покрытие его территории зданиями и мостовыми, которые отводят большую часть дождя и препятствуют его просачиванию в землю, а также обновлению и очищению родников, откуда вода в колодцах должна постепенно ухудшаться и со временем стать непригодной для использования, как я обнаружил, произошло во всех старых городах, я рекомендую, чтобы по истечении первых ста лет, если это не было сделано ранее, корпорация города использовала часть из ста тысяч фунтов на то, чтобы провести по трубам воду из ручья Виссахикон в город, чтобы снабжать жителей, что, как я полагаю, может быть сделано без больших трудностей, уровень этого ручья намного выше уровня города, и его можно сделать еще выше с помощью плотины. Я также рекомендую сделать реку Скулкилл полностью судоходной. По истечении вторых ста лет я хотел бы, чтобы распоряжение четырьмя миллионами шестьюдесятью одной тысячей фунтов было разделено между жителями города Филадельфии и правительством Пенсильвании таким же образом, как здесь указано в отношении жителей Бостона и правительства Массачусетса. Мое желание состоит в том, чтобы это учреждение начало действовать в течение одного года после моей кончины; для чего надлежащее уведомление должно быть публично сделано до истечения этого года, чтобы те, для чьей пользы предназначено это учреждение, могли подать свои соответствующие заявки; и я настоящим предписываю моему душеприказчику, или оставшимся в живых из них, в течение шести месяцев после моей кончины выплатить указанную сумму в две тысячи фунтов стерлингов лицам, которые будут должным образом назначены членами городского совета Бостона и корпорацией Филадельфии для получения и принятия на себя ответственности за их соответствующие суммы по одной тысяче фунтов каждая для целей, указанных выше. Учитывая случайности, которым подвержены все человеческие дела и проекты за такой длительный срок, я, возможно, слишком польстил себе тщетной фантазией, что эти распоряжения, если они будут приведены в исполнение, будут продолжаться без перерыва и иметь предложенные эффекты; я надеюсь, однако, что если жители двух городов не сочтут нужным взяться за исполнение, они по крайней мере примут предложение этих пожертвований как знак моей доброй воли, символ моей благодарности и свидетельство моего искреннего желания быть полезным им даже после моего ухода. Я действительно желаю, чтобы они оба взялись за попытку осуществления проекта, потому что думаю, что, хотя могут возникнуть непредвиденные трудности, будут найдены средства для их устранения, и схема окажется осуществимой. Если один из них примет деньги с условиями, а другой откажется, то моя воля состоит в том, чтобы обе суммы были переданы жителям города, принявшего их, и вся сумма была направлена на ту же цель и по тем же правилам, что предписаны для отдельных частей; а если оба откажутся, деньги, конечно, остаются в составе моего имущества, и ими следует распорядиться в соответствии с моим завещанием, составленным семнадцатого июля 1788 года. Я желаю быть похороненным рядом с моей женой, если это возможно, и чтобы мраморный камень, который должен быть изготовлен Чемберсом, шесть футов в длину, четыре фута в ширину, простой, только с небольшой лепниной по верхнему краю, и с этой надписью,

Бенджамин и Дебора

}
Franklin,

178-, be placed over us both.

Мою прекрасную трость из дикой яблони с золотым набалдашником, искусно выполненным в форме Шапки Свободы, я дарю моему другу и другу человечества, генералу Вашингтону. Если бы это был скипетр, он заслужил его и был бы достоин его. Это был подарок мне от той превосходной женщины мадам де Форбах, вдовствующей герцогини Де-Понт, связанный с некоторыми стихами, которые должны сопровождать его.

Филадельфия, 23 июня 1789 года.

Следующая эпитафия была написана доктором Франклином для самого себя, когда ему было всего двадцать три года, как видно из оригинала (с различными исправлениями), найденного среди его бумаг, с которого это является точной копией:

[Эпитафия, написанная в 1728 году.]

ТЕЛО БЕНДЖАМИНА ФРАНКЛИНА, ПЕЧАТНИКА, (подобно обложке старой книги, содержимое которой вырвано, а надписи и позолота содраны), лежит здесь как пища для червей; однако само произведение не пропадет, ибо оно (как он верил) появится еще раз в новом и более элегантном издании, пересмотренном и исправленном АВТОРОМ.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[15] Доктор Стубер родился в Филадельфии в семье немцев. В раннем возрасте он был отправлен в университет, где его гений, прилежание и любезный нрав вскоре снискали ему особое внимание и расположение тех, под чьим непосредственным руководством он находился. Пройдя обычный курс обучения за гораздо более короткое время, чем обычно, он покинул университет в возрасте шестнадцати лет с большой репутацией. Вскоре после этого он начал изучать медицину; и рвение, с которым он преследовал ее, и успехи, которых он достиг, дали его друзьям основания строить самые лестные прогнозы о его будущем выдающемся положении и полезности в профессии. Поскольку обстоятельства доктора Стубера были весьма скромными, он не считал это занятие хорошо рассчитанным на то, чтобы соответствовать им. Поэтому он оставил его после того, как получил степень в профессии и подготовил себя к практике с честью и успехом, и немедленно приступил к изучению права. Во время преследования последней цели он был предотвращен преждевременной смертью от пожинания плодов тех талантов, которыми он был наделен, и юности, проведенной в горячем и успешном преследовании полезной и изящной литературы.

[16] За три дня до своей кончины он попросил свою дочь, миссис Сару Баш, застелить ему постель, «чтобы он мог умереть приличным образом», как было его выражение: идея, вероятно, подсказанная знакомством с обычаем древних. Миссис Баш ответила, что надеется, что он поправится и проживет еще много лет, на что он немедленно ответил: «Надеюсь, что нет».

[17] Конгресс Соединенных Штатов выразил свои чувства в ответ следующим образом.

Постановлено Сенатом и Палатой представителей Соединенных Штатов Америки, собравшимися в Конгрессе, чтобы Президент Соединенных Штатов был прошен довести до сведения Национального собрания Франции особую чувствительность Конгресса к дани, отданной памяти Бенджамина Франклина просвещенными и свободными представителями великой нации в их декрете от одиннадцатого июня тысяча семьсот девяностого года.

Подписано,

Фред. Ог. Мюленберг, спикер Палаты представителей. Джон Адамс, вице-президент Соединенных Штатов и президент Сената.

Утверждено 2 марта 1791 года.

Подписано,

ДЖОРДЖ ВАШИНГТОН, Президент Соединенных Штатов.

СОЧИНЕНИЯ ФРАНКЛИНА.

Допрос доктора Франклина перед британской Палатой общин относительно отмены американского Закона о гербовом сборе. [18]

1766, 3 февраля. Бенджамин Франклин, эсквайр, и ряд других лиц были «приказаны явиться в комитет всей Палаты общин, которому было поручено рассмотреть далее различные документы, касающиеся Америки, которые были представлены Палате мистером секретарем Конуэем и др.»

В. Как ваше имя и место жительства?

О. Франклин, из Филадельфии.

В. Платят ли американцы какие-либо значительные налоги среди себя?

О. Конечно, многие, и очень тяжелые налоги.

В. Каковы нынешние налоги в Пенсильвании, установленные законами колонии?

О. Существуют налоги на все имущество, недвижимое и личное; подушный налог; налог на все должности, профессии, ремесла и предприятия, согласно их прибыли; акциз на все вино, ром и другие спиртные напитки; и пошлина в десять фунтов с головы на всех ввозимых негров, с некоторыми другими пошлинами.

В. Для каких целей установлены эти налоги?

О. Для поддержки гражданских и военных учреждений страны и для погашения тяжелого долга, накопленного в последней войне.

В. Как долго должны продолжаться эти налоги?

О. Те, что предназначены для погашения долга, должны продолжаться до 1772 года и дольше, если долг не будет к тому времени полностью погашен. Остальные должны продолжаться всегда.

В. Не ожидалось ли, что долг будет погашен раньше?

О. Ожидалось, когда был заключен мир с Францией и Испанией. Но из-за вспыхнувшей новой войны с индейцами был навлечен новый груз долга; и налоги, конечно, были продлены новым законом.

В. Разве все люди не очень способны платить эти налоги?

О. Нет. Пограничные округа вдоль всего континента, часто разоряемые врагом и сильно обедневшие, способны платить очень мало налогов. И поэтому, принимая во внимание их бедствия, наши последние налоговые законы прямо благоприятствуют этим округам, освобождая пострадавших; и я полагаю, то же самое делается в других правительствах.

В. Не занимаетесь ли вы управлением почтой в Америке?

О. Да. Я заместитель генерального почтмейстера Северной Америки.

В. Не считаете ли вы распределение марок по почте среди всех жителей вполне осуществимым, если бы не было противодействия?

О. Почта ходит только вдоль морских побережий; она не заходит, за редким исключением, вглубь страны; и если бы это было так, отправка за марками по почте повлекла бы за собой расходы на почтовые сборы, составляющие во многих случаях гораздо больше, чем стоимость самих марок. * * * *

В. Из-за малонаселенности отдаленных поселений не был бы Закон о гербовом сборе крайне неудобным для жителей, если бы он исполнялся?

О. Конечно, был бы; так как многие жители не могли бы получить марки, когда они им были нужны, не совершая долгих путешествий и не тратя, возможно, три или четыре фунта, чтобы корона могла получить шесть пенсов.

В. Разве колонии, исходя из их обстоятельств, не очень способны платить гербовый сбор?

О. По моему мнению, в колониях нет достаточно золота и серебра, чтобы платить гербовый сбор в течение одного года.

В. Разве вы не знаете, что деньги, полученные от марок, должны были быть потрачены в Америке?

О. Я знаю, что законом они предназначены для американской службы; но они будут потрачены в завоеванных колониях, где находятся солдаты; а не в колониях, которые их платят.

В. Разве нет торгового баланса, причитающегося от колоний, где размещены войска, который вернет деньги в старые колонии?

О. Думаю, нет. Я полагаю, что вернется очень мало. Я не знаю никакой торговли, способной вернуть их. Я думаю, что они пошли бы из колоний, где были потрачены, прямо в Англию; ибо я всегда замечал, что в каждой колонии, чем больше средств для перевода денег в Англию, тем больше товаров заказывается и тем больше ведется торговля с Англией.

В. Какое количество белых жителей, по вашему мнению, в Пенсильвании?

О. Я полагаю, их может быть около ста шестидесяти тысяч.

В. Какое количество из них квакеры?

О. Возможно, треть.

В. Какое количество немцев?

О. Возможно, еще треть; но я не могу говорить с уверенностью.

В. Служило ли какое-то количество немцев солдатами в Европе?

О. Да, многие из них, как в Европе, так и в Америке.

В. Настолько же ли они недовольны гербовым сбором, как англичане?

О. Да, и больше; и с основанием, так как их марки во многих случаях должны быть двойными.

В. Сколько белых мужчин, по вашему предположению, в Северной Америке?

О. Около трехсот тысяч, в возрасте от шестнадцати до шестидесяти лет.

В. Какова может быть сумма годового импорта в Пенсильванию из Британии?

О. Мне сообщали, что наши купцы оценивают импорт из Британии более чем в 500 000 фунтов стерлингов.

В. Какова может быть сумма продукции вашей провинции, экспортируемой в Британию?

О. Она должна быть небольшой, так как мы производим мало того, что нужно в Британии. Я полагаю, она не может превышать 40 000 фунтов стерлингов.

В. Как же тогда вы оплачиваете баланс?

