Примечание корректора: Очевидные опечатки были исправлены.

СОДЕРЖАНИЕ.

PAGE

Mrs. Grundy     VIROQUA DANIELS
1

A Greeting     ALEXANDER BERKMAN
3

Henrik Ibsen     M. B.
6

Observations and Comments
8

A Letter     EMMA GOLDMAN
13

Libertarian Instruction     EMILE JANVION
14

The Antichrist     FRIEDRICH NIETZSCHE
15

Brain Work and Manual Work     PETER KROPOTKIN
21

Motherhood and Marriage     HENRIETTE FUERTH
30

Object Lesson for Advocates of Governmental Control     ARTHUR G. EVERETT, N—M.
33

The Genius of War     JOHN FRANCIS VALTER
36

Dignity Speaks
36

Paternalistic Government     (CONTINUATION)     THEODORE SCHROEDER
38

Aim and Tactics of the Trade-Union Movement     MAX BAGINSKI
44

Refined Cruelty     ANNA MERCY
50

"The Jungle"     VERITAS
53

The Game is Up     SADAKICHI HARTMANN
57

МИССИС ГРАНДИ.

Вирокуа Дэниелс.

Her will is law. She holds despotic sway.

Her wont has been to show the narrow way

Wherein must tread the world, the bright, the brave,

From infancy to dotard's gloomy grave.

"Obey! Obey!" with sternness she commands

The high, the low, in great or little lands.

She folds us all within her ample gown.

A forward act is met with angry frown.

The lisping babes are taught her local speech;

Her gait to walk; her blessings to beseech.

They laugh or cry, as Mistress says they may,—

In everything the little tots obey.

The youth know naught save Mrs. Grundy's whims.

They play her games. They sing her holy hymns.

They question not; accept both truth and fiction,

(The OLD is right, within her jurisdiction!).

Maid, matron, man unto her meekly bow.

She with contempt or ridicule may cow.

They dare not speak, or dress, or love, or hate,

At variance with the program on her slate.

Her subtle smile, e'en men to thinkers grown,

Are loath to lose; before its charm they're prone.

With great ado, they publicly conform—

Vain, cowards, vain; revolt MUST raise a storm!

The "indiscreet," when hidden from her sight,

Attempt to live as they consider "right."

Lo! Walls have ears! The loyal everywhere

The searchlight turn, and loudly shout, "Beware!"

In tyranny the Mistress is supreme.

"Obedience," that is her endless theme.

Al countries o'er, in city, town and glen,

Her aid is sought by bosses over men.

Of Greed, her brain is cunningly devised.

From Ignorance, her bulky body's sized.

When at her ease, she acts as judge and jury.

But she's the Mob when 'roused to fighting fury.

Dame Grundy is, by far, the fiercest foe

To ev'ry kind of progress, that we know.

So Freedom is, to her, a poison thing.

Who heralds it, he must her death knell ring.

 

 

ПРИВЕТСТВИЕ.

Александр Беркман.

Дорогие друзья!

Я счастлив, невыразимо счастлив снова быть среди вас после четырнадцати долгих лет отсутствия, проведенных среди ужасов и тьмы моего пенсильванского кошмара. * * * Мне кажется, времена чудес еще не прошли. Говорят, что девятнадцать сотен лет назад человек был воскрешен из мертвых после того, как пробыл в могиле три дня. Это называют великим чудом. Но я думаю, что воскрешение из мирного сна трехдневной могилы вовсе не так чудесно, как возвращение к жизни из живой смерти длиною в четырнадцать лет; это воскрешение двадцатого века, не основанное на невежественной доверчивости и не подкрепленное никаким восточным жонглированием. Поэты говорят, что никто из путешественников не возвращается из Страны Теней за рекой Стикс — и, возможно, для них же лучше, что это так, — но вы видите, что даже из этого правила бывают исключения, ибо я только что вернулся из ада, подобного которому по человеческой жестокости и дьявольскому варварству не найти даже в вероучениях наших любящих христиан, полных угроз огнем и серой.

Это был момент высшего блаженства, когда я почувствовал, как тяжелые цепи, так долго сковывавшие меня, спали с последним лязгом железных дверей за моей спиной, и я внезапно оказался перенесенным, словно из унылой ночи моего тюремного существования в теплый солнечный свет живого дня; и затем, когда я вдохнул свободный воздух прекрасного майского утра — мой первый глоток свободы за четырнадцать лет, — мне показалось, будто прекрасная природа взмахнула своей волшебной палочкой и собрала все свои самые заманчивые чары, чтобы снова приветствовать меня в этом мире; солнце, купающееся в сапфировом море, казалось, осыпало меня своими золотисто-крылыми ласками; прекрасные птицы выводили сладкий пэан радостного приветствия; одетые в зелень деревья на берегах Аллегейни протягивали ко мне сотни изумрудных рук, и каждая маленькая травинка, казалось, поднимала свою головку и кивала мне, и вся Природа сладко шептала: «С возвращением домой!» Это была прекрасная весна Природы, пробуждение Жизни, Радости и Надежды, и дух весны поселился в моем сердце.

Перед выходом из тюрьмы мне говорили, что мир за время моего долгого заключения изменился настолько, что я практически вернусь в новый и иной мир. Я надеялся, что это правда. Ибо в то время, когда я удалился от мира, или, вернее, когда меня удалили от мира — это было сто лет назад, ибо это случилось в девятнадцатом веке, — в то время, говорю я, поступь мира была неверной под тяжелым крестом угнетения, несправедливости и нищеты, и я слышал крик страдания страждущих масс даже поверх лязга моих собственных тяжелых цепей. * * * Но теперь все иначе — думал я, покидая тюрьму, — ведь мне же говорили, что мир изменился, изменился настолько, что, как они выразились, «родная мать его не узнает». И эта мысль делала меня вдвойне счастливым: счастливым от обретения собственной свободы и счастливым в той заветной надежде, что я найду свою великую радость отраженной и усиленной счастьем моих ближних.

Затем я начал оглядываться по сторонам и действительно обнаружил, что мир изменился; настолько изменился, что теперь я боюсь переходить улицу, как бы молния в виде безлошадной повозки не настигла и не сбила меня; я также обнаружил новую расу существ, расу красных дьяволов — вы называете их автомобилями, — и мне рассказывали о крылатых детях мысли, летающих над нашими головами — разговаривающих по воздуху, знаете ли, а иногда, возможно, и через шляпу, — и здесь, в Нью-Йорке, вы можете ездить по земле, над землей, выше земли, под землей и вообще без всякой земли.

Эти и тысяча и одно другое изобретение и открытие значительно изменили облик мира. Но увы! Только его облик. Ибо, заглянув дальше, за внешнюю мишуру, в самое сердце мира, я увидел старое, знакомое, но оттого не менее отвратительное зрелище Маммоны, восседающего на помосте из кровоточащих сердец, и я увидел безжалостные колеса социального Джаггернаута, медленно сокрушающие прекрасную форму свободы, лежащую ниц на земле. * * * Я видел мужчин, женщин и детей, бесчисленное множество, принесенных в жертву на алтарь капиталистического Молоха, и я видел расу жалких существ, пораженных современной пляской святого Витта у подножия Золотого Тельца.

С ноющим сердцем я осознал, что то, что мне говорили в тюрьме об изменившемся состоянии мира, было лишь жалким мифом, и моя заветная надежда вернуться в новый, возрожденный мир разбилась у моих ног...

Нет, мир не изменился за время моего отсутствия; я не нахожу в обществе двадцатого века никаких улучшений по сравнению с девятнадцатым, и, по правде говоря, оно не способно ни на какое реальное улучшение, ибо это общество является продуктом цивилизации, столь противоречивой в своих существенных качествах, столь ошеломляюще абсурдной в своих результатах, что чем дальше мы продвигаемся в этой мнимой цивилизации, тем менее рациональными, тем менее человечными мы становимся. Ваша цивилизация двадцатого века точно характеризуется тем фактом, что, как бы парадоксально это ни казалось, чем больше мы производим, тем меньше имеем, и чем богаче становимся, тем беднее мы. Ваша псевдоцивилизация обладает тем свойством, что она сама подрывает свои цели, так что, несмотря на колоссальные механические средства, которыми мы обладаем для производства всех форм богатства, борьба за существование сегодня более дикая, более свирепая, чем когда-либо с самого рассвета нашей цивилизации.

Но в чем причина всего этого, что не так с нашим обществом и нашей цивилизацией?

Просто в этом: ложь не может процветать. Весь наш социальный строй, наша хваленая цивилизация покоятся на фундаменте лжи, самой гигантской лжи — религиозной, политической и экономической лжи, тройственной лжи, из чрева которой вышел мир коррупции, зла, обмана и невыразимых преступлений. Там, лишенная своей мишуры, ваша цивилизация предстает во всей зловещей реальности своего неприкрытого позора; и это ужасное зрелище, масса коррупции, вечно распространяющийся рак. Ваша ложная цивилизация — это болезнь, а капитализм — ее самая злокачественная форма; это острая стадия, которая порождает в мире расу трусов, слабаков и имбецилов; расу человечков, лишенных физического мужества и умственной инициативы, чтобы мыслить мысль и совершать поступок, не вписанный в книгу практики; расу пигмеев, рабов традиций и суеверий, лишенных всякой силы индивидуальности и несущихся, как безумные маньяки, к предательским водоворотам того социального катаклизма, который поглотил гораздо более могущественные и великие нации древнего мира.

Именно из-за этих вещей я обращаюсь к вам, люди. Общество не изменилось за время моего отсутствия, и все же, чтобы быть спасенным, оно должно измениться. Ему нужны, прежде всего, настоящие люди, мужчины и женщины, обладающие оригинальностью и индивидуальностью; мужчины и женщины, не боящиеся бросить вызов презрительному насмехательству конвенциональной толпы, мужчины и женщины, достаточно храбрые, чтобы порвать с рядами обывателей и повести за собой на новые пути, мужчины и женщины, достаточно сильные, чтобы разбить роковой социальный шаг и повести нас новыми и более счастливыми путями.

И поскольку общество не изменилось, не изменюсь и я. Хотя кровожадная гиена закона в своей дикой мести лишила меня четырнадцати самых драгоценных цветов в саду моей жизни, я буду, отныне, как и прежде, посвящать оставшиеся мне дни служению тому великому идеалу, чудесная сила которого поддерживала меня все эти годы пыток; и я посвящу всю свою энергию и все способности, которыми могу обладать, этому благороднейшему из всех дел — делу нового, возрожденного и свободного человечества; и для меня будет более чем достаточной наградой знать, что я внес, пусть даже самый малый, вклад в разрушение оков суеверия, невежества и традиций и помог повернуть течение общества с узкой тропы его слепого эгоизма и самодовольного высокомерия на широкую, открытую дорогу, ведущую к истинной цивилизации, к новому и более светлому дню Свободы в Братстве.

ГЕНРИК ИБСЕН.

М. Б.

Я не буду пытаться заключить его в жесткие рамки какого-либо литературного кружка; не буду я втискивать его в узкую рамку школы или партии; не буду я ставить на нем отличительное клеймо какого-либо конкретного «изма». Он сломал бы такие путы; его свободный дух, его великая индивидуальность переросли бы произвольные границы «единственной Истины», «единственного истинного принципа». Волны его души разрушили бы все искусственные барьеры и устремились бы навстречу вечно движущимся потокам жизни.

Умер провидец.

Он нес пылающий факел своего искусства за кулисы общества — он не нашел там ничего, кроме коррупции. Он испытал прочность наших социальных основ — ее столпы зашатались: они были гнилыми.

Лучи его гения пронзили тьму народных идеалов; пустые притязания филистерства наполнили его пылкую душу отвращением и болью. В этом настроении он написал «Союз юности», в котором разоблачил мелочность буржуазных стремлений и нищету их идеалов.

В «Враге народа» Ибсен громит своим мощным протестом против демократии глупости, тиранической вульгарности правления большинства. Доктор Стокман — это и есть сам Ибсен. Как охотно и жадно пигмеи и йеху забросали бы его камнями.

«Какая бесстыдная неконвенциональность, какая шокирующая дерзость!» — кричали филистеры, когда видели персонажей, изображенных в «Норе» («Кукольном доме»), «Дикой утке» и «Привидениях» — живые картины, раскрывающие все зло, скрытое маской «наших священных институтов», «нашего святого очага». В «Росмерсхольме» Ибсен проигнорировал даже неприкосновенность совести; ибо там Ибсен показал, как больная совесть Росмера привела к гибели Ребекку и его самого, лишив их радости жизни.

Моралисты выли долго и громко.

«Разве у Ибсена нет идеалов? Неужели проклятое прикосновение Мидаса его ума растворяет все, даже Святая Святых, в пепел ничто?»

Так говорило самодовольное высокомерие.

Но можно ли читать «Бранда» или «Пер Гюнта» и задавать такие вопросы? Ни одно сердце не было так переполнено человеческой тоской, ни одна душа никогда не дышала более великими, более благородными идеалами, чем Генрик Ибсен. Правда, он не простирался ниц перед идолами конвенциональной толпы, и его жертвенные огни не горели на алтаре посредственности и кретинизма. Он не склонял гордую голову перед трусливыми образами, которые Государство и Церковь создали для порабощения масс. Для свободной души Ибсена мораль рабов была кошмаром.

Его идеалом была Индивидуальность, развитие характера. Он любил человека, который был достаточно храбр, чтобы быть самим собой. Он безмерно ненавидел все ложное; он питал отвращение ко всему мелкому и ничтожному. Он любил ту истинную естественность, которая, будучи наиболее реальной, не требует никаких усилий.

Самым суровым критиком Ибсена и его искусства был сам Ибсен. Его отношение к самому себе в его последнем произведении «Когда мы, мертвые, пробуждаемся» — это отношение самого беспристрастного судьи.

Каков же результат?

Мы жаждем жизни, но вечно гоняемся за блуждающими огоньками. Мы жертвуем собой ради вещей, которые лишают нас нашего «Я». Замки, которые мы строим, оказываются карточными домиками, рушащимися от первого прикосновения. Вместо того чтобы жить, мы философствуем. Наша жизнь — это эстетическая подделка.

Ушел из жизни ум огромной глубины, душа пророческого видения; но не без того, чтобы оставить свой мощный след — ибо Генрик Ибсен стоял на высотах, и с их самых высоких пиков мы вместе с ним созерцали тяжелые туманы настоящего, и сквозь разрывы видели яркие лучи нового солнца, обещание рассвета более свободного, более сильного Человечества.

НАБЛЮДЕНИЯ И КОММЕНТАРИИ.

Совет Шопенгауэра игнорировать дураков и негодяев и не разговаривать с ними как лучший способ держать их на расстоянии, кажется недостаточно радикальным в наши дни, когда докучают современные газетные репортеры. Можно выставить их за дверь, заколотить все двери и окна и заткнуть все замочные скважины; все равно он придет; он пролезет через дымоход, просочится через канализационные трубы — что, кстати, является настоящим полем деятельности журналистской профессии.

Мы, анархисты, обычно плохие дельцы, за несколькими «счастливыми» исключениями, конечно; тем не менее, нам придется создать страховую компанию против системы наглого напора репортеров.

Александр Беркман едва успел вдохнуть свободный воздух, как на его след были спущены газетные пугала. Каждого подозрительного мужчину, женщину и ребенка в Нью-Йорке допрашивали о местонахождении Беркмана, но безуспешно. Наконец, эти достойные джентльмены наткнулись на 210-й дом по Восточной Тринадцатой улице — там репортеры сделали несколько чудесных открытий. Двое одиноких отшельников, совершенно не знающих путей мира и наглости репортеров, были отмечены последними. Они торжествовали. Никогда прежде они не натыкались на таких простаков, от которых могли бы так легко узнать все секреты братства «красных».

«Разве не в обычае вашего клана делегировать каждые три дня одного из своих членов, чтобы лишить жизни какого-нибудь правителя?» — спросили они.

Один из «красных» понимающе улыбнулся. «Всего одна незначительная жизнь за три дня?! Как мало вы знаете об анархистах. Я хочу, чтобы вы поняли, господа, у нас принято тратить всего пять минут на каждый акт, что означает 864 жизни за три дня».

