ФИЛОСОФИЯ МИСТЕРА ДУЛИ

Финли Питер Данн

Иллюстрации Ф. Оппера.

{Иллюстрация: У БЕДНЯКОВ БУДЕТ ПРОСТАЯ ЕДА.} (Иллюстрации в данном издании отсутствуют)

Хеннесси всего мира, которые страдают и молчат

ПРЕДИСЛОВИЕ

Репортер, записывающий эти монологи, принес бы извинения за частое появление мистера Дули, если бы чувствовал, что старый джентльмен оценил бы извинения от его имени. Но мистер Дули лишен той скромности, которую называют «изобретением для защиты от зависти», потому что, в отличие от одного из своих выдающихся предшественников, придумавшего эту теорию, чтобы оправдать собственный несовершенный, но хвастливый эгоизм, он не признает такой человеческой слабости, как зависть. Большинство статей в настоящем сборнике изречений этого великого и ученого мужа уже появлялись в прессе Америки и Англии. Этим объясняется тот факт, что они затрагивают темы, которые в течение года волновали умы газетных читателей, политиков и налогоплательщиков. К этим высказываниям был добавлен ряд замечаний философа, в которых, возможно, обнаружится тот ностальгический привкус, что присущ наблюдениям всех ученых судей, когда они не на скамье подсудимых.

В некоторых случаях очерки были переработаны, и было уделено внимание исправлению опечаток, за исключением тех мест, где они, казалось, улучшали текст. В этой связи автор должен выразить глубокую благодарность прилежному наборщику, который часто заставляет расти две шутки там, где раньше росла только одна, и щедро добавил страданий любителям художественного чтения.

Ф. П. Д.

CONTENTS

ПРЕДИСЛОВИЕ

РЕЦЕНЗИЯ НА КНИГУ

АМЕРИКАНЦЫ ЗА ГРАНИЦЕЙ

ПРОБЛЕМА СЛУЖАНКИ

ТРАНСВААЛЬ

ВОЙНА И ЕЕ ЗАПЕВАЛЫ

НЕДООЦЕНКА ВРАГА

ВОЕННЫЙ ЭКСПЕРТ

СОВРЕМЕННЫЕ ВЗРЫВЧАТЫЕ ВЕЩЕСТВА

СИТУАЦИЯ В КИТАЕ

МИНИСТР У

БУДУЩЕЕ КИТАЯ

СОСТАВЛЕНИЕ ПРОГРАММЫ

ЯХТЕННЫЕ ГОНКИ

ПОЛИГАМИЯ

НЕПОСТОЯНСТВО ПУБЛИКИ

ПОЛИТИКА В КЕНТУККИ

ЮНОШЕСКОЕ КРАСНОРЕЧИЕ

ОБЩЕСТВЕННАЯ БЛАГОДАРНОСТЬ

БРАК И ПОЛИТИКА

АЛКОГОЛЬ КАК ПИЩА

ВЫСОКИЕ ФИНАНСЫ

ПАРИЖСКАЯ ВЫСТАВКА

ХРИСТИАНСКАЯ ЖУРНАЛИСТИКА

КАНДИДАТУРА АДМИРАЛА

ОБЫЧАИ КЕНТУККИ

СВЕТСКИЙ СКАНДАЛ

ДЕЯНИЯ АНАРХИСТОВ

АНГЛО-АМЕРИКАНСКИЙ СПОРТ

ГОЛОСА ИЗ ГРОБНИЦЫ

НЕГРИТЯНСКИЙ ВОПРОС

АМЕРИКАНСКАЯ СЦЕНА

БЕДЫ КАНДИДАТА

ХОЛОСТЯЦКАЯ ЖИЗНЬ

ВОСПИТАНИЕ МОЛОДЕЖИ

«ОРЛЕНОК»

ПОВСЕДНЕВНЫЕ НАБЛЮДЕНИЯ

РЕЦЕНЗИЯ НА КНИГУ

— Ну, сэр, — сказал мистер Дули, — я тут раздобыл книжку, Хеннесси, которая мне по душе, отличная книжка, самая лучшая из всех, что я видел. Знаешь, я не особо забиваю голову литературой, у самого забот полон рот, но я не предубежден против книг. Нет, не предубежден. Когда попадается действительно хорошая книга, я первый скажу, что она не так уж плоха, а эта книга — просто класс. Говорю тебе, она отличная.

— Что за книга? — вяло спросил мистер Хеннесси.

— Это «Биография героя, рассказанная тем, кто знает». Это «Дерзкие подвиги храбреца, рассказанные очевидцем». Это «Отчет об уничтожении испанской мощи в муравейниках», как это слетело с уст Тедди Рузвельта и было записано его собственной рукой. Видишь ли, Хеннесси, дело было так, как я вычитал в книге. Когда Тедди взорвали в гавани Гаваны, он тут же решил, что должна быть война. Он долго и серьезно обсуждал этот вопрос и в конце концов принял совместную резолюцию об объявлении войны. Пока все хорошо. Но некому было ее вести. Что ему оставалось делать? Я позволю любезному автору рассказать эту историю своими словами.

— «Военный министр предложил мне, — говорит он, — командование полком, — говорит он, — но я не мог согласиться оставаться в Тампе, пока, возможно, менее дерзкие герои были на фронте, — говорит он. — К тому же, — говорит он, — я чувствовал, что некомпетентен командовать полком, набранным кем-то другим, — говорит он. — Я решил набрать свой собственный, — говорит он. — Я выбрал из своих знакомых на Западе, — говорит он, — людей, которые путешествовали со мной через пустыню и увенчанные бурями горы, — говорит он, — разделяя мои тяготы и временами сталкиваясь с опасностями, почти столь же великими, как те, что подстерегали мой путь, — говорит он. — Вместе мы встречали ужасы большого, но дикого Запада, — говорит он, — и эти храбрые люди видели, как я со своей верной винтовкой стрелял в буйволов, лосей, оленей, гризли, горных козлов, — говорит он, — серебряных дел мастеров и прочих свирепых зверей тех краев, — говорит он. — И они никогда не дрогнули, — говорит он. — За несколько дней я их полностью приручил, — говорит он, — и они были готовы идти куда угодно, куда я их поведу, — говорит он. — На транспорте, идущем на Кубу, — говорит он, — я стоял рядом с одним из этих суровых парней, обращаясь с ним как с равным, каким он и был во всем, кроме рождения, образования, ранга и мужества, и вместе мы смотрели на восхитительные звезды того терпимого южного неба и цитировали библию Уолта Уитмена, — говорит он. — Честные, верные, чистосердечные ребята, как же я был добр к ним, — говорит он».

{Иллюстрация: Читайте статьи Рузвельта и Дэвиса в журнале «Car Fare Magazine»}

— «Как только мы высадились на Кубе, мне стало необходимо принять командование армией, что я и сделал немедленно. Несколько дней я провел в разведке, в сопровождении лишь моего храброго и красноречивого телохранителя Ричарда Хардинга Дэвиса. Я обнаружил, что враг сильно укрепился на вершине холма Сан-Хуан прямо передо мной. В это время стало очевидно, что присутствие армии меня стесняет, — говорит он. — Однажды, когда я собирался атаковать блокгауз, упорно защищаемый армейским корпусом под командованием генерала Тамале, того храброго кастильца, которого я впоследствии убил маленьким ластиком, который всегда ношу с собой, я наткнулся на все вооруженные силы Соединенных Штатов, лежащие на животах. «Если вы не собираетесь сражаться, — сказал я, — дайте мне пройти», — сказал я. «Кто вы такой?» — спросили они. «Полковник Рузвельт», — сказал я. «О, прошу прощения», — сказал командующий генерал (если память мне не изменяет, это был Майлз), вставая на колени и отдавая честь. Это показало мне, что довести войну до успешного завершения будет невозможно, если я не буду свободен, поэтому я отправил армию домой и атаковал холм Сан-Хуан. Вооруженный лишь маленьким тридцать вторым калибром, который я использовал на Западе, чтобы стрелять в шустрых луговых собачек, я взобрался на этот крутой подъем под самым яростным огнем, о котором я когда-либо знал или слышал. Но у меня и самого было немного наглости, и что мне было до того? Я мчался вперед, ликуя на ходу. Испанские войска были выстроены в длинную линию в построении, известном среди военных как длинная линия. Я выстрелил в ближайшего ко мне человека и по выражению его лица понял, что верная пуля попала в цель. Она прошла сквозь его тело, он упал, и в одном маленьком доме в далекой Каталонии стало радостно от мысли, что их представитель был убит будущим губернатором Нью-Йорка. Пуля продолжила свой безумный полет и прошла сквозь всю линию, в конце концов вонзившись в живот архиепископа Сантьяго в восьми милях оттуда. На этом война закончилась».

— «Было много споров о том, кто первым достиг вершины холма Сан-Хуан. Я не буду пытаться оспаривать заслуги многих доблестных солдат, государственных деятелей, корреспондентов и кинооператоров, которые претендуют на это отличие. Все они храбрые люди, и если они хотят носить мои лавры, пусть носят. У меня их все равно так много, что я разоряюсь, отдавая их в чистку и глажку. Но я скажу для блага потомства, что я был единственным человеком, которого я видел. А у меня был телескоп».

— Я пытался, Хеннесси, — продолжал мистер Дули, — дать тебе верное представление о содержании этой замечательной книги, но то, что я тебе рассказал, — это лишь то, что Хоган называет наброском основных моментов. Тебе придется самому прочитать книгу, чтобы получить истинное представление. У меня нет времени рассказывать тебе, какую работу проделал Тедди, вооружая и экипируя себя, как он кормил себя, как он держался в бою и подбадривал себя несколькими хорошо подобранными словами, когда небо было самым темным. Тебе придется самому заглянуть в книгу, чтобы узнать эти вещи.

— Не буду я этого делать, — сказал мистер Хеннесси. — Я думаю, Тедди Рузвельт — нормальный парень, и если он хочет трубить в свой рог, пусть трубит.

— Твоя правда, — сказал мистер Дули, — и если бы его доблестные дела не попали в эту книгу, прошло бы много времени, прежде чем они появились бы в истории войны Шафтера. Человек, который держит обиду на самого себя, никогда не станет губернатором штата. И если Тедди все это сделал, он должен об этом сказать и избавить нас от неизвестности. Но на его месте я бы назвал книгу «Один на Кубе».

АМЕРИКАНЦЫ ЗА ГРАНИЦЕЙ

— Интересно, — сказал мистер Дули, — что подумает мой голландский друг Оом Пол, когда услышит, что Уильям Уолдорф Астор пожертвовал четыре тысячи фунтов, или двадцать тысяч наших денег, в качестве взноса британскому правительству?

— Кто такой Уильям Уолдорф Астор? — вяло спросил мистер Хеннесси. — Никогда о нем не слышал.

— Еще бы, — сказал мистер Дули. — Он не из твоего круга. Уильям Уолдорф Астор — это джентльмен, который однажды совершил грех, родившись в этой стране. Ты знаешь, что такое первородный грех, Хеннесси. Ты родился с ним, я родился с ним, и все родились с ним. Из меня его выбили святой водой, сначала отец Туоми, а потом мой отец ремнем. Но я так и не смог узнать, что это было. А в грехах, которые я совершил с тех пор, я уверен. Они выкрашены в красный цвет, носят колокольчик, и когда я лежу в постели без сна, они встают на стене, как те электрические вывески, что висят на Стейт-стрит перед магазинами одежды. Но я сойду в могилу, так и не узнав, что именно за черный первородный грех я совершил. Все, что я знаю, — это то, что я поступал неправильно. Но с Уильямом Уолдорфом Астором все иначе. Я говорю, с Уильямом Уолдорфом Астором все иначе. Его первородным грехом было рождение в Нью-Йорке. Он ничего не мог с этим поделать. Ничто в этой стране не могло его смыть. Он построил отель, предназначенный для герцогов, у которых не было иных грехов, кроме тех, что они совершили сами, но даже вид их высокомерных счетов не мог стереть это пятно. Он пытался жить, не обращая внимания на свое преступление, но безуспешно, и пытался примириться с ним, баллотируясь в конгресс, но ничего не вышло. Куда бы он ни приезжал среди своих соотечественников в Англии, кто-нибудь обязательно узнавал, что он родился в Нью-Йорке, и хозяин дома, где он проводил ночь, спрашивал его, не каннибал ли он и нет ли у него индейской крови в жилах. Это было похоже на то, как если бы ты увидел красивого мужчину с интеллектуальным лбом и прекрасными темно-карими глазами, восхитился им, а потом узнал, что его зовут Мадд Дж. Хиггинс. Его акцент был правильным, и одежда сидела на нем как надо, но он не родился в доме своих предков, и когда он шел по улицам Лондона, он знал, что каждый полицейский говорит: «Вон идет человек, который притворяется счастливым, но темная печаль грызет его грудь. Он выглядит так, будто он у себя дома, но он родился в Нью-Йорке, боже, помоги ему».

{Иллюстрация}

— И вот эта бедная, измученная душа, перепробовав все средства, от управления каретой до неучастия в голосовании, наконец разыскала главного клерка суда и говорит: «Взгляните, — говорит он, — на несчастного человека, — говорит он. — С миллионами в кармане, двумя отелями и неограниченным кредитом, — говорит он, — сердце мое серо», — говорит он. «Бедная душа, — говорит клерк суда, — что вас гложет?» — говорит он. «Вы совершили какое-то великое преступление?» — говорит он. «Отчасти, — говорит Уильям Уолдорф Астор. — Отчасти я, отчасти мои предки, — говорит он. — Я был, — говорит он голосом, прерывающимся от слез, — я был, — говорит он, — рожден в Нью-Йорке», — говорит он. Клерк перекрестился и говорит: «Вам не следовало сюда приходить, — говорит он. — Бедный страдалец, — говорит он, — вам нужен священник», — говорит он. «Зачем вы искали меня?» — говорит он. «Потому что, — говорит Уильям Уолдорф Астор, — я желаю, — говорит он, — отречься от своей греховной жизни», — говорит он. «Я желаю родиться заново», — говорит он. И клерк, будучи добрым человеком, помог ему. И Уильям Уолдорф Астор отрекся от верности всем иностранным суверенам, принцам и властителям, и особенно Маку Первому, или Второму, Соединенных Штатов и Сулу, и всем его делам, и вышел из суда с шляпой, сдвинутой набок, с походкой бойкой и высокой, после долгих лет рабской свободы — наконец-то подданный!

— Так что теперь он гражданин Великобритании и верный подданный королевы, как и ты был, Хеннесси, до того, как тебя выгнали.

— Никогда не был, — сказал мистер Хеннесси. — Королева Англии была отречена за меня задолго до того, как я сделал это сам — чтобы голосовать.

— Ну, неважно, — продолжал мистер Дули, — он гражданин Англии, и у него есть замок, который размером с отель, только туда никто не ходит, кроме тех, кого пригласили, да и то не всех, и он владеет газетой, редактор которой — принц Уэльский, а репортеры — все герцоги, и архиепископ Кентерберийский управляет лифтом, а наборщик в типографии — это император Германии в маскировке. Вот газету я бы хотел увидеть. Я бы хотел знать, как герцог Мальборо осветил бы бой Макговерна. И когда-нибудь Уильям Уолдорф Астор сможет работать на свою собственную газету, потому что он собирается стать графом, или маркизом, или герцогом, или еще кем-то важным. Нельзя стать никем из них без денег, Хеннесси, а у него их куры не клюют.

— Откуда он их берет? — потребовал ответа мистер Хеннесси.

— Из этой страны, — сказал мистер Дули.

— Я думаю, — твердо возразил мистер Хеннесси, — если он стыдится этой страны, он не должен хотеть брать от нее деньги.

— Вот тут ты неправ, — ответил мистер Дули. — Бери деньги везде, где найдешь. Я бы взял деньги у Англии, как бы я ни презирал эту некогда высокомерную, а ныне унылую страну, если бы мог хоть что-то оттуда получить. А если разобраться, не знаю, виню ли я Уильяма Уолдорфа Астора за смену подданства. Каждому свое, как сказал человек, когда пил из огнетушителя. Все зависит от того, как ты себя чувствуешь. Если ты усталый парень, в котором мало боевого духа, жизнь в этой стране похожа на попытку читать «Жития святых» на собрании Клан-на-Гейл. Никому нет покоя. Каждую минуту идет драка. Ты можешь сказать себе: «Пусть эти ребята валяют друг друга сколько влезет, а я посижу здесь в тени и выпью свой молочный пунш», но ты не можешь этого сделать. Кто-нибудь скажет: «Посмотрите на этого типа, сидит там один. Слишком горд, чтобы присоединиться к нашим простым демократическим развлечениям. Давайте пойдем и дадим ему в глаз». И они это делают. Теперь, если в твоих жилах течет боевая кровь, ты поспешно допиваешь свой напиток и даешь нападающему сдачи, от чего ему ничуть не лучше, и не успеешь оглянуться, как ты уже в самой гуще событий, и это драка, драка, драка, пока гробовщик не придет, чтобы снять с тебя мерку. И десять к одному, что на похоронах будет что-то такое, о чем ты пожалеешь, что пропустил. Вот она, жизнь в Америке. Это славная большая драка, драка без правил, ярмарка в Доннибруке шириной в три тысячи миль, и потасовка в каждом квартале. Кулаки, руки, ноги и картины на стене. Никаких запрещенных приемов. Сражайся честно, но не забывай, что другой парень может не знать, где проходит линия пояса. Ни одного полицейского в поле зрения. Человек лежит, а на нем двадцать человек, и так каждую минуту. В следующую минуту он уже сидит на куче и орудует бейсбольной битой по соседу, который под ним. «Давайте, ребята, ведь уже поздно, а еще никого не убили. Слава богу, вот это жизнь!»

— Теперь, если я устал, я не хочу драться. Кто-то бьет меня в глаз, и я зову полицию. Полицейского нигде нет. Я говорю человеку, который меня толкнул: «Сэр, я бы хотел поспать». «Вставай, — говорит он, — и действуй», — говорит он. «Жизнь реальна, жизнь серьезна, — говорит он, — и человек создан для борьбы», — говорит он, отвешивая мне пинок. И если я устал, я говорю: «Какой смысл? У меня полно денег в кармане. Я поеду туда, где не умеют драться. Я поеду туда, где за свои деньги я получу что-то, кроме споров, и где мне не придется бороться с человеком, который выбивает ковры, — говорю я, — из-за пятидесяти центов переплаты или хорошего правительства», — говорю я. И я сваливаю туда, что Хоган называет дряхлыми монархиями Европы, и никто не наступает мне на ноги, и каждый человек, которому я даю доллар, становится акробатом, и я живу комфортно и умираю маркизом! Черт с два я это сделаю!

— Вот это я и хотел сказать, — заметил мистер Хеннесси. — Ты бы нигде не жил, кроме как здесь.

— Нет, — сказал мистер Дули, — не жил бы. Я лучше буду Дули из Чикаго, чем графом Пелтвулом. Должно быть, я из тех, кто любит подраться.