О. Баланс оплачивается нашей продукцией, перевозимой в Вест-Индию (и продаваемой на наших собственных островах или французам, испанцам, датчанам и голландцам); той же продукцией, перевозимой в другие колонии в Северной Америке (как в Новую Англию, Новую Шотландию, Ньюфаундленд, Каролину и Джорджию); той же продукцией, перевозимой в различные части Европы (как Испания, Португалия и Италия). Во всех этих местах мы получаем либо деньги, либо переводные векселя, либо товары, подходящие для перевода в Британию; которые, вместе со всей прибылью от трудолюбия наших купцов и моряков, возникающей в этих круговых рейсах, и фрахтами, заработанными их кораблями, в конечном итоге стекаются в Британию для погашения баланса и оплаты британских промышленных товаров, постоянно используемых в провинциях или продаваемых иностранцам нашими торговцами.

В. Слышали ли вы о каких-либо трудностях, недавно созданных для испанской торговли?

О. Да, я слышал, что она была сильно затруднена некоторыми новыми правилами, а также английскими военными кораблями и катерами, размещенными вдоль всего побережья Америки.

В. Считаете ли вы правильным, чтобы Америка защищалась этой страной и не платила никакой части расходов?

О. Это не так. Колонии во время последней войны собрали, одели и оплатили почти двадцать пять тысяч человек и потратили много миллионов.

В. Разве вы не были возмещены Парламентом?

О. Нам возместили только то, что, по вашему мнению, мы выдвинули сверх нашей доли или сверх того, что можно было разумно ожидать от нас; и это была очень малая часть того, что мы потратили. Пенсильвания, в частности, израсходовала около 500 000 фунтов стерлингов; а возмещения в целом не превысили 60 000 фунтов стерлингов.

В. Вы сказали, что платите тяжелые налоги в Пенсильвании; сколько они составляют в фунте?

О. Налог на все имущество, недвижимое и личное, составляет восемнадцать пенсов на фунт, полностью оцененный; а налог на прибыль от ремесел и профессий, вместе с другими налогами, я полагаю, составляет полные полкроны на фунт.

В. Знаете ли вы что-нибудь о курсе обмена в Пенсильвании и упал ли он в последнее время?

О. Он обычно составляет от ста семидесяти до ста семидесяти пяти. Я слышал, что он упал в последнее время со ста семидесяти пяти до ста шестидесяти двух с половиной, что, я полагаю, связано с уменьшением их заказов на товары; и когда их долги этой стране будут выплачены, я думаю, обмен, вероятно, будет на уровне номинала.

В. Не думаете ли вы, что народ Америки согласился бы платить гербовый сбор, если бы он был умеренным?

О. Нет, никогда, если только не принудят силой оружия.

В. Каков был настрой Америки по отношению к Великобритании до 1763 года?

О. Лучший в мире. Они охотно подчинялись правительству короны и платили в своих судах послушание актам Парламента. Многочисленные, как люди в нескольких старых провинциях, они ничего не стоили вам в фортах, цитаделях, гарнизонах или армиях, чтобы держать их в подчинении. Ими управляли из этой страны ценой лишь немного пера, чернил и бумаги: их вели на ниточке. У них было не только уважение, но и привязанность к Великобритании; к ее законам, ее обычаям и манерам; и даже любовь к ее моде, что значительно увеличило торговлю. Уроженцы Британии всегда пользовались особым уважением; быть «человеком из Старой Англии» само по себе было характеристикой некоторого уважения и давало своего рода ранг среди нас. * * * *

В. А каков их настрой сейчас?

О. О, очень сильно изменился.

В. Слышали ли вы когда-нибудь, чтобы авторитет Парламента издавать законы для Америки ставился под сомнение до недавнего времени?

О. Авторитет Парламента признавался действительным во всех законах, кроме тех, которые должны были вводить внутренние налоги. Он никогда не оспаривался при введении пошлин для регулирования торговли.

В. В какой пропорции увеличивалось население в Америке?

О. Я думаю, жители всех провинций вместе, взятые в среднем, удваиваются примерно за двадцать пять лет. Но их спрос на британские промышленные товары растет гораздо быстрее; так как потребление не просто пропорционально их численности, но растет вместе с растущими способностями тех же чисел платить за них. В 1723 году весь импорт из Британии в Пенсильванию составлял лишь около 15 000 фунтов стерлингов; сейчас он составляет около полумиллиона.

В. В каком свете люди в Америке привыкли рассматривать Парламент Великобритании?

О. Они рассматривали Парламент как великий оплот и гарантию своих свобод и привилегий и всегда говорили о нем с величайшим уважением и почтением. Произвольные министры, думали они, могут, возможно, временами пытаться угнетать их; но они полагались на то, что Парламент, по обращению, всегда даст возмещение. Они вспоминали с благодарностью сильный пример этого, когда в Парламент был внесен законопроект с пунктом, делающим королевские инструкции законами в колониях, который Палата общин не приняла, и он был отклонен.

В. И разве у них нет все еще того же уважения к Парламенту?

О. Нет, оно значительно уменьшилось.

В. Чем это вызвано?

О. Стечением причин; ограничениями, недавно наложенными на их торговлю, которыми предотвращался ввоз иностранного золота и серебра в колонии; запретом на изготовление бумажных денег среди себя [19], а затем требованием нового и тяжелого налога марками, отнимающим в то же время суды присяжных и отказывающимся принимать и слушать их смиренные петиции.

В. Не думаете ли вы, что они подчинились бы Закону о гербовом сборе, если бы он был изменен, одиозные части убраны, а пошлина снижена до некоторых частностей малого значения?

О. Нет, они никогда не подчинятся ему.

В. Как вы думаете, в чем причина того, что люди в Америке увеличиваются быстрее, чем в Англии?

О. Потому что они женятся моложе и более повсеместно.

В. Почему так?

О. Потому что любая молодая пара, которая трудолюбива, может легко получить землю в собственность, на которой они могут вырастить семью.

Разве низшие слои людей не более обеспечены в Америке, чем в Англии?

О. Они могут быть таковыми, если они трезвы и прилежны, так как им лучше платят за их труд.

В. Каково ваше мнение о будущем налоге, введенном на том же принципе, что и Закон о гербовом сборе? Как американцы восприняли бы его?

О. Точно так же, как они воспринимают этот. Они не стали бы его платить.

В. Разве вы не слышали о резолюциях этой Палаты и Палаты лордов, утверждающих право Парламента в отношении Америки, включая право облагать налогами людей там?

О. Да, я слышал о таких резолюциях.

В. Каково будет мнение американцев об этих резолюциях?

О. Они будут считать их неконституционными и несправедливыми.

В. Было ли мнение в Америке до 1763 года, что Парламент не имеет права вводить там налоги и пошлины?

О. Я никогда не слышал никаких возражений против права вводить пошлины для регулирования торговли, но право вводить внутренние налоги никогда не предполагалось за Парламентом, так как мы не представлены там.

В. На чем вы основываете свое мнение, что люди в Америке делали какое-либо такое различие?

О. Я знаю, что всякий раз, когда эта тема возникала в разговоре, где я присутствовал, это казалось мнением каждого, что мы не можем облагаться налогами Парламентом, в котором мы не представлены. Но уплата пошлин, введенных актом Парламента как регулирование торговли, никогда не оспаривалась.

В. Но можете ли вы назвать какой-либо акт Ассамблеи или публичный акт любого из ваших правительств, который делал такое различие?

О. Я не знаю, был ли какой-либо; я думаю, никогда не было повода делать такой акт, до сих пор, когда вы попытались обложить нас налогами: это вызвало резолюции Ассамблеи, объявляющие различие, в которых, я думаю, каждая Ассамблея на континенте и каждый член в каждой Ассамблее были единодушны. * * * *

В. Вы говорите, что колонии всегда подчинялись внешним налогам и возражают против права Парламента только при введении внутренних налогов; теперь, можете ли вы показать, что есть какая-либо разница между двумя налогами для колонии, на которую они могут быть наложены?

О. Я думаю, разница очень велика. Внешний налог — это пошлина, наложенная на импортируемые товары; эта пошлина добавляется к первоначальной стоимости и другим расходам на товар, и, когда он предлагается к продаже, составляет часть цены. Если людям не нравится цена, они отказываются от него; они не обязаны платить ее. Но внутренний налог взимается с людей без их согласия, если он не введен их собственными представителями. Закон о гербовом сборе говорит, что мы не должны вести торговлю, не должны обмениваться собственностью друг с другом, ни покупать, ни дарить, ни взыскивать долги; мы не должны ни жениться, ни составлять завещания, если не заплатим такие-то суммы; и таким образом предполагается вымогать наши деньги у нас или разорить нас последствиями отказа платить их.

В. Но если предположить, что внешний налог или пошлина наложены на предметы первой необходимости, импортируемые в вашу колонию, не будет ли это тем же самым по своим эффектам, что и внутренний налог?

О. Я не знаю ни одного товара, импортируемого в северные колонии, без которого они либо не могли бы обойтись, либо не могли бы произвести сами.

В. Не думаете ли вы, что ткань из Англии абсолютно необходима им?

О. Нет, отнюдь не абсолютно необходима; при трудолюбии и хорошем управлении они могут вполне обеспечить себя всем, что им нужно.

Не потребуется ли много времени, чтобы наладить это производство среди них; и не должны ли они тем временем сильно страдать?

О. Думаю, нет. Они уже сделали удивительный прогресс; и я придерживаюсь мнения, что до того, как их старая одежда износится, у них будет новая собственного производства.

В. Могут ли они возможно найти достаточно шерсти в Северной Америке?

О. Они предприняли шаги по увеличению количества шерсти. Они заключили общие соглашения не есть больше ягнят; и очень мало ягнят было забито в прошлом году. Этот курс, если его придерживаться, скоро произведет колоссальную разницу в количестве шерсти. И создание крупных мануфактур, подобных тем, что в городах по производству одежды здесь, не является необходимым, как это бывает там, где дело должно вестись для целей торговли. Люди будут все прясть и работать для себя, в своих собственных домах.

В. Может ли быть достаточно шерсти и производства за один или два года?

О. За три года, я думаю, может.

В. Не вызывает ли суровость зимы в северных колониях плохое качество шерсти?

О. Нет, шерсть очень тонкая и хорошая. * * * *

В. Учитывая резолюцию Парламента [20] относительно права, думаете ли вы, если Закон о гербовом сборе будет отменен, что североамериканцы будут удовлетворены?

О. Я верю, что будут.

В. Почему вы так думаете?

О. Я думаю, резолюции о праве будут беспокоить их очень мало, если их никогда не попытаются применить на практике. Колонии, вероятно, будут считать себя в том же положении в этом отношении, что и Ирландия: они знают, что вы претендуете на то же право в отношении Ирландии, но вы никогда не осуществляете его. И они могут верить, что вы никогда не будете осуществлять его в колониях, так же как и в Ирландии, если только по какому-то очень чрезвычайному случаю.

В. Но кто должен быть судьями этого чрезвычайного случая? Разве не Парламент?

О. Хотя Парламент может судить о случае, люди будут думать, что он никогда не сможет осуществлять такое право, пока представители от колоний не будут допущены в Парламент; и что, всякий раз, когда возникнет случай, представители будут призваны. * *

В. Может ли что-либо меньшее, чем военная сила, привести Закон о гербовом сборе в исполнение?

О. Я не вижу, как военная сила может быть применена для этой цели.

В. Почему нет?

О. Предположим, военная сила отправлена в Америку, они не найдут никого в оружии; что им тогда делать? Они не могут заставить человека брать марки, который предпочитает обходиться без них. Они не найдут восстания: они могут, конечно, создать его.

В. Если закон не будет отменен, что, по вашему мнению, будет последствием?

О. Полная потеря уважения и привязанности, которые люди Америки питают к этой стране, и всей торговли, которая зависит от этого уважения и привязанности.

В. Как может быть затронута торговля?

О. Вы обнаружите, что если закон не будет отменен, они будут брать очень мало ваших промышленных товаров в короткое время.

В. В их ли силах обходиться без них?

О. Я думаю, они могут очень хорошо обходиться без них.

В. В их ли интересах не брать их?