Это было больше, чем мог вынести самый закаленный газетный детектив. Они в ужасе бежали.

Карл Шурц, политик и карьерист по профессии, умер 14 мая. У ворот Ада его встретил секретарь этого учреждения со следующим вопросом: «Разве вы не были одним из энтузиастов борьбы за свободу в свои молодые годы?»

«Если отчеты моих людей верны — а я уверен, что мои люди надежнее большинства газетчиков на вашей планете, — вы были даже революционером?»

Карл Шурц кивнул.

«И почему же вы выбросили свои идеалы и убеждения за борт?»

«В них не было денег», — угрюмо ответил Карл.

Сатанинский секретарь кивнул одному из своих кочегаров, сказав: «Добавь 5000 тонн каменного угля в наши печи. Здесь у нас человек, который продал свою душу за деньги. Он заслуживает того, чтобы жариться в тысячу раз сильнее, чем обычный грешник».

Никто не считает вора покровителем честности, и от лжеца не ожидают, что он будет отстаивать правду. Палач не избирается президентом общества по защите человеческой жизни; почему же тогда, во имя здравого смысла, люди продолжают видеть в Государстве оплот справедливости и покровителя тех, кого оно ежедневно обижает и оскорбляет?

Если бы люди только присмотрелись к элементам Государства, они вскоре увидели бы эту троицу — вора, лжеца и палача.

Свободная любовь осуждается; проституция процветает. Моралист, который является лучшим клиентом притонов проституции, громко провозглашает святость и чистоту моногамии. Свободное проявление величайшей силы жизни — любви — никогда не должно допускаться. С другой стороны, совершенно респектабельно получить крупную сумму денег от тестя-миллионера за то, что женишься на его дочери.

Рудольф фон Иеринг, один из самых выдающихся теоретиков юриспруденции в Европе, много лет назад писал: «То, как человек использует свое богатство, является лучшим критерием его характера и степени культуры. Цель, которая побуждает его вкладывать свои деньги, — самая верная характеристика его самого. Счета расходов говорят о истинной натуре человека громче, чем его дневник». Как хорошо эти слова применимы к богатейшим из богатых и к их методам распоряжения своим капиталом!

Возьмем, к примеру, филантропию с ее громкой и вульгарной демонстрацией. Как она унижает тех, кто получает, и как она переоценивает важность тех, кто дает.

Филантропия, которая ворует в больших количествах и возвращает из своей щедрости в виде капель лекарства, которая вырывает последний кусок изо рта людей и милостиво дает им несколько крошек или обглоданную кость!

Или опять же, филантропия как денежная мания — в одном случае она кормит духовенство жирными окладами, чтобы они могли провозглашать добродетель самоотречения, трезвости и благоразумия; в другом случае она строит воскресные школы для юных тупиц и политических карьеристов, которые делают вид, что слушают банальные рассуждения о нашем Отце Небесном, который дает каждому истинному христианину возможность заработать деньги; скорее эти мямли оценили бы совет молодого набоба о том, как превратить стодолларовую купюру в тысячу.

Филантропия, создающая научные общества для исследования образа жизни блох, или филантропия, экскрементирующая библиотеки, содержащая миссионеров в Китае или поощряющая исследования разведения морских коньков.

Миссис Вандербильт украшает каблуки своих туфель бриллиантами, в то время как другой великий филантроп учредил пенсию для престарелых попугаев. Действительно, глупость и печальное отсутствие воображения у наших филантропов жалки. Однако, когда осознаешь, что они несут ответственность за бедствия, нищету и отчаяние огромных масс человечества, жалость превращается в гнев и отвращение к обществу, которое все это терпит.

Чикагские газеты сообщают леденящую кровь историю, которая подействовала на филистеров, как красный цвет на индюка. Зная тонкое чувство юмора наших читателей, мы перепечатываем эту историю:

«Измена и богохульство как вспышка анархизма едва не сорвали собрание, состоявшееся вчера вечером в Масонском храме под эгидой Центра Спенсера-Уитмена, на котором обсуждалась тема «Преступность в Чикаго». Преподобный Джон Роуч Стрэтон, пастор Второй баптистской церкви, был в середине своей речи, излагая свои теории относительно обсуждаемого предмета, когда голос из дверного проема выкрикнул богохульное выражение».

Крик был встречен шиканьем, но лишь мгновение спустя тот же голос позвал:

«Долой Америку! Да здравствует Анархия!»

Все бросились к двери. Высокий молодой человек первым добрался до нарушителя, которым, как говорят, был Карл Хавель, помощник редактора немецкой газеты. Последовал удар, и богохульник пошатнулся и упал на стену. В тот же момент человек, предположительно Теренс Карлин, член известной чикагской семьи, ударил обидчика Хавеля. Его, в свою очередь, схватили Паркер Х. Серкомб, председатель собрания, и человек, назвавшийся Беном Бансигом.

Группа боролась взад и вперед в дверном проеме, и нарушителей оттеснили в прихожую. Удары наносились с завидным усердием, и крики «Полиция!», «Они их убивают!», «Помогите!» разносились повсюду.

Наконец двое нарушителей сделали вид, что уходят, и прибытие сторожа в форме успокоило их и их преследователей. Однако нарушителям собрания позволили уйти с большой неохотой, и когда они проходили через дверь, проклиная закон, страну и Бога, девушка, еще подросток, прорвалась сквозь толпу и, повернувшись к Хавелю, сказала:

«Все в порядке, отец».

Бен Бансиг спас Чикаго — в этом не может быть никаких споров. Что касается Серкомба, редактора «To-Morrow», он заслуживает признания. Я предлагаю наградить его зубной щеткой за счет мэрии.

Наши трое друзей, Теренс Карлин, Хавель, Мэри Латтер — которая, как я могу достоверно доказать, не является дочерью Ипполита Хавеля, — могут утешиться тем фактом, что их протест оказал именам Уитмена и Спенсера больше чести, чем болтовня баптистского проповедника.

То, что подозрительно красные носы газетчиков учуяли «аморальное поведение» Максима Горького, было на самом деле очень удачно для последнего. Теперь он избавлен от наглости интервьюеров и видных персон. Он, должно быть, чувствует себя так, словно оправился от какой-то отвратительной болезни. Аморальность, в конце концов, имеет много желательных качеств. Что с того, что куры кудахчут, фарисейские козлы благочестиво закатывают глаза, а милые маленькие поросята хрюкают!

Благонамеренные люди в ужасе от того, что правосудие использует таких существ, как Орчард и Макпарланд, против Мойера, Хейвуда и Петтибона. В этом нет ничего необычного. Послужной список американского правительства в его преследовании социалистов и анархистов отнюдь не настолько чист, чтобы удивляться тому, что оно использует шпионов и лжесвидетелей в качестве своих помощников.

Господь превратился из доброго христианина в хорошего банкира: в Сан-Франциско он разрушил больше церквей, чем сейфов.

 

ПИСЬМО.

Чикаго, 2 июня 1906 г.

Дорогой редактор! — Надеюсь, вы не пытались облегчить свои чувства, используя выражения, опасные для спасения вашей души. Впрочем, я могу вам посочувствовать. Однако для меня было невозможно отправить обещанную статью для «M. E.». Кто, в самом деле, мог ожидать, что невеста двух недель от роду будет тратить время на журнальные статьи?! Надеюсь, вы читали сообщения о моей свадьбе, хотя ваше молчание могло бы указывать на то, что вы либо пренебрегли чтением важных новостей, либо ваше обычное отсутствие веры в правду и честность прессы не позволило вам поверить в эту историю.

Давно пора, дорогой друг, избавиться от вашего немецкого скептицизма; вы знаете, я ценю ваше суждение, но когда дело доходит до сомнений в чем-либо, что пишут газеты, я провожу черту. Чего репортеры не знают об анархистах, и особенно о вашем издателе, того не стоит знать. Согласно их великой мудрости, я не только подстрекала людей к устранению коронованных особ различных стран, но я делала и худшее — я подстрекала их жениться на мне, и когда они оказывались не желающими любить, почитать и подчиняться приказу наших тайных обществ взорвать все священные институты, я отправляла их восвояси.

Как бы я ни осознавала важность моих статей для Mother Earth, вы не можете ожидать, что я пожертвую своим супружеским долгом перед моим господином и повелителем ради Земли.

Я всегда придерживалась мнения, что между издателем и редактором должно быть абсолютное доверие во всех вопросах, кроме поступлений; поэтому я должна признаться, что мой новобрачный муж, который только что закончил Университет Западной тюрьмы — учебная программа которого состоит из множества свободы, досуга и удовольствий, — возражает против каторжной работы агитатора и издателя. Из справедливости к нему я не смею делать ничего больше, чем писать письма весь день, выступать на собраниях каждый вечер и наслаждаться любовью и добротой товарищей до ранних утренних часов. Где же тогда мне найти время, чтобы писать статьи для «Mother Earth»?

Но чтобы соответствовать серьезному и достойному тону нашего ценного журнала, и особенно вам, дорогой Редактор, я хочу сказать, что мои собрания прошли очень успешно и что Mother Earth принимают с большой благосклонностью в каждом городе. Здесь было продано почти 500 экземпляров.

Прочитав блестящие репортажи в чикагских газетах и увидев красивых, утонченных полицейских на различных собраниях, я не удивлена, что наш журнал ценят. Кстати о чикагской полиции, только представьте, я буквально выгнала их из их униформы. Надеюсь, это не вызовет в воображении ужасную картину чикагских «лучших людей», марширующих по городу в костюме Адама. Не это! Просто начальник полиции Коллинз был настолько возмущен моей мягкой критикой его милых мальчиков на одном из собраний деревообработчиков, что отдал строгий приказ: «Ни один офицер не должен снова появляться на публичном собрании в униформе, где эта ужасная Эмма Голдман унижает и позорит эмблему власти и закона».

После этого, надеюсь, вы никогда больше не будете сомневаться в важности публичных собраний и великом и далеко идущем влиянии моих выступлений.

Я скоро буду с вами, если переживу свой тур, полицию и прессу. Тогда я постараюсь искупить свои грехи в июльском номере Mother Earth, при условии, что вы позволите мне восстановиться под вашей редакторской опекой и заботой.

Эмма Голдман.

ЛИБЕРТАРНОЕ ОБУЧЕНИЕ.

Эмиль Жанвьон.

СРЕДИ важных обязанностей анархистов либертарное обучение должно занимать первое место. Как революционная пропаганда, оно является наиболее эффективным. Толстой в Ясной Поляне, Реклю в Брюсселе, Поль Робен в Семпиусе, группа Свободной школы в Париже — все они предприняли попытки в период дерзаний, свидетелями которых мы были в последние годы.

Далекое от смешения образования с обучением, первое должно рассматриваться как естественное следствие последнего.

Наши идеи никогда не должны навязываться образованием, слишком специализированным, узким или сектантским, но посредством полного и всестороннего обучения, которое открывает разум для критики и делает его доступным для силы истины, которая является нашей силой и которая завершит формирование характера.

Наше обучение должно быть интегральным, рациональным и смешанным.

Интегральным — потому что оно будет стремиться развивать все существо и создавать полный, свободный ансамбль, одинаково прогрессивный во всех знаниях: интеллектуальных, физических, ручных и профессиональных, и это с самого раннего возраста.

Рациональным — потому что оно будет основано на разуме и в соответствии с актуальной наукой, а не на вере; на развитии личной Свободы и независимости, а не на благочестии и послушании; на упразднении фикции «Бог», вечной и абсолютной причины подчинения.

Смешанным — потому что оно благоприятствует совместному обучению полов в постоянной, братской, дружеской компании детей, мальчиков и девочек, что придает характеру их манер особую серьезность.

К научному обучению должно быть добавлено ручное ученичество, обучение, с которым оно находится в постоянной связи баланса и взаимности, а также эстетическое обучение (музыка, искусство и т. д.), которое с точки зрения интегрального развития, безусловно, имеет немаловажное значение.

Обратить наше внимание на ребенка, поощрять развитие его инициативы, внушить ему чувство собственного достоинства, уберечь его от трусости и лжи, заставить его наблюдать за плюсами и минусами всех социальных концепций, воспитывать его для борьбы — это великая работа, едва начатая, которая ждет нас.

Это будет задачей ближайшего будущего, если мы будем действовать логично и твердо.

АНТИХРИСТ.

Из «Антихриста» Фридриха Ницше. Под редакцией Александра Тилле, перевод Томаса Коммона. Издательство: Macmillan & Co. Нью-Йорк.

Я веду войну против этого теологического инстинкта: я находил его следы повсюду. Тот, у кого в жилах течет теологическая кровь, с самого начала двусмыслен и нелоялен по отношению ко всему. Пафос, который из этого развивается, называет себя верой: закрывание глаз раз и навсегда по отношению к самому себе, чтобы не страдать от вида неизлечимой фальши. Человек создает для себя мораль, добродетель, святость из этой ошибочной перспективы по отношению ко всем вещам, он соединяет добрую совесть с ложным способом видения, — он требует, чтобы никакой другой способ перспективы больше не имел ценности, после того как он сделал свою собственную священной именами «Бог», «спасение» и «вечность». Я выкопал теологический инстинкт повсюду; это самая распространенная, самая своеобразно подземная форма фальши, существующая на земле. То, что теолог чувствует как истинное, должно быть ложным: в этом у нас есть почти критерий истины. Это его самый фундаментальный инстинкт самосохранения, который запрещает почитать реальность или даже находить ей выражение в каком-либо пункте. Насколько простирается влияние теолога, суждение о ценности переворачивается, понятия «истинного» и «ложного» неизбежно меняются местами: то, что наиболее вредно для жизни, здесь называется «истинным», то, что возвышает, поднимает, утверждает, оправдывает и заставляет ее торжествовать, называется «ложным».

Не будем недооценивать это: мы сами, мы свободные духи, уже являемся «Переоценкой всех ценностей», воплощенной декларацией войны против всех старых понятий «истинного» и «неистинного» и триумфом над ними. Самые драгоценные прозрения в вещи — это самые последние открытые: самые драгоценные прозрения, однако, — это методы. Все методы, все предпосылки нашей современной науки тысячелетиями подвергались глубочайшему презрению: по причине их человек исключался из общения с «честными» людьми — он слыл «врагом Бога», презирателем истины, «одержимым» человеком. Как научный работник, человек был чандалой... У нас был весь пафос человечества против нас — их понятие о том, чем должна быть истина, чем должно быть служение истине: каждое «ты должен» до сих пор было направлено против нас. Наши объекты, наши практики, наш тихий, осторожный, недоверчивый образ — все казалось человечеству абсолютно недостойным и презренным. — В конце концов, можно было бы с некоторым основанием спросить себя, не эстетический ли вкус удерживал человечество в такой долгой слепоте: они хотели живописного эффекта от истины, они хотели, чтобы знающие люди сильно воздействовали на их чувства. Наша скромность дольше всего была против вкуса человечества... О, как они это понимали, эти индюки Божьи...

Христианское понятие Бога — Бог как Бог больных, Бог как паутинщик, Бог как дух — одно из самых коррумпированных понятий Бога, когда-либо достигнутых на земле; оно представляет собой, возможно, отметку низкого уровня в нисходящем развитии типа Бога. Бог выродился в противоречие жизни, вместо того чтобы быть ее преображением и ее вечным «да»! В Боге объявлена враждебность жизни, природе, воле к жизни! Бог как формула для всякой клеветы на «этот мир», для всякой лжи о «другом мире»! В Боге ничтожество обожествлено, воля к ничтожеству провозглашена святой!

То, что сильные расы Северной Европы не отбросили от себя христианского Бога, поистине не делает чести их религиозному таланту, не говоря уже об их вкусе. Им следовало бы справиться с таким болезненным и дряхлым продуктом декаданса. На них лежит проклятие, потому что они не справились с ним: они включили болезнь, старость и противоречие во все свои инстинкты — они не создали с тех пор ни одного Бога! Почти два тысячелетия, и ни одного нового Бога! Но все еще продолжается, и как будто упорствует по праву, как ультиматум и максимум богоформирующей силы, творческого духа в человеке, этот жалкий Бог христианского монотеизма! Этот гибридный образ разрушения, происходящий из ничтожности, понятия и противоречия, в котором все инстинкты декаданса, все трусости и усталости души имеют свою санкцию!