ПРОБЛЕМА СЛУЖАНКИ

Когда Конгресс закончит исключать членов, которые настолько верят в супружество, что привносят его во все отношения жизни, и откроет дверь в Китай, чтобы американец мог войти туда так же свободно, как китаец может приехать в это прибежище угнетенных всего мира, я надеюсь, он обратит свое внимание на великий вопрос, стоящий сейчас перед нацией — вопрос о том, что нам делать с нашей наемной прислугой. Что нам с ними делать?

— У нас ее нет, — сказал мистер Хеннесси.

— Нет, — сказал мистер Дули. — На Арчи-роуд нет проблемы со служанками. Правило такое: каждая женщина сама себе кухарка, а каждый мужчина сам себе лакей, и по той же причине у нас нет проблемы полигамии, нет проблемы открытых дверей и нет филиппинской проблемы. Единственная проблема на Арчи-роуд — это сколько раз круглый стейк укладывается в двенадцать при полутора долларах в день. Но к востоку от красного моста, Хеннесси, один из самых кричащих вопросов часа: что нам делать с нашей наемной прислугой? И если Конгресс не возьмется за это, мы — погибший народ.

— Это старая проблема, и я видел, как она возникает и трясет своей окровавленной головой каждые несколько лет, когда шведское население получало работу и начинало выходить замуж, тем самым сокращая видимый запас прислуги. Но, кажется, дело глубже. Я вижу по письмам в газетах, что слуги дерзки, и что они не пойдут работать, если им не нравится вид их работодателей, и что они отказываются жить в деревне. Почему какая-то служанка должна отказываться жить в деревне — этого мне не понять. Ты бы подумал, что этот неблагополучный класс отдал бы все, чтобы покинуть переполненные многоквартирные дома большого города, где у них сотни друзей, они знают полицейского на участке и могут ходить на отвратительные танцы и пикники при луне — ты бы подумал, что эти несчастные рабы были бы рады жить в пригороде Маллигана, среди деревьев, цветов и птиц. Вставая в четыре часа утра, на пение полногрудого будильника отвечает невидимый хор певчих птиц, как говорит Шекспир, и ты видишь, как солнце встает над холмами, когда выходишь, чтобы занести тонну угля. Весь день ты никого не встречаешь, спотыкаясь о ведро для угля, счастливый в своем труде, и твое сердце оживляется мыслью, что дети в передней части дома растут крепкими на свежем деревенском воздухе. К тому же всегда есть готовка. Вечером ты можешь посидеть у огня и улучшить свой ум, читая половину любовной истории в той части газеты, в которой принесли сыр, а когда ты с этим покончишь, все, что тебе нужно сделать, — это подняться по лестнице на крышу и упасть через световой люк, и ты в постели.

{Иллюстрация}

— Но поверишь ли ты, Хеннесси, многие из этих заблудших женщин отказываются от работы, которая не в городе. Они предпочитают суету и рев оживленных торговых центров, уличный трамвай, салун на трех углах и церковь на одном, газеты каждое утро с фотографиями светской львицы, которая только что бросила хорошую работу у Армуров, чтобы сбежать с известным клубным деятелем, который раньше был начальником двора на железной дороге, застенчивый взгляд в магазин мануфактуры и другие низменные роскоши — свободной и здоровой жизни в деревне между одиннадцатью вечера и четырьмя утра по средам и воскресеньям. Все еще хуже, Хеннесси, потому что, когда они в городе, они, кажется, не любят свою работу, и многие из них бросают отличные места в хороших больших семьях, где у них нет шанса потратить свою зарплату, если они ее получают, и устраиваются в магазины, выходят замуж и прибегают к другим уловкам, которые дадут им шанс износить свою хорошую одежду. Это ужасная ситуация. Райли, подрядчик, заглянул сюда на днях в своей лошади и повозке по пути к дренажному каналу, и он был весь взвинчен из-за этого вопроса. «Почему, — говорит он, — это скандально, как ведут себя слуги, — говорит он. — У миссис Райли истерика, — говорит он. — И каждые две или три ночи, когда я прихожу домой, — говорит он, — мне приходится выигрывать драку у кухарки с крышкой от плиты, прежде чем я смогу убрать свою семью с крыльца, — говорит он. — Мы ведь хорошо с ними обращаемся, — говорит он. — Я дал последней, что у нас была, пятьдесят центов и поваренную книгу на Рождество, а на следующий день она ушла до завтрака», — говорит он. «Какие национальности ты нанимаешь?» — говорю я. «Я перепробовал их всех, — говорит он, — и, — говорит он, — скажу это со стыдом, — говорит он, — что ирландцы — худшие», — говорит он. «Ну, — говорю я, — тебе нечего стыдиться, — говорю я, — ведь только люди, которые являются хорошими слугами, никогда не будут хозяевами, — говорю я. — Ирландцы не годятся в слуги, потому что они слишком хороши, — говорю я. — Голландцы не годятся, потому что они недостаточно хороши. Как бы они ни начинали, у них появляется привычка к лапше. У меня была одна, однажды, и она дошла до того, что клала лапшу мне в чай, — говорю я. — Шведы — все нормально, но они всегда выходят замуж на второй день. У тебя будет полицейский у двери с ордером на арест твоей кухарки, если ты наймешь богемку, — говорю я. — Чернокожие были бы ничего, но они могут подать тебе еду в ритме рэгтайма, и если ты закажешь свиные отбивные на обед, а коридор длинный, мало что тебе достанется поесть, когда блюдо поставят на стол, — говорю я. — Нет, — говорю я, — нет такой национальности, живущей сейчас в этой стране, которая была бы прирожденными слугами, — говорю я. — Если хочешь сэкономить себе хлопоты, — говорю я, — импортируй свою прислугу. В Центральной Африке живет раса людей, которые подошли бы как нельзя лучше. Они никогда не спят, они могут нести вдвое больше своего веса на спине, у них нет друзей, они не носят одежды, они не умеют читать, они не умеют танцевать и они не пьют. Факт в том, что они совершенно необразованны. Если бы ты мог научить их готовить и присматривать за детьми, они были бы лучшими слугами, — говорю я. — И как ты их называешь?» — говорит он. «Забыл», — говорю я. И он ушел сердитый.

— И это он, хороший человек, рассуждает о слугах, — сказал мистер Хеннесси. — Он был слугой джентльмена в старой стране, и я знал его жену, когда она работала у...

— Тс-с, — сказал мистер Дули. — Они уже выше этого. К тому же они говорят по опыту. И, может быть, в этом-то и проблема. Мы всегда строже к своим, чем к другим. Это я был бы отличным цензором работы бармена. Чем больше ты сам должен быть слугой, тем труднее тебе ладить со слугами. Я могу крикнуть любому человеку с крыши здания и заставить его обернуться, но если я спущусь на улицу, где он видит, что я не больше него, и крикну на него, двадцать к одному, что если он обернется, он даст мне в глаз. У нас есть проблема со служанками, потому что, Хеннесси, прошло не так много лет с тех пор, как у нас впервые появились служанки. Но я надеюсь, Конгресс займется этим. Умный Конгресс, как тот, что у нас сейчас, должен быть в состоянии выкроить немного времени от подготовки новых жемчужин речи для третьего класса и состряпать законопроект, который сделал бы ведение домашнего хозяйства отдыхом, при этом смягчив дух гордой представительницы благородной расы на кухне так, чтобы приготовление гречневых блинов в жаркий день с помощью бутылки бездымного пороха не заставляло ее отправлять достойного человека в его офис в тапочках и без шляпы.

— Ах, — сказал мистер Хеннесси, простой демократ. — Было бы все нормально, если бы женщины сами готовили.

— Ну, — сказал мистер Дули. — Это был бы возврат к джексоновской простоте, и это было бы великим делом для ресторанного бизнеса.

ТРАНСВААЛЬ

— Похоже на войну, — сказал мистер Хеннесси, который поглядывал на пылающие заголовки вечерней газеты через плечо мистера Дули.

— Она всегда на нее похожа, — сказал мистер Дули. — С тех пор как царь российский представил свою резолюцию «не воевать», не было ни единого шанса, что не будет потасовок.

— И из-за чего все это? — потребовал ответа мистер Хеннесси. — Я вообще ничего не могу понять.

— Ну, видишь ли, дело вот в чем, — сказал мистер Дули. — Видишь ли, буры — это простой, пасторальный народ, который идет своим путем, поднимая шум со всеми. Они родились с отвращением к обществу, и когда пришли англичане, они удрали от них, не любя их вида. Англичане продолжали приходить, а буры продолжали двигаться, пока не смогли двигаться дальше, не наткнувшись на суданскую армию, и тогда они осели и сказали: «Досюда мы дойдем, — сказали они, будучи религиозным народом, — и ни шагу дальше». И они перебили нерелигиозных негров и принялись разводить скот. А по вечерам они сидели возле своих дорпов, что, Хеннесси, по-голландски значит двухэтажный кирпичный дом с участком, потягивали свой лагер, менялись лошадьми и соревновались в цитировании Библии на сигары, пока дети играли в шарики алмазами размером с кончик твоего пальца.

— Ну, англичане услышали, что золота полным-полно в каждом подвале от Опенкоффа до Дузледорфа, что, Хеннесси, как Нью-Йорк и Сан-Франциско, будучи крайними точками страны, и они пришли огромными ордами, крепкие англосаксы из Саксонии, Эйнштейны, Хайдлбаки и Вернеры, и когда они добыли достаточно золота, чтобы им понадобился отдых, они захотели голосовать. «И, — говорит Джо Чемберлен, — черт возьми, они будут голосовать, — говорит он. — Разве возможно, — говорит он, — на этой стадии прогресса мира, — говорит он, — чтобы английскому джентльмену было отказано, — говорит он, — в праве сойти с поезда где угодно в цивилизованном мире и отдать свой имперский голос?» — говорит он. «Дайте им право голоса, — говорит он, — или будь я проклят, — говорит он, — ведь мы приложили руку к плугу и не повернем назад», — говорит он.

{Иллюстрация}

— Крюгер, это главный парень у голландцев, прекрасный человек, Хеннесси, который похож на козла Кейси и имеет многие из тех же странностей, он говорит: «Все хорошо, — говорит он, — я дам им право голоса», — говорит он. «Когда?» — говорит Джо Чемберлен. «В моем завещании, — говорит Крюгер. — Когда я умру, — говорит он, — а я надеюсь дожить до сотни, если буду продолжать курить до завтрака, — говорит он, — я завещаю своим друзьям, англичанам, или тем из них, кто был здесь до моего прихода, неотъемлемое и священное право требовать от моего преемника привилегию выбирать олдермена», — говорит он. «Но, — говорит он, — тем временем, — говорит он, — мы оставим все как есть, — говорит он. — Я стар, — говорит он, — и не красавец, — говорит он, — и одежда на мне не сидит, и на жилете могут быть следы еды, — говорит он, — но я не сумасшедший, и в любое время, когда ты увидишь, что я даю кому-то шанс проголосовать за меня на работу погонщика мулов и поставить английского президента этой республики, — говорит он, — можешь сделать вывод, что твоему дяде Полу нужен опекун!» — говорит он.

— «Далеко от меня предлагать что-либо, кроме мирных мер, — говорит сэр Альфред Милнер, это тот парень, который у них в Африке, индейский агент, — ведь англичане и голландцы должны работать вместе, как братья, для удаления негритянского населения, — говорит он, — но, — говорит он, — как брат я вежливо предлагаю тебе, что если ты не дашь нам то, что мы хотим, мы вручим тебе братский удар!» — говорит он. «Ведь, — говорит он, — мы приложили руку к плугу, — говорит он, — и мы не можем повернуть назад», — говорит он.

— «То, что говорит сэр Альфред Милнер, — правда, — говорит лорд Селборн, и какое, черт возьми, он имеет к этому отношение, я не знаю. — Ситуация такова, — говорит он, — что она невыносима для уважающего себя англичанина, — говорит он. — Какое преступление, — говорит он, — что люди, которые вывозят большую часть денег из страны, не могут вложить ни одного голоса», — говорит он. — «Мы, как говорит Шекспир, приложили руку к плугу, — говорит он, — и мы не можем повернуть назад», — говорит он. — «Я сердечно согласен с благородным лордом на красном диване позади меня, — говорит лорд Солсбери. — С эхом моих собственных благородных чувств о мирной прокламации моего доброго друга, царя российского, все еще звенящим в моих ушах, — говорит он, — мне было бы не к лицу говорить о силе, — говорит он. — Я бы только сказал, что если республика Трансвааль предпочтет пулю «дум-дум» в свой живот, чем предоставить англичанам право управлять правительством, тогда республика Трансвааль получит и то, и другое!» — говорит он. — «Я добавлю, — говорит он, — что мы приложили руку к плугу и не повернем назад», — говорит он.

— Ну, сэр, дело было за Крюгером, и он выбил пепел из трубки о свой жилет и говорит: «Джентльмены, — говорит он, — я хотел бы сделать все возможное, чтобы пойти вам навстречу, — говорит он. — Ничто, кроме тяжелого приступа болезни, не порадовало бы меня так сильно, как видеть длинные очереди англичан, марширующих к избирательным участкам и опускающих свои бюллетени против меня как президента, — говорит он. — Но, — говорит он, — я старый человек! — говорит он. — Я был избран молодым и с тех пор ничего не делал, — говорит он. — Я бы не знал, что делать без этого, — говорит он. — То, что вы предлагаете, — это сделать из меня экс-президента. Вы думаете, я мог бы это вынести? Вы думаете, в моем возрасте я был бы доволен тем, что буду метаться из одного мирового суда в другой, умоляя о судебных приказах или проверяя свои принципы личного расширения в деревне Нью-Джерси?» — говорит он. — «Я предпочел бы быть мертвым президентом, чем живым экс-президентом. Если у меня есть какие-то политические амбиции, я предпочел бы быть Грантом или Гарфилдом, чем Кливлендом или Гаррисоном, — говорит он. — Я, может, и читал это в Библии, хотя думаю, что видел это в скандальной книге, которую мой друг Роудс оставил в своей спальне в последний раз, когда заходил ко мне, что никогда не следует сбрасывать туза, чтобы тянуть к флешу, — говорит он. — Я осуждаю язык, но чувство здравое, — говорит он. — И я верю, что ваши намерения сохранить мир честны, но мне не нравится видеть, как вы снимаете пальто и собираетесь в неприятности, пока ваши руки еще в рукавах», — говорит он. — «Ведь, — говорит он, — вы приложили руку к жнецу, и он не может повернуть назад», — говорит он.

— И вот они идут, Хеннесси. Я не против Англии в этом деле, Хеннесси, и я не против буров. Как и Мак, я разрываюсь по вопросу принципа между желанием скрепить союз и привязанностью к голландскому голосу. Но если бы Крюгер провел свою жизнь в настоящей республике, где жгут газ, он мог бы уладить дело, не теряя сна. Если бы я был Крюгером, войны бы не было.

— Что бы ты сделал? — спросил мистер Хеннесси.

— Я бы дал им голоса, — сказал мистер Дули. — Но, — значительно добавил он, — я бы занялся подсчетом.

ВОЙНА И ЕЕ ЗАПЕВАЛЫ

— Говорю тебе, Хеннесси, — сказал мистер Дули, — ты не можешь сделать англоговорящих людей. Мы сами и руки через море быстро учим заблудших лютеран и других язычников, что как раса мы непобедимы и неуловимы. Собрания англосаксонской расы, которые сейчас происходят на Филиппинах и в Южной Африке, должны убедить любого, что дай нам честный старт, и мы можем побить мир до телеграфного офиса.

«Война, которую ведет наш кузен сэр Томас Липтон, как говорит Хоган, против гнусных, но метких буров, делает нечто большее. Она дает нам общую военную литературу. Я поначалу не поверил, когда прочел в газетах донесения, что мой друг генерал Отис не в Южной Африке. Только когда я увидел очередную главу его по праву прославленного сериала под названием «Взятие Порака», я понял, что у него появился подражатель на родине. И, черт возьми, стиль английского парня мне нравится почти так же, как и нашего собственного великого художника. Может, как говорят в газетах, Отис исписался. Как бы то ни было, последняя глава не захватывает. Он пишет: «Сегодня армия под моим командованием обрушилась на врага с великой резней и захватила важный город Порак, о котором я упоминал ранее, но, — говорит он, — мы, к счастью, теперь в безопасности в Маниле». Видишь, он не поддерживает интерес до самого конца. У английского поэта получается лучше».

««Вчера вечером в восемь часов, — говорит он, — мы обнаружили нашу малочисленную, но бесстрашную армию окруженной сотней тысяч буров, — говорит он. — Мы атаковали их с великой яростью, — говорит он, — преследуя их по почти неприступному горному склону и захватив восемь пушек, которые нам были не нужны, поэтому мы вернули их им вместе с несколькими своими, — говорит он. — Ирландские полки, — говорит он, — Керриские стрелки, «Свои люди Земельной лиги» и «Дублинские любимцы» под командованием популярного ирландского вояки генерала сэра Понсонби Томпкинса пошли в бой, распевая свой известный национальный гимн: «Миссис Иннери Окинс — первоклассное имя!». Буры отступили, — говорит он, — преследуемые «Ужасами Дэвитта», которые прорубили себе путь сквозь беглецов с ужасной резней, — говорит он. — Они теперь, — говорит он, — проникли аж до Претории, — говорит он, — офицеры прибыли в первоклассных каретах, а солдаты в грузовиках, — говорит он, — и расположились лагерем в павильоне для ставок, где побежденный враг оказывает им всяческое внимание, — говорит он. — Что касается нас, — говорит он, — то после победы мы решили смыться в Ледисмит, — говорит он. — У врага были схожие намерения, — говорит он, — но их мастерство было сильно переоценено, — говорит он. — Мы побили их, — говорит он, — мы побили их на тридцать миль, — говорит он. Вот в чем мы сильны, Хеннесси. Нас могут разбить на поле боя, мы можем лазить по деревьям на Филиппинах со стрелами, торчащими в нас, как иглы, как говорит Хоган, в раздраженном дикобразе, или мы можем пробежать милю за пять минут по дороге, ведущей в Кейптаун, преследуемые менее быстрыми, но более невежественными бурами, забрасывающими нас пушками, полными золота и библий, но на страницах истории, которые читают наши дети, мы никогда не поворачивались спиной к врагу. Мы пишем свои собственные славные страницы на поле боя, в лагере и на заседаниях кабинета министров».

«Ну, тебе-то легко шутить, — сказал мистер Хеннесси, — но там много храбрых парней, которым совсем не до шуток».