О. Товары, которые они берут из Британии, являются либо предметами первой необходимости, либо просто удобствами, либо излишествами. Первые, как ткань и т. д., при небольшом трудолюбии они могут производить дома; вторые они могут обходиться без них, пока не смогут обеспечить их среди себя; а последние, которые составляют большую часть, они отсекут немедленно. Это просто предметы моды, купленные и потребляемые, потому что мода в уважаемой стране; но теперь они будут ненавидимы и отвергнуты. Люди уже отсекли по общему согласию использование всех товаров, модных в трауре, и многие тысячи фунтов стоимости отправлены обратно как нераспродаваемые.

В. В их ли интересах производить ткань у себя дома?

О. Я думаю, что в настоящее время они могут получать ее дешевле из Британии, я имею в виду той же тонкости и аккуратности исполнения; но если принять во внимание другие обстоятельства, ограничения их торговли и трудности с денежными переводами, то в их интересах производить все самим.

В. Предположим, принят акт о внутреннем регулировании, связанный с налогом, как они его воспримут?

О. Думаю, они будут возражать.

В. Значит, никакое регулирование с налогом не будет принято?

О. Их мнение таково: когда требуются субсидии короне, их следует запрашивать у различных ассамблей в соответствии со старым установленным обычаем; ассамблеи же, как они всегда делали, предоставят их добровольно. И что их деньги не должны раздаваться без их согласия лицами, находящимися на расстоянии, не знакомыми с их обстоятельствами и возможностями. Предоставление субсидий короне — это единственный способ, которым они могут рекомендовать себя своему государю; и они считают крайне суровым и несправедливым, что группа людей, в которой у них нет представителей, должна приписывать себе заслугу в том, что дает и жалует не свое, а их имущество, и лишает их права, которое они считают чрезвычайно важным, поскольку оно является гарантией всех остальных их прав.

В. Но разве почтовое ведомство, которое они давно приняли, не является налогом, так же как и регулированием?

О. Нет; деньги, уплачиваемые за пересылку письма, не имеют характера налога; это просто quantum meruit за оказанную услугу: никто не обязан платить деньги, если не желает получать услугу. Человек по-прежнему может, как и до принятия акта, отправить свое письмо со слугой, специальным курьером или другом, если считает это более дешевым и безопасным.

В. Но не считают ли они регулирование почтового ведомства, согласно акту прошлого года, налогом?

О. Согласно регулированию прошлого года, тариф на почтовые отправления был в целом снижен почти на тридцать процентов по всей Америке; они, безусловно, не могут считать такое снижение налогом.

В. Если бы акциз был введен Парламентом, которого они могли бы также избежать, не потребляя обложенные акцизом товары, не возражали бы они тогда против него?

О. Они, безусловно, возражали бы против него, поскольку акциз не связан с какой-либо оказанной услугой и является лишь субсидией, которую, по их мнению, следует запрашивать у них и которую они должны предоставлять, если им предстоит ее платить, и никто другой, кого они не уполномочили для этой цели, не может предоставлять ее от их имени.

В. Вы говорите, что они не возражают против права Парламента вводить пошлины на товары, уплачиваемые при их ввозе: теперь, есть ли какая-либо разница между пошлиной на ввоз товаров и акцизом на их потребление?

О. Да, весьма существенная: акциз, по причинам, которые я только что упомянул, они считают, вы не имеете права вводить внутри их страны. Но море — ваше: вы поддерживаете своими флотами безопасность судоходства в нем и очищаете его от пиратов: поэтому вы можете иметь естественное и справедливое право на некоторую пошлину или сбор с товаров, перевозимых через эту часть ваших владений, в счет покрытия расходов, которые вы несете на содержание кораблей для обеспечения безопасности этих перевозок.

В. Справедливо ли это рассуждение в случае пошлины, наложенной на вывозимую продукцию их земель? И не стали бы они тогда возражать против такой пошлины?

О. Если бы это привело к тому, что продукция стала бы за границей настолько дороже, что спрос на нее снизился бы, конечно, они возражали бы против такой пошлины: не против вашего права ее вводить, но они жаловались бы на нее как на бремя и подавали бы прошения облегчить его.

В. Предполагая, что закон о гербовом сборе продолжает действовать и исполняется, полагаете ли вы, что дурное настроение побудит американцев платить столько же за худшие товары собственного производства и использовать их предпочтительнее, чем лучшие наши?

О. Да, я так думаю. Люди будут платить так же охотно, чтобы удовлетворить одну страсть, как и другую, свое негодование, как и свою гордость.

В. Прекратили бы жители Бостона свою торговлю?

О. Купцы — это очень небольшое число по сравнению с основной массой населения, и они должны будут прекратить свою торговлю, если никто не будет покупать их товары.

В. Кто составляет основную массу населения в колониях?

О. Это фермеры, земледельцы или плантаторы.

В. Позволили бы они продукции своих земель сгнить?

О. Нет; но они не стали бы выращивать так много. Они бы больше занимались производством и меньше пахали.

В. Стали бы они жить без отправления правосудия по гражданским делам и терпеть все неудобства такой ситуации в течение сколько-нибудь значительного времени, вместо того чтобы принять гербовые марки, если предположить, что марки защищены достаточной силой, где каждый мог бы их получить?

О. Я считаю предположение о том, что марки могут быть защищены так, чтобы каждый мог их получить, невыполнимым. Акт требует назначения субагентов по распространению в каждом окружном городе, районе и деревне, и они были бы необходимы. Но главные дистрибьюторы, которые должны были получить значительную прибыль от всего дела, не сочли нужным оставаться в должности; и я считаю невозможным найти субагентов, заслуживающих доверия, которые ради ничтожной прибыли, приходящейся на их долю, стали бы навлекать на себя ненависть и идти на риск, который с этим связан; и если бы их можно было найти, я считаю невыполнимым защитить марки в столь многих отдаленных и удаленных местах.

В. Но в местах, где их можно было бы защитить, не стали бы люди использовать их, вместо того чтобы оставаться в такой ситуации, не имея возможности получить какое-либо право или взыскать по закону какой-либо долг?

О. Трудно сказать, что они сделают. Я могу судить о том, что будут думать другие люди и как они будут действовать, только по тому, что чувствую сам. У меня в Америке много долгов, причитающихся мне, и я предпочел бы, чтобы они оставались невзыскиваемыми по любому закону, чем подчиниться закону о гербовом сборе. Это будут долги чести. По моему мнению, люди либо останутся в такой ситуации, либо найдут какой-то способ выйти из нее, возможно, договорившись в целом действовать в судах без марок.

В. Какую военную силу вы считаете достаточной для защиты распространения марок в каждой части Америки?

О. Очень большую силу, не могу сказать какую, если настрой Америки направлен на всеобщее сопротивление.

В. Каково число людей в Америке, способных носить оружие, или дисциплинированного ополчения?

О. Там, я полагаю, по крайней мере...

[Вопрос оспорен. Он удалился. Вызван снова.]

В. Является ли американский закон о гербовом сборе равным налогом на страну?

О. Думаю, нет.

В. Почему так?

О. Большая часть денег должна поступать от судебных исков о взыскании долгов и выплачиваться низшими слоями населения, которые были слишком бедны, чтобы легко выплачивать свои долги. Это, следовательно, тяжелый налог на бедных, и налог на них за то, что они бедны.

В. Но не станет ли это увеличение расходов средством уменьшения количества судебных исков?

О. Думаю, нет; поскольку все издержки ложатся на должника и должны быть оплачены им, они не будут препятствием для кредитора подавать иск.

В. Не будет ли это иметь эффект чрезмерного ростовщичества?

О. Да; как притеснение должника.

В. Есть ли в Америке какие-либо продольно-резательные станы?

О. Думаю, есть три, но, полагаю, в настоящее время работает только один. Я предполагаю, что все они будут пущены в ход, если прерывание торговли продолжится.

В. Есть ли там какие-либо валяльные мельницы?

О. Очень много.

В. Не слышали ли вы никогда, что большое количество чулок было законтрактовано для армии во время войны и произведено в Филадельфии?

О. Я слышал об этом.

В. Если закон о гербовом сборе будет отменен, не подумают ли американцы, что они могут заставить Парламент отменить каждый действующий в настоящее время закон о внешних налогах?

О. Трудно отвечать на вопросы о том, что будут думать люди на таком расстоянии.

В. Но как вы полагаете, что они будут считать мотивами отмены акта?

О. Я полагаю, они будут думать, что он был отменен из убеждения в его нецелесообразности; и они будут полагаться на то, что, пока сохраняется та же нецелесообразность, вы никогда не попытаетесь принять еще один такой же.

В. Что вы подразумеваете под его нецелесообразностью?

О. Я имею в виду его нецелесообразность по нескольким причинам: бедность и неспособность тех, кто должен был платить налог, общее недовольство, которое он вызвал, и невыполнимость его принудительного исполнения.

В. Если акт будет отменен и Законодательное собрание проявит свое негодование по отношению к противникам закона о гербовом сборе, будут ли колонии соглашаться с властью Законодательного собрания? Каково ваше мнение, что они сделают?

О. Я нисколько не сомневаюсь, что если Законодательное собрание отменит закон о гербовом сборе, колонии согласятся с властью Законодательного собрания.

В. Но если Законодательное собрание сочтет нужным утвердить свое право вводить налоги посредством любого акта, вводящего небольшой налог вопреки их мнению, будут ли они подчиняться уплате налога?

О. Действия людей в Америке рассматривались слишком обобщенно. Действия ассамблей сильно отличались от действий толпы, и их следует различать, так как они не имеют никакой связи друг с другом. Ассамблеи лишь мирно постановили, что они считают своими правами: они не предпринимали никаких мер для сопротивления силой; они не построили ни одного форта, не подняли ни одного человека и не запасли ни зерна боеприпасов для такого сопротивления. Зачинщики беспорядков, по их мнению, должны быть наказаны: они бы наказали их сами, если бы могли. Каждый трезвый, здравомыслящий человек хотел бы видеть бунтовщиков наказанными, поскольку в противном случае мирные люди не имеют безопасности личности или имущества; но что касается внутреннего налога, как бы мал он ни был, введенного Законодательным собранием здесь на людей там, в то время как у них нет представителей в этом Законодательном собрании, я думаю, что он никогда не будет принят: они будут противиться ему до последнего: они не считают, что вам вообще необходимо собирать с них деньги посредством ваших налогов; потому что они есть и всегда были готовы собирать деньги посредством налогов среди себя и предоставлять крупные суммы, равные их возможностям, по требованию короны. Они не только предоставляли суммы, равные их возможностям, но во время всей последней войны они предоставляли гораздо больше своих возможностей и сверх своей доли по сравнению с этой страной (вы сами являетесь судьями) на сумму многих сотен тысяч фунтов; и это они делали свободно и охотно, только на своего рода обещание от государственного секретаря, что Парламенту будет рекомендовано сделать им компенсацию. Это было соответствующим образом рекомендовано Парламенту самым почетным для них образом. Америка была здесь сильно искажена и оклеветана в газетах, брошюрах и речах как неблагодарная, неразумная и несправедливая в том, что подвергла эту нацию огромным расходам на свою защиту и отказалась нести какую-либо часть этих расходов. Колонии собрали, оплатили и одели около двадцати пяти тысяч человек во время последней войны; число, равное тем, что были отправлены из Британии, и намного превышающее их долю: они глубоко залезли в долги, делая это, и все их налоги и имущество заложены на многие годы вперед для погашения этого долга. Правительство здесь в то время очень хорошо это осознавало. Колонии были рекомендованы Парламенту. Каждый год король посылал в палату письменное послание такого содержания: «Что его величество, будучи в высшей степени осведомленным о рвении и энергии, с которыми его верные подданные в Северной Америке проявили себя в защите справедливых прав и владений его величества, рекомендует палате принять это к рассмотрению и позволить ему предоставить им надлежащую компенсацию». Вы найдете эти послания в своих собственных журналах каждый год войны вплоть до самого последнего; и вы, соответственно, давали 200 000 фунтов стерлингов ежегодно короне, чтобы они были распределены в качестве такой компенсации колониям. Это самое сильное из всех доказательств того, что колонии, отнюдь не желая нести долю бремени, превысили свою долю; ибо если бы они сделали меньше или только сравнялись со своей долей, не было бы места или причины для компенсации. Действительно, суммы, возмещенные им, были отнюдь не адекватны расходам, которые они понесли сверх своей доли: но они никогда не роптали на это; они ценили одобрение их рвения и верности своим государем и одобрение этой палаты гораздо выше любого другого вида компенсации; поэтому не было необходимости в этом акте, чтобы силой выбивать деньги из желающего помочь народа: они не отказывались давать деньги для целей акта, никаких требований не было сделано, они всегда были готовы и желали сделать то, что от них можно было разумно ожидать, и в этом свете они хотят, чтобы их рассматривали.