Была ли действительно понята знаменитая история, которая стоит в начале Библии — история смертельного ужаса Бога перед наукой? Она не была понята. Эта книга священников par excellence начинается соответствующим образом с великой внутренней трудности священника: у него есть только одна великая опасность, следовательно, у «Бога» есть только одна великая опасность. —

Старый Бог, весь «дух», весь первосвященник, вся совершенность, прогуливается в своем саду: он хочет только развлечения. Против скуки даже Боги борются тщетно. Что он делает? Он придумывает человека — человек развлекает... Но смотрите, человек тоже хочет развлечения. Жалость Бога к единственному бедствию, которое принадлежит всем раям, не имеет границ: он тотчас создал других животных, кроме человека. Первая ошибка Бога: человек не нашел животных развлекательными — он властвовал над ними, но даже не хотел быть «животным» — следовательно, Бог создал женщину. И, в самом деле, теперь наступил конец скуке — но и другим вещам тоже! Женщина была второй ошибкой Бога. — «Женщина по своей сути змея, Гера» — каждый священник знает это: «от женщины исходит все зло в мире» — каждый священник знает это также. Следовательно, наука тоже исходит от нее... Только через женщину человек научился вкушать от древа познания. — Что произошло? Старого Бога охватил смертельный ужас. Человек сам стал его величайшей ошибкой, он создал соперника, наука делает богоподобным; с попами и Богами покончено, если человек становится научным! — Мораль: наука — это вещь, запрещенная сама по себе — только она запрещена. Наука — это первый грех, зародыш всякого греха, первородный грех. Только это и есть мораль. — «Ты не должен знать» — остальное следует из этого. — Своим смертельным ужасом Бог не был удержан от того, чтобы быть хитрым. Как защититься от науки? Это долгое время было его главной проблемой. Ответ: долой человека, вон из рая! Счастье и досуг ведут к мыслям, — все мысли — плохие мысли... Человек не должен думать — и «священник в себе» придумывает бедствие, смерть, опасность жизни при беременности, всякого рода нищету, старость, усталость и, прежде всего, болезнь — ничего, кроме средств в борьбе против науки! Бедствие не позволяет человеку думать... И все же! ужасно! здание знания возвышается, штурмуя небо, озаряя Богов, — что делать! — Старый Бог придумывает войну, он разделяет народы, он добивается того, чтобы люди взаимно уничтожали друг друга (священникам всегда была нужна война...). Война, среди прочего, великий нарушитель науки! — Невероятно! Знание, освобождение от священника, возрастает даже вопреки войнам. — И старый Бог приходит к окончательному решению: «человек стал научным, — тут уж ничего не поделаешь, он должен быть утоплен!» ...

— Я был понят. Начало Библии содержит всю психологию священника. — Священник знает только одну великую опасность: это наука, здравое понятие причины и следствия. Но наука процветает в целом только при благоприятных обстоятельствах, — нужно иметь избыточное время, нужно иметь избыточный интеллект, чтобы «воспринимать»... Следовательно, человек должен быть сделан несчастным, — это во все времена было логикой священника. — Понимаешь, что только благодаря этому пришло в мир в соответствии с этой логикой: — «грех»... Понятия вины и наказания, весь «моральный порядок мира» были придуманы в противовес науке, — в противовес отделению человека от священника... Человек не должен смотреть наружу, он должен смотреть внутрь себя, он не должен смотреть благоразумно и осторожно на вещи, как ученик, он не должен смотреть вообще, он должен страдать... И он должен страдать так, чтобы всегда нуждаться в священнике. Нужен Спаситель. — Понятия вины и наказания, включая доктрины «благодати», «спасения» и «прощения» — ложь насквозь, и без всякой психологической реальности — были придуманы, чтобы разрушить причинное чувство в человеке, они являются атакой на понятия причины и следствия! — И не атакой кулаками, ножом, честностью в ненависти и любви! Но исходящей из самых трусливых, самых лживых и самых низких инстинктов! Атака священника! Атака паразита! Вампиризм бледных, подземных кровопийц! Когда естественные последствия поступка больше не являются «естественными», а должны быть вызваны концептуальными призраками суеверия, «Богом», «духами», «душами», как простые «моральные» последствия, как награда, наказание, внушение или средство воспитания, предпосылка восприятия была разрушена — было совершено величайшее преступление против человечества. Грех, повторим еще раз, эта форма человеческого самонасилия par excellence, был изобретен с целью сделать невозможными науку, культуру, всякого рода возвышение и благородство человека; священник правит изобретением греха. —

Я осуждаю христианство, я выдвигаю против христианской Церкви самое страшное из всех обвинений, которое когда-либо брал в рот обвинитель. Для меня это величайшая из всех мыслимых коррупций, она имела волю к окончательной коррупции, которая вообще возможна. Христианская Церковь не оставила ничего нетронутым своей порочностью, она сделала никчемность из всякой ценности, ложь из всякой истины, низость души из всякой прямоты. Пусть кто-нибудь еще осмелится говорить мне о ее «гуманитарных» благословениях! Устранить какое-либо бедствие было противно ее глубочайшей целесообразности, она жила бедствиями, она создавала бедствия, чтобы увековечить себя вечно... Червь греха, например; только Церковь обогатила человечество этим бедствием! — ... «Гуманитарные» благословения христианства! Вывести из humanitas самопротиворечие, искусство самонасилия, волю ко лжи любой ценой, отвращение, презрение ко всем добрым и прямым инстинктам! Это для меня благословения христианства! — Паразитизм как единственная практика Церкви; выпивание всей крови, всей любви, всей надежды на жизнь с ее анемичным идеалом святости; другой мир как воля к отрицанию всякой реальности; крест как объединяющий знак для самого подземного заговора, который когда-либо существовал, — против здоровья, красоты, благоустроенности, мужества, интеллекта, доброжелательности души, против самой жизни...

Это вечное обвинение христианства я напишу на всех стенах, где бы ни были стены, — у меня есть буквы, чтобы заставить видеть даже слепых... Я называю христианство одним великим проклятием, одной великой внутренней порочностью, одним великим инстинктом мести, для которого никакое средство не является достаточно ядовитым, тайным, подземным, подлым, — я называю его одним бессмертным пятном человечества!

 

УМСТВЕННЫЙ ТРУД И ФИЗИЧЕСКИЙ ТРУД.

Петр Кропоткин.

В старые времена люди науки, и особенно те, кто сделал больше всего для содействия росту естественной философии, не презирали физический труд и ремесло. Галилей делал свои телескопы собственными руками. Ньютон в детстве научился искусству обращения с инструментами; он упражнял свой юный ум в изобретении самых остроумных машин, и когда он начал свои исследования в области оптики, он был способен сам шлифовать линзы для своих инструментов и сам сделать известный телескоп, который для своего времени был прекрасным образцом мастерства. Лейбниц любил изобретать машины: ветряные мельницы и кареты, которые должны были двигаться без лошадей, занимали его ум так же сильно, как математические и философские спекуляции. Линней стал ботаником, помогая своему отцу — практическому садовнику — в его ежедневной работе. Короче говоря, для наших великих гениев ремесло не было препятствием для абстрактных исследований — оно скорее способствовало им. С другой стороны, если рабочие старого времени находили мало возможностей для овладения наукой, многие из них, по крайней мере, стимулировали свой интеллект самим разнообразием работы, которая выполнялась в тогдашних неспециализированных мастерских; и некоторые из них имели преимущество близкого общения с людьми науки. Уатт и Ренни были друзьями профессора Робинсона; Бриндли, строитель дорог, несмотря на свою зарплату в четырнадцать пенсов в день, наслаждался общением с образованными людьми и таким образом развил свои замечательные инженерные способности; сын состоятельной семьи мог «бездельничать» в мастерской колесника, чтобы позже стать Смитоном или Стефенсоном.

Мы изменили все это. Под предлогом разделения труда мы резко отделили умственного работника от физического. Массы рабочих не получают большего научного образования, чем их деды; но они были лишены образования даже маленькой мастерской, в то время как их мальчиков и девочек с тринадцати лет загоняют в шахту или на фабрику, и там они вскоре забывают то немногое, что могли узнать в школе. Что касается людей науки, то они презирают физический труд. Как мало кто из них был бы способен сделать телескоп или даже более простой инструмент? Большинство из них не способны даже спроектировать научный инструмент, и, дав смутное предложение мастеру-инструментальщику, они оставляют ему изобретение аппарата, в котором нуждаются. Более того, они возвели презрение к физическому труду в высоту теории. «Человек науки», говорят они, «должен открывать законы природы, инженер-строитель должен применять их, а рабочий должен выполнять в стали или дереве, в железе или камне модели, разработанные инженером. Он должен работать с машинами, изобретенными для него, а не им. Не беда, если он не понимает их и не может улучшить их: научный человек и научный инженер позаботятся о прогрессе науки и промышленности».

Можно возразить, что, тем не менее, существует класс людей, которые не принадлежат ни к одному из трех вышеперечисленных подразделений. В молодости они были физическими работниками, и некоторые из них продолжают ими быть; но благодаря некоторым счастливым обстоятельствам им удалось приобрести некоторые научные знания, и таким образом они соединили науку с ремеслом. Конечно, есть такие люди; к счастью, существует ядро людей, которые избежали столь пропагандируемой специализации труда, и именно им промышленность обязана своими главными недавними изобретениями. Но в старой Европе, по крайней мере, они являются исключениями; они — нерегулярные части, казаки, которые прорвали ряды и пронзили экраны, так тщательно воздвигнутые между классами. И их так мало по сравнению с постоянно растущими требованиями промышленности — а также науки, как я собираюсь доказать, — что по всему миру мы слышим жалобы на нехватку именно таких людей.

В чем, собственно, заключается смысл требований технического образования, которые одновременно раздаются в Англии, Франции, Германии, Штатах и России, если не в выражении всеобщего недовольства нынешним разделением на ученых, инженеров-технологов и рабочих? Прислушайтесь к тем, кто знает промышленность, и вы увидите, что суть их жалобы сводится к следующему: «Рабочий, чьи задачи были специализированы в результате постоянного разделения труда, утратил интеллектуальный интерес к своему труду, и особенно это заметно в крупной промышленности: он утратил свои изобретательские способности. Раньше он изобретал очень много. Физические рабочие — не ученые и не дипломированные инженеры — изобрели или довели до совершенства первичные двигатели и всю ту массу механизмов, которые произвели революцию в промышленности за последние сто лет. Но с тех пор, как воцарилась крупная фабрика, рабочий, подавленный монотонностью своего труда, больше не изобретает. Что может изобрести ткач, который лишь присматривает за четырьмя станками, ничего не зная ни об их сложных движениях, ни о том, как машины стали тем, чем они являются? Что может изобрести человек, который обречен всю жизнь с величайшей быстротой связывать концы двух нитей и не знает ничего, кроме завязывания узла?»

«На заре современной индустрии три поколения рабочих изобретали; теперь они перестали это делать. Что касается изобретений инженеров, специально обученных конструированию машин, то они либо лишены гениальности, либо недостаточно практичны. В их изобретениях отсутствуют те «почти пустяки», о которых однажды говорил сэр Фредерик Брэмуэлл в Бате, — те пустяки, которым можно научиться только в мастерской и которые позволили Мердоку и рабочим Сохо превратить чертежи Уатта в практический двигатель. Никто, кроме того, кто знает машину — не только по чертежам и моделям, но и в ее дыхании и биении, — кто бессознательно думает о ней, стоя рядом, не может по-настоящему ее усовершенствовать. Смитон и Ньюкомен, безусловно, были превосходными инженерами, но в их машинах мальчику приходилось открывать паровой клапан при каждом ходе поршня; и именно один из таких мальчиков однажды догадался соединить клапан с остальной частью машины, чтобы он открывался автоматически, пока сам он убегал играть с другими мальчиками. Но в современной технике не осталось места для наивных улучшений такого рода. Для дальнейших изобретений стало необходимо научное образование в широком масштабе, и в этом образовании рабочим отказывают. Так что из этой трудности нет выхода, если только научное образование и ремесло не будут объединены — если интеграция знаний не придет на смену нынешним разделениям». Такова реальная суть нынешнего движения в пользу технического образования. Но вместо того, чтобы довести до общественного сознания, возможно, бессознательные мотивы нынешнего недовольства, вместо того, чтобы расширить взгляды недовольных и обсудить проблему в полном объеме, рупоры этого движения по большей части не поднимаются выше лавочнического взгляда на вопрос. Некоторые из них предаются ура-патриотической болтовне о том, чтобы подавить все иностранные производства в конкурентной борьбе, в то время как другие видят в техническом образовании лишь средство несколько улучшить «живую машину» фабрики и перевести немногих рабочих в высший класс квалифицированных инженеров.

Такой идеал может удовлетворить их, но он не может удовлетворить тех, кто учитывает общие интересы науки и промышленности и рассматривает и то, и другое как средство поднятия человечества на более высокий уровень. Мы утверждаем, что в интересах как науки и промышленности, так и общества в целом, каждый человек, без различия происхождения, должен получить такое образование, которое позволило бы ему или ей сочетать глубокие знания в области науки с глубокими знаниями в области ремесла. Мы полностью признаем необходимость специализации знаний, но мы настаиваем на том, что специализация должна следовать за общим образованием, и что общее образование должно даваться как в области науки, так и в области ремесла. Разделению общества на умственных и физических работников мы противопоставляем сочетание обоих видов деятельности; и вместо «технического образования», которое означает сохранение нынешнего разделения между умственным и физическим трудом, мы выступаем за éducation intégrale, или полное образование, что означает исчезновение этого пагубного различия. Если говорить прямо, цели школы при такой системе должны быть следующими: дать такое образование, чтобы, покидая школу в возрасте восемнадцати или двадцати лет, каждый юноша и каждая девушка были наделены глубокими научными знаниями — такими знаниями, которые позволили бы им быть полезными работниками в науке, — и в то же время дать им общее представление о том, что составляет основы технической подготовки, и такие навыки в какой-либо специальной профессии, которые позволили бы каждому из них занять свое место в огромном мире ручного производства богатства. Я знаю, что многие сочтут эту цель слишком масштабной или даже недостижимой, но я надеюсь, что если у них хватит терпения прочитать следующие страницы, они увидят, что мы не требуем ничего сверх того, что легко достижимо. На самом деле, это уже было достигнуто; и то, что было сделано в малом масштабе, могло бы быть сделано в более широком, если бы не экономические и социальные причины, которые препятствуют осуществлению любых серьезных реформ в нашем плачевно организованном обществе.

Эксперимент проводился в Московском техническом училище в течение двадцати лет подряд с участием многих сотен юношей; и, согласно свидетельствам самых компетентных судей на выставках в Брюсселе, Филадельфии, Вене и Париже, эксперимент увенчался успехом. Московское училище принимает юношей не старше пятнадцати лет и требует от них в этом возрасте лишь основательных знаний по геометрии и алгебре, наряду с обычным знанием родного языка; более юные ученики принимаются в подготовительные классы. Училище разделено на два отделения — механическое и химическое; но поскольку я лично лучше знаю первое, а оно также является более важным в отношении рассматриваемого нами вопроса, я ограничу свои замечания образованием, даваемым на механическом отделении. После пяти или шести лет пребывания в училище студенты выходят из него с глубокими знаниями высшей математики, физики, механики и смежных наук — настолько глубокими, что они не уступают знаниям, полученным на лучших математических факультетах самых выдающихся европейских университетов. Будучи сам студентом математического факультета Санкт-Петербургского университета, я имел возможность сравнить знания студентов Московского технического училища с нашими собственными. Я видел курсы высшей геометрии, которые некоторые из них составили для пользования своими товарищами; я восхищался легкостью, с которой они применяли интегральное исчисление к динамическим задачам, и пришел к выводу, что, хотя мы, университетские студенты, имели больше знаний общего характера, они, студенты Технического училища, были гораздо более продвинуты в высшей геометрии и особенно в приложениях высшей математики к сложнейшим проблемам динамики, теории тепла и упругости. Но в то время как мы, студенты университета, едва знали, как пользоваться своими руками, студенты Технического училища изготавливали собственными руками и без помощи профессиональных рабочих прекрасные паровые двигатели, от тяжелого котла до последнего тонко выточенного винта, сельскохозяйственные машины и научные приборы — все для торговли — и они получали высшие награды за работу своих рук на международных выставках. Это были научно образованные квалифицированные рабочие — рабочие с университетским образованием, — высоко ценимые даже российскими фабрикантами, которые так сильно не доверяют науке.