«Твоя правда, — сказал мистер Дули, — и поэтому я хотел бы, чтобы все можно было устроить так, чтобы те, кто начинает войны, сами же в них и воевали. Беда в том, что все приготовления делают свахи, а бойцам остается только заниматься убийствами. У человека хорошая работа дома, и он хочет сделать ее еще лучше. Как он может это сделать? Вышвырнув кого-то, у кого такая же хорошая работа на той же улице. Но он не идет, как я, и не говорит: «Слушай, Шварцмайстер (или Крюгер, как получится), мне не нравится твоя рожа, ты выставил меня дураком в споре перед всем кварталом, и если ты продолжишь свое дело, ты навредишь моей торговле, так что вот тебе, переезжай на улицу!». Нет, не этот парень. Он собирает вокруг себя толпу и говорит: «Крюгер (или Шварцмайстер, как получится) никуда не годится. Во-первых, он голландец. Если этого мало, то он лицемерный, поющий псалмы кровожадный негодяй, который, будь его воля, не дал бы ни одному из наших соотечественников съесть нормальный обед. Я дам вам по два доллара в неделю, если вы пойдете и уничтожите его». А другой парень, что он делает? Он созывает соседей и говорит: «Дули посылает банду дикарей, чтобы убить меня. Бросайте свою работу и семьи, собирайтесь вокруг меня, и где увидите, что развевается мой цилиндр, идите в другую сторону, — говорит он, — и разите жестокого врага, — говорит он». И уходят солдаты, и встречают кучу парней, которые выглядят как они сами, издают звуки, более или менее похожие на человеческие, едят из тарелок, меняются табаком, поют песни вместе, а на следующий день с раннего утра дырявят друг друга штыками. А когда все кончается, есть я и Чемберлен дома, победители, и Крюгер и Шварцмайстер дома, такие же победители. И они делают меня премьер-министром или олдерменом, но когда мне нужен человек, чтобы занести уголь, я не беру того, у кого деревянная нога».

«Я больше никогда не пойду провожать солдат на войну. Но ты увидишь меня на вокзале с духовым оркестром, когда те, кто вызывает войны, отправятся к месту бойни. Когда Конгресс отправится на залитые солнцем и омытые дождем острова Тихого океана, не будет более сердечного приветствия, чем то, что раздастся из груди Мартина Дули. Говорю я, дайте им шанс вершить историю, а молодым парням позвольте вернуться домой и делать колеса для вагонов. Если Чемберлену так нравится война, то именно он должен быть там, в Южной Африке, удирать по дороге, пока старый Крюгер гонится за ним с мотыгой. Тот, кто любит драться, должен быть готов сам засучить рукава и подменить своих соотечественников. И я даже зайду так далеко, что скажу: если Мак хочет покорить чертовы Филиппины...»

«Ты предатель», — сказал мистер Хеннесси.

«Знаю», — самодовольно сказал мистер Дули.

«Ты антиэкспансионист».

«Если скажешь это еще раз, — сердито крикнул мистер Дули, — я разобью тебе голову».

НЕДООЦЕНКА ВРАГА

«Что ты думаешь о войне?» — спросил мистер Хеннесси.

«Думаю, мне пора пойти и извиниться перед Шафтером», — сказал мистер Дули.

«Я, как и все, черт возьми, думал, что война — это как стрелять по стеклянным шарикам. Я никогда не думал, что стеклянные шарики могут навести на меня динамитную пушку. Это черта нас, англосаксов, — смотреть на врага как на мишень. Если попадешь в него, получишь три хорошие сигары. Мы как люди, которым снятся драки. Во сне я не проиграл ни одной драки. Человек, которого я никогда раньше не видел, подходит и говорит мне что-то гадкое, чего я не могу вспомнить, и я набрасываюсь на него, и все кончается за минуту. Он никогда не бьет меня, или, если бьет, я этого не чувствую. Я укладываю его на лопатки и забиваю до смерти. А потом забираю его часы с цепочкой, и мои друзья приходят и говорят: «Мартин, на тебе ни царапины», и поздравляют меня, и я брожу по улицам с задиристым видом, пока не посмотрю вниз и не увижу, что на мне нет ничего, кроме короткой рубашки. И тогда я просыпаюсь. Список нокаутов на моем счету во сне заставил бы Фитцсиммонса почувствовать себя нищим. Но ни один из них не был напечатан в газетах».

«Так же и с моими друзьями, «руками через море». Они уснули и увидели сон. И говорят они: «Мы пошлем в Южную Африку те доблестные войска, которые выиграли столько упорных смотров, — говорят они, — под командованием, — говорят они, — цвета нашей аристократии, — говорят они. — А когда буры выйдут, вооруженные скалками и библиями, — говорят они, — мы просто пойдем на них, — говорят они, — и пройдем сквозь них, и в тот же вечер устроим котильон в Претории, на который приглашены все друзья», — говорят они. И вот они отдают свои мозги на хранение в банк, а «отсутствующие нищие» отправляются в путь в порывах патриотизма и поэзии. И происходит заседание кабинета, и решается, что, поскольку война продлится всего одну неделю, будет хорошо переименовать города Трансвааля в честь популярных английских государственных деятелей — Джочемберленвиль, Родсдорп и Бейтфонтейн. Ибо они взялись за плуг, губка выжата досуха, песок в песочных часах истек, и счет погашен».

«А что делает бур все это время? Что делает мой друг бур? Не спит, Хеннесси, заметь. У него нет никаких снов о завоеваниях. Но когда человек с длинными бакенбардами подъезжает по дороге и говорит: «Ян Шмидт, или Пэт О'Тул, или как там тебя, ты нужен на фронте», он идет домой, снимает со стены винтовку, целует жену и детей на прощание, кладет библию в фалды сюртука, надевает цилиндр и уходит. А жена говорит: «Прощай, Ян. Не задерживайся и не дай себя подстрелить». А он говорит: «Не пока у меня есть ноги и камень впереди», — говорит он. Говорю тебе, Хеннесси, нельзя победить человека, который сражается за свой дом и страну в цилиндре. Его может потянуть выйти из укрытия за родную землю, но он знает, что если вернется к жене с помятой шляпой, ей это не понравится, поэтому он сидит за камнем и палит. Если крышку снесет, он смертельно ранен».

«Какой результат, Хеннесси? Британцы маршируют с оркестрами и развевающимися флагами. А буры приседают за валуном или деревом или удобно устраиваются в русле реки и палят. Их единственная традиция — лучше быть живым буром, чем мертвым героем, что, пожалуй, одно и то же. Их сотни лет не учили, что быть офицером — это чудо, а быть рядовым солдатом — позор. Они знают, что если их убьют, их имена напечатают в газетах так же, как и маркиза Дузлберри, которому выбили монокль. Но они не ищут славы. Все, чего они хотят, — это вернуться домой живыми, со свободной страной, защищенной честью и шляпами в полном порядке. И вот они палят, а враг продолжает наступать, и в различных изданиях лондонских газет, печатающихся в этой стране, есть дежурная строка, начинающаяся со слов: «С прискорбием сообщаю».

«Все это, Хеннесси, оттого, что они видят сны. Если бы британцы сказали: «Этот нечистый и алчный народ, против которого мы выступаем, тоже очень крепкий орешек. Грязны они, но будут драться. Какова бы ни была их природа, у них есть патроны в поясах. Поскольку это не Англия, а враг наш — не наши друзья, мы забудем славные традиции английской и суданской армий и вместо того, чтобы бросаться на них, прокрадемся вдоль вон того забора и ударим их по затылку», — было бы меньше «с прискорбием сообщаю» и больше «с удовольствием сообщаю». Так бы и было, а я человек, который прочел колонки и колонки о войне. Ты обнаружишь, Хеннесси, что только армии воюют в открытую. Нации воюют из-за деревьев и камней. Можешь записать это в свою книжечку. Это поговорка, которую я придумал по ходу дела».

«Мы сами поступали так же», — сказал мистер Хеннесси.

«Это точно, — сказал мистер Дули. — Мы тоже были в дурмане. Только тот парень был в трансе. Мы проснулись первыми. А впрочем, я собираюсь извиниться перед Шафтером. Может, у него и нет медалей за то, что он стоял под огнем пушек, но, черт возьми, он никогда не загонял свою повозку в реку, занятую ненавистными прежде кастильцами».

ВОЕННЫЙ ЭКСПЕРТ

Мистер Дули читал военные новости — не наши военные новости, а те, которые нас интересуют, — когда мистер Хеннесси прервал его вопросом: «Что такое военный эксперт?»

«Военный эксперт, — сказал мистер Дули, — это человек, о котором ты раньше никогда не слышал. Если ты можешь вспомнить кого-то, чье лицо тебе незнакомо и чьего имени ты не помнишь, и у него есть работа в газете, о которой ты не знал, что она издается, — он военный эксперт. Это трудная должность. Когда начинается война, у каждого возникает сильное искушение схватить ружье и отправиться на фронт. Но военный эксперт должен подавить свою жажду крови. Он говорит себе: «Пусть другие ищут роскошь жизни в лагере, — говорит он. — Для них гонки на лодках через Тугелу, прогулки по копье и игра в лагер, лагер, у кого лагер? — говорит он. — Я останусь со своей страной, — говорит он, — близко, — говорит он. — Если она падет, — говорит он, — она падет на меня», — говорит он. И он покупает себе карту, сделанную гадалкой во сне, коробку карандашей и полевой бинокль, и идет искать работу военного эксперта. Говорит редактор газеты: «Я вас не знаю. Должно быть, вы военный эксперт», — говорит он. «Я он и есть», — говорит парень. «Вы когда-нибудь были на войне?» — говорит редактор. «Я ни в чем другом не был», — говорит парень. «Во время испано-американской войны я занимал хорошую должность театрального критика в Дедхэме, Массачусетс, — говорит он. — Когда пули летали гуще всего в Судане, я был спортивным редактором «Христианского адвоката», — говорит он. — Я прошел через франко-прусскую войну и сохранил свое место, а когда турки и русские были друг у друга в глотках, я каждый день расписывал кампанию на шахматной доске, — говорит он. — Война, — говорит он, — не имеет для меня ужасов», — говорит он. «Вы как раз тот человек, который нам нужен», — говорит редактор. И он получает работу».

«Затем война вспыхивает всерьез. Неважно, сколько людей убито, все, что происходит до того, как военный эксперт приступает к работе, — это лишь то, что мы могли бы назвать предварительной стычкой. Он садится, грызет кончик карандаша, смотрит через улицу и наблюдает, как человек красит вывеску. Когда человек заканчивает, он подходит к окну и ждет, чтобы увидеть, идет ли полицейский, вошедший в салун, выпить или вручить ордер. Если он выходит сразу — значит, ордер. Затем он откидывается на спинку стула и высчитывает, что рисунки на обоях повторяются через каждые три ряда. Когда его ум полностью настроен этими сложными проблемами, он бросается к столу и пишет то, что мы с тобой читаем на следующий день в газетах».

«Кларенс Понтун, военный эксперт «Лондон морнинг дрэм», рассматривая положение генерала Буллера на Тугеле, говорит: «Из донесений, сообщающих, что генерал Буллер переправился через реку Тугела, очевидно, что генерал Буллер переправился через реку Тугела. Это мы прочли вопреки цензуре. Вопрос в том, на какую сторону он переправился. В пятницу утром он был на северном берегу, вечером — на южном, а в полдень — в реке. В субботу утром мы ничего не слышали. Предполагается, что и слышать было нечего. Поэтому легко представить, что генерал Буллер, найдя свое положение на северном берегу несостоятельным, а на южном — невыносимым, перевозит свои войска вверх по реке на плотах и сейчас вступает в бой с врагом между Спитцозоном и Роттенфонтейном, двумя чрезвычайно сильными пунктами. Все это демонстрирует тщетность и глупость попыток вести фронтальное наступление на крупных, хорошо откормленных голландцев, у которых впереди грязь».

«Я подсчитал, что потребовалось бы тридцать миллионов совершенно бесстрашных британцев, чтобы выполнить такой маневр, так как десять буров, вооруженных бутылками из-под газировки, теперь считаются равными бригаде. Что бы я сделал, будь я Буллером, — и благодарю небо, что это не так, — это перебросил бы свою армию за полчаса через высокие, но легкодоступные горы справа от сил Кроуриджоя и, сняв ботинки, чтобы он не услышал, как они скрипят, подкрался бы сзади к голландцам и размозжил бы им головы. После этого удара было бы легко собрать силы Френча, Гатакра, Метуэна и Уинстона Черчилля в какой-нибудь день, пригласить врага на концерт духовой музыки, окружить и перебить их. Этот ловкий ход можно было бы выполнить, если бы Робертс только воспользовался отличным автобусным сообщением между Хоксмитом и Майксмитом. Удивительно, что генерал на месте не увидел возможностей, столь очевидных на расстоянии».

«Это один вид военного эксперта, Хеннесси. Другой вид — тот, который задает жару правительству. Говорит Уильям Макглу, военный эксперт «Лондон морнинг гроул», который считается близким к лорду Уолсли: «Величие Англии ускользает. Неспособность правительства обеспечить хорошо оснащенную, глубоко патриотичную армию буров для ведения этой войны под руководством доблестного Жубера станет нашей погибелью. Мы преданы ленивым, выродившимся, бакенбардистым, играющим в гольф правительством, которое предпочло бы проиграть эту битву, чем выиграть ее, потому что они устали занимать должности. Что можно сказать о государственных мужах, настолько потерявших стыд, что они пишут «Копье» через «с» и посылают англичан на край света сражаться за Англию? Долой их!».

«Ну, сэр, это великое дело для страны — иметь таких людей, чтобы направлять маневры, которые пылились бы на полке, если бы генералы имели право голоса, и доказывать миру, что англичане — не легкомысленные, возбудимые люди, как мы и французы, а могут принять поражение, не теряя головы».

«Конечно, — сказал мистер Хеннесси, — не они же воюют. У парней с ружьями эта работа».

«Ну, — сказал мистер Дули, — есть два вида войны. Эксперты хотят, чтобы армия попала в Преторию живой или мертвой, а солдаты хотят попасть туда живыми. Я не военный эксперт, Хеннесси. Я слишком хорошо известен. Но у меня есть свое мнение о войне. Все эти разговоры о скорострельных пушках и современных методах ведения войны заставляют меня удивляться. Разница между войной сейчас и войной, когда я был ребенком, не такая большая, как они говорят. Пушка, которая лучше всего стреляет по тебе с расстояния, не так хорошо стреляет вблизи. Куча грязи — это куча грязи сейчас, точно так же, как была, когда генерал Грант ковырялся вокруг. Если британцы могут преодолеть кучу грязи, они выигрывают бой. Если не могут — им конец. Вот и все. Больше людей, крепче спины, лучше глаза и владение кучами грязи. Вот что такое война, Хеннесси. У британцев есть люди. Им не хватает спин, глаз и куч грязи, и так будет до тех пор, пока они не поймут, что пастушество и генеральство — разные вещи, и не заполнят свою армию людьми, которые сражаются не за деньги или славу, а потому, что хотят вернуться домой к своим женам живыми».

«Ты говоришь как старая книга, — с отвращением сказал мистер Хеннесси. — Ты со своим бормотанием не лучше тех парней-экспертов».

«Ну, во всяком случае, — задумчиво сказал мистер Дули, — эксперт служит полезной цели. Газеты пишут, что скорострельная пушка сделает войну в будущем невозможной. Я так не думаю, но я знаю, что эксперт сделает».

СОВРЕМЕННЫЕ ВЗРЫВЧАТЫЕ ВЕЩЕСТВА

«Если бы я когда-нибудь захотел пойти на войну, — сказал мистер Дули, — а я никогда не хотел, то в последнее время это желание прошло. Каждый раз, когда я читаю о разрушительной силе современных взрывчатых веществ, холодные мурашки бегают у меня по спине».

«Что это за штука, которую они называют лиддитом?» — спросил мистер Хеннесси.

«Ну, это дьявольское снадобье, — сказал мистер Дули. — По сравнению с лиддитом динамитный порошок — это успокоительный сироп миссис Уинслоу, и ты мог бы позволить детям играть в бейсбол с банкой динамита. Он такой же сильный, как лагерь генерала Кронйе в день сдачи, и почти такой же сильный, как политика Монтаны. Люди, которые с ним обращаются, закованы в шестидюймовую броню, и их поливают из шланга ледяной водой. Пушка, которая им стреляет, всегда взрывается от выстрела. Когда этот смертоносный снаряд летит по воздуху, деревья вянут, маленькие птички падают мертвыми с неба, рыба гибнет в реках, а телефонные провода перестают работать. Зоркие британские артиллеристы и корреспонденты наблюдают за его адским курсом и отворачиваются, когда он падает в бурский окоп. И о! эти тошнотворно-зеленые испарения, которые он источает, прямо как яд от картофельных жуков! Происходит чудовищный взрыв. Земля взлетает на мили. Лошади, люди и пушечные лафеты приземляются в британском лагере целыми. Солнце скрыто за бурскими бакенбардами, ставшими зелеными. Сердце корреспондента заболевает от этого зрелища и от мысли о страшной резне, учиненной этим грозным разрушителем в рядах храбрых, но заблуждающихся голландцев. На следующий день дезертиры из бурских рядов сообщают, что они бежали из лагеря, нуждаясь в выпивке и не в силах вынести сцены ужаса. Они объявляют, что вся бурская армия зеленая, как обои, а ирландская бригада забастовала, потому что их флаг не отличить от флага остальных голландцев. Французский генерал, командующий шведским корпусом, потерял цвет лица и был отправлен в госпиталь, а стирка миссис генеральши Кронйе, которая висела на веревке, когда началась бомбардировка, представляет собой полный крах, который не спасет никакая синька. Дезертиры также сообщают, что многие буры выпрягают, треккуют, лагерят, копьеют и вельдят домой, чтобы перекраситься, ибо неизвестно, является ли лиддит стойким красителем или смоется при стирке».

«Несмотря на тяжелые потери, буры вели яростный огонь. У них не было лиддита, но другими своими дьявольскими современными взрывчатыми веществами они нанесли чудовищный урон. В течение нескольких часов снаряды разрывались с ужасающей точностью в британском лагере. Один человек, который был силен в цифрах, насчитал целых сорок две тысячи восемьсот семь разрывов в радиусе одного фута. Ты можешь представить ужасную резню. Полковник К. Г. Ф. К. Л. М. Н. О. П. Хетерингтон-Кейси-Хиггинс десять раз терял монокль, в последний раз чуть не проглотив его, в то время как ваш верный корреспондент оглох от взрывов. Еще один ирландский полк исчез, 12008-й, Дублинские фузилеры. Храбрые парни, подозревают, что они приняли взрыв лиддита за процессию в честь Дня святого Патрика и пошли посмотреть на него».

«Убийство, но читать об этом ужасно. Нам приходится менять все наши представления о войне. Раньше поле было красным, теперь оно ярко-лиддитово-зеленое. Раньше человек уходил и умирал за свою страну, теперь его посылают, и лиддит красит его. Что я имею в виду? Это шутка, которую я придумал. Я не буду тебе ее объяснять. Ты бы не понял. Это для образованных классов».