В. Но предположим, Великобритания будет втянута в войну в Европе, будет ли Северная Америка способствовать ее поддержке?

О. Я действительно думаю, что они будут, насколько позволят их обстоятельства. Они считают себя частью Британской империи и имеющими с ней один общий интерес: здесь на них могут смотреть как на иностранцев, но они не считают себя таковыми. Они полны рвения к чести и процветанию этой нации; и, пока с ними хорошо обращаются, всегда будут готовы поддерживать ее, насколько хватает их малых сил. В 1739 году их призвали помочь в экспедиции против Картахены, и они отправили три тысячи человек, чтобы присоединиться к вашей армии. Правда, Картахена находится в Америке, но так же удалена от северных колоний, как если бы она была в Европе. Они не делают различий между войнами в отношении своего долга помогать в них. Я знаю, что о последней войне здесь обычно говорят как о начатой для защиты или ради людей в Америке. Я думаю, это совершенно неверно понято. Она началась из-за границ между Канадой и Новой Шотландией; из-за территорий, на которые корона действительно предъявляла права, но которые не были востребованы ни одной британской колонией; ни одна из земель не была пожалована ни одному колонисту; у нас, следовательно, не было никакой особой заботы или интереса в этом споре. Что касается Огайо, то спор там начался из-за вашего права торговать в индейской стране; права, которое вы имели по Утрехтскому договору, которое французы нарушили; они захватили торговцев и их товары, которые были вашими мануфактурами; они взяли форт, который компания ваших купцов, их факторов и корреспондентов возвела там, чтобы обеспечить эту торговлю. Брэддок был отправлен с армией, чтобы отбить этот форт (что рассматривалось здесь как еще одно посягательство на территорию короля) и защитить вашу торговлю. Только после его поражения колонии подверглись нападению. До этого они находились в полном мире как с французами, так и с индейцами; войска, следовательно, не были отправлены для их защиты. Торговля с индейцами, хотя и ведется в Америке, не является американским интересом. Люди в Америке — в основном фермеры и плантаторы; почти ничего из того, что они выращивают или производят, не является предметом торговли с индейцами. Индейская торговля — это британский интерес; она ведется британскими мануфактурами, для прибыли британских купцов и производителей; поэтому война, поскольку она началась для защиты территорий короны (собственности ни одного американца) и для защиты торговли, чисто британской, была на самом деле британской войной, и все же люди Америки не делали затруднений, внося свой максимальный вклад в ее ведение и доведение до счастливого завершения.

В. Считаете ли вы тогда, что овладение территориальными правами короля и укрепление границ не является американским интересом?

О. Не в частности, а совместно британским и американским интересом.

В. Вы не будете отрицать, что предыдущая война, война с Испанией, была начата ради Америки; не была ли она вызвана захватами, совершенными в американских морях?

О. Да; захватами кораблей, ведущих там британскую торговлю британскими мануфактурами.

В. Не была ли недавняя война с индейцами, после мира с Францией, войной только для Америки?

О. Да; она была более конкретно для Америки, чем предыдущая; но это было скорее следствие или остатки предыдущей войны, так как индейцы не были полностью умиротворены; и американцы несли большую часть расходов. Она была прекращена армией под командованием генерала Буке; в той армии было не более трехсот регулярных солдат и более тысячи пенсильванцев.

В. Не является ли необходимым посылать войска в Америку для защиты американцев от индейцев?

О. Нет, ни в коем случае; это никогда не было необходимо. Они защищали себя, когда их была лишь горстка, а индейцев гораздо больше. Они постоянно отвоевывали позиции и вытеснили индейцев за горы без каких-либо войск, присланных им на помощь из этой страны. И можно ли считать необходимым сейчас посылать войска для их защиты от этих уменьшившихся индейских племен, когда колонии стали такими густонаселенными и сильными? В этом нет ни малейшей необходимости; они вполне способны защитить себя.

В. Считаете ли вы, что ассамблеи имеют право взимать деньги с подданных там, чтобы предоставлять их короне?

О. Я определенно так считаю; они всегда это делали.

В. Знакомы ли они с Декларацией прав? И знают ли они, что согласно этому статуту деньги не должны взиматься с подданных иначе как с согласия Парламента?

О. Они очень хорошо с ней знакомы.

В. Как же тогда они могут думать, что имеют право взимать деньги для короны или для каких-либо иных, кроме местных, целей?

О. Они понимают, что этот пункт относится только к подданным в пределах королевства; что никакие деньги не могут быть взимаемы с них для короны иначе как с согласия Парламента. Колонии не предполагаются находящимися в пределах королевства; у них есть свои собственные ассамблеи, которые являются их парламентами, и они в этом отношении находятся в той же ситуации, что и Ирландия. Когда деньги должны быть собраны для короны с подданных в Ирландии или в колониях, согласие дается в Парламенте Ирландии или в ассамблеях колоний. Они считают, что Парламент Великобритании не может должным образом дать это согласие, пока у него нет представителей из Америки; ибо петиция о праве прямо гласит, что это должно быть по общему согласию в Парламенте; а у народа Америки нет представителей в Парламенте, чтобы составлять часть этого общего согласия.

В. Если закон о гербовом сборе будет отменен и будет принят акт, предписывающий ассамблеям колоний возместить ущерб пострадавшим от беспорядков, сделают ли они это?

О. Это вопрос, на который я не могу ответить.

В. Предположим, король потребует от колоний предоставить доход, а Парламент будет против того, чтобы они это делали, думают ли они, что могут предоставить доход королю без согласия Парламента Великобритании?

О. Это глубокий вопрос. Что касается моего собственного мнения, я бы счел себя свободным сделать это и сделал бы, если бы мне понравился повод.

В. Когда деньги собирались в колониях по требованию, не предоставлялись ли они королю?

О. Да, всегда; но требования обычно были для какой-то выраженной службы, например, собрать, одеть и оплатить войска, а не только для денег.

В. Если будет принят акт, требующий от американских ассамблей выплатить компенсацию пострадавшим, и они не подчинятся ему, а затем Парламент другим актом введет внутренний налог, подчинятся ли они тогда ему?

О. Люди не будут платить никакой внутренний налог; и я думаю, что акт, обязывающий ассамблеи выплатить компенсацию, излишен; ибо я придерживаюсь мнения, что, как только нынешние страсти утихнут, они примут этот вопрос к рассмотрению, и, если это правильно сделать, они сделают это сами.

В. Не приходят ли часто письма в почтовые отделения в Америке, адресованные в какой-нибудь внутренний город, куда не ходит почта?

О. Да.

В. Может ли какое-либо частное лицо забрать эти письма и доставить их по адресу?

О. Да; любой друг этого лица может сделать это, уплатив начисленный почтовый сбор.

В. Но не должен ли он платить дополнительный почтовый сбор за расстояние до такого внутреннего города?

О. Нет.

В. Может ли почтмейстер отвечать за доставку письма, не получив такой дополнительный почтовый сбор?

О. Конечно, он не может требовать ничего, если не оказывает услуги.

В. Предположим, человек, находясь далеко от дома, находит в почтовом отделении письмо, адресованное ему, и он живет в месте, куда обычно ходит почта, и письмо адресовано в это место, доставит ли ему почтмейстер письмо, не уплатив почтовый сбор, взимаемый в месте, куда адресовано письмо?

О. Да; ведомство не может требовать почтовый сбор за письмо, которое оно не доставляет, или дальше, чем оно его доставляет.

В. Не обязаны ли паромщики в Америке, согласно акту Парламента, перевозить почту без оплаты?

О. Да.

В. Не является ли это налогом на паромщиков?

О. Они не считают это таковым, поскольку получают выгоду от лиц, путешествующих с почтой.

В. Если закон о гербовом сборе будет отменен и корона сделает требование к колониям о сумме денег, предоставят ли они ее?

О. Я полагаю, они предоставят.

В. Почему вы так думаете?

О. Я могу говорить за колонию, в которой живу: у меня есть инструкция от Ассамблеи заверить министерство, что, как они всегда делали, так они всегда будут считать своим долгом предоставлять такие субсидии короне, которые соответствуют их обстоятельствам и возможностям, всякий раз, когда их призывают к этой цели, обычным конституционным образом; и я имел честь сообщить эту инструкцию тому достопочтенному джентльмену, бывшему тогда министром.

В. Сделали бы они это для британского дела, как, например, война в какой-то части Европы, которая их не затрагивает?

О. Да, для всего, что касается общего интереса. Они считают себя частью целого.

В. Каков обычный конституционный способ призыва колоний к предоставлению субсидий?

О. Письмо от государственного секретаря.

В. Это все, что вы имеете в виду; письмо от государственного секретаря?

О. Я имею в виду обычный способ требования, в циркулярном письме от государственного секретаря, по приказу его величества, излагающем повод и рекомендующем колониям предоставить такую субсидию, которая подобает их лояльности и соответствует их возможностям.

В. Писал ли когда-нибудь государственный секретарь с просьбой о деньгах для короны?

О. Требования заключались в том, чтобы собрать, одеть и оплатить людей, что невозможно сделать без денег.

В. Предоставили бы они только деньги, если бы их об этом попросили?

О. По моему мнению, они бы предоставили, деньги так же, как и людей, когда у них есть деньги или они могут их заработать.

В. Если Парламент отменит закон о гербовом сборе, отменит ли Ассамблея Пенсильвании свои резолюции?

О. Думаю, нет.

В. До того, как возникла какая-либо мысль о законе о гербовом сборе, желали ли они представительства в Парламенте?

О. Нет.

В. Разве вы не знаете, что в хартии Пенсильвании есть прямое оговорка о праве Парламента вводить там налоги?

О. Я знаю, что в хартии есть пункт, согласно которому король жалует, что он не будет взимать никаких налогов с жителей, если только это не будет с согласия Ассамблеи или актом Парламента.

В. Как же тогда Ассамблея Пенсильвании могла утверждать, что введение налога на них законом о гербовом сборе является нарушением их прав?

О. Они понимают это так: по той же хартии и в остальном они имеют право на все привилегии и свободы англичан; они находят в великих хартиях, а также в петиции и декларации прав, что одной из привилегий английских подданных является то, что они не должны облагаться налогом иначе как по их общему согласию; поэтому они полагались на это с самого основания провинции, что Парламент никогда не захочет и не сможет, под предлогом этого пункта в хартии, присвоить себе право облагать их налогом, пока не квалифицирует себя для осуществления такого права, допустив представителей от народа, подлежащего налогообложению, которые должны составлять часть этого общего согласия.

В. Есть ли в хартии какие-либо слова, оправдывающие такое толкование?

О. Общие права англичан, как они провозглашены Великой хартией вольностей и Петицией о праве, все оправдывают это.