Методы, с помощью которых были достигнуты эти замечательные результаты, были таковы: в науке заучивание наизусть не было в почете, в то время как самостоятельные исследования поощрялись всеми средствами. Наука преподавалась рука об руку с ее приложениями, и то, что изучалось в учебной аудитории, применялось в мастерской. Большое внимание уделялось высшим абстракциям геометрии как средству развития воображения и исследовательских навыков. Что касается преподавания ремесла, то методы были совершенно иными, чем те, которые оказались неудачными в Корнеллском университете, и, по сути, отличались от тех, что использовались в большинстве технических училищ. Студента не отправляли в мастерскую, чтобы он как можно скорее выучил какое-то специальное ремесло и зарабатывал себе на жизнь, но обучение техническому мастерству велось — согласно схеме, разработанной основателем училища М. Деллавосом, и теперь применяемой также в Чикаго и Бостоне — тем же систематическим способом, каким лабораторная работа преподается в университетах. Очевидно, что черчение считалось первым шагом в техническом образовании. Затем студента приводили сначала в столярную мастерскую, или, скорее, лабораторию, и там его тщательно обучали выполнению всех видов столярных и плотницких работ. Никаких усилий не жалели для того, чтобы довести ученика до определенного совершенства в этой отрасли — реальной основе всех ремесел. Позже его переводили в токарную мастерскую, где его учили изготавливать из дерева модели тех вещей, которые ему предстояло делать из металла в последующих мастерских. Затем следовала литейная, где его учили отливать те части машин, которые он подготовил из дерева; и только после того, как он прошел первые три стадии, его допускали в кузнечную и машиностроительную мастерские. Что касается совершенства механической работы студентов, я не могу сделать ничего лучшего, как сослаться на отчеты жюри на вышеупомянутых выставках.

В Америке та же система была внедрена в своей технической части сначала в Чикагской школе ручного труда, а позже в Бостонском техническом училище — лучшем, как мне говорят, в своем роде; и в этой стране, или, скорее, в Шотландии, я обнаружил, что система с полным успехом применялась в течение нескольких лет под руководством доктора Огилви в колледже Гордона в Абердине. Это московская или чикагская система в ограниченном масштабе. Получая основательное научное образование, ученики также обучаются в мастерских — но не для одного специального ремесла, как это, к сожалению, слишком часто бывает. Они проходят через столярную мастерскую, литье металлов и машиностроительную мастерскую; и в каждой из них они изучают основы каждого из трех ремесел достаточно хорошо для того, чтобы снабжать само училище рядом полезных вещей. Кроме того, насколько я мог убедиться из того, что видел на занятиях по географии и физике, а также в химической лаборатории, система «через руку к мозгу» и наоборот находится в полном разгаре, и она сопровождается наилучшим успехом. Мальчики работают с физическими приборами, и они изучают географию в полевых условиях, с инструментами в руках, так же как и в классе. Некоторые из их съемок наполнили мое сердце, как старого географа, радостью. Очевидно, что промышленный отдел колледжа Гордона не является простой копией какой-либо иностранной школы; напротив, я не могу не думать, что если Абердин сделал этот отличный шаг к объединению науки с ремеслом, то этот шаг был естественным результатом того, что уже давно практиковалось в меньшем масштабе в абердинских повседневных школах.

Московское техническое училище, безусловно, не является идеальной школой. [1] Оно полностью пренебрегает гуманитарным образованием молодых людей. Но мы должны признать, что московский эксперимент — не говоря уже о сотнях других частичных экспериментов — прекрасно доказал возможность сочетания научного образования очень высокого уровня с образованием, необходимым для того, чтобы стать отличным квалифицированным рабочим. Более того, он доказал, что лучший способ подготовки действительно хороших квалифицированных рабочих — это взять быка за рога и охватить образовательную проблему в ее главных чертах, вместо того чтобы пытаться дать какой-то специальный навык в каком-то ремесле вместе с несколькими обрывками знаний в определенной области какой-либо науки. И он также показал, чего можно достичь без перенапряжения, если всегда иметь в виду рациональную экономию времени учащегося и если теория идет рука об руку с практикой. В этом свете московские результаты вовсе не кажутся экстраординарными, и еще лучших результатов можно ожидать, если те же принципы будут применяться с самых ранних лет обучения. Пустая трата времени — главная черта нашего нынешнего образования. Нас не только учат массе всякого хлама, но и то, что не является хламом, преподается так, чтобы мы тратили на это как можно больше времени. Наши нынешние методы преподавания берут начало со времен, когда достижения, требуемые от образованного человека, были крайне ограничены; и они сохранялись, несмотря на огромное увеличение знаний, которые должны быть переданы уму учащегося с тех пор, как наука так сильно расширила свои прежние границы. Отсюда перенапряжение в школах, и отсюда же острая необходимость в полном пересмотре как предметов, так и методов преподавания в соответствии с новыми потребностями и примерами, уже данными здесь и там отдельными школами и отдельными учителями.

Очевидно, что годы детства не должны проводиться так бесполезно, как сейчас. Немецкие учителя показали, как сами игры детей могут быть использованы для передачи детскому уму некоторых конкретных знаний как в геометрии, так и в математике. Дети, которые составили квадраты теоремы Пифагора из кусочков цветного картона, не будут смотреть на теорему, когда она появится в геометрии, как на простой инструмент пытки, придуманный учителями; и тем более, если они применят ее так, как это делают плотники. Сложные арифметические задачи, которые так мучили нас в детстве, легко решаются детьми семи-восьми лет, если они представлены в виде интересных головоломок. И если детский сад — немецкие учителя часто превращают его в своего рода казарму, в которой каждое движение ребенка регламентировано заранее — часто становился маленькой тюрьмой для малышей, идея, которая лежала в основе его основания, тем не менее верна. На самом деле, почти невозможно представить, не попробовав, сколько здравых понятий о природе, привычек к классификации и вкуса к естественным наукам можно передать детскому уму; и если бы в образовании была принята серия концентрических курсов, адаптированных к различным фазам развития человеческого существа, первая серия по всем наукам, кроме социологии, могла бы преподаваться до десяти-двенадцати лет, чтобы дать общее представление о вселенной, земле и ее обитателях, главных физических, химических, зоологических и ботанических явлениях, оставляя открытие законов этих явлений для следующей серии более глубоких и специализированных исследований. С другой стороны, мы все знаем, как дети любят мастерить игрушки сами, как они с радостью подражают работе взрослых, если видят их за работой в мастерской или на строительной площадке. Но родители либо глупо парализуют эту страсть, либо не знают, как ее использовать. Большинство из них презирают ручной труд и предпочитают отправлять своих детей на изучение римской истории или учений Франклина об экономии денег, чем видеть их за работой, которая хороша только для «низших классов». Таким образом, они делают все возможное, чтобы сделать последующее обучение еще более трудным.

*         *         *         *         *
         *         *         *         *

Так называемое разделение труда выросло в системе, которая обрекала массы трудиться весь день и всю жизнь на одном и том же утомительном виде труда. Но если мы примем во внимание, как мало в нашем нынешнем обществе настоящих производителей богатства и как разбазаривается их труд, мы должны признать, что Франклин был прав, говоря, что работать пять часов в день было бы в целом достаточно для обеспечения каждого члена цивилизованной нации комфортом, доступным сейчас лишь немногим, при условии, что каждый вносил бы свою должную долю в производство. Но со времен Франклина мы добились некоторого прогресса. Более половины рабочего дня оставалось бы таким образом у каждого для занятий искусством, наукой или любым хобби, которое он мог бы предпочесть; и его работа в этих областях была бы тем более плодотворной, если бы он проводил другую половину дня в производительном труде — если бы искусством и наукой занимались из простой склонности, а не ради коммерческих целей. Более того, сообщество, организованное на принципах того, что все являются работниками, было бы достаточно богатым, чтобы прийти к выводу, что каждый мужчина и женщина, достигнув определенного возраста — скажем, сорока лет или более — должны быть освобождены от морального обязательства принимать непосредственное участие в выполнении необходимого ручного труда, чтобы иметь возможность полностью посвятить себя тому, что он или она выбирает в области искусства, науки или любого другого вида деятельности. Свободное занятие новыми отраслями искусства и знания, свободное творчество и свободное развитие таким образом могли бы быть полностью гарантированы. И такое сообщество не знало бы нищеты посреди богатства. Оно не знало бы двойственности совести, которая пронизывает нашу жизнь и душит каждое благородное усилие. Оно свободно устремилось бы к высочайшим регионам прогресса, совместимым с человеческой природой.

СНОСКА:

[1] Что представляет собой эта школа сейчас, я не знаю. В последние годы правления Александра II она была разрушена, как и многие другие хорошие учреждения начала его правления.

МАТЕРИНСТВО И БРАК

Генриетта Фюрт.

(Переведено с немецкого для Mother Earth Анни Мали Хикс.)

Знание становится пониманием только тогда, когда его охват включает происхождение, развитие и завершение вещей. — Бахофен, «Право на материнство».

«БУДУЩЕЕ будет стремиться расширить свою власть через собственные идеи о фактах и явлениях, какими бы незнакомыми они ни казались, вместо того чтобы находиться под влиянием прошлого и канувшей в лету цивилизации с духом, далеким от его собственного».

Едва ли можно найти более подходящее вступление к нашим замечаниям о материнстве и браке, чем эти слова Бахофена, ибо существует мало человеческих отношений, чьи традиционные стадии, принявшие под воздействием внешних причин и следствий установленную форму, стали вечным законом и таинством, как это происходит в сфере половых отношений. Материнство и брак! Для большинства людей эти два понятия неразрывно связаны друг с другом, или, скорее, соотносятся так же, как их представления о морали и религии синонимичны. Брак в Римской церкви — это религиозное таинство, а в коллективном христианском и иудейском мире единственное половое отношение, признаваемое обычным и возможным, — это отношение, основанное на моногамном союзе. Логически исходя из этой точки зрения, единственным условием материнства, которое социально оправдано, является то, которое является результатом супружеских отношений. Вследствие этого материнство без согласия государства или благословения духовенства столь же логично осуждается. И те, кто так судит, льстят себе надеждой быть пророками продвинутой и просвещенной эры, прививая свои личные чувства и права к религиозному и законному порядку вселенной. Или, говоря обыденным языком, и как так метко выразилось наше вступление, эти добрые люди хотят навязать господство идей своего времени всему прошлому и всему будущему. Брак кажется им вечным установлением, божественным предписанием, с помощью которого они могут придать своей индивидуальной предвзятости достоинство того, что является человечески чистейшим и высочайшим. Следовательно, им также кажется, что нынешняя форма брака и сопутствующие ей условия для материнства, покоящиеся на взаимном согласии Бога и человека, должны быть во веки веков постоянной формой половых отношений.

Но когда мы остановимся хоть на мгновение, чтобы освободиться от предвзятых и устаревших идей и взглянуть на материнство и брак со спокойной и непредвзятой точки зрения исторического развития и роста, как иначе они предстают в действительности. Многие передовые мыслители делали это, и их взгляды кое-где находили сторонников. Однако не так обстоит дело со средним искателем света и истины, который, если хочет преуспеть, должен плыть против течения предвзятого мнения.

Но пришел день, когда, если все признаки не обманывают, весна уже здесь, и тысяча и один бутон обещаний тянутся к свету, когда близко более широкое и здравое понимание материнства и брака. И это не преждевременная весна, не та, которую коварное январское солнце вызывает лишь для того, чтобы погубить ее поздним снегом и морозом. Нет, это настоящая, светлая и животворящая весна, которая приходит, когда начинает течь сок, когда солнце вызывает дымчатые туманы из коричневой земли, готовой заключить в себя семя, которое принесет летние цветы и осенние плоды.

И эта самая коричневая, туманная земля, какой другой аспект она представит своим детям, для которых условия так изменились, с более правдивыми половыми отношениями, охватывающими этические и духовные потребности свободного индивида. Только тогда будет возможно основывать эти потребности и требования на окружающем мире реальностей, наполненном материальными и духовными явлениями.

Но сначала должно быть доказано, что нынешняя форма брака и ее влияние на материнство не обязательно являются постоянными, но, как и все остальное, подвержены естественному развитию и изменению. Что же на самом деле представляет собой так много обсуждаемый брачный союз сегодня, который считается краеугольным камнем как Церкви, так и Государства? Является ли это чем-то, к чему направлены шаги развития в природе и истории? Ни один серьезно мыслящий человек не мог бы в действительности сделать такое заявление. В растительном и животном царствах, чьи виды развиваются так же, как и виды человеческого рода, мы не находим примеров половых отношений, к которым был бы применим термин «брак». И это также верно для исторического развития человека и социальных условий. Не брак, а материнство придало постоянство половым отношениям, где бы они ни появлялись. Материнство стоит у источника жизни с его творческой и вечно воссоздающей силой.

"Goddesses enthroned in solitude,

Surrounded not by time or place,

These are the mothers!

About them formed and formless,

Eternal stability and endless change

In images of all created life."

Так описывает Гете глубины бытия, которые заключают в себе вечную тайну материнства, ведущую не по известным, а по неизвестным путям.

И поистине, как далеко мы ушли с пути истинного и естественного чувства, когда стремимся оправдать материнство с точки зрения целесообразности и обычая! Это нечто само по себе святое, и оно является своей собственной причиной для существования. Я спрашиваю всех матерей, всех настоящих матерей, когда их ребенок приходит к ним с глазами, полными детской любви и привязанности, против которых все остальное не считается ни за что, я спрашиваю их, думают ли они о том, является ли этот ребенок законным или так называемым незаконнорожденным? Нет! Радость материнства полностью наполняет сердце, нет места для других чувств, и поистине приходит ответ: Природа не делает различий между законными и незаконными матерями, так же как она не вешает ярлыки на детей, пришедших в этот мир. И это единственное основание, за которое мы должны держаться. Природа признает только материнство, мудро заботясь о его нуждах. Не так брак, который является формой, которую люди придали своим половым отношениям, и установленной с точки зрения социальных и экономических потребностей и соображений, он, следовательно, подвержен ограничениям и изменениям. Материнство — это вечная сила, лежащая в корне жизни, не подверженная времени или изменениям.

НАГЛЯДНЫЙ УРОК ДЛЯ СТОРОННИКОВ ГОСУДАРСТВЕННОГО КОНТРОЛЯ.

Артур Г. Эверетт, Н—М.

Лучшие литературные усилия были исчерпаны в тщетной попытке передать тем, кто, к счастью, не был в Сан-Франциско утром 18 апреля 1906 года, какие ужасные вещи произошли в результате землетрясения и пожара, которые оставили этот город в полных руинах; точно так же кодак и камера — хотя и работали, пока пламя ревело вокруг оператора, гоня его с одной выгодной позиции на другую перед своей непреодолимой силой — не смогли изобразить во всей полноте ужасы, трагедии, которые последовали за рушащимися стенами, трещащим пламенем, которое пожирало как дворцовые особняки, так и убогие дома бедняков, не довольствуясь тем, чтобы пировать только на продуктах лесов Калифорнии и Восточных штатов, но, со стратегией воина, окружило и загнало в четыре стены сотни человеческих существ, статных мужчин, хрупких женщин и младенцев у груди, которые затем были медленно зажарены до смерти на погребальном костре Сан-Франциско.

Только в умах и сердцах выживших, которые ходили между стенами огня в те дни, которые спаслись от страшного холокоста лишь чудом, в то время как любимые погибали на их глазах, записаны, запечатлены слишком полно, слишком ярко те ужасные сцены, и они охотно стерли бы из негатива своего ума те картины ужасов, которые теперь превращают их ночные сны в такой страшный кошмар, что они боятся закрыть глаза в дремоте.