«Как они собираются заставить людей воевать после этого, я не могу тебе сказать. Было достаточно плохо в старые времена, когда все, что случалось с солдатом, — это быть пронзенным большим круглым куском припоя или быть насаженным на штык неосторожным врагом. Но в наши дни у них есть пуля, которая, когда входит в тебя, вращается, как винт пропеллера, и другая, которая, можно сказать, входит через замочную скважину, а выходит через окно, и еще одна, у которой внутри часовой механизм, и она не выходит вовсе, а остается в тебе, и, может быть, двадцать лет спустя, когда ты уже забыл обо всем этом и сидишь дома с семьей, бах! — она взрывается, и ты вместе с ней, снося полкрыши. Потом у них есть пушки длиной отсюда до прокатных станов, которые стреляют снарядами размером с сундук. Снаряды нагружены, как докторская сумка, и имеют в себе всякие вещи, которые не принесут ни малейшей пользы ни человеку, ни зверю. Если у солдата слабая спина, в снаряде есть что-то, что удаляет слабую спину; если его беспокоит голова, он может ее потерять; если запах фиалок ему неприятен, снаряд душит его фиалковым порошком. У них есть пушки, которыми может управлять любой мальчик или девочка, знающие пишущую машинку, и у них есть другие пушки по плану музыкальной шкатулки, которые ты заводишь, уходишь и оставляешь, и они раздражают любого, кто проходит мимо. У них есть пушки, которые выскакивают из ямы в земле, выпускают миллион снарядов в минуту и падают обратно за новой порцией. У них есть пушки, которые стреляют динамитом, и пушки, которые стреляют ненавистным, тошнотворно-зеленым лиддитом, от которого враг выглядит как фиатные деньги, и пушки, которые стреляют консервированной говядиной для врага и порошком от чумки для лошадей врага. И у них есть некоторые пушки, которые стреляют прямо».

«Ну, тогда, — проворчал мистер Хеннесси, — удивительно для меня, что со всеми этими вещами убито не больше людей. Конечно, генерал Грант потерял больше людей за один день, чем британцы потеряли за четыре месяца, а все, за чем ему нужно было следить, — это старомодные пули и большие, прыгающие железные шары».

«Правда, — сказал мистер Дули. — Не знаю причины, но должно быть, чем лучше у человека ружье, тем больше он доверяет ружью и тем меньше доверяет себе. Он держится подальше и стреляет. Он говорит себе: «Мне ничего не остается, — говорит он, — как зарядить свою маленькую лиддитовую пушку зеленым товаром, — говорит он, — и сидеть здесь за органом, — говорит он, — вытянуть регистры и выкрасить город Преторию в зеленый цвет, — говорит он. — Но, — говорит он, — подумав, предположим, враг вернет мне это, — говорит он. — Было бы некомфортно, — говорит он. — Так что, — говорит он, — я просто отодвину свою музыку на милю назад, — говорит он, — и буду палить, а самая длинная пушка забирает хурму», — говорит он. Все так: если мы с тобой поссоримся и возьмемся за винтовки, десять к одному, что никто из нас не подойдет достаточно близко, чтобы попасть. Если мы возьмем пистолеты, шансы уменьшатся. Если мы возьмемся за мечи, я, может, и смогу рубануть тебя, но если мы возьмемся за захват «полный нельсон», шансы равны, что я сломаю тебе спину до прихода полиции».

«Я могу представить в своем уме день, когда взрывчатые вещества будут такими взрывными, а пушки будут стрелять так далеко, что убиты будут только те, кто остался дома, и агенты по страхованию жизни будут советовать людям идти в армию. Могу. Это правда, что говорит об этом Хоган».

«Что именно?» — спросил мистер Хеннесси.

«Нация, — сказал мистер Дули, — которая воюет с соединительным штифтом, расширяет свои границы за счет нации, которая воюет с шестом для одежды».

«Ну, сэр, — сказал мистер Дули, — отличный прием оказывают бурским делегатам в этой стране».

«Они будут здесь на следующей неделе», — сказал мистер Хеннесси.

«Будут, — ответил мистер Дули, — и мы покажем им, что наш интерес к малым республикам, сражающимся за свою свободу, не исчез с тех пор, как мы стали имперской нацией. Нет, сэр. У нас столько же интереса, сколько и всегда, но у нас больше интересов в других местах».

«Дядюшка Пол говорит парням: «Идите, — говорит он, — к моему доброму и великому другу, Маку Первому, и изложите ему дело, — говорит он. — Скажите ему, — говорит он, — что ситуация точно такая же, как во времена Вашингтона, — говорит он, — только Вашингтон победил, а мы быстро теряем копье, пока у нас скоро не останется ни одного, чтобы чиркнуть спичкой», — говорит он. И уходят добрые люди. Когда они начинали, у буров дела шли довольно хорошо, Хеннесси. Они сражались с англичанами, а это большой теннис для настоящего боевого человека. Но через некоторое время кровожадное английское правительство ввело несколько негодных, но галантных парней с «старого дротика» — мы должны гордиться ими, прокляни их, — Пэта О'Робертса, и Майка Маккитченера, и Теренса О'Френча — и они дали «вид-галло» и прошли сквозь голландцев, как компания, возвращающаяся с пикника пятнадцатого августа, могла бы пройти сквозь зингербунд. Так что к тому времени, как делегаты добрались до Европы, было: «Джеймс, если появятся эти храбрые, но заблуждающиеся голландцы, полейте их из садового шланга. Я увижусь с британским послом сегодня днем». Видишь, Хеннесси, это была игра старого Крюгера — продолжать выигрывать битвы, пока делегаты не скажут свое слово. Количество сочувствия, которое изливается на борющийся народ, регулируется, Хеннесси, количеством борьбы, которую этот народ может совершить. Мир, мой мальчик, на стороне проигрывающего до тех пор, пока у него есть хороший захват и шанс перевернуться».

«Ну, сэр, когда делегаты увидели, что не могут вести дела в Европе, говорят они себе: «Мы рванем через бушующее море, — говорят они, — и в доме Вашингтона, Линкольна и Уильяма Дж. Брайана, держу пари, нас выслушают», и они получили слушание. Все их слушают. Но никто не отвечает. Если бы они пришли сюда три месяца назад, до того как Кронйе был выкурен из своей норы в земле, они бы курили свои трубки в креслах-качалках на веранде Белого дома и передавали ведро между собой и Маком. Но теперь все иначе. Теперь все иначе. Говорит Уильям Дж. Брайан: «Я не могу принять их сам, ибо, может быть, не за горами время, когда мне придется иметь дело с этими сложными проблемами, надеюсь и молюсь, но конгрессмен Сквиртвотер, замаскируйтесь под частного гражданина и идите в отель, и скажите этим парням, что я с ними тихо, если общественное мнение оправдает это, а Мак займет другую сторону. Скажите им, что я часто говорю себе, что они во всем правы, но я бы не хотел, чтобы это пошло дальше. Возможно, их можно было бы уговорить выступить на демократическом митинге без моего ведома», — говорит он.

«Секретарь Хэй встречает их в угольном погребе, надев маску. «Джентльмены, — говорит он, — я могу заверить вас, что президент и я чувствуем глубочайшее сочувствие к вам. Мне не нужно рассказывать вам о себе, — говорит он. — Разве я не послал своего собственного сына в вашу проклятую, но любящую свободу страну, — говорит он. — Что касается Мака, уверяю вас, он убит горем из-за того, какой оборот приняли дела, — говорит он. — В начале войны он написал лорду Солсбери, говоря, что надеется, что она не продлится до дня выборов, и Солсбери дал ему грубый ответ. Отшил его, хотя оба они англосаксы, — говорит он. — Вчера вечером его рыдания буквально сотрясали Белый дом, когда он думал о вас и вашей борьбе. Он хочет сказать вам, как много он о вас думает, и он встретит вас в каретном сарае, если вы сбреете свои бакенбарды и придете как продавцы моллюсков. Вы узнаете его по зеленой ливрее. Он будет носить розовую гвоздику в петлице. Назовите имена Дорси и Флэннагана, и если британский посол пройдет мимо, встаньте на колени и не подавайте знака, пока он не скроется из виду, — говорит он. — Тот плотный парень в синем неподалеку будет Марк Ханна. Возможно, он сможет организовать республиканский митинг, на котором вы выступите, — говорит он. — Великое сердце республиканской партии бьется для вас. Так же, как и Мака, — говорит он. — Так же, как и мое», — говорит он.

«Ну, делегаты встретились с Маком, и у них была приятная беседа. «Будете ли вы, — говорят они, — вмешаться и отозвать псов войны?» — говорят они. «Тише, — говорит Мак, и слезы текут по его щекам. — С тех пор как началась эта война, мои глаза были устремлены на доблестную или иную нацию или зависимую территорию, ведущую свою храбрую битву за свободу или бунтующую против суверенной власти, как получится, — говорит он. — Неофициально мое сочувствие было с вами, и жгучие слова неофициального ободрения были переданы неофициально мной моей официальной семье, не, заметьте, как официальным лицом этой великолепной и любящей свободу республики, а как частным гражданином, — говорит он. — Я чувствую, как частный гражданин, что до тех пор, пока, — говорит он, — яркая звезда свободы сияет во всем блеске над нашими общими странами, с примером Вашингтона в ваших глазах и выборами на носу, что вы должны идти вперед и победить или умереть, — говорит он. — И, — говорит он, — Уильям Мак-Кинли не тот человек, чтобы ставить что-либо на вашем пути, — говорит он. — Возвращайтесь к моему великому и доброму другу и скажите ему, что сердце республиканской партии бьется для него, — говорит он. — И сердце секретаря Хэя, — говорит он, — и мое, — говорит он, — неофициально, — говорит он. — Моему официальному сердцу, — говорит он, — конституция не позволяет биться в рабочее время», — говорит он.

«И так оно и идет. Куда бы ни повернули делегаты, они видят знак: «У меня сегодня напряженный день». А когда они вернутся домой, они смогут сказать людям, что обнаружили, что Соединенные Штаты источают сочувствие из каждой поры — «помечено как личное».

«Неужели ты не думаешь, что Соединенные Штаты с энтузиазмом относятся к бурам?» — спросил наивный Хеннесси.

«Относились, — сказал мистер Дули. — Но в последние несколько недель у них было так много вещей, о которых нужно думать. Энтузиазм этой страны, Хеннесси, всегда заставляет меня думать о костре на льдине. Он горит ярко, пока ты его кормишь, и выглядит хорошо, но он почему-то не берется за лед».

КИТАЙСКАЯ СИТУАЦИЯ

«Ну, сэр, — сказал мистер Хеннесси, — подумать только о дерзости этих китайцев! Это превосходит все».

«Превосходит, — сказал мистер Дули. — Это превосходит весь мир. И к чему это идет? Мы с тобой смотрим на китайца так, будто он ни на что не годен, кроме как стирать рубашки, да и то не очень хорошо. Один из видов спорта молодежи наших великих городов — катить пустой пивной бочонок вниз по ступеням китайской прачечной, и если хоть один китаец выйдет, чтобы возмутиться, они схватят его за косу и устроят с ним «гигантские качели». Но китаец дома — другой парень. Он со своими друзьями, их много, и он сам катит пивные бочонки, а Западная цивилизация сидит в прачечной и гадает, когда придет полиция».

«Господь прости меня за эти слова, Хеннесси, но если бы я был китайцем — а я готов подраться с любым, кто назовет меня так, — и жил бы у себя на родине, я бы заправил рубаху в штаны, убрал косу в сетку и вышел бы дать отпор захватчику, даже если бы это стоило мне жизни. А тут я, Хоп Лунг Дули, держу свою маленькую лавчонку и, может, ращу детей в городке Кучу. Я не люблю чужаков там не больше, чем здесь. И вот заявляется какой-то лысый тип с бородой лопатой из Барабу, штат Висконсин, и говорит: „О невежественный язычник Дули, у тебя нет Бога“, — говорит он. „Есть, — отвечаю я. — У меня их полно“, — говорю. „Ты неотесанное и грязное создание, — говорит он. — Я проехал шесть тысяч миль, чтобы вытащить тебя из тины невежества и безбожия, в которой ты живешь, на высокий уровень Барабу“, — говорит он. И усаживается в кресло, а его жена с подругами приходят и знакомят миссис Дули с современными достижениями вроде корсета и шляпки с синей птицей, и стыдят её за то, что она не дала своим ногам вырасти, пока главный миссионер читает мне стишок из „Северо-западного христианского вестника“. „Что ж, — говорю я, — послушай-ка, любезный. Мы с моим народом занимаем эти земли уже много лет, — говорю я, — и собираемся остаться здесь, — говорю. — Мы делаем всё, что можем, в вопросе богов, — говорю я. — Мы отливаем их на первоклассном литейном заводе, — говорю, — и каждую неделю чистим наждачкой“, — говорю. — „А что касается знаний, — говорю я, — мой народ писал стихи кисточкой, когда такие, как ты, бегали в коротких овечьих шкурах и забивали друг друга до смерти каменными молотками“, — говорю. И я готов был вышвырнуть его вон, но, будучи человеком тихим, позволил ему остаться».

«На следующий день заявляется человек в костюме, который выглядит как скатерть из пристанционного буфета, и говорит: „Бедный невежественный язычник, что ты ешь?“ — спрашивает он. „Рис, — отвечаю я, — а крысы — мое любимое блюдо“, — говорю. „Заблудший несчастный, — говорит он. — Я представляю компанию „Армор энд Компани“ и пришел заставить тебя сменить рацион, — говорит он. — Отныне ты будешь есть консервированную говядину с веселых старых скотобоен, или я приведу взвод солдат, чтобы набить тебя несварением из свинца“, — говорит он. А следом за ним идет человек с блинами тетушки Миранды, хлопьями из отрубей, печеньем „умрешь-если-не-съешь“ и прочими представителями западной цивилизации, и меня должны расстрелять, если я их не приму».

«Затем прибегает парень с цепью, маленьким стеклышком на трех ножках и бандой рабочих, которые откликаются на имя Кейси, и принимается прокладывать железную дорогу. „Это зачем?“ — спрашиваю я. „Мы — передовой отряд западной цивилизации, — говорит он, — и мы собираемся построить тебе железную дорогу, чтобы ты мог быстро добираться до мест, которые видеть не хочешь“, — говорит он. „Страна, в которой нет железных дорог, не заслуживает уважения, — говорит он. — Кейси, — говорит он, — натяни цепь через вон то кладбище, — говорит он. — Я собираюсь проложить путь прямо перед тем большим надгробием с надписью Riquiescat in Pace, Джеймс Х. Чунг-а-лунг“, — говорит он. „Но, — говорю я, — вы потревожите кости папаши, — говорю я, — если начнете укладывать шпалы, — говорю. — Вы перемешаете моего старика с Кэссиди из соседнего участка, с которыми он, — говорю я, — при жизни и слова не сказал, кроме как в гневе“, — говорю. „Ты поклоняешься предкам, язычник“, — говорит парень и продолжает утрамбовывать могильные холмики и засыпать путь останками усопших. А когда он заканчивает, появляется француз, англичанин, русский и голландец, и один из них говорит: „Удобный бар, — говорит он. — Я забираю стойку, ты бери холодильник и остальное имущество“. — „Зачем?“ — спрашиваю я. — „Я заплатил за аренду и лицензию“, — говорю. — „Неважно, — говорит он. — Мы — представители западной цивилизации, — говорит он, — а дело западной цивилизации — делить имущество восточной цивилизации“, — говорит он. — „Убирайся, — говорит он, — а то я выдеру тебе волосы“, — говорит он. — „Что ж, — говорю я, — это уже переходит все границы, — говорю я. — Я слышал, как оскорбляют моих добрых старых чугунных богов или идолов, — говорю я, — меня напичкали консервами, а „Пекинский молниеносный экспресс“ несется прямо через участок, где лежат кости моих предков, — говорю я. — Я всё это терпел, — говорю я, — но когда вы приходите сюда, чтобы вышвырнуть меня из моего собственного дома, — говорю я, — мне придется пустить в ход ножку от стула“, — говорю. И мы сцепились».

«Вот как обстоят дела в Китае, Хеннесси, и мне кажется, что западную цивилизацию ждет удар. Помню, как-то раз пьяный боксер пришел по дороге и уснул на ступенях у Слэвина. Мимо проходили крепкие ребята, и они чуть не подрались из-за того, кому достанутся его часы, а кому — шляпа. Пока они спорили, он проснулся и начал размахивать руками и ногами, а когда закончил, собрал вещи, которые они побросали, убегая, и спокойно зашагал по улице. Может, так же получится и в Китае, Хеннесси. Я вижу по газетам, что их там четыреста миллионов, и, клянусь небом, я не удивлюсь, если, закончив бить нас у себя дома, они скажут себе: „Ну что, прогуляемся по миру“. Придет время, Хеннесси, когда ты будешь брызгать водой на рубашку Хоп Ли, пока человек по имени Чоу Фанг будет сбивать твою вывеску и швырять камни в твое окно. Придет время, Хеннесси. Кто знает?»

«Кончай болтать, — сказал мистер Хеннесси. — Ни одного китайца не останется, когда император Вильгельм закончит».

«Может, и так, — говорит мистер Дули. — Он сильный человек. Но китайцы живут на земле давно, и я не вижу, как мы можем столкнуть с неё так много народу. В любом случае, хорошо для нас, что они не христиане и не научились как следует прицеливаться из ружья».

МИНИСТР У

«Ну, сэр, мой маленький китайский друг У, должно быть, отлично проводит время в Вашингтоне в эти теплые деньки», — сказал мистер Дули.

«Кто это?» — спросил мистер Хеннесси.

«Он китайский министр, — сказал мистер Дули, — и его дело — поставлять свежую дезинформацию из прачечной государственному секретарю. Государственный секретарь сидит в своем кабинете, грустит, потому что только что услышал от специального корреспондента лондонской „Дейли Пейл“ в Сиднее, Австралия, который узнал это от спирита в Дулуте, что армия из четырехсот восьми тысяч миллионов семидесяти пяти кровожадных китайцев, вооруженных сковородками и кричащих: „Банг Лу!“, что означает, Хеннесси, „Убей иностранных дьяволов, выгони миссионеров и установи в Китае правительство для китайцев“, марширует на Владивосток в Сибири, недалеко от Тяньцзиня».