В. Все ли части колоний одинаково способны платить налоги?

О. Нет, конечно; пограничные части, которые были разорены врагом, сильно ослаблены этим, и поэтому в таких случаях обычно пользуются льготами в наших налоговых законах.

В. Можем ли мы на таком расстоянии быть компетентными судьями того, какие льготы необходимы?

О. Парламент предположил это, заявив о праве принимать налоговые законы для Америки; я считаю это невозможным.

В. Будет ли отмена закона о гербовом сборе каким-либо препятствием для ваших мануфактур? Откажутся ли люди, которые начали заниматься производством, от него?

О. Да, я думаю, откажутся; особенно если в то же время торговля снова откроется, так что денежные переводы можно будет легко осуществлять. Я знаю несколько случаев, которые делают это вероятным. В позапрошлую войну, когда табак был дешев и давал мало выручки, люди в Вирджинии в основном перешли на семейное производство. Впоследствии, когда табак стал стоить дороже, они вернулись к использованию британских мануфактур. Так, валяльные мельницы очень мало использовались в последнюю войну в Пенсильвании, потому что векселя тогда были в изобилии, и денежные переводы можно было легко осуществлять в Британию за английскую ткань и другие товары.

В. Если закон о гербовом сборе будет отменен, побудит ли это ассамблеи Америки признать права Парламента облагать их налогом, и сотрут ли они свои резолюции?

О. Нет, никогда.

В. Нет ли никаких средств заставить их стереть эти резолюции?

О. Никаких, о которых я знаю; они никогда не сделают этого, если не будут принуждены силой оружия.

В. Есть ли на земле сила, которая может заставить их стереть их?

О. Никакая сила, как бы велика она ни была, не может заставить людей изменить свои мнения.

В. Считают ли они почтовое ведомство налогом или регулированием?

О. Не как налог, а как регулирование и удобство; каждая ассамблея поощряла его и поддерживала в зачаточном состоянии денежными грантами, чего они иначе не сделали бы; и люди всегда платили почтовый сбор.

В. Когда вы получили упомянутые вами инструкции?

О. Я привез их с собой, когда приехал в Англию, около пятнадцати месяцев назад.

В. Когда вы сообщили эту инструкцию министру?

О. Вскоре после моего прибытия; пока вопрос о гербовом сборе в Америке находился на рассмотрении, и до того, как был внесен законопроект.

В. Что было бы в наибольших интересах Великобритании: занять руки Вирджинии в производстве табака или в мануфактурах?

О. В производстве табака, конечно.

В. Что раньше было гордостью американцев?

О. Потакать моде и мануфактурам Великобритании.

В. Что теперь является их гордостью?

О. Носить свою старую одежду снова, пока они не смогут сделать новую.

13 февраля. Бенджамин Франклин, эсквайр, пройдя допрос, был освобожден от дальнейшего присутствия.

Он удалился.

24 февраля. Резолюции комитета были доложены председателем, г-ном Фуллером, их седьмая и последняя резолюция гласила: «что по их мнению Палате следует внести предложение о том, чтобы было дано разрешение внести законопроект об отмене закона о гербовом сборе». Предложение о повторной передаче этой резолюции в комитет было отклонено 240 голосами против 133. — Журналы Палаты общин.

Повествование о резне дружественных индейцев в округе Ланкастер, Пенсильвания, 1764 г.

Эти индейцы были остатками племени Шести Наций, поселившимися в Конестого, и отсюда назывались индейцами Конестого. По прибытии англичан в Пенсильванию посланники от этого племени пришли приветствовать их с дарами из оленины, кукурузы и шкур; и все племя заключило договор о дружбе с первым собственником, Уильямом Пенном, который должен был длиться «пока светит солнце или текут воды в реках».

Этот договор с тех пор часто возобновлялся, и цепь, как они выражаются, время от времени начищалась. Он никогда не нарушался с их или нашей стороны до сих пор. Поскольку их земли постепенно были в основном выкуплены, а поселения белых людей начали окружать их, собственник выделил им земли в поместье Конестого, которые они не могли покинуть; там они жили много лет в дружбе со своими белыми соседями, которые любили их за их мирное, безобидное поведение.

Всегда замечалось, что индейцы, поселившиеся по соседству с белыми людьми, не увеличиваются, а постоянно уменьшаются. Это племя, соответственно, продолжало уменьшаться, пока в их городке в поместье не осталось только двадцать человек, а именно: семь мужчин, пять женщин и восемь детей, мальчиков и девочек.

Из них Шехаес был очень старым человеком, участвовавшим во втором договоре, заключенном с ними г-ном Пенном в 1701 году, и с тех пор оставался верным и любящим другом англичан. Говорят, что он был чрезвычайно хорошим человеком, учитывая его воспитание, будучи от природы самого доброго, благожелательного нрава.

Пегги была дочерью Шехаеса; она работала для своего престарелого отца, продолжая жить с ним, хотя и была замужем, и ухаживала за ним с сыновним долгом и нежностью.

Джон был еще одним хорошим стариком; его сын Гарри помогал содержать его.

Джордж и Уилл Сок были двумя братьями, оба молодые люди.

Джон Смит, ценный молодой человек из народа кайюга, который познакомился с Пегги, дочерью Шехаеса, несколько лет назад, женился и поселился в этой семье. У них был один ребенок, около трех лет.

Бетти, безобидная старушка; и ее сын Питер, симпатичный молодой парень.

Салли, чье индейское имя было Уянжой, женщина, очень уважаемая всеми, кто ее знал, за ее благоразумное и хорошее поведение в некоторых очень трудных жизненных ситуациях. Она была поистине хорошей и милой женщиной, у нее не было своих детей; но, когда умер дальний родственник, она взяла ребенка этого родственника, чтобы воспитать как своего собственного, и выполняла по отношению к нему все обязанности любящего родителя.

Читатель заметит, что многие из их имен — английские. У индейцев, питающих привязанность к англичанам, принято давать себе и своим детям имена тех английских лиц, которых они особенно уважают.

Это маленькое общество продолжало обычай, который они начали, когда были более многочисленны, обращаться к каждому новому губернатору и каждому потомку первого собственника, приветствуя его в провинции, заверяя его в своей верности и моля о продолжении той милости и защиты, которую они до сих пор испытывали. Они, соответственно, отправили адрес такого рода нашему нынешнему губернатору по его прибытии; но он едва был доставлен, как произошла та злополучная катастрофа, о которой мы собираемся рассказать.

В среду, 14 декабря 1763 года, пятьдесят семь человек из некоторых наших пограничных поселков, которые задумали уничтожение этого маленького сообщества, прибыли, все хорошо верхом и вооруженные ружьями, тесаками и топориками, проехав через страну ночью, в поместье Конестого. Там они окружили маленькую деревню индейских хижин и как раз на рассвете ворвались во все из них сразу. Только трое мужчин, две женщины и маленький мальчик были найдены дома, остальные были среди соседних белых людей, некоторые продавали корзины, метлы и чаши, которые они производили, а другие по другим делам. По этим бедным беззащитным существам немедленно открыли огонь, их закололи и зарубили топорами до смерти! Добрый Шехаес, среди прочих, был изрублен в своей постели. Все они были сняты со скальпов и иначе ужасно изувечены. Затем их хижины были подожжены, и большинство из них сгорело. Когда отряд, довольный своим собственным поведением и храбростью, но разгневанный тем, что некоторые из бедных индейцев избежали резни, ускакал и небольшими группами, разными дорогами, отправился домой.

Всеобщую обеспокоенность соседних белых людей, услышавших об этом событии, и плач молодых индейцев, когда они вернулись и увидели опустошение, и изувеченные, полусожженные тела своих убитых родителей и других родственников, невозможно хорошо выразить.

Магистраты Ланкастера отправили людей собрать оставшихся индейцев, привезли их в город для их лучшей безопасности против любой дальнейшей попытки, и, говорят, соболезновали им по поводу несчастья, которое произошло, взяли их за руку, утешили и пообещали им защиту. Все они были помещены в работный дом, прочное здание, как место наибольшей безопасности.

Когда в город пришло шокирующее известие, губернатором была издана прокламация, подробно излагающая детали этого ужасного насилия и настоятельно призывающая людей провинции использовать все возможные средства, чтобы схватить и предать заслуженному наказанию его диких виновников.

Несмотря на эту прокламацию, те жестокие люди снова собрались, и, услышав, что оставшиеся четырнадцать индейцев находятся в работном доме в Ланкастере, они внезапно появились в этом городе 27 декабря. Пятьдесят из них, вооруженные, как и прежде, спешившись, направились прямо к работному дому и силой выломали дверь, и вошли с величайшей яростью на лицах. Когда бедные несчастные увидели, что у них нет защиты поблизости, и они никак не могут спастись, и будучи без малейшего оружия для защиты, они разделились на свои маленькие семьи, дети цеплялись за родителей; они пали на колени, протестовали в своей невиновности, заявляли о своей любви к англичанам и о том, что за всю свою жизнь они никогда не причиняли им вреда; и в этой позе они все приняли топор! Мужчины, женщины и маленькие дети были все до единого бесчеловечно убиты в холодной крови!

Варварские люди, совершившие это чудовищное деяние, вопреки правительству, всем законам человеческим и божественным, и к вечному позору своей страны и цвета кожи, затем сели на своих лошадей, закричали в триумфе, как будто одержали победу, и ускакали беспрепятственно!

Тела убитых были затем вынесены и выставлены на улице, пока не могла быть вырыта яма в земле, чтобы принять и покрыть их.

Но злодеяние не может быть покрыто; вина будет лежать на всей земле, пока не будет свершено правосудие над убийцами. Кровь невинных будет взывать к Небесам о мщении.

Говорят, что Шехаесу, когда ему раньше сказали, что есть опасения, что некоторые англичане могут прийти с границы в страну и убить его и его людей, он ответил: «Это невозможно; в лесах действительно есть индейцы, которые убили бы меня и моих, если бы могли добраться до нас, за мою дружбу к англичанам; но англичане завернут меня в свой плащ и защитят меня от всякой опасности». Как неудачно он ошибался!

Была издана еще одна прокламация, предлагающая большую награду за поимку убийц.

Но эти прокламации пока не привели ни к какому раскрытию; убийцы распространили такие угрозы против тех, кто не одобряет их действия, что вся страна, кажется, находится в ужасе, и никто не смеет говорить то, что знает; даже письма оттуда не подписаны, в которых выражается какое-либо недовольство бунтовщиками.

Есть некоторые (мне стыдно это слышать), кто хотел бы смягчить огромное злодейство этих действий, говоря: «Жители границ разъярены убийством своих родственников враждебными индейцами в нынешней войне». Это возможно; но, хотя это могло бы оправдать их выход в леса, чтобы искать тех врагов и отомстить им за те убийства, это никогда не может оправдать их поворот в сердце страны, чтобы убивать своих друзей.

Если индеец причиняет мне вред, следует ли из этого, что я могу мстить за этот вред всем индейцам? Хорошо известно, что индейцы принадлежат к разным племенам, народам и языкам, так же как и белые люди. В Европе, если французы, которые являются белыми людьми, причинят вред голландцам, должны ли они мстить за это англичанам, потому что они тоже белые люди? Единственным преступлением этих бедных несчастных, кажется, было то, что у них была красновато-коричневая кожа и черные волосы; и некоторые люди такого рода, по-видимому, убили некоторых из наших родственников. Если правильно убивать людей по такой причине, то, если какой-нибудь человек с веснушчатым лицом и рыжими волосами убьет мою жену или ребенка, было бы правильно для меня отомстить за это, убив всех веснушчатых, рыжеволосых мужчин, женщин и детей, которых я мог бы впоследствии где-либо встретить.