Хотя ужасы землетрясения и пожара были столь ужасны, все же было нечто гораздо худшее, ибо землетрясение и пожар были вне человеческого контроля, но еще худшие действия солдат, в чьи руки был делегирован контроль над городом, могли быть сдержаны властями, если бы они того пожелали; теперь, когда мир узнает о том факте, что солдаты безжалостно расстреливали мужчин и женщин — да, женщин так же, как и мужчин; в одном случае женщина была застрелена солдатом, потому что она осмелилась зажечь спичку, чтобы увидеть, куда положить своего маленького больного ребенка, — и это без какого-либо оправдания, кроме приказа их начальства, которым, в свою очередь, приказали власти — естественный результат государственного контроля — поэтому они делают все возможное, чтобы опровергнуть факты относительно жестоких убийств и худшего со стороны солдат. В одном случае они зашли так далеко, что пригрозили конфискацией типографии, если редактор не отзовет и не подавит выпуск, в котором была напечатана статья морского пехотинца, рассказывающего о том, как он видел, что солдаты расстреливали обитателей отеля, настолько окруженного огнем, что казалось, они иначе должны были сгореть — оправдание, которое солдаты дали за то, что стреляли в них — и поэтому солдаты расстреляли их, чтобы спасти (?) их. Морской пехотинец в этой статье не рассказал, сколько из тех, кого так расстреляли солдаты, были только ранены и корчились в агонии на все более нагревающемся полу, пока огненный демон не положил конец их страданиям от огнестрельных ран.

Краткость не позволяет вдаваться в детали того, что уже является делом истории; о том, как солдаты расстреливали обитателей импровизированного госпиталя, которых невозможно было перевезти, когда огонь окружил здание; о том, как солдаты застрелили старика за отказ работать, хотя он был настолько немощен от старости, что должен был ходить с тростью; о расстреле сотрудника Красного Креста, когда он был в своем автомобиле, совершая акт милосердия; о человеке, застреленном в спину за то, что он ответил солдату, и это после того, как он отвернулся от пьяного зверя; о расстреле человека за то, что у него был виски и он отказался его отдать — что у солдат его было вдоволь, свидетельствует тот факт, что большой процент был настолько пьян, что они могли ходить лишь с трудом — об их оскорблении женщин, и даже гораздо худшем, чем просто оскорбление; о расстреле людей за мародерство, в то время как они сами делали то же самое; все это и многое другое и худшее, как известно, является правдой, и, словами другого автора на эту же тему: «Как бы они ни старались, власти никогда не смогут обелить военные мерзости, причиненные Сан-Франциско и окрестностям».

«Правители государства предоставили нам пример «анархии» согласно их собственному определению этого термина».

В такие времена это выявляет то, что есть в человеке, и эти убийства и меньшие жестокости солдат во время патрулирования Сан-Франциско говорят нам, что солдат — это лишь разъяренный бандит, готовый к убийству и грабежу при первой возможности; гражданские власти Окленда признали это фактом, когда они наконец разрешили открытие салунов, ибо барменам было специально запрещено продавать или давать спиртное солдатам; они уже были слишком сильно нагружены убийственными инстинктами и склонностями, и нельзя было рисковать, поджигая этот склад убийств спичкой виски.

Эти жестокие бойни и грабежи, совершенные солдатами, пока они контролировали Сан-Франциско, являются законными плодами государственного контроля, и было бы хорошо для тех, кто так яростно выступает за милитаризм — истинное название для государственного контроля — помнить об этих вещах, ибо такие ужасы были бы ежедневным меню при такой системе, ибо в большинстве из нас много дикого, и нужно лишь дать ружье в руки некоторым и украсить их латунными пуговицами с надписью «США», чтобы вытащить на поверхность — как пластырь на нарыве — всю природную дикость, которая есть в человеке; лично я предпочел бы попытать счастья среди охотников за головами на острове Борнео, чем среди одетых в форму бандитов, защищенных и поощряемых военным положением осуществлять свои природные убийственные склонности, как это было в Сан-Франциско после землетрясения утром 18 апреля 1906 года.

 

ГЕНИЙ ВОЙНЫ

Джон Фрэнсис Вальтер.

I am the Genius of War.

My standard's the Skull and the Bones.

I raise my voice—I stamp my foot,

And legions rise out of the ground.

Armies advance and retreat,

Poisoned, diseased and maimed:

All that is left is a grewsome aspect

To the moonlight, the ghouls and Me.

All this to a laudable end:—

The general has his star;

Shylock his four per cent;

The contractor's wife a costly gem

To enhance her vulgar charms;

The mother a harvest of tears;

The wife a broken heart;

The unborn babe a prenatal curse;

While I have my surfeit of blood.

ДОСТОИНСТВО ГОВОРИТ.

«Слушайте, миллионы, и трепещите! Я могущественнее Закона. Вместе с моей сестрой, Респектабельностью, я простираюсь далеко за пределы власти правительств. Я верховна.

Взгляните на жалкого преступника, отчаянно сопротивляющегося жестокому обращению полицейского. Я заставлю его встать на колени. Я покорю его. Восседая на троне Правосудия, облаченная в торжественное черное моего священного сана, я сломлю дух бунтаря.

Именно в этом проявляется высшее утончение тирании — она проникает в самые сокровенные глубины человеческого разума и там опустошает его, пока ее зловонное дыхание не иссушит последнее сопротивление несчастной души, и сознание «я» не будет уничтожено; когда это достигнуто, сам человек мертв.

Закон! Посмотрите, как робкие массы съеживаются при одном упоминании моего имени. Посмотрите, как они дрожат, когда я вхожу на арену Законодательного собрания.

Достоинство Закона!

Величие Закона!

Моим великим секретом навсегда должно оставаться то, что Закон — это Цербер, охраняющий врата нашего земного рая от простого стада — нас нельзя беспокоить в наших оргиях.

Закон! Это наша звериная жадность, наша кровожадная алчность, выраженная в статутах. Это ненасытность человеческих хищных зверей, увековеченная в юриспруденции, и я, Достоинство, освящаю все это.

Как капитан индустрии, как принц торговли или как король финансов, я говорю с торжественным лицом о тяжелых обязанностях, которые лежат на тех, кому Бог в своей бесконечной мудрости доверил богатство вселенной; я говорю с рвением о священном долге богатых протянуть руку помощи нашим менее удачливым братьям; я никогда не устаю подчеркивать необходимость мудрого управления.

Тем временем я эксплуатирую «бедных братьев» и присваиваю львиную долю плодов их труда; они вынуждены платить мне ростовщическую прибыль на мои инвестиции.

Я наполняю свои магазины и фабрики мужчинами, женщинами и детьми и превращаю недра их костей в благородную монету королевства; мои сундуки толстеют, мои рабы худеют, но я приобретаю репутацию общественного благодетеля, общественно активного гражданина, благородного гуманиста.

Как военный командир, как великий генерал, я восхваляю героизм и самопожертвование моих слепых рабов и наемников, вернувшихся из успешной кампании против более слабого народа. Я говорю о великой пользе, которую успех нашего оружия принесет народу, я подчеркиваю его стимулирующий эффект на прогресс нашей страны и на нашу цивилизацию.

И все же, пока мои помазанные губы извергают эту торжественную ложь, мой разум путешествует по кровавым полям резни; я вижу тысячи убитых, изуродованные тела, разорванные конечности, потоки человеческой крови...

Я стою на кафедре и призываю верующих к молитве. Я гремлю вечными проклятиями на головы неверующих; я угрожаю людям муками ада и пытаюсь подкупить их обещанием рая. Верьте, живите и будьте спасены, кричу я. Или иначе вы умрете и будете прокляты!

Ибо я — видимый представитель на земле тех невидимых, внеземных духов, которых человек в своем страхе и невежестве создал для своего собственного постоянного ментального порабощения.

В ужасе грех лежит простертым у моих ног. Он не знает, что больная совесть — это характерная черта всех рабов. Это универсальный самообвинитель. Если бы люди — индивидуально и коллективно — грешили в грандиозном масштабе, если бы они отказались быть марионетками созданных человеком идолов — если бы это произошло, хозяева и рабы перестали бы существовать.

Тираны мира в большом долгу передо мной. Они не должны забывать об этом. Ибо если они забудут, я разверну свою торжественную черную мантию, я разглажу лицемерные морщины на своем лице — тогда мир увидит всю грязь и коррупцию, которые я, Достоинство, скрываю».

ПАТЕРНАЛИСТСКОЕ ГОСУДАРСТВО.

Теодор Шредер.

(Продолжение.)

ВОТ отеческая забота во всей красе в законе, который я цитирую из Вордсворта Донисторпа:

«Они должны иметь луки и стрелы и пользоваться ими по воскресеньям и праздникам; и оставить все игры в теннис или футбол и другие игры, называемые квойтс, кости, метание камня, кегли и другие подобные неуместные игры. Поскольку рабочие и конюхи держат борзых и других собак, и в праздники, когда добрые христиане находятся в церкви, слушая божественную службу, они охотятся в парках, заповедниках и кроличьих норах, постановлено, что никакой мирянин, не имеющий земель стоимостью сорок шиллингов в год, не должен отныне держать борзую или другую собаку для охоты, а также не должен использовать хорьков, сети, силки, ловушки для зайцев или веревки, или любые приспособления для ловли или уничтожения оленей, зайцев или кроликов, или другую «джентльменскую дичь», под страхом двенадцати месяцев тюремного заключения.

«Из-за великого дефицита, который существует во многих местах королевства на домашнюю птицу, постановлено, что цена молодого каплуна не должна превышать трех пенсов, а старого — четырех пенсов, курицы — двух пенсов, цыпленка — пенни, гуся — четырех пенсов.

«Эсквайры и джентльмены ниже ранга рыцаря не должны носить ткань дороже четырех с половиной марок, они не должны носить одежду из золота, шелка или серебра, или какую-либо одежду с вышивкой, кольцевыми пуговицами или брошью из золота или серебра, или что-либо из камня, или какой-либо мех; и их жены и дочери должны быть в том же положении, что касается их облачения и одежды, без каких-либо отворотов, каймы или отделки из золота, серебра или камня.

«Поскольку слуги и рабочие не хотят и долгое время не хотели служить и работать без возмутительной и чрезмерной платы, и гораздо большей, чем та, что давалась таким слугам и рабочим в любое время в прошлом, так что из-за нехватки упомянутых слуг и рабочих мужья и арендаторы не могут платить свою ренту или жить на своих землях, к великому ущербу и потере как для Лордов, так и для Общин, согласовано и постановлено, что управляющий хозяйством должен получать в год 13 шиллингов 3 пенса и свою одежду не более одного раза в год; главный помощник — 10 шиллингов, возница — 10 шиллингов, пастух — 10 шиллингов, пастух волов — 6 шиллингов 8 пенсов, свинопас — 6 шиллингов, работница — 6 шиллингов, доярка — 6 шиллингов, погонщик плуга — 7 шиллингов максимум, и каждый другой рабочий и слуга в соответствии со своим рангом; и меньше в той местности, где обычно давали меньше, без одежды, любезности или другого вознаграждения по договору. Если кто-либо дает или берет по договору больше, чем указано выше, в первый раз, когда они будут в этом уличены, как дающие, так и берущие, должны заплатить стоимость излишка, так взятого, а во второй раз их уличения — двойную стоимость такого излишка, а в третий раз — тройную стоимость такого излишка, и если у взявшего, так уличенного, нет ничего, чем заплатить за указанный излишек, он должен получить сорок дней тюремного заключения».

Наши пуританские отцы имели ту же отеческую заботу, что и все другие тираны. Они сделали преступлением пренебрежение субботой, или отрицание Писания, или истины христианства, или Троицы. В записях колонии за сентябрь 1639 года написано: «Поскольку этому суду очевидно, что обычный обычай пить друг за друга — это просто бесполезная церемония, и влечет за собой ту отвратительную практику питья за здоровье, а также является поводом для большой траты добрых творений и многих других грехов» и т. д. Затем объявляется, что это позор для христианского содружества, «в котором наименьшие из зол не должны терпеться».

В инструкциях Массачусетской компании Эндикотту и его Совету торговля табаком разрешается только «старым плантаторам», «если они полагают, что не могут иначе обеспечить свое существование». Эндикотту и его Совету оставлено на усмотрение «дать путь в настоящее время их посадке его, таким образом и с такими ограничениями», которые они сочтут подходящими. «Но, — добавляется, — мы абсолютно запрещаем продажу его или использование его кем-либо из наших собственных частных слуг, кроме как в случае крайней необходимости, для пользы здоровья, и принимаемого в частном порядке». В записях колонии Массачусетс от 3 сентября 1634 года «постановлено, что трактирщики или содержатели обычных заведений не должны позволять вносить какой-либо табак в свои дома, под штрафом 5 шиллингов за каждое правонарушение, уплачиваемым трактирщиком, и 12 пенсов стороной, которая его принимает». «Далее постановлено, что никто не должен принимать табак публично под штрафом 2 шиллинга 6 пенсов, ни в частном порядке в своем собственном доме или в доме другого перед незнакомцами, и что двое или более не должны принимать его вместе где-либо, под вышеупомянутым штрафом за каждое правонарушение».

Законы, которые наши колониальные отцы приняли против «излишеств и бравады в одежде», способны вызвать улыбку. Но есть нечто большее, чем смешное, в аспекте серьезных законодателей, выносящих суждения обо всех мелочах одежды и находящих повод для правонарушения в лишнем «разрезе» или ненужном украшении «кружевом». Против этого последнего упомянутого предмета рвение наших пуританских отцов, кажется, было особенно возбуждено. В 1634 году было приказано, «чтобы никто, ни мужчина, ни женщина, не делал и не покупал впредь никакой одежды, будь то шерстяная, шелковая или льняная, с каким-либо кружевом на ней, серебряным, золотым, шелковым или нитяным, под штрафом конфискации такой одежды». В 1636 году было принято постановление, «что никто через месяц не должен делать или продавать какое-либо костяное кружево или другое кружево, которое будет носиться на какой-либо одежде или белье, под страхом 5 шиллингов за ярд за каждый ярд такого кружева, так сделанного, или проданного, или пришитого; также никакой портной не должен пришивать какое-либо кружево на какую-либо одежду, под страхом 10 шиллингов за каждое правонарушение, — при условии, что тесьма или небольшие окантовочные кружева могут использоваться на одежде или белье». Снова, три года спустя, новый эдикт был запущен против этого ненавистного материала, потому что «существует много жалоб на чрезмерное ношение кружев и других излишеств, ведущих к малой пользе или выгоде, но к питанию гордыни и истощению состояний людей, а также к дурному примеру для других». Закон 1634 года был действительно отменен в 1644 году; но в 1651 году Суд, к великому своему огорчению, вынужден снова взяться за работу, хотя откровенно признавая бессилие всего предыдущего законодательства и явно пробуждаясь к осознанию присущих предмету трудностей. «Мы признаем это, — говорят они, — делом большой трудности, ввиду слепоты умов людей и упрямства их воли, устанавливать точные правила, чтобы ограничить все виды лиц»; и поэтому, оставляя более богатый класс на их собственную совесть фантазии, они берутся предписывать для «людей среднего состояния». Поэтому было приказано (в 1651 году), что никто, чье состояние не составляет стоимости 200 фунтов стерлингов, «не должен носить какие-либо золотые или серебряные кружева, или золотые или серебряные пуговицы, или какое-либо костяное кружево дороже 2 шиллингов за ярд, или шелковые капюшоны или шарфы»; и более того, выборные должностные лица города обязаны штрафовать любого, кого «они сочтут превышающим свой ранг и возможности в дороговизне или моде своей одежды, в любом отношении»! И наконец, закон, принятый в 1662 году, запрещает «детям и слугам» носить какую-либо одежду, «превышающую качество и состояние их лиц или состояния», при этом «большое жюри и окружной суд графства» являются судьями правонарушения.