Раздается стук в дверь, и входит У. «Ну, — говорит он с радостной улыбкой, — всё в порядке». — «Что в порядке?» — спрашивает государственный секретарь. — «Всё, — говорит У. — Я только что нашел письмо, зашитое в рубашку от моего друга Ли Муча, вице-короля Бумбанга. Оно датировано четвертым часом третьего дня восьмой, или зелено-сырной, луны, — говорит он. — Какой это день? — спрашивает государственный секретарь. — Это вторник, четвертое июля; среда, восьмое октября, и четверг, семнадцатое марта, — говорит он. — День святого Патрика, — говорит государственный секретарь. — Верно, — говорит У. — Какой год? — спрашивает Джон Хэй. — Год большого ветра, — говорит У. — Хорошо, — говорит Джон Хэй, — продолжай свой рассказ. — Вот письмо, — говорит У. — Я знаю, что оно подлинное, потому что это старая выкройка платья, которую использовала императрица. Там сказано: „Оскар У, на попечении самого себя, где угодно: Дорогой У, брат луны, дядя солнца и сосед по комнате звезд, дорогой сэр: Ваше письмо от восьмого дня луны собственности получено из воздуха вчера днем или завтра, и я был рад узнать, что вы чувствуете себя хорошо. Всё здесь по-старому. Ничего нового. Пекин тих, как могила. Её величество, императрица, слегка страдает от смерти через отравление, но всё ещё способна готовить для русского посла. Императору отрубили голову на прошлой неделе, и он чувствует себя настолько лучше после операции, что ожидает четвертования в следующее воскресенье. Он всегда хотел сбросить вес. Некоторые из боксеров навестили иностранцев в Тяньцзине на прошлой неделе и встретили теплый прием. Иностранцы позже нанесли им ответный визит через дыру в стене, и веселый день завершился бегом наперегонки, в чем наши люди становятся экспертами. Некоторые из ребят ожидают прибытия в Пекин на следующей неделе, и люди вдоль линии железной дороги готовятся к ним. Это действительно все новости, что у меня есть, кроме того, что вишня поспела. Мое перо плохое, мои чернила высохли, моя любовь к вам никогда не умрет. Передайте мои приветы секретарю Хэю, когда он проснется. Остаюсь, ваш прославленный кузен восходящей зари, искренне ваш, Ли“».

P. S. — Если нужно больше информации, сделай затяжку подлиннее».

«„Это, — говорит У, — один способ прочтения. Если прочитать вверх ногами, там сказано, что императрица стала сведенборгианкой. Я прочитаю его, стоя на голове, когда вернусь домой, где смогу приколоть свою юбку; потом прочитаю в зеркале; потом распилю на полоски, пропущу через отжим и оставлю в тазу с синькой, а когда оно как следует накрахмалится, я узнаю, что там написано. Наконец, я нарежу его на мелкие кусочки, приготовлю с рисом и оставлю остывать в прохладном месте, и тогда оно будет читаться ещё лучше. Надеюсь, вы довольны?“ — говорит он. — „Доволен, — говорит Джон Хэй. — Я телеграфирую Марку, что всё в порядке, — говорит он, — и что наши отношения с его величеством, или её величеством, или их боксерами, или „Долой иностранных дьяволов“, или кто там управляет лавкой по ту сторону, такие, как должны быть, или хуже, или лучше, как получится“, — говорит он. — „Хорошо, — говорит У, — вы человек по моему сердцу, — говорит он. — Я пришлю вам маленькую книжку, написанную моим другом в Пекине, — говорит он. — Она называется „Сердечная ложь, которую я слышал“, — говорит он. — Вам понравится, — говорит он. — А пока, — говорит он, — я должен написать секретное сообщение, чтобы отправить его с сегодняшним экспрессом горячего воздуха моему корреспонденту в Мериден, Коннектикут, призывая его прислать больше императорских указов благоприятного характера, — говорит он. — У меня их пока только двадцать, и у меня начинается писчий спазм, — говорит он. — Но прежде чем я уйду, — говорит он, — держу пари на восемь миллионов иен, или три доллара восемьдесят четыре цента ваших денег, что вы не угадаете, под какой скорлупкой лежит этот горох“, — говорит он. И они сели за игру, которая в Пекине известна как дипломатия, Хеннесси, а на виадуке Рэндольф-стрит называется „двойной обман“».

«Я не верю ни единому слову из того, что пишут в газетах про Китай», — сказал мистер Хеннесси.

«Ну, — сказал мистер Дули, — если ты веришь хоть чему-то, значит, веришь всему. Это грандиозное состязание, которое идет между западной и восточной цивилизациями. Это моя собственная шутка, Хеннесси, и ты бы её понял, если бы знал правописание. Западная цивилизация, Хеннесси — это мы, — довольно неплохой лжец, но он делает это как-то грубо и неуклюже. Он лезет напролом, и каждая ложь, которую он говорит, похожа на все остальные. Ты никогда не видел англичанина, у которого было бы хоть какое-то чувство меры во лжи. Корреспондент „Дейли Пейл“ не своего поля ягода. Он везет ложь в город лжецов. Как, черт возьми, мы можем конкурировать со страной, где в хижине каждого рабочего рождается ложь настолько тонкая, что западные мастера не могут её понять? Мы делаем нашу ложь машинным способом; они производят свою вручную. Они имитируют лучшую из нашей консервированной лжи, чтобы обмануть тех, кто любит такое, но для истинных художников у них есть ложь, которая обращается к более утонченному вкусу. Конечно, я хотел бы пожить среди них и узнать, какие небылицы они рассказывают друг другу. Они должны быть грандиозны. Я знаю только их экспортную ложь — излишки лжи, которые они не могут использовать у себя дома. И та, что они рассылают, лучше нашей лучшей. Наша ложь — это не более чем противоречие правде; их ложь обращается к чувству честности любого цивилизованного человека».

«Они не могут навредить нам своей ложью, — сказал мистер Хеннесси о нашей западной цивилизации. — У нас есть пушки, и мы их ещё побьем».

«Да, — сказал мистер Дули, — и это будет похоже на человека, чей дом разрушил циклон, который встает и пинает воздух».

БУДУЩЕЕ КИТАЯ

«К тому времени, как китайцы закончат с этим своим делом, — сказал мистер Дули, — они узнают кое-что о хороших манерах и христианских идеях».

«Им это нужно», — сказал мистер Хеннесси.

«Ещё как, — сказал мистер Дули. — И они их получат. Постепенно союзные войска двинутся к Пекину. Может, не при твоей жизни или моей, или при жизни министров, Хеннесси. Они никуда не спешат. Министрам так комфортно, как только можно быть на диете из поло-пони и бамбука, а упражнений в уклонении от пушечных ядер у них достаточно, чтобы не бояться несварения желудка. Спешить некуда. Союзные войска не должны делать ни шагу вперед, пока жив хоть один вооруженный враг. На прошлой неделе сообщалось, что наступление началось, но при отправке разведчиков выяснилось, что асфальтированная дорога к столице не готова, и доблестные солдаты побоялись рисковать своими велосипедами на дефектном покрытии. Потом пульмановские вагоны, заказанные русским адмиралом, не прибыли, а один из французских генералов потерял омлет, или что там они носят на плечах, и он не сдвинется с места, пока его не заменят из Парижа. Сильный корпус минеров и саперов ушел вперед, чтобы найти хорошие рестораны на пути следования, но погода облачная, шелковые зонтики не прибыли, а предполагается, что четыреста миллионов китайцев с вертушками и римскими свечами блокируют путь, так что наступление отложено на неопределенный срок. Американские войска готовы выступить немедленно, но их там ещё нет. Британский генерал ждет Крест Виктории, прежде чем что-либо предпринять, а японец и русский танцуют вокруг, говоря: „После вас, мой мальчик“».

«Но через некоторое время, когда на тыквах появится иней, а кукуруза будет в снопах, когда дороги починят, а каждый генерал будет выглядеть как нельзя лучше и не будет бояться простуды, они поскачут вперед. А когда они доберутся до Пекина, миссионеры планируют грандиозное празднование. Я видел программу в газете: Первый день, 10 утра, молитвы союзных миссионеров; 13:00, резня императрицы и королевской семьи; второй день, 10 утра, разбрасывание останков бывших королей; 11:00, осквернение могил в целом; 14:00, резня всех генералов и придворных чиновников; третий день, полдень, сожжение Пекина; четвертый день, грандиозная народная резня и раздел территории, празднование завершится дракой между союзниками».

«Это будет великое событие, Хеннесси, и, черт возьми, я хотел бы быть там, чтобы увидеть это. Нельзя слишком сильно наезжать на китайцев. Мой друг, император Германии, правильно сказал. „Храбрые парни, — говорит он, — вы отправляетесь сейчас, — говорит он, — чтобы нести свет христианства, — говорит он, — и учения немецкого Михеля, — говорит он, — к тем невежественным язычникам, — говорит он. — Я и Майк наблюдаем за вами, — говорит он, — и мы ожидаем, что вы выполните свой долг, — говорит он. — Через вас, — говорит он, — я намерен сокрушить подлых китайцев своим бронированным кулаком, — говорит он. — Это не бой в шестиунцовых перчатках, а требует кулака, закованного в восьмидюймовую броню, — говорит он. — Когда вы окажетесь среди китайцев, — говорит он, — помните, что вы — авангард христианства, — говорит он, — и вонзайте свой штык в каждого ненавистного неверного, которого увидите, — говорит он. — Дайте им понять, что означает наша западная цивилизация, — говорит он, — и тыкайте их хорошенько, — говорит он. — Откройте их головы своими добрыми немецкими мечами для европейской культуры и утонченности, — говорит он. — Не щадите никого, кто носит косу, — говорит он. — И, — говорит он, — я и немецкий Михель будем улыбаться вам, когда вы будете выбивать дух из дракона и водружать на стены Пекина знамя, — говорит он, — креста, и, — говорит он, — двойного креста, — говорит он. — А если случайно вы прихватите немного земли по пути, не позволяйте ни одному французу или русскому отобрать её у вас, иначе вы почувствуете мою руку спецдоставки на затылке так, что мало не покажется. Хох немецкому Михелю, — говорит он, — хох моему дедушке, хох кулаку пенни-почты, — говорит он, — хох мне самому“, — говорит он. И немецкий император вернулся в свою спальню, чтобы поработать над книгой, которую он выпустит в следующем году, чтобы она заменила библию».

«Он парень что надо. Когда немецкие войска примут участие в разрушении Пекина, никто из союзных сил не будет колоть глубже или подбрасывать позвоночник старого отца императрицы выше, чем парни из дома сосисок. Надеюсь, празднование произойдет в Рождество. Я хотел бы услышать, как солдаты поют „Бог в помощь вам, веселые китайцы“, протыкая их штыком».

«Это будет хорошо», — сказал мистер Хеннесси.

«Ещё как будет», — сказал мистер Дули.

«Это цивилизует китайцев», — сказал мистер Хеннесси.

«Это цивилизует их до смерти, — сказал мистер Дули. — И, может, это будет неплохо для остального мира. Возможно, контакт с китайцами цивилизует немцев».

СОСТАВЛЕНИЕ ПЛАТФОРМЫ

«Это кажется мне отличной платформой, — сказал мистер Хеннесси. — Я с ней от начала до конца».

«Конечно, ты с ней, — сказал мистер Дули, — и был бы, даже если бы она начиналась так: „Мы объявляем Теренса Хеннесси из Шестого округа Чикаго предателем своей страны, врагом цивилизации и никчемным существом“. Ты бы сказал: „Хотя есть одна-две вещи, которые можно было бы опустить, платформа в целом — это государственный документ, который обращается к интеллекту американского мужества“. Вот что ты бы сказал, и вот что сказали бы все такие, как ты. А когда придет день выборов, единственный вопрос, который ты себе задашь, будет: „Я с Маком или я с Билли Брайаном?“ И соответственно проголосуешь».

«Всегда так, и все платформы одинаковы. Помню, как-то раз, когда я был дублером на окружном съезде — это было, когда я был силой в политике и единственным человеком, который мог что-то сделать с голосами богемцев, — я сидел здесь однажды вечером с ручкой и чернильницей, пытаясь сочинить платформу на следующий день, ибо я был в некотором роде литературным человеком, понимаешь, и знал, что парням захочется вставить пару шпилек республиканцам в благородном стиле, и они обязательно попросят меня это сделать. Ну, я дошел до тарифов и пытался выразить свое мнение, не ругаясь, как вдруг заявляется Лафферти, который был секретарем Мак-Магона, который был Главным Парнем в те дни, но позже был сброшен из-за того, что ввязался в разборки между Рорками и Дорси. Главный Парень в центре города сказал, что не потерпит никаких проблем в округе, и объявил Мак-Магона вне игры. У Мак-Магона и так было слишком много денег. Если бы он продолжал, долларовые купюры вымерли бы за пределами его дома. Но он был сильным человеком в те дни, и его многие любили».

«В общем, Лафферти, его секретарь, заходит и говорит: „Что ты там делаешь?“ — говорит он. — „Тише, — говорю я, — я работаю“, — говорю. — „Нельзя заниматься литературным трудом на пустой желудок“, — говорит он. — „Я на пустой желудок ничего не делаю, кроме еды, — говорю я. — Я поужинал, — говорю я. — Уходи, — говорю я, — пока я не закончу платформу“, — говорю. — „Что за платформа?“ — спрашивает он. — „Для окружного съезда“, — говорю я».

«Ну, сэр, он сел на стул, и я подумал, что человек сейчас умрет прямо на месте от смеха. „Когда закончишь лаять, — говорю я, — потрудись объяснить, зачем ты это делаешь“, — говорю я. — „Я не вижу здесь ничего смешного, кроме твоего присутствия, — говорю я, — а это не чертовски смешнее, чем деревянная нога“, — говорю я, потому что был зол. Через некоторое время он пришел в себя и говорит: „Ты же не думаешь всерьез, — говорит он, — что получишь шанс выкатить эту платформу“, — говорит он. — „Думаю“, — говорю я. — „Почему, — говорит он, — платформа уже принята“, — говорит он. — „Когда?“ — спрашиваю я. — „До твоего рождения, — говорит он. — В правление Билдада Первого“, — говорит он — он был ученым человеком, Лафферти, хотя и пьющим. Все секретари политиков, не состоящие в должности, — пьющие люди, Хеннесси. — „У меня копия есть здесь в кармане, — говорит он. — Босс дал мне её, чтобы я обновил“, — говорит он. — „В прошлом году не было забастовки, и нам нужно вставить пункт о забастовке в платформу или поставить президента профсоюза грузчиков леса в окружной совет, а, — говорит он, — места нет“, — говорит он».

«„Почему, — говорит Лафферти, — ты должен знать историю платформ“, — говорит он. И он дал её мне, а я дам её тебе. Много лет назад, Хеннесси, много лет назад была гонка между демократами и республиканцами, чтобы посмотреть, кто получит выбор принципов. Демократы проиграли. Не знаю почему. Может, остановились выпить. В любом случае, они проиграли. Республиканцы подошли и выбрали принципы „мы одобряем“, и демократам не осталось ничего, кроме „мы осуждаем и выражаем сожаление“. Не знаю, как это вышло, но демократам не понравилось, как всё обстоит, и они договорились между собой, что тот, кто победит на выборах, должен одобрять и поздравлять, а те, кто проиграл, должны осуждать и выражать сожаление. И так оно и повелось, только у демократов было так мало шансов сделать что-то, кроме как осуждать и выражать сожаление, что они почти разучились пользоваться другими словами».

«Мак сидит в Вашингтоне и пишет платформу для комитета по резолюциям, чтобы тот составил её на следующей неделе. У него хорошая работа — сорок девять девяносто два, шестьдесят шесть в месяц — и он должен чувствовать себя хорошо. „Я — я имею в виду мы, — говорит он, — поздравляем страну с непревзойденным государственным мастерством, непоколебимым мужеством, твердой преданностью долгу и принципам того доблестного и достопочтенного лидера, меня самого“, — говорит он своему секретарю. — „Возьми это, — говорит он, — и доработай, — говорит он. — Найдешь словарь на полке у двери, — говорит он, — если не думаешь, что я выразился достаточно сильно, — говорит он. — Я всегда был, — говорит он, — слишком скромным себе во вред, — говорит он. — Растяни остальное, — говорит он, — чтобы получилось около шести тысяч слов, — говорит он, — но смотри, не пиши ничего слишком горячего про англо-бурскую войну, или Филиппины, или Китай, или тарифы, или золотой вопрос, или наши отношения с Англией, или гражданскую службу“, — говорит он. — „Глуп тот человек, — говорит он, — который бросает кусок угля из своего окна в возницу кирпичной телеги“, — говорит он».

«Но с Билли Брайаном всё иначе. Он в Линкольне, Небраска, далеко от дома, и говорит себе: „Горло охрипло, и я упражняю другие способности, — говорит он. — Я напишу платформу“, — говорит он. И садится за пишущую машинку, и осуждает и выражает сожаление, пока наемный работник не протрубит в обеденный рог. Когда он больше не может осуждать и выражать сожаление, он смотрит с тревогой и заявляет с негодованием. И посылает это в Канзас-Сити, откуда приходят раскладушки».

«О, ты вечно на кого-то нападаешь, — сказал мистер Хеннесси. — Готов поспорить, Уильям Дженнингс Брайан никогда не видел платформу, прежде чем она была подана. Он слишком хороший человек».

«Он именно такой, — сказал мистер Дули. — Но готов поспорить, он знает, что настоящая платформа для него — это: „Посмотрите, каких дров наломал Мак“, а платформа Мака — это: „Будет хуже, если выберете Билли Брайана“. И от того, насколько избиратели устали или только немного устали, зависит, кто будет избран. Все, кроме тебя, Хеннесси. Ты проголосуешь за Брайана?»

«Проголосую», — сказал мистер Хеннесси.

«Ну, — сказал мистер Дули, — знаешь, я подозревал, что ты можешь».

ЯХТЕННЫЕ ГОНКИ

«В старые времена, когда я был яхтсменом...» — начал мистер Дули.

«Баржевиком», — сказал мистер Хеннесси.

«Яхтсменом, — сказал мистер Дули. — Когда я был яхтсменом, всё, что нужно было человеку для гонки, — это плоскодонная лодка, зонтик и длинный напиток. В те дни было: „Поднять грот, выпустить стаксель, и капитан Джон первым к насосной станции Лейк-Вью за сигарами“. Теперь: „О, яхтенная гонка. Пойдемте увидимся с нашими адвокатами“. Это: „Тяни за судебный запрет“, и „Отпускай приказ об аресте“. Это: „Всех наверх в Верховный суд“. Это: „Жизнь на бурлящем реестре и дом в катящемся календаре“. Прежде чем мы умрем, сэр Липтон приедет сюда за этим Кубком снова, и мы побьем его, получив судебный запрет на ночь. Какой смысл строить лодку, которая может перевернуться и вывалить нас всех в воду? Передайте дело фирме „Виггинс, Шульц, О’Мэлли, Экштейн, Вопоппски, Биллотти, Гомес, Олсон и Макферсон“, и давайте засудим его».