Но, кажется, эти люди думают, что у них есть лучшее оправдание; не что иное, как Слово Божье. Со Священным Писанием в своих руках и устах они могут ни во что не ставить ту прямую заповедь: «Не убий»; и оправдывать свое злодейство повелением, данным Иисусу Навину уничтожить язычников. Ужасное извращение Писания и религии! Приписывать худшие из преступлений Богу мира и любви! Даже евреи, которым было дано это конкретное поручение, пощадили гаваонитян из-за веры, однажды данной. Вера этого правительства часто давалась этим индейцам, но это не помогло им с людьми, которые презирают правительство.

Мы притворяемся христианами и, благодаря превосходящему свету, которым мы наслаждаемся, должны превосходить язычников, турок, сарацинов, мавров, негров и индейцев в знании и практике того, что правильно. Я постараюсь показать на нескольких примерах из книг и истории, какое понимание имели те люди о таких действиях.

Гомер написал свою поэму под названием «Одиссея» за несколько сотен лет до рождения Христа. Он часто говорит о том, что он называет не только обязанностями, но и священными обрядами гостеприимства, проявляемыми по отношению к незнакомцам, пока они находятся в нашем доме или на территории, как включающими, помимо всех обычных обстоятельств приема, полную безопасность и защиту личности от всякой опасности для жизни, от всех травм и даже оскорблений. Обряды гостеприимства назывались священными, потому что незнакомец, бедный и слабый, когда они обращались за защитой и помощью, предполагались, согласно религии тех времен, посланными Божеством, чтобы испытать доброту людей, и что он отомстит за травмы, которые они могли получить там, где их должны были защитить. Эти чувства, следовательно, влияли на манеры всех слоев людей, даже самых низших; ибо мы находим, что когда Одиссей пришел как бедный незнакомец в хижину свинопаса Евмея, и его большие собаки выбежали, чтобы разорвать оборванного человека, Евмей отогнал их камнями; и

"'Unhappy stranger!' (thus the faithful swain

Began, with accent gracious and humane),

'What sorrow had been mine, if at my gate,

Thy reverend age had met a shameless fate!

But enter this my homely roof, and see

Our woods not void of hospitality.'

He said, and seconding the kind request,

With friendly step precedes the unknown guest;

A shaggy goat's soft hide beneath him spread,

And with fresh rushes heaped an ample bed.

Joy touched the hero's tender soul, to find

So just reception from a heart so kind;

And 'Oh, ye gods, with all your blessings grace'

(He thus broke forth) 'this friend of human race!'

The swain replied: 'It never was our guise

To slight the poor, or aught humane despise.

For Jove unfolds the hospitable door,

'Tis Jove that sends the strangers and the poor.'"

Эти языческие люди думали, что после нарушения обрядов гостеприимства проклятие с Небес будет преследовать их во всем, что они делают, и даже их честный труд в их призваниях не увенчается успехом. Так, когда Одиссей говорит Евмею, который сомневался в правдивости того, что он рассказывал: «Если я обману тебя в этом, я заслужил бы смерти, и я согласен, чтобы ты предал меня смерти»; Евмей отвергает это предложение как то, что сопровождалось бы как позором, так и несчастьем, говоря иронично,

"Doubtless, oh guest, great laud and praise were mine,

If, after social rites and gifts bestowed,

I stained my hospitable hearth with blood.

How would the gods my righteous toils succeed,

And bless the hand that made a stranger bleed?

No more."

Даже открытый враг в пылу битвы, бросающий оружие, подчиняющийся врагу и просящий жизни и защиты, предполагался приобретающим немедленное право на эту защиту. Так один описывает свое спасение, когда его отряд был разбит:

"We turned to flight; the gathering vengeance spread

On all parts round, and heaps on heaps lie dead.

The radiant helmet from my brows unlaced,

And lo, on earth my shield and javelin cast,

I meet the monarch with a suppliant's face,

Approach his chariot, and his knees embrace.

He heard, he saved, he placed me at his side;

My state he pitied, and my tears he dried;

Restrained the rage the vengeful foe expressed,

And turned the deadly weapons from my breast.

Pious to guard the hospitable rite,

And fearing Jove, whom mercy's works delight."

Женихи Пенелопы, по словам того же античного поэта, описываются как сборище беззаконных людей, не ведавших священных законов гостеприимства. И потому, когда королеве сообщили, что они убиты, и притом Одиссеем, она, не веря в возвращение Одиссея, говорит:

"Ah no! some god the suiters' deaths decreed,

Some god descends, and by his hand they bleed;

Blind, to contemn the stranger's righteous cause

And violate all hospitable laws!

... The powers they defied;

But Heaven is just, and by a god they died."

Столько о воззрениях древних язычников. Что же касается турок, то в «Житии Мухаммеда», основателя их религии, записано, что Халед, один из его военачальников, разделив пленных между собой и своими воинами, приказал связать своим пленникам руки за спиной, а затем самым жестоким и зверским образом предал их мечу; однако он не смог заставить своих людей перебить их пленников, ибо те в бою сложили оружие, сдались и просили о защите. Когда Мухаммеду донесли об этом, он похвалил воинов за человечность, но с великим негодованием сказал Халеду: «О Халед, ты мясник, перестань досаждать мне своим нечестием. Если бы ты обладал грудой золота размером с гору Обод и всю ее истратил на дело Божье, твоя заслуга не смыла бы вины, навлеченной убийством нижайшего из этих бедных пленников».

У арабов, или сарацинов, хотя и дозволялось предавать смерти пленника, взятого в бою, если он стал ненавистен своими прежними злодеяниями, это нельзя было делать после того, как он хоть раз вкусил хлеба или испил воды, находясь в их руках. Отсюда мы читаем в истории войн в Святой земле, что когда франки потерпели великое поражение от Саладина и среди пленных оказались король Иерусалимский и Арнольд, знаменитый христианский военачальник, который был весьма жесток к сарацинам, султан, когда их привели к нему, посадил короля по правую руку, а Арнольда по левую, и поднес королю чашу с водой, который тотчас же предложил ее Арнольду; но когда Арнольд собрался принять чашу, султан прервал его, сказав: «Я не позволю этому нечестивцу пить, ибо это, согласно похвальному и великодушному обычаю арабов, обеспечило бы ему жизнь».

Что тот же похвальный и великодушный обычай до сих пор бытует среди магометан, видно из отчета о путешествиях мистера Белла из Антермони, опубликованного лишь в прошлом году; он сопровождал царя Петра Великого в его походе к Дербенту через Дагестан. «Религия дагестанцев, — говорит он, — по большей части магометанская, одни следуют секте Османа, другие — Али. Язык их по большей части турецкий или, вернее, диалект арабского, хотя многие из них говорят также на персидском языке. Один пункт я не могу не упомянуть касательно их законов гостеприимства: если их злейший враг приходит под их кров за защитой, хозяин, какого бы звания он ни был, обязан оберегать его от всякого вреда или насилия во время пребывания у него и даже безопасно проводить через свои владения до места безопасности».

От сарацинов этот же обычай перешел к маврам Африки; был ими принесен в Испанию и долгое время там свято соблюдался. Испанские историки с одобрением записывают один знаменитый тому пример. В то время как там правили мавры и испанцы смешивались с ними, один испанский кавалер в пылу внезапной ссоры убил молодого мавританского дворянина и бежал. Преследователи вскоре потеряли его из виду, ибо он, незамеченный, перемахнул через садовую ограду. Владелец сада, мавр, случайно оказавшийся там, услышал мольбы испанца, стоявшего на коленях, который поведал ему о своем деле и умолял скрыть его. «Съешь это, — сказал мавр, давая ему половину персика, — теперь ты знаешь, что можешь довериться моей защите». Затем он запер его в садовой постройке, сказав, что, как только стемнеет, он обеспечит ему побег в более безопасное место. Мавр затем вошел в дом, где едва успел сесть, как к воротам пришла большая толпа с громкими рыданиями, принеся тело его сына, только что убитого испанцем. Когда первый шок от неожиданности немного прошел, он понял из описания, что роковое деяние совершил человек, находящийся сейчас в его власти. Он не сказал об этом никому; но как только стемнело, удалился в свою садовую постройку, словно желая скорбеть в одиночестве, приказав никому не следовать за ним. Обратившись там к испанцу, он сказал: «Христианин, человек, которого ты убил, — мой сын; его тело в моем доме. Ты должен понести наказание; но ты ел со мной, и я дал тебе свое слово, которое не должно быть нарушено. Следуй за мной». Затем он привел изумленного испанца к своим конюшням, посадил его на одного из своих самых резвых коней и сказал: «Беги далеко, пока ночь может укрыть тебя. Утром ты будешь в безопасности. Ты, правда, виновен в крови моего сына; но Бог справедлив и благ, и я благодарю Его за то, что я невиновен в твоей, и что данное мною слово соблюдено».

Испанцы переняли у мавров это понятие о чести, последствия которого в некоторой степени сохраняются и по сей день. Так что, когда возникает страх перед войной, готовой разразиться между Англией и Испанией, английский купец, опасающийся конфискации своих товаров как товаров врага, считает их в безопасности, если может найти испанца, который возьмет их на хранение; ибо испанец охраняет их как свои собственные и добросовестно возвращает их или выплачивает их стоимость, как только англичанин может безопасно их потребовать.

Справедливость по отношению к этой нации, хотя недавно и бывшей нашими врагами, а ныне едва ли нашими сердечными друзьями, обязывает меня по этому случаю не упустить упоминания об одном примере испанской чести, который не может не быть свеж в памяти многих ныне живущих. В 1746 году, когда мы были в разгаре войны с Испанией, лондонский корабль «Элизабет» под командованием капитана Уильяма Эдвардса, следуя через залив с Ямайки с богатым грузом, попал в жесточайший шторм, в котором корабль дал течь, что вынудило их ради спасения жизней зайти в Гавану. Капитан сошел на берег, прямо направился к губернатору, рассказал о причине своего захода и о том, что сдает свой корабль как приз, а себя и своих людей — как военнопленных, прося лишь о хорошем обращении. «Нет, сэр, — ответил испанский губернатор, — если бы мы захватили вас в честном бою в море или при приближении к нашему побережью с враждебными намерениями, ваш корабль был бы призом, а ваши люди — пленниками. Но когда, терпя бедствие от бури, вы заходите в наши порты ради спасения своих жизней, мы, хотя и враги, будучи людьми, обязаны по законам человечности оказать помощь бедствующим людям, которые просят нас об этом. Мы не можем даже против наших врагов пользоваться преимуществом Божьего промысла. Поэтому вам разрешается разгрузить корабль, если это необходимо для устранения течи; вы можете здесь отремонтироваться и торговать настолько, насколько это необходимо для покрытия расходов; затем вы можете отбыть, и я дам вам пропуск, который будет действовать, пока вы не минуете Бермудские острова. Если после этого вы будете захвачены, то станете призом; но сейчас вы лишь странник и имеете право странника на безопасность и защиту». Корабль соответственно отбыл и благополучно прибыл в Лондон.