Одно положение закона 1634 года против «новых и нескромных мод» слишком примечательно, чтобы его опустить. Оно гласит следующее: «Более того, согласовано, если какой-либо человек сочтет ношение каких-либо вышеупомянутых деталей, новых мод, или длинных волос, или чего-либо подобного рода, непристойным или вредным для общего блага, и нарушающая сторона не исправит этого после уведомления, данного ему, что тогда следующий Ассистент, будучи проинформированным об этом, будет иметь право обязать нарушающую сторону ответить за это в следующем Суде, если случай того требует; при условии, и это смысл Суда, что мужчины и женщины должны иметь свободу донашивать такую одежду, которой они сейчас обеспечены (за исключением чрезмерно больших рукавов, одежды с разрезами, чрезмерно больших вуалей, длинных крыльев и т. д.)». Какая невыносимая тирания частного надзора указана в фразе «что любой человек сочтет непристойным»!

Во втором письме с инструкциями (датированном июнем 1629 года) Эндикотту и его Совету их призывают предотвратить продажу «крепких вод» индейцам и наказывать любого из их собственных людей, кто станет пьяным при их употреблении. В преамбуле к закону, принятому в 1646 году, можно ожидать принудительного исполнения современных принципов воздержания и запрета; поскольку, после объявления, что «пьянство — это порок, который должен презираться всеми народами, особенно теми, которые исповедуют и проповедуют Евангелие Христа Иисуса», он продолжает утверждать, что «любые строгие законы против греха не возобладают, если причина не будет устранена». Но, по-видимому, «причиной», в глазах наших пуританских законодателей, была беспорядочная продажа спиртных напитков; ибо закон главным образом постановляет, что никто, кроме «виноторговцев», не должен иметь разрешения на розничную продажу вина и «крепкой воды». Констеблям также разрешается обыскивать любой трактир или даже любой частный дом, «подозреваемый в продаже вина вопреки этому приказу». Более того, никто не должен «пить или выпивать в неурочное время в домах развлечений», — при этом «неурочное» время объявляется после девяти вечера.

Но эти законы были малоэффективны, ибо в 1648 году Суд с огорчением признает: «Опытом установлено, что большое количество вина тратится, и многое из этого злоупотребляется до излишеств в питье и до самого пьянства, несмотря на все полезные законы, предусмотренные и опубликованные для предотвращения этого». Поэтому он приказывает, чтобы те, кто уполномочен продавать вино и пиво, не укрывали пьяницу в своих домах, но должны немедленно выдать его для разбирательства надлежащим должностным лицом, под штрафом в пять фунтов за неповиновение.

В 1636 году некий «Питер Буссакер был осужден за пьянство, чтобы его высекли и нанесли двадцать ударов, и оштрафован на 5 фунтов за пренебрежение к магистратам» и т. д. В марте 1634 года было приказано, «что Роберт Коулз за пьянство, совершенное им в Роксбери, должен быть лишен прав, носить на шее и так повесить на своей верхней одежде букву D, сделанную из красной ткани и наложенную на белую; продолжать это в течение года и не снимать ее в любое время, когда он приходит в компанию, под штрафом 40 шиллингов за первое правонарушение и 5 фунтов за второе». Какова была эффективность порки или «алой буквы», мы не проинформированы.

Конечно, люди, способные на такое законодательство, должны создавать фантастические определения Свободы. Вот старое, чьи настроения часто повторялись бездумными людьми современных времен. Оно гласит: «Истинная Свобода состоит в свободе делать и получать добро под защитой правительства, заботящегося о благе народа». Такова всегда была концепция свободы тирана, и, как ни странно, находит много одобрений даже по сей день.

Недавно с судебной скамьи было торжественно объявлено, что единственная свобода, которую имеет американец, — это свобода делать правильные вещи, конечно, согласно концепции правильного других людей. Это именно тот вид тирании или свободы, которым наслаждались жертвы вышеописанных патерналистских законов.

Лица, пораженные «газетным мышлением», выражают свое убеждение в том, что у индивида нет прав, которые государство не могло бы нарушить, с помощью этой пустой фразы: «Свобода в рамках закона». Свобода в рамках закона — это то, чем наслаждаются задавленные правительством крестьяне России. Свобода в рамках закона была утешением для тех, кто испускал дух в невыразимых муках на дыбе и среди пламени. Свобода в рамках закона была отмерена миллионам жертв помешательства на почве ведовства. Свобода в рамках закона была также свободой наших южных рабов-невольников как до, так и после войны. Свобода в рамках закона — это та же самая старая идея свободы, которую всегда выдвигал любой тиран. Что касается меня, я бы не возражал против некоторой свободы вопреки закону, когда он не соответствует правилу свободы, сформулированному Гербертом Спенсером в следующих словах: «Каждый человек имеет свободу делать все, что он пожелает, при условии, что он не посягает на равную свободу любого другого человека».

 

ЦЕЛИ И ТАКТИКА ПРОФСОЮЗНОГО ДВИЖЕНИЯ.

Макс Багинский.

Профсоюзное движение представляет для рабочего человека наиболее естественную форму объединения со своими братьями. Это средство стало для него необходимостью, когда он столкнулся с современным индустриализмом и властью капитализма. До него дошло, что отдельный производитель не имеет ни малейшего шанса в противостоянии с владельцем средств производства, который, наряду с экономической властью, пользовался защитой государства с его различными инструментами войны и принуждения. Перед лицом такого гигантского хозяина все призывы рабочего к справедливости и общечеловечности улетучивались как дым.

На заре современной индустрии производитель находился в состоянии жалкого рабства, не имея представления об организованной форме сопротивления. Эксплуатация царила безраздельно, постоянно стремясь выжать последнюю каплю сил из своих жертв. Никакой жалости к простому человеку, никакого внимания к его жизни, здоровью, росту и развитию. Единственной целью капитализма было накопление прибыли, богатства и власти, и этому Молоху безжалостно приносилось в жертву все остальное.

Этот дух накопления не допускал права масс думать, чувствовать или требовать; он рассматривал их лишь как класс кули, созданный, так сказать, специально для нужд своих хозяев.

Это представление популярно и сегодня, и если положение рабочих в данный момент несколько лучше, несколько более сносно, то это вовсе не благодаря человеколюбию денежных воротил. Все, чего рабочие добились в плане улучшения человеческих условий — более высокого уровня жизни или частичного признания своих прав, — они вырвали у своих врагов в ходе тяжелой и ожесточенной борьбы, потребовавшей огромной выносливости, колоссального мужества и многих жертв.

Тенденция относиться к людям как к стаду овец, чье предназначение — служить пищей для паразитов, все еще очень сильна; но эта тенденция больше не остается без ответа; она встречает огромное сопротивление; возросшая социальная осведомленность и революционные идеи научили рабочих объединять свои усилия против тех, кто веками удобно восседал у них на шее.

Первая неумелая попытка народа получить ясное представление о своем положении породила слепую ненависть к техническим методам эксплуатации вместо ненависти к самой эксплуатации.

В Англии, например, рабочие считали машины своим смертельным врагом, от которого нужно избавиться любой ценой. Простая аксиома о том, что машины, фабрики, шахты, земля, вместе со всеми другими средствами производства, если бы они находились в руках всего общества, служили бы для комфорта и счастья всех, а не были бы проклятием, была в те времена для людей книгой за семью печатями. И даже сейчас эта простая истина осознается сравнительно немногими, хотя прошло уже не одно десятилетие социалистического и анархистского просвещения.

Первые попытки профсоюзного движения встретили такие же свирепые преследования, с какими сегодня сталкивается анархизм. Как и сегодня, капитал использует самые мощные инструменты правительства в своей атаке на труд. Власти не замедлили принять законы против профсоюзного движения, и любые усилия по организации в то время считались государственной изменой; организаторы и все участники стачек рассматривались как пособники преступления и заговора, наказуемые долгими годами тюремного заключения, а во многих случаях — даже смертью.

По приказу Денег государство натравливало ищеек на каждого, кто хоть как-то подозревался в участии в профсоюзном движении. Самые гнусные и жестокие методы применялись для противодействия росту и успеху рабочих организаций. Власть имущие осознали огромную силу, заключенную в организованном труде как средстве возрождения общества, гораздо быстрее, чем сами рабочие. Они чувствовали, как эта сила висит над их головами, подобно мечу Дамокла, и эта опасность заставляла их страшиться будущего, поэтому они делали все возможное, чтобы задушить эту силу в зародыше.

Фундаментальный принцип профсоюзного движения носит революционный характер, и как таковой он никогда не был и не может быть просто паллиативом для приспособления Труда к Капиталу. Следовательно, он должен быть направлен на социальную и экономическую перестройку общества.

Многие профсоюзные лидеры в этой стране, которые считают свой долг выполненным, когда они садятся за стол богатства и власти, пытаясь достичь мира и гармонии между Капиталом и Трудом, могли бы извлечь большую пользу из истории профсоюзного движения и различных экономических битв, которые оно вело.

Только невежеством можно объяснить появление такой поверхностной писанины по рабочему вопросу, как книга Джона Митчелла, выпущенная на рынок с помощью громкой и вульгарной рекламы. Ничто не могло бы так убедительно опровергнуть пригодность г-на Митчелла в качестве профсоюзного лидера, как эта книга.

Как уже было сказано, насильственные попытки уничтожить профсоюзное движение или его организации оказались тщетными. Нарастающую волну рабочего движения было не остановить. Социальная и экономическая проблема, выявленная современной индустрией, требовала обсуждения, породила различные теории и обширную литературу по этому вопросу — литературу, которая огненным языком говорила об ужасном существовании угнетенных миллионов, их испытаниях, их страданиях, неопределенности, опасностях, окружающих их; она говорила об ужасных результатах их условий жизни, об искалеченных жизнях, о разрушенных надеждах; литературу, которая требовала ответа на вопрос, почему те, кто трудится, обречены на нужду и нищету, в то время как те, кто ничего не производил, живут в роскоши и расточительстве.

Благонамеренные люди даже пытались доказать, что Капитал и Труд — близнецы, и что для поддержания своих общих интересов они должны жить в гармонии; или что если у Сестры Труда есть претензии к своему старшему брату, их следует урегулировать спокойным и мирным путем. Тем временем дорогую сестру обирал и обескровливал Брат Капитал, и каждый раз, когда эта притесняемая, порабощенная и оскорбленная тварь обращалась к своему брату за справедливостью, этот милый парень загонял бунтующее дитя в подчинение.

Наряду с насильственным подчинением организованного труда, умы людей были запутаны и затуманены сахарными обещаниями политиков, которые уверяли их, что профсоюзы должны быть организованы по закону и что все трудовые споры должны решаться политическими и правовыми средствами. Действительно, законодательные органы даже обсуждали несколько законов о защите труда, которые либо никогда не видели свет, либо, если и принимались, отменялись или игнорировались имущим классом как препятствие для получения прибыли.

Любое правительство, независимо от того, на какой политической основе оно зиждется, действует в унисон с богатством, и поэтому оно никогда не принимало никаких законов в пользу производящего элемента страны, которые серьезно принесли бы пользу основной массе населения или каким-либо образом были бы направлены на изменение наемного рабства или экономического подчинения.

Каждый шаг к улучшению, сделанный рабочими, обусловлен исключительно их собственными экономическими усилиями, а не какой-либо юридической или политической помощью, когда-либо оказанной им, и только благодаря их собственным стараниям может произойти перестройка экономических и социальных условий общества. Столь же мало, как рабочие могут ожидать от законодательных методов, они могут получить от профсоюзных усилий, которые пытаются улучшить экономические условия в рамках базовых принципов нынешней индустриальной системы.

Главный порок профсоюзного движения этой страны заключается в том, что его надежды и идеалы покоятся на нынешнем социальном статусе; эти идеалы вечно вращаются в одном и том же кругу и поэтому не могут принести интеллектуальных и материальных плодов. Осужденное пастись на скудных лугах капиталистической экономики, профсоюзное движение влачит жалкое существование, довольствуясь крошками, падающими с обильно накрытых столов своих господ.

Истинная социальная наука в полной мере доказала тщетность примирения между двумя противоборствующими силами; существование одной силы, представляющей владение, богатство и власть, неизбежно оказывает парализующее воздействие на противостоящую ей силу — Труд.

Профсоюзная тактика сегодняшнего дня, к сожалению, все еще следует по пути, намеченному для Труда власть имущими, в то время как большинство профсоюзных лидеров тратят время, оплачиваемое их организациями, на выслушивание или обсуждение с капиталистами пустяков в форме арбитража или примирения, и, по-видимому, не осознают фундаментальной разницы между организацией, которую они представляют, и властями, перед которыми они преклоняются. И так случается, что рабочие организации подвергаются жестоким нападкам, что милиция и солдаты калечат своих братьев в различных стачечных регионах, пока лидеры обедают и пьют вино. Американская федерация труда лоббирует в Вашингтоне, выпрашивая правовую защиту, а взамен продажное Правосудие посылает винтовки Винчестера и пьяных ополченцев в охваченные беспорядками рабочие районы. Недавно Американская федерация труда сделала якобы радикальный шаг, решив выдвинуть рабочих кандидатов в Конгресс — старый и избитый политический ход, — тем самым жертвуя всеми честными людьми и ясными умами, которые могут быть в их рядах. Такая тактика не стоит ни одной капли пота рабочих, поскольку она не только противоречит основным принципам профсоюзного движения, но даже бесполезна и непрактична.

Жалость и негодование по отношению к рабочим наполняют душу при виде нелепых методов забастовок, которые так часто применяются и которые столь же часто сводят на нет возможный успех любой крупной трудовой войны. Или разве не смешно, если бы это не было так смертельно серьезно, что производители публично обсуждают за месяцы вперед, где и когда они могут начать забастовку, и тем самым дают врагу шанс подготовить средства борьбы. Месяцами газеты денежных воротил публикуют длинные интервью с профсоюзными лидерами, давая подробные описания способов и средств предполагаемых забастовок или результатов переговоров с тем или иным горнодобывающим магнатом. Чем чаще сообщается об этих переговорах, тем больше славы так называемым лидерам, ибо тем чаще их имена появляются в газетах; чем «разумнее» высказывания этих джентльменов (что означает, что они ни рыба ни мясо, ни горячие, ни холодные), тем увереннее они становятся в симпатии самых реакционных элементов страны или в приглашении в Белый дом, чтобы пообедать с главой государства. Профсоюзные лидеры такого калибра не учитывают, что каждая забастовка — это трудовое событие, от успеха или провала которого зависят тысячи жизней; скорее, они видят в этом возможность выдвинуть свои собственные ничтожные личности на передний план. Вместо того чтобы вести свои организованные массы к победе, они обнаруживают свою поверхностность в рвении не повредить своей репутации «респектабельности».

А рабочие? Будь то победа или поражение, они должны сами взять в руки бразды правления каждой забастовкой; в нынешнем же виде они играют роль одураченных пешек в руках хитрых адвокатов с обеих сторон, не осознавая, какой ценой им обходятся уловки и коварство этих людей.

Как я уже говорил, профсоюзы договариваются о забастовках за дни, недели и месяцы вперед, даже позволяя своим людям работать сверхурочно, чтобы произвести все товары, необходимые для продолжения бизнеса во время забастовки.

Печатники, например, работали допоздна над журналами, которые готовились за четыре месяца вперед, а шахтеры обсуждали забастовку так долго, что всякий остаток энтузиазма улетучился.

Стоит ли удивляться, что забастовки терпят неудачу? Пока работодатель в состоянии сказать: «Бастуйте, если хотите; вы мне не нужны; я могу выполнить свои заказы; я знаю, что голод погонит вас обратно в шахту и на фабрику, я могу подождать», — никакой надежды на успех забастовки нет.

Таковы были результаты легальных методов профсоюзного движения.

История борьбы трудящихся в этой стране показывает инцидент, который оправдывает надежду на энергичную, революционную профсоюзную агитацию. Это движение за восьмичасовой рабочий день 1886 года, которое завершилось смертью пяти профсоюзных лидеров. Это движение содержало истинный элемент пролетарского и революционного духа, отсутствие которого делает организованный труд сегодняшнего дня мячом в руках эгоистичных карьеристов, невежд и политиков.

То, что конкретно характеризовало событие 1886 года как революционный фактор, заключалось в том, что восьмичасовой рабочий день мог быть достигнут не путем лоббирования политиков, а с помощью прямого экономического оружия — всеобщей стачки.