«Не думаю, Хеннесси, что мне стоит отпускать свои маленькие шуточки по такому серьезному поводу. О чем это всё, спрашиваешь? Ну, видишь ли, дело вот в чем. Однажды перед войной какой-то парень из этой страны перегнал лодку через Атлантику и выставил её против английской лодки, и, конечно, он выиграл, не будучи привязанным к доку, и ему дали Кубок. Не знаю, почему дали кубок, но дали. Он привез его сюда и передал яхт-клубу, который является ассоциацией, Хеннесси, членов коллегии адвокатов. Он говорит: „Храните этот кубок на каминной полке, и если какой-нибудь англичанин захочет его, не отдавайте“. Через некоторое время англичанин, владевший лодкой, пришел за кубком, и началось „отпускай всё“, и последний у линии знает, кто он такой. Он англичанин, конечно. Это тоже было в порядке вещей. Но пришло время, когда юридическая профессия вмешалась в игру. „Послушайте, — говорят они. — Вы уже нарушили почти все законы штата Нью-Джерси, — говорят они, — и если не будете осторожны, вас привлекут за неуважение к суду“, — говорят они. Так что они взяли дело в свои руки и составили правильные бумаги. „Штат Нью-Йорк, округ Кук, с. с. Да будет известно всем присутствующим. Всем магистратам и сотрудникам полиции, приветствие. В деле сэра Липтона против Кубка. Постановлено, что если сэр Липтон получит упомянутый Кубок (чего он не сделает), он должен построить лодку следующим образом: сто двадцать в груди, пятьдесят четыре в талии, карманы на бедрах и по бокам, несущую триста шестьдесят три тысячи кубических футов парусины; подвал лодки должен быть оклеен зелеными обоями с желтым цветочным фризом, открытая сантехника, паровое отопление повсюду, арендатор оплачивает все ремонтные работы. С помощью этой адской машины, если удастся убить королевскую семью, он попытается пересечь штормовую Атлантику, и если преуспеет, прибудет в резиденцию стороны первой части, некоего Джона Доу. Оказавшись там, он проконсультируется с членами Ассоциации адвокатов Нью-Йорка, которые отведут его к фирме компетентных экспертов-бухгалтеров, которые дадут ему его время, которое составляет две минуты, измеренные по обратной пропорции расстояния от нактоуза до кухонной плиты, и от кухонной плиты, на восток к северу до бушприта. Затем он отведет свою дурацкую лодку в бухту, и если сохранит здоровье, может вернуться к бакалейному бизнесу, ибо он веселый добрый малый, что никто не может отрицать“».

«Ты видишь, Хеннесси, что яхтинг стал одной из ученых профессий. Это то, что втянуло в него парня из Бостона. Вот тебе и веселый морской волк. В составлении договора аренды или оформлении облигации нет более доблестного моряка, бороздящего волны, чем сердечный Джек Ларсен из Яхт-клуба „Амальгамейтед Коппер“. „Что за дела? — говорит он. — Если мы собираемся устроить гонку, — говорит он, — разрази меня гром, если я не изучу закон“, — говорит он. Так он стал яхтсменом. — „Но, — говорят нью-йоркские парни, те, у кого Кубок на каминной полке, — вы можете участвовать в гонке только при двух условиях“. — „Какие они? — говорит Ларсен. — Первое — вы должны стать членом нашего клуба“. — „С удовольствием“, — говорит он. — „Не можете“, — говорят они. — „А выполнив это первое условие, вы должны отдать нам свою лодку“, — говорят они. — „Мы не хотим её, — говорят они. — Условия меня вполне устраивают, — говорит капитан Ларсен. — Я простой моряк и отдам вам свою лодку при следующих условиях, — говорит он. — Первое, что вы не возьмете её; второе, что вы напишете моё имя на борту красными буквами высотой в три фута; третье, что вы представите меня принцу Уэльскому; четвертое, что я буду управлять ею сам. Ничто, — говорит он, — не доставило бы мне большего удовольствия, чем иметь мой красивый и дорогой плот в руках людей, знакомство с которыми я счел бы за честь, — говорит он. — И поэтому, — говорит он, — я лишь попрошу вас подписать облигацию и оставить небольшой залог, скажем, около пятисот тысяч долларов, в моих руках на случай, если с моей лодки будет сбита краска“, — говорит он. — „Яхтинг — спорт джентльменов, — говорит он, — и в делах с джентльменами, — говорит он, — нельзя быть слишком осторожным“, — говорит он».

«Что делает сэр Липтон всё это время?» — спросил мистер Хеннесси.

«Он готовит облигацию, составляет завещание и проходит через другие юридические формальности гонки. Он тоже построил лодку. Король Англии был на борту, и он был чуть не убит, когда на него упала мачта. Господь знает, как он спасся. Масса стали весом в сто тысяч тонн упала на Его Величество и отскочила. Сэр Липтон чувствовал себя довольно плохо из-за этого. Он не возражал против потери мачты или двух, но не хотел, чтобы кто-то знал, что у него на борту был король. Это повредило бы бизнесу. „Парни, — говорит он репортерам, — король на моей яхте. Вы слышите меня? Король на моей яхте. Но ничего не говорите об этом. Я не хочу, чтобы это стало известно. Не печатайте, если не должны, а если уж придется, поместите это в незаметном месте, например, на первой странице. Он здесь, точно, парни. Мачта только что упала на Его Величество. Это чуть не убило его. Я не уверен, что не убило. Он оставался совершенно спокойным всё время. Как и я. Я был почти холодным. Мы оба. Но, помните, ни слова об этом в газетах“. Не знаю, как репортеры узнали об этом. Но они любопытный народ».

«Как это мачта упала? — спросил мистер Хеннесси с нетерпением. — Ты думаешь, сэр Липтон — один из нас?»

«Тс-с, — сказал мистер Дули, добавив тихо: — Он родился в Лимерике».

МНОГОЖЕНСТВО

«Сколько жен у этого Робертса, который пытается прорваться в Конгресс?» — спросил мистер Дули.

«Не знаю, — сказал мистер Хеннесси. — Я никогда о нем не слышал».

«Думаю, три, — сказал мистер Дули. — Неудивительно, что ему нужна работа и он отчаянно борется за место. Я тоже с ним, клянусь небом. Не то чтобы я по вкусу или склонности был человеком, стремящимся к браку, Хеннесси. Может, они и затащат меня к алтарю когда-нибудь. Лучшие из нас падают, как кузен Джордж, и в этом самом квартале есть расчетливые женщины, от которых я с трудом уворачиваюсь. Но в любое время, когда услышишь, что меня вытащили из тихих страданий и исключительного дискомфорта холостяцкой жизни, можешь знать, что они поймали меня спящим и дали хлороформ. Это правда. Но для тех, кому это нравится, всё в порядке, и если человек сделал что-то в молодости, за что должен нести покаяние, а станций крестного пути недостаточно, пусть, говорю я, женится на стольких женщинах, на скольких хочет, живет с ними и умирает довольным. Мормоны думают, что Господь повелел им жениться на всех нежелательных шведских женщинах. Ну, я не верю, что Господь когда-либо повелевал даже мормону делать что-то настолько глупое, а если бы повелел, он не оставил бы приказ написанным на тарелке для пирога и закопанным там, в Наву, округ Хэнкок, Иллинойс. Можешь поспорить на это, Хеннесси».

«Но если кто-то верит, что это было сделано, я говорю: пусть верит и пусть прижимает к груди столько Олесонов, сколько захочет. Право слово, в нынешнем состоянии брачного рынка, как называет его Хоган, когда он собирается ухаживать за богатой вдовой О'Брайен, парню, который хочет заняться предприятиями такого рода, следует иметь друзей во всех, кроме тех, кто держит кадровые агентства».

«Но нет. В ту же минуту, как мормон пытается пролезть на политическую должность, поднимается делегация и говорит: "Что!" — говорят они, — "позволить этому оскверненному чудовищу вторгнуться в целомудренную атмосферу", — говорят они, — "палаты представителей", — говорят они. "Позволить ему выгуливать свою семью по Пенсильвания-авеню и перекрывать движение", — говорят они. "Позволить ему, может статься, сесть в кресло, которое когда-то занимал достопочтенный Брекинридж", — говорят они. И они начинают охоту на бедного, обремененного семейством человека. А он берет отгул, чтобы целовать жену в каждом доме, собирает своих детей, чтобы попрощаться с ними, и бежит прятаться в пещеру, пока делегация не вспомнит, что у них самих есть мужья, и не отправится домой готовить ужин».

«Мормон, Хеннесси, — это человек, у которого хватает дурного вкуса и религии делать то, от чего многих других удерживают угрызения совести и полиция. Мне не нужна жена; ты, Хеннесси, доволен, если не сказать — удовлетворен, одной; другому парню кажется, что ему было бы одиноко без десяти. Это вопрос темперамента. Если бы я когда-нибудь начал, Господь один знает, где бы я остановился. Я мог бы стать, как мой друг и собрат-султан, Хаджи Мохаммед. У Хаджи жен хоть отбавляй, и время от времени он одну-другую сжигает. У него работа получше, чем у конгрессмена».

«Лучшее, что может получить конгрессмен, — это должность почтмейстера четвертого класса да возможность заглянуть в Белый дом в приемный день. Но Хаджи, популярный и красноречивый султан Сулу и Базена, этого Огайо Тихого океана, владеет собственным дворцом и сам раздает должности. Ни один человек не может занимать пост главного душителя наших имперских владений без сертификата от Хаджи. От высшей должности в стране до низшей, от главного отравителя при троне до скромнейшего палача, который сажает даму в мешок и бросает ее в озеро в девятимиллионном избирательном округе, — все они смотрят на Хаджи Мохаммеда в ожидании своих мест. Он — Главный Парень, Самая Важная Шишка. Он — это все. Когда он заканчивает работу, правительство на этот день закрывается. И что, кто-то пытается вмешаться в дела Хаджи? Кто-то говорит: "Хаджи, тебе придется отказаться от двух-трех сотен своих очагов. Ты живешь как раз за забором нашего домена, и по правилам игры, по которым мы тебя приняли, никто не должен иметь больше одной жены одновременно, о которой кто-либо знает. От имени комитета Общества по искоренению многоженства я требую, чтобы ты отказался от Норы, Эйлин, Мэри Энн, Сью, Бимби и остальных из этой компании, и остался верен только Люсиль. Судя по ее виду, она первая миссис Хаджи"».

«Нет, сэр. Если бы он это сделал, он бы добрался до корабля, который ходит между нашими отдаленными округами, без единого волоса на голове. Вместо того чтобы упрекать Хаджи за его домашние привычки, один из посланников, занятых доставкой сообщений от президента своим согражданам, направляется в хорошенькую маленькую американскую деревушку Сулу, где находит Хаджи, сидящего на высоком стуле в окружении жен. Это такая домашняя сцена, что Бригам Янг счел бы себя холостяком. Хаджи курит хорошую сигару и время от времени прикладывается к сидру, одна из дам играет на гитаре, другая поет "Я хочу тебя, мой Сулу", третья делает рукоделие, а еще три или четыре сотни шьют заплатки на штаны детей Хаджи. И посол говорит: "Светлейший и лучезарный гражданин, вот копия ежегодной прокламации ко Дню благодарения, — говорит он. — Она адресована всем усердным земледельцам нашей любимой страны, включая и вас", — говорит он. — "А вот", — говорит он, — "пересмотренная конституция", — говорит он. — "Оригинальная", — говорит он, — "была предназначена для старых консерваторов, которые не отличили бы гарем от мотыги", — говорит он. — "Эта", — говорит он, — "больше подходит для нынешних веселых и широких времен", — говорит он. — "Она позволяет человеку иметь столько жен", — говорит он, — "сколько позволяют его раса, цвет кожи и прежнее состояние зависимости", — говорит он. — "Благодарю покорно", — говорит Хаджи, — "я буду хранить эти бумаги как ценный сувенир из того далекого дома, которого я никогда не видел", — говорит он. — "Я бы представил вас миссис Хаджи одну за другой", — говорит он, — "но было бы лучше", — говорит он, — "встать здесь и быть представленным ей как целому", — говорит он, — "ибо", — говорит он, — "становится поздно, и я хочу, чтобы вы пошли в дом", — говорит он, — "и выбрали себе миссионера на ужин", — говорит он. — "Баптиста", — говорит он, — "выращенного на ферме", — говорит он. И Хаджи сохраняет свою должность и с нетерпением ждет того дня, когда у нас будет женское избирательное право и он сможет отдать солидный голос Сулу за самого себя в президенты».

«Тогда, — сказал мистер Хеннесси, — твоему другу Робертсу следует переехать в это, как его там, место».

«Я об этом и думаю, — сказал мистер Дули. — Но очень жаль, что он родился у нас дома».

НЕПОСТОЯНСТВО ПУБЛИКИ

Мистер Дули отложил газету и сдвинул очки на лоб. «Что ж, — сказал он, — полагаю, в конце концов, мы самая оживленная нация в мире. Кажется, прошло не так много месяцев с тех пор, как ты, Хеннесси, стоял на вокзале и приветствовал уходящих героев...»

«Я никогда этого не делал, — сказал мистер Хеннесси. — Я оставался дома».

«С тех пор как ты стоял и приветствовал уходящих героев, — продолжал мистер Дули, — и пытался взыскать то, что они тебе задолжали. Газеты были полны новостей о войне. Рядовой Джон Томас Бузум из Вунсокета, член доблестного и преданного 108-го Род-Айлендского полка, случайно поскользнулся на апельсиновой корке, пытаясь выйти из призывного пункта, и получил множество ушибов. Он отказался ехать домой и настоял на том, чтобы присоединиться к своему полку на приеме на ярмарочной площади. Доблестный рядовой Бузум! Вот из чего сделаны американские герои. Ты найдешь их в кузнице, за плугом, управляющими трамваями и ездящими в них. Избранным немногим выпадает шанс встретить пули врага. Именно этим неизвестным патриотам предстоит доказать, что человек может служить своей стране как дома, так и за рубежом. Рядового Бузума не забудут его соотечественники. Для него организован прием в оперном театре Вунсокета, и говорят, что если он согласится, то голос штата Род-Айленд будет отдан за него на выборах президента. Именно в такие времена мы понимаем, что у мира есть работа для мужчин, а простые политики должны отойти на задний план».

«Это было несколько месяцев назад. Где сейчас Бузум? Если ты когда-нибудь поедешь в Вунсокет, Хеннесси, чего дай Бог не случится, ты найдешь его за прилавком бакалейной лавки, отмеряющим брюкву в бумажный кулек, и он будет рад, что жив. И десять к одному, и даже больше, что местный остряк прозвал его героем апельсиновой корки, и с этим именем он сойдет в могилу. Война окончена, а состояние войны существует. Если бы ты увидел, как человек падает с десятиэтажного здания, это бы тебя поразило — один раз. Если бы это случилось снова, это бы тебя удивило. Но если бы ты видел, как человек падает каждые пятнадцать минут, ты бы через некоторое время пошел домой ужинать и даже не упомянул бы об этом жене».

«Не знаю, сколько героев на Филиппинах. Там человек — либо солдат, либо жертва. Быть жертвой — ничего хорошего. Я мог бы сказать о человеке: "Он был героем в войне с Испанией", но как я могу сказать: "Пожми руку Биллу Грейди, одной из ведущих жертв нашей последней войны?" Это было бы не более чем сказать, что он был одним из тех доблестных людей, которые голосовали за президента в 1896 году».

{Иллюстрация}

«Нет, Хеннесси, людям нужны новинки в войне. Военная мода 1898 года вышла из стиля. Она слишком широка в талии и слишком длинна в подоле. Стиль изменился. На прекрасных островах Тихого океана пятьдесят тысяч отсталых людей сражаются, чтобы освободить филиппинца от него самого, и становятся жертвами в ходе этой операции, но никто не фрахтует для них госпитальные суда».

«Никто не переоборудует для них паровые яхты. Никто не посылает восемьдесят тонн сливового пудинга, чтобы завершить дело разрушения. Они участвуют в войне, от которой британские войска в Африке подумали бы, что они тренируются для получения призового знамени. Но это немодная война. Это старая война, перешитая из одежды, которую раньше носили герои. Когда человек сидит в деревне с одной газетой и прочитал достоверные депеши из Ледисмита, Харрисмита, Уильям-алденсмита, Мистериус-билли-смита, о встрече царя России с императором Вильгельмом, о пожаре на мясокомбинате, о докладе попечителей канала, о новостях с фронта и объявлениях, и после того, как он прочитал их двадцать раз, он смотрит на часы и говорит: "Святые угодники, до поезда еще два часа, и, полагаю, мне придется читать новости с Филиппин". Война, черт возьми, стала настолько обыденной, что я верю: если бы мы затеяли драку со всем миром, не более половины населения Новой Англии умерло бы от сердечного приступа, прежде чем они успели бы спуститься в подвалы».

«Новый стиль войны делают в Лондоне, и вся наша компания просто помешалась на нем. Жертвы на Филиппинах могут добираться домой пешком, но разве может какой-нибудь истинный и хорошо одетый американец спокойно смотреть на то, как о знаках древней британской аристократии заботится их собственное правительство? "Что", — говорит леди такая-то (та, что была дочерью одного из наших самых храбрых и лучших рассказчиков), — "неужели какая-нибудь американка, проживающая в Лондоне, будет смотреть, как расстреливают людей", — говорит она, — "которые совсем недавно играли в поло на наших глазах", — говорит она, — "и их будут привозить домой на простых транспортах", — говорит она. — "Дамы", — говорит она, — "давайте снарядим госпитальное судно", — говорит она. — "Надеюсь", — говорит она, — "что все мы достаточно долго были вдали от дома, чтобы забыть наши жалкие внутренние распри", — говорит она, — "и думать только о человечности", — говорит она. И когда она открывает лавочку для сбора пожертвований, по толпе можно подумать, что это первый вечер конной выставки. Не знаю, что думает об этом Лем Стиггинс из Канзаса, отмеченный в списках как "рядовой 20-го Канзасского полка, тяжело ранен". И я бы не хотел знать до Дня благодарения».

«Не болтай ерунды, — сказал мистер Хеннесси. — Ты же не можешь ожидать, что люди будут вечно интересоваться первым представлением».

«Нет, — сказал мистер Дули, — но когда публика вызывает компанию на бис, она должна хотя бы притвориться, что не уходит на другое шоу».

ПОЛИТИКА В КЕНТУККИ

«Если президент не вмешается, — сказал мистер Хеннесси, — в Кентукки будет кровопролитие».

«Какое дело до этого Маку? — запротестовал мистер Дули. — Война в этой стране, живой человек! Если бы она была в Болгарии, или Китае, или в верховьях реки Бузум в султанате... э-э... не знаю каком, тогда было бы долгом нашего правительства постановить, что интересы человечества, цивилизации и прогресса человеческого рода требуют, чтобы мы вмешались и набили морду одной или обеим сторонам. Но сейчас нет причин, парень, для нас что-либо делать, ибо это наши собственные люди, и это одно из их прав, согласно военному положению, которое является фундаментом наших институтов, — бить друг друга до смерти, когда и где им заблагорассудится. Было бы нормально, если бы император Вильгельм пришел и принял участие, но Боже упаси его, если бы он это сделал, или президент Франции, или император Китая. Для них это было бы нормально. И хотя мы могли бы встретить их у дверей и дать им сдачи за наглость, мы были бы неправы. Это было бы хорошим делом и для Агинальдо, если бы он мог найти себя и у него было время. Ему должно быть ясно из новостей, которые он слышит, когда другой пилигрим-отец, сенатор Хор, навещает его на дереве, где он живет, что то, что нужно Кентукки сейчас, — это одно и только одно стабильное правительство и немного общественного спокойствия. Он мог бы восстановить мир дома и за рубежом, вмешавшись, но бедному парню есть о чем думать. Я хотел бы его увидеть. Должно быть, прошел почти год с тех пор, как он брился или стригся, не считая борозд от пуль, когда он перепрыгивал через заборы».

«Мне кажется, что республиканец неправ», — сказал мистер Хеннесси с беспристрастным видом человека без предрассудков.