Будет ли мне позволено привести по этому случаю пример подобной чести у бедного, непросвещенного африканского негра? Я нахожу его в отчете капитана Сигрейва о его «Путешествии в Гвинею». Он рассказывает, что новоанглийский шлюп, торговавший там в 1752 году, оставил своего второго помощника Уильяма Мюррея больным на берегу и уплыл без него. Мюррей находился в доме чернокожего по имени Куджо, с которым он познакомился во время торговли. Он выздоровел, и, поскольку шлюп ушел, он оставался со своим чернокожим другом, пока не представится другая возможность вернуться домой. Тем временем в рейд зашло голландское судно, и некоторые из чернокожих, поднявшись на борт, были вероломно схвачены и увезены в рабство. Их родственники и друзья, охваченные внезапной яростью, побежали к дому Куджо, чтобы отомстить, убив Мюррея. Куджо остановил их у дверей и спросил, чего они хотят. «Белые люди, — сказали они, — увезли наших братьев и сыновей, и мы убьем всех белых; отдай нам белого человека, которого ты держишь в своем доме, ибо мы убьем его». «Нет, — сказал Куджо, — белые люди, которые увезли ваших братьев, — плохие люди; убейте их, когда сможете поймать; но этот белый человек — хороший человек, и вы не должны его убивать». «Но он белый, — кричали они, — белые люди все плохие, и мы убьем их всех». «Нет, — сказал он, — вы не должны убивать человека, который не причинил никакого вреда, только за то, что он белый. Этот человек — мой друг, мой дом — его крепость, а я — его солдат. Я должен сражаться за него. Вы должны убить меня, прежде чем сможете убить его. Какой добрый человек снова придет под мой кров, если я позволю запятнать свой пол кровью доброго человека!» Негры, видя его решимость и убедившись из его слов, что они неправы, ушли пристыженными. Через несколько дней Мюррей снова рискнул выйти с Куджо, когда многие из них пожали ему руку и сказали, что рады, что не убили его; ибо, поскольку он был добрым (то есть невинным) человеком, их Бог разгневался бы и испортил бы им рыбную ловлю. «Я рассказываю это, — говорит капитан Сигрейв, — чтобы показать, что некоторые среди этих темных людей обладают сильным чувством справедливости и чести и что даже самые жестокие из них способны чувствовать силу разума и находиться под влиянием страха Божьего (если бы знание об истинном Боге могло быть привнесено среди них), поскольку даже страх перед ложным Богом, когда их ярость утихала, был не без своего благого воздействия».

Теперь, когда я собираюсь упомянуть кое-что об индейцах, прошу не понимать меня так, будто я оправдываю всех индейцев. Я далек от желания умалить похвальный дух негодования моих соотечественников против тех, кто сейчас воюет с нами, в той мере, в какой это оправдано их вероломством и бесчеловечностью. Я лишь замечу, что Шесть племен как единое целое хранили верность англичанам с тех пор, как мы их узнали, а это уже почти сто лет; и что правящая часть этих людей имела понятия о чести, каково бы ни было положение дел с развращенными ромом, испорченными торговцами бродягами и ворами на Саскуэханне и Огайо, ныне взявшимися за оружие против нас. В доказательство этой чести я упомяну лишь один хорошо известный недавний факт. Когда шесть депутатов катавбов под присмотром полковника Булла из Чарльзтауна отправились с разрешения в страну могавков, чтобы просить о мире и вести переговоры для своего народа, они вскоре обнаружили, что Шесть племен крайне раздражены и мир в то время невозможен. Поэтому они опасались за свою жизнь и полагали, что их убьют на обратном пути в Нью-Йорк; что, будучи доведено до сведения вождей могавков полковником Буллом, один из них по приказу совета произнес перед катавбами такую речь:

«Чужеземцы и враги,

Пока вы в этой стране, выдуйте весь страх из своей груди; смените черную полосу краски на щеках на красную и пусть ваши лица сияют от медвежьего жира. Здесь вы в большей безопасности, чем если бы были дома. Шесть племен не осквернят свою землю кровью людей, которые пришли безоружными просить мира. Мы пошлем с вами охрану, чтобы проводить вас в безопасности за пределы наших владений. До этого места у вас будет мир, но не дальше. Возвращайтесь в свою страну и там берегите себя, ибо туда мы намерены прийти и убить вас».

Катавбы соответственно ушли невредимыми.

Также хорошо известно, что как раз перед началом последней войны, когда наши торговцы впервые пришли к индейцам пианкешо, племени твигтви, они обнаружили, что принцип предоставления защиты чужеземцам действует в полной мере; ибо, когда французы пришли со своими индейцами в город пианкешо и потребовали, чтобы эти торговцы и их товары были выданы, пианкешо ответили, что англичане пришли туда по их приглашению и они не могут совершить столь низкий поступок. Но когда французы стали настаивать, пианкешо взялись за оружие для защиты своих гостей, и многие из них вместе со своим старым вождем сложили головы в этом деле; французы в конце концов одержали верх лишь благодаря превосходящей силе.

Я не стану скрывать, что бесчисленные истории были придуманы и распространены не только против тех бедных несчастных, которые были убиты, но и против ста сорока христианизированных индейцев, которым до сих пор угрожают убийством; все эти истории, как хорошо известно тем, кто лучше всех знает индейцев, являются чистым вымыслом, придуманным дурными людьми либо для того, чтобы подстрекать друг друга к участию в убийстве, либо, после того как оно было совершено, чтобы оправдать его, и в них верят только слабые и легковерные. Я публично призываю создателей и распространителей этих обвинений представить свои доказательства. Пусть они убедят общественность в том, что даже Уилл Сок, самый ненавистный из всего этого племени, был действительно виновен в тех преступлениях против нас, которые они ему вменяют. Но если он был, разве его не должны были честно судить? Он жил по нашим законам и был им подвластен; он был в наших руках, и его легко можно было привлечь к суду; разве это английское правосудие — осудить и казнить его, не выслушав? Сознавая свою невиновность, он не пытался спрятаться, когда дверь работного дома, его убежища, взламывали. «Я встречу их, — сказал он, — ибо они мои братья». Эти его братья застрелили его у дверей, пока слово «братья» было у него на устах.

Но если Уилл Сок был плохим человеком, что сделал бедный старый Шехаес? Что могли сделать он и другие бедные старики и старухи? Что сделали маленькие мальчики и девочки! Что могли сделать дети годовалого возраста, младенцы у груди, что могли они сделать, чтобы их тоже нужно было застрелить и зарубить топорами? Ужасно рассказывать! И в объятиях своих родителей! Этого не делает ни одна цивилизованная нация в Европе. Мы что, приехали в Америку, чтобы учиться и практиковать нравы варваров? Но это, варвары как они есть, они практикуют только против своих врагов, а не против своих друзей. Эти бедные люди всегда были нашими друзьями. Их отцы принимали наших, когда те были здесь чужеземцами, с добротой и гостеприимством. Посмотрите, какой ответ мы им дали! Когда мы стали более многочисленными и могущественными, они отдались под нашу защиту. Посмотрите на изуродованные трупы последних остатков племени, как эффективно мы ее им предоставили.

Несчастные люди! Жить в такие времена и среди таких соседей. Мы видели, что они были бы в большей безопасности среди древних язычников, у которых обряды гостеприимства были священны. Их сочли бы гостями общества, и религия страны действовала бы в их пользу. Но наши пограничные жители называют себя христианами! Они были бы в большей безопасности, если бы подчинились туркам; ибо с тех пор, как Мухаммед упрекнул Халеда, даже жестокие турки никогда не убивают пленных в холодном рассудке. Эти даже не были пленниками. Но что значит пример турок для христиан, знающих Писание! Они были бы в большей безопасности, даже если бы были взяты в настоящей войне против сарацинов, если бы хоть раз испили с ними воды. Эти не были взяты в войне против нас и пили с нами, а мы с ними, в течение восьмидесяти лет. Но станем ли мы сравнивать сарацинов с христианами?

Они были бы в большей безопасности среди мавров в Испании, даже если бы были убийцами сыновей, если бы им было дано слово и обещание защиты. Но этим слово англичан давалось много раз правительством, и, полагаясь на это слово, они жили среди нас и дали нам возможность убить их. Однако то, что было почетно у мавров, может не быть правилом для нас; ибо мы христиане! Они были бы в большей безопасности, кажется, среди папистских испанцев, даже если бы были врагами и попали в их руки из-за бури. Эти не были врагами; они родились среди нас, и все же мы убили их всех. Но станем ли мы подражать идолопоклонникам-папистам, мы, просвещенные протестанты? Они были бы даже в большей безопасности среди негров Африки, где, по крайней мере, нашлась бы одна мужественная душа, обладающая достаточным разумом, духом и человечностью, чтобы встать на их защиту. Но станут ли белые люди и христиане поступать как языческий негр? Короче говоря, оказывается, что они были бы в безопасности в любой части известного мира, кроме окрестностей христианских белых дикарей из Пекстанга и Донегалла!

О вы, несчастные виновники этого ужасного злодеяния! Подумайте на мгновение о том вреде, который вы причинили, о позоре, который вы навлекли на свою страну, на свою религию и свою Библию, на свои семьи и детей. Подумайте об уничтожении ваших плененных соотечественников (ныне среди диких индейцев), которое, вероятно, может последовать в отместку за вашу варварство! Подумайте о гневе Объединенных Пяти племен, до сих пор наших друзей, но теперь спровоцированных вашим убийством одного из их племен, находящихся под угрозой стать нашими злейшими врагами. Подумайте о мягком и добром правительстве, которое вы так дерзко оскорбили; о законах вашего короля, вашей страны и вашего Бога, которые вы нарушили; о позорной смерти, которая висит над вашими головами; ибо правосудие, хоть и медленно, но придет в конце концов. Все добрые люди повсюду ненавидят ваши действия. Вы омыли свои руки в невинной крови; как вы сделаете их чистыми? Умирающие крики и стоны убитых будут часто звучать в ваших ушах. Их призраки будут иногда преследовать вас и пугать даже ваших невинных детей. Бегите куда хотите, ваша совесть пойдет с вами. Разговоры во сне выдадут вас; в бреду лихорадки вы сами сделаете свое злодеяние известным.

Сто сорок мирных индейцев все еще остаются в этом правительстве. Они были приведены христианскими миссионерами к расположению, по крайней мере, к нашей религии; некоторые из них недавно покинули свое племя, которое сейчас воюет с нами, потому что не хотели участвовать в их грабежах; и чтобы показать свое доверие к нам и дать нам равное доверие к ним, они привели и отдали в наши руки своих жен и детей. Другие долго жили среди нас в округе Нортгемптон, и большинство их детей родились там. Все они сейчас дрожат за свою жизнь. Их спешно перевозили с места на место ради безопасности, то прятали по углам, то отправляли из провинции, отказывали в проходе через соседнюю колонию и возвращали, может быть, не недоброжелательно, но позорно, на наши руки. О Пенсильвания! Некогда славившаяся добротой к чужеземцам, неужели крики нескольких подлых скряг о расходах на это общественное гостеприимство, расходы, которые не будут стоить шумным негодяям и шести пенсов на человека (а что такое расходы на скудное содержание, которое мы им предоставляем, по сравнению с расходами, которые они могли бы вызвать, если бы были с оружием против нас?), неужели столь бессмысленный крик, говорю я, заставит вас выгнать из своих дверей этих несчастных гостей, которые оскорбили своих соотечественников своей привязанностью к вам; которые, полагаясь на вашу доброту, отдались под вашу защиту? Тех, кого вы разоружили, чтобы удовлетворить беспочвенные подозрения, оставите ли вы их на растерзание вооруженным безумцам вашей страны? Немужественные люди! Которые не стыдятся приходить с оружием против безоружных, использовать меч против женщин и штык против ваших детей, и которые уже дали такие кровавые доказательства своей бесчеловечности и жестокости.

Давайте воспрянем духом ради стыда и искупим честь нашей провинции от презрения ее соседей; пусть все добрые люди искренне и единодушно объединятся в поддержку законов и в укреплении рук правительства, чтобы правосудие было свершено, виновные наказаны, а невинные защищены; иначе мы, как народ, не можем ожидать никакого благословения с Небес; не будет никакой безопасности для наших лиц или собственности; анархия и смятение возобладают над всем; и насилие, без суда, будет распоряжаться всем.

Введение к «Историческому обзору конституции и правительства Пенсильвании».