Желание продемонстрировать эффективность этого оружия породило идею празднования первого мая как подходящего дня для праздника Труда. В этот день рабочие должны были дать первую практическую демонстрацию силы всеобщей стачки как хотя бы однодневного протеста против угнетения и тирании, и этот день должен был постепенно стать средством окончательного свержения экономической и социальной зависимости.

Можно предположить, что трагедия 11 ноября 1887 года заклеймила всеобщую стачку как тщетный метод, но это неправда. Битву за освобождение нельзя остановить жестокостью и подлостью правящих сил. Порочный гнев и дикая ненависть, которые задушили наших братьев в Чикаго, являются самой надежной гарантией того, что их деятельность нанесла потенциально смертельный удар правительству и капиталу.

Ни г-н Митчелл, ни г-н Гомперс не рискуют погибнуть на виселице священной капиталистической Юстиции; ее светлость вовсе не так слепа, как некоторые полагают; напротив, у нее очень зоркий глаз на все, что может оказаться полезным или опасным для общества, которое черпает свое существование из крови своих людей. Она твердо решила, что джентльмены в рядах Труда сегодня водят людей по кругу и никогда не выведут их на открытый простор, к освобождению.

(Продолжение следует.)

ИЗОЩРЕННАЯ ЖЕСТОКОСТЬ.

Анна Мерси.

Цивилизация не устранила ни одного из качеств, которые отмечали эпоху дикости. Жестокости, которые особенно характеризовали первобытного человека, практикуются сегодня так же, как и во времена каннибализма.

Цивилизация была очищающим агентом наших качеств. Подобно тому, как ряд химических веществ, помещенных в тигель, очищается определенной кислотой, хотя исходные вещества остаются, пусть и в иных формах, так и цивилизация очистила и переплавила грубые элементы нашей природы, оставив сущность наших первобытных качеств прежней.

Тонкость, с которой жестокость практикуется сегодня, делает ее гораздо более масштабной и разрушительной силой, чем прежде. Вместо того чтобы нападать на наших соседей с палками, камнями и томагавками и принуждать их к плену, чтобы они работали на нас, мы получаем те же или даже лучшие результаты с помощью многочисленных тонких методов. Мы внушаем уважение к закону, богатству и морали. Мы изымаем землю и другие природные ресурсы из общего пользования. С видом великодушного участия мы позволяем овцам, которых мы остригли, помогать нам в стрижке других овец.

Каждое утро и каждый вечер мы видим длинную процессию мужчин и женщин, идущих на работу или возвращающихся с нее, где они отдали свою жизненную силу ради жалких грошей. Посмотрите на этих мужчин и женщин! Вот они идут, очевидно, свободные! На их руках и ногах нет кандалов, никакой надсмотрщик не держит их в узде дубинкой или ружьем. Вот они добровольно идут на свои тюремные фабрики, в офисы, магазины утром; а вечером, когда славное солнце скрывается из виду, они выходят снова, изможденные и уставшие, чтобы приползти в свои тюремные дома.

Когда дикарь хочет ограбить вас, он может попытаться задушить и искалечить вас. Но цивилизованный человек презирает такие грубые методы. Он строит дешевые многоквартирные дома, в которых вы можете постепенно и верно задохнуться до смерти; и, не довольствуясь этим, он с большим видом доброты готовит для вас пищу, чтобы она могла медленно, очень медленно, но верно ускорить ваше избавление. Младенцев больше не убивают откровенно, но их кормят приятным, фальсифицированным молоком, которое достигает той же цели более тихим способом.

Под именем закона совершается много чудовищных преступлений. Тюремное заключение, смертная казнь и война все еще грубы в своих методах. Они все еще восприимчивы к дальнейшему облагораживанию. Здесь жестокость носит довольно тонкое одеяние и нуждается в том, чтобы ее прикрыли еще немного.

Даже в наших повседневных отношениях друг с другом мы используем множество разнообразных форм изощренной жестокости. Когда мы недовольны, мы больше не бьем друг друга, но используем более тонкие силы сарказма, иронии, клеветы, пренебрежения. Мы считаем прямоту грубостью, хотя на самом деле это величайшая доброта, которую только можно вообразить. Вместо того чтобы быть позитивными и прямыми в наших отношениях друг с другом, мы постоянно проявляем пассивную жестокость, иными словами, жестокость утонченности. Мы уклончивы, обманчивы, подавлены, фальшивы. Но мы обманываем с достоинством, бегло лжем, используем слова и холодное поведение как кинжалы.

Сегодня мы не прогоняем нежеланного гостя, а объявляем, что нас нет дома; или клевещем на него за его спиной. Когда мы любим, мы притворяемся скромными и безразличными, в то время как косвенным образом пытаемся воздвигнуть стены вокруг человека, которого любим. В выражении наших эмоций нет ничего свободного, ибо мы подавлены, раздавлены; мы цивилизованны!

Все — обман и лицемерие, и скрытые кинжалы повсюду, в той или иной форме. Эти кинжалы скрыты под добротой, милосердием, благожелательностью, моралью, законом, и поэтому с ними трудно бороться. Клинки вонзаются в спину; вы можете их почувствовать, но вы не можете с ними справиться.

Наша врожденная жестокость лучше всего иллюстрируется тем, как мы обращаемся с теми, кто абсолютно находится в нашей власти — маленькими детьми и немыми животными. С каким авторитетом мы добиваемся уважения и послушания от наших маленьких людей! С прутом в руке и ядовитыми языками мы начинаем процесс подчинения и цивилизации наших маленьких свободных, эмоциональных людей. Во имя «их высшего блага» мы лепим из них актеров, чтобы они могли должным образом разыграть трагедию жизни, как мы разыгрывали ее до них!

Немые животные получают сливки нашей изощренной жестокости. Чтобы казаться цивилизованными, мы ездим в экипажах, запряженных лошадьми, чьи позвоночники были купированы, чьи шеи удерживаются жестко тугими поводьями, чьи глаза ослеплены «модными» приспособлениями.

Раньше существовали каннибализм и человеческие жертвоприношения; раньше существовали религиозная проституция и убийство слабых детей и девочек; раньше существовали кровавая месть и истребление целых народов, судебные пытки, четвертования, сожжения на кострах, кнут и рабство, которые исчезли. Но если мы пережили эти ужасные обычаи и институты, это не доказывает, что среди нас не существуют институты и обычаи, которые стали столь же отвратительными для просвещенного разума и совести, как те, что были в свое время упразднены и стали для нас лишь ужасным воспоминанием. Путь человеческого совершенствования бесконечен, и в каждый момент исторической жизни существуют суеверия, обманы, пагубные и злые институты, уже пережитые людьми и принадлежащие прошлому; есть другие, которые предстают перед нами в далеком тумане будущего; и есть некоторые, которые мы сейчас проживаем и чье преодоление составляет цель нашей жизни. Такова в наше время смертная казнь и всякое наказание в целом. Такова проституция, такова работа милитаризма, война, и таково ближайшее и самое очевидное зло — частная собственность на землю.

«ДЖУНГЛИ».

Рецензия Веритас.

«ДЖУНГЛИ», недавняя повесть Эптона Синклера, — это кошмар ужасов, худший из которых заключается в том, что это не ночной призрак, а претензия на правдивую историю одной из сторон нашей цивилизации двадцатого века. Ничто, кроме самой книги, не могло бы передать ее собственную трагическую силу. На мой взгляд, это самая страшная книга из когда-либо написанных.

По большей части это рассказ о скотобойнях, тех невыразимых пережитках в нашем христианском мире, в которых человек изливает свою дикую и чувственную волю на низших животных; и косвенно это история моральных скотобоен политики, экономики, общества, религии и дома, где жертвы принадлежат к человеческому виду, и где бесчеловечность человека к человеку столь же эгоистична и неумолима, как его вековая жестокость к своим братьям и сестрам, идущим прямо за ним в великой процессии.

Возможно, название неуместно. Существует «закон стаи», который соблюдается в настоящих джунглях, но эти человеческие звери, по-видимому, обладают всеми пороками джунглей и немногими их добродетелями. Автор мог бы назвать свою историю «Бойня» или, возможно, просто «Ад».

О мясокомбинате часто говорят: «Мы используем все от свиньи, кроме визга». Этот автор использует визг, или, скорее, дикие предсмертные крики агонии десяти миллионов живых существ, ежегодно замучиваемых до смерти в Чикаго, и других десятков миллионов в других местах, чтобы потакать старой жестокой, бесчеловечной жажде человечества к диете из крови. Миллиарды убитых наконец обрели голос, и если я не ошибаюсь, этот крик боли из «мест убоя» не утихнет до тех пор, пока люди, чьи предки когда-то были каннибалами, не перестанут пожирать даже трупы своих убитых животных родственников. Но хотя «Джунгли», несомненно, сделают больше людей вегетарианцами, потребовалось бы нечто большее, чем практика всеобщего вегетарианства, чтобы книга выполнила свою миссию; ибо это история Инферно Цивилизации и кризиса мира, изложение условий, для которых, будучи однажды понятыми, не может быть иного лекарства, кроме революции революций, события, к которому стремились века, установления подлинной политической, индустриальной и социальной демократии.

Если история будет драматизирована и г-жа Фиск исполнит роль Оны, ее представление заставит Тесс казаться пасторальной идиллией в сравнении.

Книга велика даже с политической точки зрения.

Но более того, это великий моральный призыв. Ни у Виктора Гюго, ни у Чарльза Диккенса моральная страсть не горит более чистым или интенсивным светом, чем на этих страницах.

Я бы не советовал детям или очень деликатно устроенным женщинам читать ее.

Я сказал, что это книга ужасов. Я начал отмечать отрывки особой трагедии и обнаружил, что отмечаю каждую страницу, и все же это оправданная книга и необходимая книга.

Автор рассказывает как факты историю о «больном мясе» и, что еще хуже, о приготовлении в ночное время тел скота, который умер от известных и неизвестных причин, не дойдя до скотобоен, и о распределении последствий, наряду с остальным преднамеренным убийством дня; он описывает приготовление «бальзамированной говядины» из скота, покрытого нарывами; он даже рассказывает историю о «людях, которые падали в чаны», и «иногда их не замечали днями, пока все, кроме костей, не уходило в мир как Чистый листовой свиной жир Дарема»; он пишет о приготовлении копченой колбасы из отходов картофеля с использованием химикатов, а также из испорченного мяса; и далее он говорит о крысах, которые были «обузой, и упаковщики выкладывали для них отравленный хлеб; они умирали, а затем крысы, хлеб и мясо попадали в бункеры вместе. Это не сказка и не шутка; мясо сгребали в тележки, и человек, который занимался сгребанием, не утруждал себя тем, чтобы вытащить крысу, даже когда видел ее — были вещи, которые попадали в колбасу, по сравнению с которыми отравленная крыса была лакомством».

Но худшая часть истории — это рассказ о положении рабочих в Пэкингтауне и других местах. Это история сильных людей, которые справедливо ненавидели свою работу; людей, по своей вине выброшенных в среднем возрасте на смерть; плачущих детей, которых кнутами гнали на их низкий труд; болезнетворных условий зимой, превзойденных только смертоносным летом; людей, работающих ногами на льду, а головами, окутанными горячим паром; постоянной вони, которая отравляет их ноздри, язв, которые повсеместно покрывали их тела; ужасного темпа, задаваемого постоянным «ускорением» темпа, подстегиваемого до состояния безумия; несчастных случаев, обычных в каждой семье; кучи мусора с отходами со столов более удачливых граждан, из которой многие были вынуждены утолять свой голод; ужасов черного списка, закрытия предприятий, забастовок и локаутов; и всеобщего мошенничества, покупал ли человек дом или лечил чай, кофе, сахар или муку.

Это, далее, история моральных безобразий и чудовищностей почти всеобщего взяточничества, «заводы, изъеденные гнилью. Боссы брали взятки с людей, а они брали взятки друг с друга, и однажды суперинтендант узнавал о боссе, и тогда он брал взятки с босса».

Когда людей заставляли совершать какой-то особенно аморальный поступок, они говорили: «Теперь мы работаем на церковь», имея в виду благодеяния владельцев религиозным учреждениям.

Она рассказывает историю обучения детей пороку, девочек, принуждаемых к аморальности, так что девушка без добродетели имела бы больше шансов, чем порядочная. Это рассказ об ужасном конце старого Антанаса от отравления селитрой; о Йонасе, никто не знает как, возможно, он упал в чаны; о маленьком Кристофорасе от судорог; о маленьком Антанасе от падения в яму перед дверью своего дома; о Марии в доме позора; о Станисловасе, которого съели крысы; и о прекрасной маленькой Оне, описанию конца которой не могло бы воздать должное никакое другое перо, кроме авторского.

Книга показывает, как люди берут взятки повсюду, не только на мясокомбинате, но и как слизь змеи покрывает почти всю нашу современную коммерческую и политическую практику.

Никто не может справедливо возложить ответственность за все это на мясных королей.

Ничего меньше, чем полная перестройка всего нашего социального организма, не будет достаточно. Паллиативная филантропия, как говорит автор, «подобна стоянию на краю ямы ада и бросанию снежков внутрь, чтобы понизить температуру».

«Джунгли» — это выплеск нашего социального вулкана, который показывает нам, что в нем находится. Это сигнал опасности!

Мы все обвиняемся и должны предстать перед судом. На нас лежит обязательство установить факты. Автор «Джунглей» жил в Пэкингтауне месяцами, и весьма респектабельные издатели, которые сейчас выпускают книгу, послали в Чикаго проницательного адвоката, чтобы тот доложил, преувеличены ли утверждения в ней, и его отчет подтвердил утверждения автора.

Эта книга — призыв к немедленным действиям.

Литовский герой нашел свое решение проблем, предложенных в социализме. Решение лежит либо в этом направлении, либо в чем-то лучшем, и тем, кто предостерегает нас от социалистических экспериментов, подобает сказать нам, знают ли они какое-либо другое эффективное средство. Конечно, все мыслящие люди должны изучить эти теории социального искупления и узнать, почему их сторонники утверждают, что их практическое применение изменило бы или устранило бы зло наших современных условий.

«Мастера, лорды и правители всех земель», мыслители и труженики нашего времени должны поспешно посвятить себя пониманию и применению какого-либо адекватного средства, иначе будут кровь, горе и слезы почти без конца, «когда этот немой ужас ответит Богу после молчания веков».

СНОСКА:

[2] Подлинная или неподлинная: мы живем прямо сейчас в демократии. Если, несмотря на это, ежедневно совершаются такие дьявольские преступления, как описывает Синклер, то это лишь доказывает, что демократия не является панацеей от них. Почему она должна ею быть, если преступники типа Армура извлекают прибыль из своего массового отравления в таких размерах, что могут легко купить всю славу народного суверенитета. — Редактор.

 

ИГРА ОКОНЧЕНА.

Садакичи Хартманн.

«Привет, Моррисон, можно войти?» Дверь была слегка приоткрыта.

Моррисон подошел к двери — лицо его было землистого цвета, а в глазах было странное выражение — он узнал своего посетителя, на мгновение заколебался, стоит ли впускать его, затем открыл дверь и сделал нечто вроде шутливого поклона.

«Убираешься?» — спросил высокий, худощавый мужчина, входя в маленькую комнату в коридоре.

«Да», — и мечтательная улыбка скользнула по бледному лицу Моррисона; «убираюсь навсегда».

Комната имела странный вид. Беспорядка не было, и все же много вещей было разбросано; казалось, будто жилец собирается в долгое путешествие и пытался привести дела в порядок перед отъездом. Посетитель с любопытством оглядывал комнату. У него было странное предчувствие, но он заставил себя спросить в шутливом тоне: «Снова в Египет?»

«На этот раз дальше, но это не займет много времени; путешествие, которое я замышляю, надеюсь, закончится к завтрашнему вечеру».

«Что ты имеешь в виду?»

«Игра окончена».

Высокий, худощавый мужчина не ответил сразу, он просто пристально смотрел в лицо своего друга. Он всегда подозревал, что когда-нибудь к этому придет. Он даже удивлялся, что Моррисон не сделал этого давным-давно. Если кто-то и имел право распоряжаться своей жизнью, то это, безусловно, Моррисон. Он вынес больше, чем большинство людей. Его положение было абсолютно безнадежным.