«Конечно, он неправ, — сказал мистер Дули. — Он начинает неправильно. А демократы правы. Они всегда правы. Это их позиция. Демократы правы, а у республиканцев есть должности. Все это произошло потому, что наша почитаемая партия, Хеннесси, не расторопна при подсчете. Всю свою жизнь, и в молодости, и в старости, я интересовался политикой и обнаружил, что единственный способ выиграть выборы — это начать подсчет в ту же минуту, как ты закончил предварительные процедуры закрытия участков и перебил других судей и клерков».

«Демократы посчитали, но подсчет пришел слишком поздно. К тому времени, как очевидное и отвратительное большинство республиканцев было сведено к нулю, а по приказу судов на его место было поставлено хорошее, либеральное, существенное, законное и буйное демократическое большинство, республиканец так долго был на должности и так с ней сроднился, что его нельзя было вытряхнуть оттуда даже банкой динамита. Ему кажется, что не было такого времени, когда бы он не был губернатором».

{Иллюстрация}

«Демократы собираются вместе и обращаются к той ученой и неподкупной судебной системе, которая так много сделала для возвышения партии на высокие посты, и когда дверь салуна заперта, они говорят: "Билл", — говорят они, — "нас грабят, лишая избирательных прав", — говорят они. — "Ненавистный враг украл бюллетени и растоптал права граждан", — говорят они, — "в южной части штата быстрее, чем мы могли бы исправить их адскую работу в наших собственных округах", — говорят они. — "Теперь они занимают должности", — говорят они, — "и если они останутся, у нас не будет больше шансов когда-либо избрать демократа, чем у них было бы избрать республиканца, если бы мы пришли к власти", — говорят они. — "Сделай нам судебный приказ об истребовании имущества, и мы пойдем и вытащим кресло из-под них", — говорят они».

«Итак, судья выдает приказ об истребовании имущества в силу доверия, возложенного на него комитетом, и передает его полковнику Джеку Чинну, одному из лидеров адвокатуры Кентукки, для исполнения. И полковник Джек Чинн вооружается, как подобает представителю великого суда, идущему вручать священный приказ об истребовании имущества узурпатору на одну из самых высоких должностей, которую народ славного штата может пожаловать гражданину. Он пристегивает три пулемета Гатлинга, четыре револьвера, два меча, винтовку, дробовик, бейсбольную биту, ручную гранату (использовать только в случае жажды), пару наручников, кастет, мешочек с песком, кусок свинцовой трубы в чулке, кроличью лапку на удачу, крышку от печки и банку динамита, а с несколькими своими знаменитыми ножами за ушами, в волосах, между зубами и сверкающими из карманов, он отправляется на свою священную миссию, отдает приказ клерку для вручения, а сам остается в городе, где успешно сопротивляется всем обвинениям бармена. Клерк идет в здание штата, где губернатор исполняет высокое доверие, возложенное на него им самим, за баррикадами и под охраной некоторых из самых отчаянных и патриотичных головорезов штата. "Что у вас там?" — говорит его превосходительство, держа руку на шнуре динамитной пушки. "Приказ суда, вышвыривающий вас с вашей высокой должности", — говорит клерк. "Как законопослушный гражданин", — говорит его превосходительство, — "и чиновник, которому народ этого радостного штата доверил исполнение законов, я склоняюсь перед законом", — говорит он. — "Но", — говорит он, — "будь я проклят, если я склонюсь перед указом какого-нибудь низколобого, трусливого демократического суда", — говорит он. — "Солдаты", — говорит он, — "схватите этого нарушителя спокойствия и засуньте его в подвал. Джон", — говорит он, — "вооружись и направляйся в республиканский храм правосудия в салуне Хогана, и пусть стойкий и праведный судья Блад подготовит несколько хороших честных приказов партии Линкольна и Гранта", — говорит он. — "Тем временем, поскольку у конституции сбился прицел и барабан не вращается", — говорит он, — "я приостанавливаю ее и объявляю военное положение", — говорит он. — "Я хочу закон", — говорит он, — "который я сам и все другие добрые граждане могли бы уважать", — говорит он. — "Я хочу такой", — говорит он, — "который был сделан под моим личным наблюдением", — говорит он. — "Военное положение ручной работы, двойной перегонки, стодесятиградусной крепости должно быть достаточно хорошим для любого кентуккийца", — говорит он. И вот в следующий раз вы слышите, что солдаты гоняют суды по всему штату, легислатура заседает в Дулуте, Пенсаколе и Бангоре, штат Мэн, а комитет граждан, состоящий из лучших стрелков штата, встречается, чтобы решить, как можно урегулировать спор без потери крови или должностей. Пока они заседают, губернатор находится в неуважении к суду, суды находятся в неуважении к губернатору, и если кто-то, кроме Тедди Рузвельта, испытывает какие-то другие чувства к кому-либо из них, я не слышал, чтобы он об этом говорил».

«Им следует выгнать республиканца, — сказал мистер Хеннесси. — Право, доходит до хорошего состояния дел, когда такие, как он, могут бросать вызов судам».

«Твоя правда, — сказал мистер Дули. — Но мне не нравится, как это выглядит с нашей стороны. Всякий раз, когда демократу приходится идти в суд, чтобы выиграть выборы, я становлюсь подозрительным. В Кентукки что-то не так, Хеннесси. Мы были слишком медлительны. Враг сжульничал первым».

ЮНОШЕСКОЕ ОРАТОРСТВО

«Есть одна вещь, за которую эта страна должна быть благодарна, — сказал мистер Дули, откладывая газету, — и это то, что у нас все еще есть много молодых и растущих ораторов, которые ведут нас за собой».

«Кто сейчас ораторствует?» — спросил мистер Хеннесси.

«Мой юный друг сенатор Беверидж, ребенок-оратор из Фолл-Крик. Этот привлекательный и подающий надежды парень впервые произвел впечатление своим красноречием в возрасте одного года, когда выступил на собрании клуба "Типпеканоэ" по актуальным вопросам дня. В возрасте восьми лет он был избран в Сенат Соединенных Штатов, снизив средний возраст этого органа до девяноста трех лет. В Сенате, будучи скромным ребенком, он отказался говорить в течение пяти минут, но в конце концов был убежден произнести несколько тысяч замечаний по одному из предметов, которые сейчас активно обсуждаются ораторами, когда двери закрыты, а пожарные лестницы сломаны».

«Его темой были Филиппины, и он сказал, что только что оттуда приехал. "Я совершил круиз", — говорит он, — "длиной в две тысячи миль по Арчи-Пелаго — забавное название — каждую минуту удивляясь и восхищаясь тем, что видят мои глаза", — говорит он. — "Я видел кукурузу, растущую на банановых деревьях; я видел славные высоты Динг-Донг, которые излучают цивилизацию, как иглы на раздраженном дикобразе", — говорит он. — "Я видел рис, кофе, булочки, кокосы, отборные сигары, овес, сено, каменный и мягкий уголь и генерала Отиса — а это человек, которого я уважаю", — говорит он. — "Я видел цветы, цветущие лучше, чем в любой оранжерее округа Пуласки", — говорит он. — "Я видел низких и порочных обитателей страны, которые, надеюсь, скоро станут моими согражданами, и когда я сидел там и смотрел, как море катит свои несметные миллионы футов синей воды, а звезды сверкают, как фонарные столбы, мимо которых мы проезжаем ночью, когда я видел горы, поднимающие свои покрытые снегом головы, чтобы приветствовать солнце, в то время как их подножия простирались почти до того места, где я стоял; когда я видел все славы этого, можно сказать, тропического климата и думал, каким хорошим местом это было бы для отправки нижнего горения комнатных печей и мужских сорочек проклятым туземцам соседнего Китая, я сказал себе: "Это не просто работа человека. Высшая Сила, даже более высокая, чем Мак, как бы я его ни уважал, стоит за этим делом. Мы не можем остановиться, мы не можем колебаться, мы не можем медлить, мы не можем даже прекратить! Мы должны, другими словами, идти вперед со святой целью в наших сердцах, с флагом над головами и вдохновенными словами А. Джеремайи Бевериджа в наших ушах"", — говорит он. И он сел».

«Что ж, сэр, это была великая речь. Это была речь, под которую можно было вальсировать. Даже люди моложе сенатора Бевериджа никогда не произносили более грандиозных речей. Беда в том, что Сенат слишком обычен для таких великолепных чувств; он слишком обычен и слишком стар. Юный парень приезжает из дома, где он парализовал Литературное общество и Дебатный клуб, нагружает себя речью и говорит себе: "Когда я начну разбрасываться парой этих фиалок, я заставлю старого Хора выглядеть как конфедеративные деньги", и газеты сообщают, что младенец Демосфен из Барри-Джанкшен собирается возродить ораторские традиции Сената, и пожарная команда приезжает на неделю и поливает здание Капитолия. Речь произнесена, в Палате нет ни одного сухого глаза, и газеты пишут: "Где теперь ваш Дэниел Уэбстер и ваш Чэмп Кларк?" И молодой человек уходит, и его фотографируют на кинетоскопе. Он хорошо проводит время, пока это длится, Хеннесси, но это длится недолго. Это длится недолго. У парня есть дыхание, но важна выносливость».

«Мудрые старики с их длинными бакенбардами обсуждают его за игрой в "семерку", и один из них говорит: "Что ты думаешь о речи пацана?" — "Хорошая речь", — говорит другой. — "Она возвращает меня в мои собственные мальчишеские дни. Я произнес точно такую же речь во время мексиканской войны. О, те дни, те дни! Я хожу тузом, Майк". И через некоторое время мальчик-Демосфен узнает, что пока он полирует свои эпиграммы, старый хрыч, который проводит все свое время, спя на скамейке, полирует его самого. Человек, который рассылает семена своим избирателям, живет дольше, чем тот, кто рассылает им цветы красноречия, и хотя рука Божья, может быть, и есть в филиппинском вопросе, она до сих пор не вмешивалась в вопрос о сержанте по оружию. И когда молодой человек видит это, он говорит "небо", когда имеет в виду "небо", а не "украшенный драгоценностями свод небес", и он говорит "Филиппины", а не "славные острова Тихого океана", и, зная характер своих коллег-сенаторов, он не упоминает в их присутствии никого выше стюарда Капитолия. И он никогда не произносит речей, кроме как когда хочет курить, и тогда он вносит предложение, чтобы Сенат перешел на закрытое заседание. Тогда он настоящий сенатор. Я видел это много раз — мальчик-оратор входит в Сенат, а выходит глухонемым. Я видел человека, который произносил речи, положенные на музыку и исполняемые духовым оркестром в Айове, который не пробыл в Конгрессе и месяца, прежде чем перестал говорить громче шепота или дальше чем на дюйм от твоего уха».

«Как ты думаешь, Небеса послали нас на Филиппины?» — спросил мистер Хеннесси.

«Не знаю, — сказал мистер Дули, — черт бы их побрал».

ОБЩЕСТВЕННАЯ БЛАГОДАРНОСТЬ

«Этот человек Дьюи...» — начал мистер Дули.

«Я думал, он твой кузен Джордж», — перебил мистер Хеннесси.

«Я думал, что да, — сказал мистер Дули, — но присмотревшись к его чертам лица и прочитав, что пишут о нем газеты, я убедился, что ошибся. О, он может быть троюродным братом моей тети Джуди. Я не скажу, что нет. Там была плохая компания, все они. Но у меня нет близких родственников в этой стране. Это мой способ немного сэкономить. Я как добрый и благодарный американский народ. Чем дальше ты от них держишься, тем больше они тебя любят. Троюродный-брат-моей-тети-Джуди-Джордж совершил ошибку, вернувшись домой, или, если уж он вернулся домой, ему следовало бы проверить свой прием и увидеть, что он заминирован. Человек может стоять весь день и позволять Пэки Маунтджою колотить себя, но привязанность американского народа всегда бьет точно в цель и неизменно смертельна».

«Парень Доэрти заходил сегодня, и он выразил чувства этой благодарной республики. Он говорит, говорит: "Этот парень Дьюи не тот, за кого я его принимал", — говорит он. — "Я думал, он хороший, широкий, либеральный человек, а оказывается, он дешевка", — говорит он. — "Мы слишком много суетились вокруг него", — говорит он. — "Подумать только", — говорит он, — "что он взял дом, который мы ему подарили, и отдал его своей жене", — говорит он. — "Это скандально", — говорит он. — "Сколько ты пожертвовал?" — говорю я. — "Я ничего не давал", — говорит он. — "Сборщик не приходил, и я теперь рад, что придержал свои деньги", — говорит он. — "Что ж", — говорю я, — "я ценю твои чувства", — говорю я. — "Ты согласен с другими подписчиками", — говорю я. — "Но я решил не позволять никому говорить со мной о Дьюи", — говорю я, — "если только", — говорю я, — "он не внес максимальную сумму подписки", — говорю я, — "тридцать восемь центов", — говорю я. — "Так что я буду благодарен, если ты выйдешь на цыпочках", — говорю я, — "прежде чем я покажу тебе точную имитацию Дьюи и Маунтджоя в битве при Маниле", — говорю я. И он ушел».

«Беда с Дьюи в том, что он так долго отсутствовал, что потерял понимание истинных чувств американского народа. Джордж читал газеты и говорит себе: "Боже, они хорошо думают о том, что я сделал. Пожалуй, положу рубашку в сундук и поеду домой, ибо здесь жарко, и все будут рады меня видеть", — говорит он. И он приехал, и Нью-Йорк был готов к нему. Бизнес с галстуками тем летом шел плохо, и была необходимость его подтянуть, и они устроили Джорджу прием и пригласили его поклонников из страны приехать и купить что-нибудь для малышей дома. И он ехал по Пятой авеню между улыбающимися рядами отелей и аптек, десятидолларовых лож и пятидесятицентовых мест, и говорит себе: "Святые угодники, если бы Агинальдо мог видеть меня сейчас". И он был горд и счастлив, и говорит: "Республики не всегда неблагодарны". И они не такие. Только когда они дают тебе много благодарности, ты хочешь заморозить часть ее, иначе она не сохранится».

«Небезопасно для любого живого человека получать добрые слова, которые должны говориться только о мертвых. Пока Джордж был литографией самого себя в окне салуна, он был в порядке. Когда люди увидели, что он может сидеть в городском извозчике без цветов, растущих в нем, и они могут смотреть на него без темных очков, они начали слабеть в своей преданности. Было бы почти то же самое, если бы он женился на пресвитерианке и не переписал свой дом на жену. "Дьюи не очень похож на героя", — говорит один человек. — "Я бы сказал, нет", — говорит другой. — "Он выглядит как любой другой". — "Он не герой", — говорит третий. — "Да любой мог бы сделать то, что сделал он. У меня есть восьмилетний мальчик, и если бы он не смог взять бейсбольную биту и пойти, и разбить этот испанский флот в хлам за двадцать минут, я бы назвал его Алджером и обменял на велосипед", — говорит он. — "Полагаю, это верно. Говорят, он был довольно крутым человеком, прежде чем покинул Вашингтон". — "Конечно, был. Да, то-то и то-то". — "Не говори мне!" — "Есть ли что-нибудь в той истории о том, как он обчистил свою бедную старую тетю и ее одиннадцать детей на четыре доллара?" — "Полагаю, это правда. По нему видно, что он подлый человек. Я никогда не видел человека с косыми глазами и белыми волосами, который не ограбил бы церковь!" — "Он еще и трус. Да он же сбежал в битве при Маниле. Все это знают. Я читал, что написал Джо Как-Его-Там — храбрый корреспондент. Он говорит, что этот парень был болен желудком и отступил перед испанским огнем. Да с кем ему было сражаться, кроме кучи старых лодок? Хороший пловец с острыми зубами мог бы прогрызть себе путь через весь испанский флот. А он сбежал. Говорю тебе, я устал думать о том, как мы оскорбляли испанцев не так давно. Да ведь они сделали много лучше, чем этот парень Дьюи с его сорока или пятьюдесятью военными кораблями и этой великой нацией, стоящей плечом к плечу за его спиной. Они никогда не переписывали свою собственность на жен". — "Да", — говорит один человек, — "Дьюи был трусом. Давайте пойдем и закидаем камнями его дом". — "Нет", — говорит толпа, — "он может выйти. Давайте пойдем в варьете и освистаем его изображение в кинетоскопе". Ну!"»

«Ну что?» — потребовал мистер Хеннесси.

«Ну, — продолжал мистер Дули, — я только хотел сказать, Хеннесси, что, несмотря на мою ненависть к Джорджу как к человеку — женатому человеку — и мое презрение к его качествам как бойца, несмотря на цыплят, которых он украл, и векселя, которые он подделал, и дома, которые он разорил, если бы он прибежал по Арчи-роуд, как он мог бы, преследуемый дамами и джентльменами, а палладиум наших свобод закидывал бы его тухлыми яйцами и старыми кошками, я бы открыл для него дверь, и когда он вошел бы, я бы подставил ногу за нее и сказал бы благодарному народу: "Сограждане", — сказал бы я, — "оставьте нас", — сказал бы я. — "Там на Халстед-стрит есть еще один герой, который женился. Идите и устройте ему кошачий концерт. А вы, мои доверенные коллеги из прессы, расходитесь по домам", — сказал бы я. — "Замочные скважины закрыты на ночь", — сказал бы я. И тогда я бы запер дверь и сказал: "Джордж, снимай пальто и садись к огню. Вот стакан виски под рукой и хорошая сигара, чтобы покурить. Я не поклонник героев. Я слишком стар. Но я узнаю мужчину, когда вижу его, и хотя мы не могли выйти и помочь тебе, когда список подписки сошел с ума, будь уверен, мы думаем о тебе так же, как и тогда, когда твое имя впервые было упомянуто стойкой и верной прессой. Садись здесь, старина, и грей свои пальцы у огня. Садись здесь и отдохни от благодарности своих соотечественников, которая, как говорит Шекспир, кусает как аспид и жалит как гадюка. Отдохни здесь, как ты мог бы отдохнуть у очага миллионов людей, которые не могли дать тебе другого дома, кроме своего собственного!"»

«Не знаю насчет этого, — сказал мистер Хеннесси. — Мне нравится Дьюи, но я думаю, ему не следовало отдавать дар нации».

«Что ж, — сказал мистер Дули, — если бы преступлением для американского гражданина было иметь собственность на имя жены, в тюрьме было бы тесно».

БРАК И ПОЛИТИКА

«Вижу, — сказал мистер Хеннесси, — что один из тех нью-йоркских евреев говорит, что человек в политике не должен быть женат».

«О, правда?» — сказал мистер Дули.

«Что ж, мало он об этом знает. Человек в политике должен быть женат. Если он не женат, куда он пойдет за другим видом неприятностей? И где он найдет людей, которых нужно содержать? Неженатый человек не преуспевает в политике, потому что ему не нужны деньги. Когда он в гуще праймериз, с двадцатью или тридцатью противниками сверху, он думает про себя: "Какой смысл драться за должность? У меня нет никого на иждивении", — и сдается. Но женатый человек говорит: "Что будет с моей женой и двенадцатью маленькими детьми, если я не выиграю сегодня?" — и прогрызает себе путь к вершине кучи, и взламывает избирательную урну ради дома и семьи. В этом вся правда, Хеннесси. Ты найдешь, что все большие должности занимают женатые люди, а все временные клерки — холостяки».