Достижение бесконечного разнообразия целей с помощью нескольких простых принципов — характерная черта природы. Как глаз подвержен влиянию, так и понимание; объекты на расстоянии поражают нас в зависимости от своих размеров или количества света, падающего на них; вблизи — в зависимости от их новизны или привычности, от того, находятся ли они в движении или в покое. То же самое и с действиями. Битва — это сплошное движение, герой — сплошное сияние: пока такие образы перед нами, мы не можем ни на что другое обратить внимание. Солон и Ликург не произвели бы никакого впечатления на той же сцене, что и король Пруссии; и мы в настоящее время настолько поглощены военной суматохой на континенте рядом с нами, в которой, надо признаться, мы глубоко заинтересованы, что у нас едва хватает времени бросить взгляд в сторону Америки, где у нас также многое поставлено на карту и где, если где-либо, наш счет должен быть подведен в конце концов.

Мы любим больше глазеть, чем размышлять; и лениво развлекаться на досуге, чем совершать малейшее посягательство на наше терпение, проходя мучительный, утомительный лабиринт, который не принес бы нам ничего, кроме знаний.

Но затем, поскольку есть глаза, которые не могут найти ничего удивительного, кроме того, что удивительно велико, так есть и другие, которые в равной степени склонны удивляться тому, что удивительно мало, и которые могут извлечь столько же развлечения из своего микроскопа при изучении клеща, сколько доктор —— при определении географии Луны или измерении хвоста кометы.

Пусть это послужит оправданием для автора этих страниц, если оно ему нужно, за то, что он посвятил их делам колонии, до недавнего времени едва упоминавшейся в наших анналах; с точки зрения основания — одной из последних в британском списке, а с точки зрения ранга — одной из самых подчиненных; будучи не только подвластной, наравне с остальными, короне, но также и притязаниям собственника, который считает, что оказывает им достаточную честь, управляя ими через заместителя; следовательно, настолько дальше удаленной от королевского взора и настолько более подверженной давлению корыстных инструкций.

Значительной, однако, как и большинство из них, по счастью расположения, плодородию почвы, производству ценных товаров, количеству жителей, судоходству, сумме экспорта, широте прав и привилегий и всем другим необходимым условиям для бытия и благополучия общества, и более значительной, чем любая из них, по быстроте своего роста, не подкрепленного никакой человеческой помощью, кроме силы и добродетели ее собственной превосходной конституции.

Отец и его семья, последняя объединенная интересом и привязанностью, первый — почитаемый за мудрость своих установлений и снисходительное использование своей власти, — вот форма, в которой она была представлена поначалу. Те, кто жаждал лишь покоя, нашли его здесь; и поскольку никто не возвращался с дурными вестями о земле, многие последовали за ними, все приобщились к закваске, которую нашли; община все еще носила то же равное лицо; никто не стремился вверх, никто не был угнетен; трудолюбие было обеспечено прибылью, знание — уважением, а добродетель — почитанием.

Высокомерный землевладелец, сильно склонный превратить свободных арендаторов в жалких вассалов и пожинать то, чего он не сеял, поощряемый и поддерживаемый несколькими отчаянными и расчетливыми приспешниками с одной стороны, и с другой — все, у кого достаточно ума, чтобы знать свои права, и достаточно духа, чтобы защитить их, объединившиеся как один человек против упомянутого землевладельца и его посягательств, — вот форму, которую она приняла с тех пор.

И, конечно, для нации, рожденной для свободы, подобной этой, обязанной оставить ее нетронутой, как они получили ее от своих отцов, в вечное пользование своим наследникам, и заинтересованной в сохранении ее в каждом придатке Британской империи, подробности такого состязания не могут быть совершенно безразличны.

Напротив, разумно думать, что первые проявления власти против свободы и естественные усилия беспристрастных людей обезопасить себя от первых подступов угнетения должны обладать захватывающей силой для каждого человека чувствительности и проницательности среди нас.

Свобода, кажется, лучше всего процветает в лесах. Америка лучше всего культивирует то, что породила Германия. И если бы не некоторые неприятные сравнения, которые трудно подавить, удовольствие, возникающее от такого исследования, было бы без примеси.

В распрях Флоренции, записанных Макиавелли, мы находим больше того, о чем стоит скорбеть, и меньше того, что стоит хвалить. Едва ли мы можем поверить, что первые граждане древних республик имели такие претензии на внимание, хотя и столь высоко воспетые в древних сказаниях. А что касается нас самих, нам больше не нужно прибегать к недавнему славному выступлению французских парламентов, чтобы возбудить наше подражание.

Известный обычай среди фермеров — менять зерно из сезона в сезон ради наполнения бушеля; и в случае, если мудрость века соблаговолит провести подобный эксперимент в другом виде, отсюда мы можем узнать, куда обратиться за подходящим видом.

Не следует, однако, предполагать, что те, кто давно привык рассматривать колонии в целом лишь как множество зависимых от совета, совета по торговле и таможенного совета; или как рассадник для дел, сделок и других денежных вознаграждений, и как связанные инструкциями так же эффективно, как и законами, могут быть убеждены относиться к этим патриотичным сельским жителям с какой-либо степенью уважения.

Насмешка, напротив, должна быть уделом того, кто воображает, что в силах пера придать им какой-либо блеск; и негодование — их уделом за дерзость утверждать и поддерживать независимость, вплетенную в их конституцию, которая теперь, по-видимому, стала неподходящим ингредиентом и, следовательно, подлежит вырезанию.

Но как бы презрительно ни отзывались эти джентльмены о колониях, как бы дешево ни ценили их собрания, или насколько бы ничтожными ни были плантаторы и торговцы, которые их составляют, истина останется истиной, а принцип — принципом, несмотря ни на что.

Мужество, мудрость, честность и честь измеряются не сферой, отведенной им для действий, а испытаниями, которые они проходят, и поручительствами, которые они предоставляют; и, если они так проявлены, не нуждаются ни в мантиях, ни в титулах, чтобы украсить их.

Предложение доктора Франклина о молитвах в Конвенте, собравшемся в Филадельфии в 1787 году для пересмотра тогдашних Статей Конфедерации.

Господин Председатель,

Тот небольшой прогресс, которого мы достигли после четырех или пяти недель тесного присутствия и постоянных рассуждений друг с другом, наши различные мнения почти по каждому вопросу, когда несколько последних приводили к такому же количеству «против», как и «за», — это, мне кажется, печальное доказательство несовершенства человеческого понимания. Мы действительно, кажется, чувствуем собственную нехватку политической мудрости, поскольку мы бегали повсюду в ее поисках. Мы обратились к древней истории за моделями правления и изучили различные формы тех республик, которые, будучи изначально сформированы с семенами собственного распада, теперь больше не существуют; и мы осмотрели современные государства по всей Европе, но не нашли ни одной их конституции, подходящей для наших обстоятельств.

В этом положении нашего Собрания, ощупью, так сказать, в темноте, в поисках политической истины и едва способные отличить ее, когда она представлена нам, как же случилось, сэр, что мы до сих пор ни разу не подумали смиренно обратиться к Отцу Светов, чтобы Он просветил наше понимание? В начале борьбы с Британией, когда мы осознавали опасность, у нас ежедневно были молитвы в этом зале о Божественной защите! Наши молитвы, сэр, были услышаны; и они были милостиво приняты. Все мы, кто участвовал в борьбе, должны были наблюдать частые примеры руководящего Провидения в нашу пользу. Этому благому Провидению мы обязаны этой счастливой возможностью совещаться в мире о средствах установления нашего будущего национального счастья. И неужели мы теперь забыли этого могущественного друга? Или мы воображаем, что больше не нуждаемся в его помощи? Я жил, сэр, долгое время: и чем дольше я живу, тем более убедительные доказательства я вижу этой истины: что Бог правит в делах людей! И если воробей не может упасть на землю без его ведома, вероятно ли, что империя может подняться без его помощи? Мы были уверены, сэр, в Священных Писаниях, что «если Господь не построит дом, напрасно трудятся строящие его». Я твердо верю в это; и я также верю, что без его содействующей помощи мы преуспеем в этом политическом строительстве не лучше, чем в строительстве Вавилона: мы будем разделены нашими мелкими частными местными интересами, наши проекты будут смешаны, и мы сами станем укором и притчей во языцех для будущих веков. И, что еще хуже, человечество может впредь, на этом прискорбном примере, отчаяться в установлении правления человеческой мудростью и оставить его на волю случая, войны и завоевания.

Поэтому я прошу позволения внести предложение,

Чтобы впредь молитвы, испрашивающие помощи Небес и их благословения на наши совещания, проводились в этом Собрании каждое утро, прежде чем мы приступим к делам; и чтобы один или несколько священнослужителей этого города были приглашены для совершения этой службы.

[Примечание доктора Франклина.] — «Конвент, за исключением трех или четырех человек, счел молитвы ненужными!!»

КОНЕЦ ТОМА I.

СНОСКИ:

[18] Нижеследующее, по-видимому, является историей этого знаменитого Акта:
До 1763 года, всякий раз, когда Великобритании требовались поставки непосредственно из колоний, государственный секретарь от имени короля посылал им письмо с требованием, в котором выражался повод для поставок; и колонии возвращали «свободный дар», способ взимания которого они полностью предписывали сами. В этот период канцлер казначейства (мистер Джордж Гренвилл) говорит Палате общин: «Мы должны потребовать деньги из колоний путем налога»; и агентам колоний: «Пишите своим колониям и скажите им: если им не нравится пошлина на марки и они предпочитают любой другой метод сбора денег сами, я буду доволен, при условии, что сумма будет собрана». «То есть, — заметили колонии, комментируя его условия, — если мы не будем облагать себя налогом так, как нам укажут, Парламент обложит нас налогом». Инструкции доктора Франклина, о которых говорилось выше, относились к этому любезному выбору. Поскольку колонии не могли выбрать «другой налог», отказываясь от «всякого» налога, Парламент принял закон о гербовом сборе.
Этот акт объявлял, что американцы не должны вести торговлю, совершать обмен собственностью друг с другом, ни покупать, ни давать, ни взыскивать долги; они не должны ни вступать в брак, ни составлять завещания, если не уплатят такие-то суммы в звонкой монете за марки, которые должны придавать законную силу действиям. Действие такого налога, его ежегодная продуктивность при введении оценивались его автором в Палате общин в 100 000 фунтов стерлингов. Поскольку колонии уже были доведены до необходимости иметь бумажные деньги, отправляя в Британию звонкую монету, которую они собирали во внешней торговле, чтобы компенсировать нехватку других доходов для британских мануфактур, возникали сомнения, может ли остаться достаточно звонкой монеты для уплаты налога.

[19] Некоторые из колоний были доведены до необходимости бартера из-за отсутствия средства обращения.

[20] Впоследствии выражено в Декларативном акте.

[21] Когда эта армия находилась в крайнем бедственном положении из-за нехватки фургонов и т. д., наш автор и его сын добровольно объехали страну, чтобы собрать достаточное количество; и выполнили свою цель, обязавшись на сумму в много тысяч фунтов для оплаты. Лишь незадолго до последнего возвращения доктора Франклина из Англии в Америку счета по этой сделке были проведены через британское казначейство.

[22] Публикация этой работы доктором Франклином была сделана в Лондоне во время войны, начавшейся в 1773 году. Введение — образец яркого стиля и здравой мудрости. Оно написано как в Лондоне.

Примечания транскриптора

Транскриптор внес следующие изменения в текст, чтобы исправить очевидные ошибки:

1. стр. 35 obnoxions --> obnoxious 2. стр. 53 expcetations --> expectations 3. стр. 84 fifteeen --> fifteen 4. стр. 105 6. Moderation. --> 9. Moderation. 5. стр. 125 retailiating --> retaliating 6. стр. 162 Virnia --> Virginia 7. стр. 226 with with more lustre --> with more lustre 8. стр. 250 obejct --> object 9. стр. 275 aleak --> a leak 10. стр. 280 perpretrators --> perpetrators 11. стр. 285 dependancies --> dependencies 12. стр. 287 succed --> succeed