«Нет ли выхода из этого?»

Моррисон покачал головой. Он хотел что-то сказать, но голос подвел его. Он подошел к комоду у окна, посмотрел в зеркало и поправил свой выцветший, потертый галстук. Было жалко видеть, как плохо он одет. Он больше не задавал моду, как в свои успешные дни, годы назад в Бостоне.

«Деньги помогли бы тебе?» — и высокий, худощавый посетитель зашарил по карманам. Хотя он был довольно прилично одет, большую часть времени он был на мели и решился затронуть эту тему только потому, что у него случайно оказалось несколько лишних долларов в тот день.

«Нет, какая польза от той малости, что ты мог бы мне дать?» — и он продолжал приводить дела в порядок и укладывать вещи в свой сундук.

«Тут ты снова прав, немного. Но я выиграл сорок долларов на скачках; я иногда хожу туда, — добавил он в качестве оправдания, — так как невозможно жить только литературой. Я мог бы выделить десять».

«Ты действительно можешь их выделить? Я не смогу их вернуть, знаешь ли. Я хотел бы их получить. Полагаю, ты откажешься позволить мне купить на них револьвер. У меня есть всякие яды, — он указал на несколько маленьких бутылочек, — но я предпочел бы не использовать их, это было бы неэстетично, а потом я хочу уехать куда-нибудь, где меня никто не знает. Я не хочу, чтобы меня опознали».

Литератор медленно вытащил из кармана небольшой сверток. Он подумал о своей жене и детях, которым нужны были деньги. Было действительно глупо делать это предложение. Что ж, это, вероятно, последняя услуга, которую он мог оказать своему другу. Моррисон серьезно относился к своему отъезду, в этом не было сомнений. «Вот!»

«Спасибо», — ответил Моррисон, хотя не взял деньги сразу. Он рассеянно огляделся, как во сне. Это была настоящая дружба. Он не верил, что кто-то может так полностью войти в состояние ума другого человека. Ни слова возражения. Это было великолепно! Они знали друг друга более семнадцати лет. Они часто расходились и, каким-то образом, всегда встречались снова. Они никогда не были очень близки, они просто уважали друг друга за работу, которую каждый совершил в своей профессии; хотя они сильно расходились в идеях. Моррисон был скульптором и почти древним греком в своем чувстве красоты линий. Высокий, худощавый мужчина, с другой стороны, был странной смесью мечтателя и жестокого реалиста. Однако оба они были циниками, которые находили жизнь довольно тщетной. Для литератора это была лишь теоретическая точка зрения, в то время как Моррисон был действительно озлоблен на жизнь. События этого дня удивили его. Он был глубоко тронут и чувствовал, что должен выразить свои эмоции. Он вспомнил, что его отношение к другу временами было довольно высокомерным. Теперь он сожалел об этом, но почему-то не мог облечь свои чувства и мысли в связные предложения.

«Спасибо», — просто повторил он. «Кто-нибудь видел, как ты входил в дом?»

«Нет, дверь была открыта, и я поднялся прямо вверх. Почему ты спрашиваешь?»

«Я не хочу, чтобы кто-то был замешан в этом деле, так как оно касается только меня».

Литератор улыбнулся: «Может ли кто-то повлиять на тебя в ту или иную сторону? Насколько я могу судить, ты вне земного влияния».

Наступила пауза. Моррисон бросил последнюю вещь в сундук. «Ну, я готов. Все улажено».

«А как насчет твоих статуй?»

«Пф!» — Моррисон пожал плечами. «Никто не интересовался ими, пока я был жив. Почему я должен беспокоиться о том, что может стать с ними после моей смерти?»

Автор кивнул и одновременно нахмурился. Он не был удовлетворен ответом. Но у него были и другие мысли. Он привык анализировать все до мельчайших деталей. «Ты не боишься, что можешь испортить все дело?»

Моррисон обдумал вопрос, затем покачал головой и ответил: «Нет, шансов на это почти нет. Я настроился на это, приучил себя к этому, так сказать. Фрукт созрел. Он должен упасть. Хотя было бы ужасно... — добавил он, подумав. — Помнишь мое изумрудное кольцо? Мне пришлось заложить его, но я сохранил яд, который был спрятан под камнем. Я воспользуюсь им, если что-то пойдет не так».

«Ты не будешь возражать против моей компании?» — спросил высокий, худощавый мужчина. — «Я имею в виду, пока все не закончится. Я сам еще не совсем готов к таким героическим выступлениям».

«О, не думай об этом», — воскликнул скульптор; тем не менее, тон его голоса указывал на то, что он не будет возражать, что он даже предпочел бы попутчика для последних нескольких часов своей жизни.

«Хорошо, я пойду с тобой. Куда ты направляешься?»

«В Нью-Хейвен. Это приятная поездка». Моррисон тщательно причесал волосы и почистил одежду, его лицо залил румянец, когда он осознал, насколько на самом деле поношена его одежда. Высокий, худощавый мужчина был достаточно деликатен, чтобы отвернуться, как будто ничего не заметил.

Через несколько минут они покинули комнату. Моррисон запер дверь, и они вышли на улицу. Они мало разговаривали, лишь обычными фразами, не касающимися темы. Оба были заняты своими мыслями, и это, должно быть, были странные мысли. Они неспешно прогулялись до магазина спортивного инвентаря, купили револьвер и патроны, почистили обувь на следующем углу и медленно направились к депо. Их действия были почти механическими. Самоубийство — это приступ безумия, своего рода ментальная чума. Если кто-то подхватил эту лихорадку, он обречен. От нее нет спасения. В то же время она заразительна. Литератор был несколько заражен ею. Все его интересы в жизни казались притупленными, стертыми, так сказать. Он мог думать только об одном: «Моррисон собирается покончить с собой. Но кто знает, может, он все-таки появится на следующей неделе с оправданием, что передумал. Нет, не он! — это было действительно ужасно!» Моррисон, с другой стороны, стал довольно веселым. Для него мысль о том, что он сделает это, стала настолько обыденной, что он перестал думать о ней. Ничто больше не могло повлиять на него. Даже если бы какой-то смутный поток душевной активности восстал в самый последний момент, он был уверен, что его рука механически выполнит задачу.

«Только один билет в один конец», — прошептал он, приближаясь к билетной кассе. «О, я почти забыл», — ответил его друг.

Во время поездки они молча сидели друг напротив друга, куря. Время от времени Моррисон указывал на красивые виды. Казалось, он был знаком с пейзажем. По прибытии в Нью-Хейвен, в сумерках, они сразу же направились в отель и сели за столик в баре. Они начали говорить об искусстве, обсуждали коммерциализм, отсутствие признания и тщетность всей серьезной работы, по крайней мере, в том, что касается искусства. Они начали рассказывать воспоминания о своих студенческих годах и пересматривать надежды и амбиции своей юности. Если бы они осуществились, каких чудес они бы достигли!

«Я дал другой стороне шанс. Они никогда не ответили. Я ждал десять долгих лет, и теперь все кончено. Давай выпьем еще, официант, последний раз». Они чокнулись бокалами. «А теперь за достойный уход, как в старые добрые времена, когда Гегесий, киренаик, проповедовал самоубийство в Александрии...»

Они встали. Стало темно. Они вышли в ночь. Моррисон, казалось, знал, куда идет. «Я когда-то проводил здесь очень приятные дни, — объяснил он, — годы, я едва помню, сколько лет назад». После этого они больше не разговаривали. Наконец они подошли к красивой аллее старых вязов, которая тянулась далеко в сельскую местность. Ее глубокая, темная перспектива освещалась лишь мерцанием далекого озера.

Моррисон остановился, взял друга за руку, пожал ее и сказал твердым голосом: «Прощай».

«Прощай».

И Моррисон ушел. Было так темно, что через несколько мгновений его фигура стала невидимой. Слышны были только его шаги. Они становились все тише и тише. Высокий, худощавый мужчина смотрел вслед своему другу в черноту ночи. Его глаза затуманились.

Несколько капель дождя упали ему на лицо и руки. «Надеюсь, не пойдет дождь, — пробормотал он, — это могло бы сделать умирание более трудным, но нет — небо чистое». Затем он слегка наклонился вперед и жадно прислушался. Все было спокойно, неподвижно, как в ожидании. Никто не проходил по аллее. Только в прилегающих боковых улицах пешеходы проносились, как призраки.

Итак, это был конец! После того, как храбро боролся годами, после того, как жил в соответствии с высокими идеалами, насколько мог, идти по длинной, темной аллее — падающая звезда сверкнула над верхушками деревьев.

Высокий, худощавый мужчина прижал руку к сердцу, хотя он не был уверен, что слышал выстрел, он почувствовал, что его друг достиг цели своего жизненного пути. Игра была окончена!

Книги, которые можно приобрести через Mother Earth

Духоборы: Их история в России; их миграция в Канаду. Джозеф Элкинс . . $2.00

Умирающее общество и анархизм. Жан Грав . . 25 центов.

Воспитание и наследственность. Ж. М. Гюйо . . $1.25

Очерк морали — независимой от обязательств и санкций. Ж. М. Гюйо . . $1.00

Американские общины: Новые и старые коммунистические, полукоммунистические и кооперативные. У. А. Хиндс . . $1.00

История Французской революции. (Отличная работа для студентов. Она начинается с очерка истории самых ранних времен; упадка древних империй, возвышения французской монархии и прослеживает причины, которые сделали революцию неизбежной. Философский вывод непревзойден, а занятая позиция, закладывающая фундамент для философии свободы, обязательно привлечет внимание мыслителей.) К. Л. Джеймс. Снижено до . . 50 центов.

Происхождение анархизма. К. Л. Джеймс . . 5 центов.

Поля, фабрики и мастерские. Петр Кропоткин . . 50 центов.

Взаимная помощь: Фактор эволюции. Петр Кропоткин. Снижено до . . $1.20

Записки революционера. Петр Кропоткин. Снижено до . . $1.60

Современная наука и анархизм. Петр Кропоткин . . 25 центов.

Идеалы русской литературы. Петр Кропоткин . . $2.00

Государство: Его роль в истории. Петр Кропоткин . . 10 центов.

Анархизм: Его философия и идеал. Петр Кропоткин . . 5 центов.

Система наемного труда. П. Кропоткин . . 5 центов.

Анархистская мораль. П. Кропоткин . . 5 центов.

История цивилизации в Англии. Генри Томас Бокль . . $2.00

Идеал Англии и другие статьи по социальным вопросам. Эд. Карпентер . . $1.00

Цивилизация: Ее причина и излечение. Эд. Карпентер . . $1.00

Совершеннолетие любви. Эд. Карпентер . . $1.00

На пути к демократии. Эд. Карпентер . . $2.50

Чикагские мученики: Знаменитые речи восьми анархистов в суде судьи Гэри и причины губернатора Альтгельда для помилования Филдена, Ниба и Шваба . . 25 центов.

Книги, которые можно приобрести через Mother Earth

Очерки материалистического понимания истории. Антонио Лабриола . . $1.00

Богатство против Содружества. Г. Д. Ллойд . . $1.00

Доля женщины в первобытной культуре. О. Мейсон. Кожа, снижено до $1.50. Ткань, снижено до . . $1.00

Суеверия во все времена. Жан Мелье. Ткань . . $1.00

Вести ниоткуда; или, Эпоха покоя. Уильям Моррис . . 60 центов.

Так говорил Заратустра: Книга для всех и ни для кого. Фридрих Ницше . . $2.50

Права человека. Томас Пейн . . 25 центов.

Мученичество человека. Винвуд Рид . . $1.00

Наука жизни. Дж. Артур Томсон . . 75 центов.

Страницы социалистической истории. В. Черкезов . . 25 центов.

Рабство нашего времени. Лев Толстой . . 75 центов.

Одумайтесь. Лев Толстой . . 10 центов.

Церковь и государство. Лев Толстой . . 15 центов.

Руины Вольнея: или, Размышления о революциях империй и законе природы . . 75 центов.

Баллада Редингской тюрьмы. Оскар Уайльд . . 10 центов.

Душа человека при социализме. Оскар Уайльд . . 50 центов.

De Profundis. Оскар Уайльд . . $1.25

Намерения. Оскар Уайльд . . $1.50

Пьесы. Оскар Уайльд. 2 тома . . $2.50

Жизнь без хозяина. Дж. Уилсон, доктор философии . . $1.50

Новое откровение. Дж. Уилсон, доктор философии . . $1.50

Живые мысли. Дж. Уилсон, доктор философии . . $1.50

Париж и социальная революция. Дж. Сэнборн . . $3.50

Анархизм: Все ли это сон? Э. Малатеста и Дж. Ф. Мортон, магистр искусств . . 5 центов.

Кто враг; Энтони Комсток или вы? Исследование цензуры. Эдвин К. Уокер . . 25 центов.

Все заказы, с предоплатой, направлять Э. ГОЛДМАН, а/я 217, Мэдисон-сквер-стейшн, Нью-Йорк.

КНИГИ ЭРНЕСТА КРОСБИ

Garrison the Non-Resistant. 16mo, cloth, 144 pages, with photogravure
portrait, 50c.; by mail  .  .   55c.

Простой разговор в псалмах и притчах. Сборник песнопений во имя справедливости и братства. 12-й формат, ткань, 188 страниц, $1.50; по почте $1.62. Бумага, 40 центов; по почте . . 44 цента.

Капитан Джинкс, герой. Острая сатира на наши недавние войны, в которой безошибочно проведена параллель между дикостью и солдатчиной. Богато иллюстрировано Дэном Бирдом. 12-й формат, ткань, 400 страниц, с оплатой пересылки . . $1.50

Мечи и орала. Сборник стихов, наполненных ненавистью к войне и любовью к природе. (Нами не продается в Великобритании.) 12-й формат, ткань, 126 страниц, $1.20; по почте . . $1.29

Толстой и его послание. «Краткий и сочувственный отчет о жизни, характере и философии великого русского». — New York Press. «Подлинно просветительская интерпретация существа и цели великого философа». — Philadelphia Item. (Нами не продается в Великобритании.) 16-й формат, ткань, 93 страницы, 50 центов; по почте . . 54 цента.

Толстой как школьный учитель. Эссе об образовании и наказании с использованием любопытных экспериментов Толстого в преподавании в качестве текста. 16-й формат, ткань, 94 страницы, 50 центов; по почте . . 53 цента.

Широкое вещание. Новые песнопения и песни о труде, жизни и свободе. Этот последний том стихов автора «Простого разговора в псалмах и притчах» и «Мечей и орал» передает то же послание, доставленное с равной силой. 12-й формат, ткань, 128 страниц, 50 центов; по почте . . 54 цента.

Эдвард Карпентер, поэт и пророк. Просветительское эссе с подборками и портретом Карпентера. 12-й формат, бумага, 64 страницы, с портретом Карпентера на обложке, с оплатой пересылки . . 20 центов.

КНИГИ БОЛТОНА ХОЛЛА

Свободная Америка. 16-й формат, ткань, орнамент, позолоченный верх, 75 центов; по почте . . 80 центов.

Игра в жизнь. Новый том из 111 басен. Большинство из них время от времени публиковались в Life, Collier's, The Outlook, The Century, The Independent, The Ram's Horn, The Pilgrim, The Christian Endeavor World, The Rubric, The New Voice, The Philistine и других газетах и журналах. 16-й формат, ткань, орнамент, с оплатой пересылки . . $1.00

Даже как ты и я. Это представление, посредством популярных и простых аллегорий, доктрины Генри Джорджа и принципа, который лежит в ее основе. Часть тома — это отчет о философии Толстого, взятый в значительной степени из сложной работы русского «О жизни». Этот раздел называется «Истинная жизнь» и следует за серией из тридцати трех умных притч. Граф Толстой писал г-ну Холлу: «Я получил вашу книгу и прочитал ее. Я думаю, что она очень хороша и передает в сжатой форме довольно верно главные идеи моей книги». 16-й формат, ткань, орнамент, позолоченный верх, 50 центов; по почте . . 54 цента.

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back