«Причина, по которой нью-йоркский еврей думает, что женатые люди не должны быть в политике, заключается в том, что он считает политику спортом. И так оно и есть. Но это не любительский спорт, Хеннесси. Тебе не дают оловянную кружку с твоим именем за то, что ты рискнул быть убитым. Это профессиональный спорт, как игра в бейсбол ради заработка или вождение грузовика. Ты никогда не видел любителя в чем-либо, который был бы так же хорош, как профессионал. Лучшая любительская бейсбольная команда проигрывает плохой профессиональной команде; профессиональный боксер, который тренируется на боке и швейцарском сыре, может разбить голову золотому медалисту-любителю, который шесть месяцев ел заплесневелый хлеб и пил воду, а итальянец, который дует в корнет на улице за то, что кто-нибудь ему бросит, может выписывать восьмерки вокруг Денниса Финна, который брал уроки двадцать лет. Нет, сэр, политика — это не посиделки за чаем, не работа лобзиком и не разбивка сада на заднем дворе. Это вставание в шесть часов утра, спешка на работу и возвращение домой вечером уставшим и в пыли. Двойная оплата за сверхурочные и воскресенья».

«Так что человеку нужно быть женатым, чтобы делать это хорошо. У него должна быть жена дома, которая будет донимать его, если он придет пьяным, у него должны быть маленькие лепечущие детишки, которых он не сможет отправить в академию для молодых леди, если не будет правильно набивать избирательную урну, и у него должно быть сильное желание жить на проспекте и чтобы его видели разъезжающим по центру города в открытом экипаже с женой, сидящей рядом под красным зонтиком. Если у него нет этих вещей, он не преуспеет в политике — или в упаковке свинины. Ты никогда не видел крупного человека в политике, который бы сильно пил, правда? И никогда не увидишь. А все потому, что они все женаты. Искушение сильно, но страх сильнее».

«Самые домашние люди на свете — это политики, и они всегда женятся рано. И это самая печальная часть, Хеннесси. Политик всегда женится выше своего положения. Это один из признаков того, что он будет успешным политиком. Беда в том, что хорошая женщина остается там, где была, а он проносится мимо, как скорый поезд мимо полустанка. Помнишь О'Лири, того, что теперь отставной капиталист, того, что был олдерменом, и попечителем по дренажу, и сенатором штата на один срок? Ну так вот, когда я впервые узнал О'Лири, он работал на железнодорожном участке, подбивая шпалы за полтора доллара в день. Он был сильным, старательным молодым парнем, с крепким ударом правой и хитрым умом, и любой мог видеть, что ему суждено выбиться в люди. Аристократией в нашем лагере была миссис Кэссиди, вдова, которая держала пансион. Аристократия, Хеннесси, это как недвижимость — вопрос местоположения. Я аристократия для бедных О'Брайенов из переулка, агент пивоварни — аристократия для меня, его босс — аристократия для него, и так далее, вплоть до царя всея Руси. Он — сливки общества, самый главный из всех, ведь Папа Римский в светской жизни не участвует. Ну так вот, миссис Кэссиди была аристократией для О'Лири. Он никогда не видел такой стильной женщины, как она, когда она выезжала в воскресенье после обеда в своей коляске с лошадью. Он думал про себя: "Если я когда-нибудь смогу ее завоевать, я устроюсь на всю жизнь", — и, конечно, он это сделал. Это была грандиозная свадьба; многие гости потом неделями на работу не выходили».

«О'Лири преуспел, и она была ему хорошей женой. Она зарабатывала деньги, держала его в узде и помогла ему стать констеблем. Он победил, будучи сильным человеком. Потом она подбила его баллотироваться в олдермены, и видел бы ты ее в ночь, когда его приводили к присяге! Клянусь небесами, Хеннесси, она выглядела как пожар в ломбарде, вся увешанная бриллиантами, золотыми часами и цепочками. Она была создана, чтобы быть женой олдермена, и стоило проехать мили, чтобы посмотреть, как она возглавляет грандиозный марш на балу духового оркестра Демократической партии Арчи-роуд».

«Но на этом она остановилась. Хорошая женщина и добрая, она не смогла выдержать дистанцию. У нее были дом и дети, о которых нужно заботиться, и на этом ее образование закончилось. Женщина мало чему может научиться после того, как начинает растить семью. Но с О'Лири все было иначе. Я говорю, с О'Лири все было иначе. Ты говоришь о своих колледжах, Хеннесси, но политика — это колледж для бедняков. Парень, у которого не хватает книжных знаний, чтобы прочитать талон на обед, если дать ему десять лет политической жизни, обретает вид государственного деятеля и манеры герцога, и может взяться за любую работу — от сдачи карт в фараоне до управления казначейством Соединенных Штатов. Его дело сталкивает его с лучшими людьми общества, и их обычаи, манера говорить, думать и грабить прилипают к нему. Хорошая женщина весь день дома. Единственные люди, которых она видит, — это дети и соседи. Пока ее благоверный в фраке выступает перед Коммерческим клубом о том, что нам следует сделать для реформы политики, она обсуждает цену на продукты с женой водопроводчика и болтает через задний забор с молочником. Затем О'Лири переезжает на бульвар. Он знает, что на бульваре он не пропадет. Люди скажут: "В этом О'Лири много здравого смысла. Может, он и грабитель, но мало что от него ускользает". Но никто не разговаривает с миссис О'Лири. Никто не спрашивает ее мнения о нашей внешней политике. Она сидит день за днем за задернутыми шторами своего трехэтажного дома из коричневого камня, молясь, чтобы кто-нибудь пришел и навестил ее, а если кто и приходит, она цепенеет от страха. И только когда она выскальзывает на Арчи-роуд, находит жену водопроводчика и садится на кухне за чашкой чая, к ней приходит покой. Постепенно О'Лири предлагают выдвижение в Конгресс. Он знает, что подходит для этого. Он сильнее, чем тот молодой адвокат, который у них сейчас. Люди будут слушать его в Вашингтоне так же, как в Чикаго. Он говорит: "Я согласен". А потом он думает о жене, и никакого Вашингтона для него нет. Его политическая карьера окончена. Он никогда не стал бы констеблем, если бы не женился, но мог бы стать сенатором, если бы был вдовцом».

«Миссис О'Лири заходила к Даргенам на днях. "Должно быть, вы очень счастливы в своем роскошном доме, раз у мистера О'Лири дела идут так хорошо", — говорит миссис Дарген. И единственным ответом, который дала эта глупая женщина, было разрыдаться на плече у миссис Дарген».

— И все же ты говоришь, что политику не следует жениться, — сказал мистер Хеннесси.

— До определенного момента, — сказал мистер Дули, — он должен быть женат. А после этого... ну, я лишь скажу, что, хотя политика — это грандиозная карьера для мужчины, для его жены она тяжела».

АЛКОГОЛЬ КАК ПИЩА

— Если человек зайдет в этот салун... — начал мистер Хеннесси.

— Это не салун, — перебил мистер Дули. — Это ресторан».

— Что? — воскликнул мистер Хеннесси.

— Ресторан, — сказал мистер Дули. — Ты не знаешь, Хеннесси, что спиртное — это еда. Так и есть. Еда — и питье. Так говорит врач в газетах, а другой врач хочет, чтобы правительство отправило бочки этого добра на Филиппины. Он говорит, что в тех жарких странах людям почти необходимо пить. Пот не высыхает на них после трудной погони за Агинальдо и пленения генерала Панталонес де Гарсия; они начинают думать о доме и матери, присылающей садовый разбрызгиватель, наполненный боком, и они уходят куда-нибудь, а не будучи в состоянии осушиться с помощью выпивки, они хотят умереть. Болезнь называется ностальгия, или тоска по дому, или жажда».

«"Что нам нужно сделать для наших солдат на Филиппинах, помимо того, чтобы их убивать, — говорит армейский хирург, — так это сделать место более похожим на дом", — говорит он. "Многие из наших героев не видели белой горячки с тех пор, как мы впервые водрузили звезды и полосы, — говорит он, — и штыки среди людей, — говорит он. — Я был бы за то, чтобы полки напивались до чертиков хотя бы раз в неделю, — говорит он. — Давайте, — говорит он, — реформируем устав, — говорит он, — и проинструктируем наших солдат держать порох сухим, а глотки влажными", — говорит он».

«Эта идея должна прижиться, Хеннесси, ведь другой доктор-малый обнаружил, что спиртное — это еда. "Человек, — говорит он, — может жить месяцами на небольшом количестве выпивки, принимаемой время от времени, — говорит он. — В ней уйма питательных веществ", — говорит он. И я верю ему, ведь я знаю многих людей, которые не думают о еде, когда могут выпить. Интересно, настанет ли время, когда ты увидишь человека, крадущегося из семейного входа закусочной и торопливо жующего гвоздику! Люди могут дойти до того, что будут носить легкий обед из пинты ржаной на работу, и человек скажет тебе, что никогда не берет больше бутылки пива на завтрак. Повар уступит место бармену, а доктор будет приказывать людям есть только во время еды. Ты прочитаешь в газетах, что "Антон Бузински, будучи в безумии от ветчины с яйцами, пытался убить свою жену и детей". В день святого Патрика ты увидишь духовой оркестр "Анти-еда доктора Таннера" во главе процессии вместо оркестра отца Мэтью, и будут места, куда человека можно будет забрать, когда у него начнутся обезьяньи ужимки от чрезмерного поедания. Солдаты будут жаловаться, что спиртное было непригодно для питья, и будут расследования, чтобы выяснить, кто продал армии бальзамирующую жидкость. Бедные люди будут иметь простую еду — может, ведро пива и немного мятного крема, и ты прочитаешь в газетах о семье, найденной голодающей на северной стороне, у которой не было ничего для поддержания жизни, кроме одной маленькой бутылки джина, в то время как глава семьи, человек, хорошо известный полиции, тратит свою зарплату в дешевой забегаловке или булочной, одурманивая мозги пирожными с заварным кремом. Богатые введут новинки. Может, они будут завершать изысканный обед небольшим количеством гашиша или синильной кислоты. Настанет время, когда ты увидишь меня в белой шапочке, жарящего коктейль на кухонной плите, пока негр кричит мне: "Подай стопку скотча", а я кричу в ответ: "На огне". Не дождешься».

{Иллюстрация}

— Вот и я так подумал, — сказал мистер Хеннесси.

— Нет, — сказал мистер Дули. — Виски не было бы такой роскошью, если бы оно было большей необходимостью. Я не верю, что это еда, хотя, когда мой друг Шварцмайстер делает коктейль, ему не хватает только нескольких макаронин, чтобы выглядеть как полноценный обед. Нет, виски — это не еда. Я думаю о нем лучше, чем так. Я не стал бы оскорблять его, ставя на один низкий уровень с салатом из омаров. Отец Келли правильно говорит, а ведь проходят годы, и он не смотрит на него даже на Хэллоуин. "Виски, — говорит он, — называют дьяволом, потому что, — говорит он, — это один из падших ангелов, — говорит он. — У него есть свое место, — говорит он, — но его место не в голове человека, — говорит он. — Оно должно быть наградой за действие, а не его причиной, — говорит он. — Оно для конца дня, а не для начала, — говорит он. — Горячее виски хорошо для холодного сердца, а отсутствие виски хорошо для горячей головы, — говорит он. — Как только человек полагается на него как на костыль, он теряет способность пользоваться ногами. Это плохая вещь, чтобы на ней стоять, хорошая вещь, чтобы на ней спать, хорошая вещь, чтобы под ней говорить, плохая вещь, чтобы под ней думать. Если оно в голове утром, его не должно быть во рту вечером. Если оно смеется в тебе — пей; если плачет — завязывай. Оно заставляет некоторых мужчин говорить как добродетельных женщин, а некоторых женщин — как порочных мужчин. Это заработок для ораторов и смерть для бухгалтеров. Оно не поддерживает жизнь, но, если принять его горячим с водой, кусочком сахара, кусочком лимонной цедры и просто щепоткой мускатного ореха, оно делает жизнь сносной».

— Ты сам-то думаешь, что оно поддерживает жизнь? — спросил мистер Хеннесси.

— Оно поддерживало мою много лет, — сказал мистер Дули.

ВЫСОКИЕ ФИНАНСЫ

— Думаю, — сказал мистер Дули, — я спущусь на скотобойни и куплю стадо акций "Сталь и проволока".

— Где бы ты их держал? — спросил ничего не подозревающий Хеннесси.

— Я выпущу их на пустырь, — сказал мистер Дули, — и пусть они жиреют, поедая старые птичьи клетки и консервные банки. Я буду доить их досуха, а когда они высохнут, я сбуду их вдовам и сиротам Шестого округа, которым нужны домашние питомцы. Клянусь небесами, если мне дадут хоть полшанса, я буду таким же великим финансистом, как любой человек на Уолл-стрит.

— Причина, по которой я так уверен в стоимости акций "Сталь и проволока", Хеннесси, в том, что они собираются бросить председателя комитета в тюрьму. Это то, что газеты называют лучом надежды в тучах депрессии, которые так долго покрывали рынок. Это всегда аргумент в пользу роста. "Акции снегоуборочных машин выросли на два пункта сегодня утром на слухах о том, что президент под арестом". "Был большой скачок в привилегированных акциях омаров, вызванный сообщением о том, что вместо объявления дивидендов в триста процентов компания готовилась заключить в тюрьму совет директоров". "Мы настоятельно рекомендуем покупку акций 'Мошенник и основатель'. Эта компания в отличном состоянии после повешения комитета по реорганизации".

— Что этот малый натворил, Хеннесси? Он впускал своих друзей на первый этаж — и сбрасывал их в подвал. Ты знаешь Кэссиди, из Пятого, того, что был в легислатуре? Ну так вот, сэр, он был большим другом этого человека. Они встретились в Спрингфилде, когда у парня было что-то, что он хотел провести, чтобы защитить вдов и сирот страны от их собственной алчности, и он, должно быть, дал Кэссиди хороший аргумент, потому что Кэссиди проголосовал за законопроект, хотя ему угрожали линчеванием акционеры конкурирующей компании. Он вернулся сюда, весь покрытый бриллиантами, так что однажды ночью, когда он стоял на причале прокатного стана, капитан "Элизы Браун" принял его манишку за огни моста и направил судно в мыловаренный завод на подветренной стороне или стороне газового завода.

— Этот человек произвел сильное впечатление на Кэссиди. Было: "Как говорит мой друг Джон", или "Я спрошу Джона об этом", или "Я собираюсь сегодня в город, чтобы узнать, что посоветует Джон". Раньше он ставил доллар на лошадей или играл в "семерку" на выпивку, но после того, как встретил Джона, он хотел, чтобы я поставил тикер, и он сидел здесь, высчитывая мелом, как высоко поднимется "Проволока", если кринолины снова войдут в моду. "Дай мне каплю виски, — говорит он, — потому что я интересуюсь винокурнями, — говорит он, — и я хотел бы подтолкнуть их", — говорит он. "Как там 'Газ'?" — говорит он. "Немного слабоват сегодня", — говорю я.

— "Будет сильнее", — говорит он. "Если нет, — говорю я, — я вырву счетчик и соединю трубу с вентилятором. Я могу так же бесплатно жечь ветер, как и покупать его", — говорю я.

— Пару недель назад он видел Джона, и они долго говорили об этом. "Кэссиди, — говорит Джон, — ты был моим хорошим другом, — говорит он, — и я бы сделал что угодно на свете для тебя, сколько бы это ни стоило тебе", — говорит он. "Если тебе нужно немного денег, чтобы пережить тяжелые времена до следующего заседания легислатуры, купи..." — и он прошептал что-то на ухо Кэссиди. "Но, — говорит он, — никому не говори. Это хорошее дело, но я хочу держать его в тайне", — говорит он.

— Затем Джон сел на поезд и начал доверять свой секрет нескольким избранным друзьям. Он рассказал кондуктору в поезде, и носильщику, и продавцу конфет; он передал это стрелочнику, который сел на платформу в Саут-Бенде, и он сделал остановку в Детройте, достаточно долгую, чтобы рассказать об этом полицейскому на депо. Он заказал вывеску с этой наводкой и вывесил ее из окна, и он нашел человека, который играл на тромбоне в оркестре, ехавшем в Буффало, и заставил его положить это хорошее дело на музыку и играть ее по всему поезду. Когда он добрался до Нью-Йорка, он остановился в "Уолдорф-Астории", и пока парикмахер пудрил его лицо молотыми бриллиантами, Джон сказал ему взять деньги, на которые он собирался купить лотерейный билет, и вложиться в это хорошее дело. Он рассказал чистильщику обуви, официанту, человеку в газетном киоске, клерку за стойкой и бармену в своем скромном жилище. Он устроил стереоскопическое шоу с картинками вдовы-и-сироты до и после вложения, и он дал рекламу во всех газетах, рассказывая, как его акции сделают слабых людей сильными. Он подавал эту наводку горячей во всех ресторанах на Уолл-стрит и конфиденциально рассказал ее на митинге под открытым небом на Мэдисон-сквер. "Нет ничего, — говорит он, — что идет на пользу наводке так, как ее распространение", — говорит он. "Думаю, к этому времени, — говорит он, — все мои друзья знают, как действовать, но... Великие небеса! — говорит он. — Что я наделал? Когда все бедные люди пойдут покупать акции, их на всех не хватит. Я не могу оставить их так в беде. Моя репутация джентльмена и финансиста на кону", — говорит он. "Вместо того чтобы видеть, как эти храбрые люди голодают у дверей за кусочек обычных или привилегированных акций, я... я продам им свои собственные акции", — говорит он. И он сделал это. Он сделал это, Хеннесси, с непоколебимым мужеством и ясным взором. Он продал им свои акции, и чтобы они могли получить то, что осталось, по разумной цене, он написал конфиденциальную записку в газеты, сообщив им, что акции не стоят и тридцати центов за шнурок, и теперь, клянусь небесами, они говорят о том, чтобы посадить его в обычную тюрьму или в пенитенциарную колонию с привилегиями. Неблагодарность человеческая».

— А как насчет Кэссиди? — спросил мистер Хеннесси.

— О, — сказал мистер Дули, — он был здесь прошлой ночью. "Как наш старый друг Джон?" — говорю я. Он ничего не сказал. "Ты видел своего коллегу по колледжу в последнее время?" — говорю я. "Не упоминай имя этого человека", — говорит он. "Подумать только, что я сделал для него, — говорит он, — а он меня кинул", — говорит он. "Ты воспользовался наводкой?" — говорю я. "Воспользовался", — говорит он. "Как ты вышел из этого?" — говорю я. "У меня не осталось ни цента, кроме моего вознаграждения за легислатуру", — говорит он. "Ну, — говорю я, — Кэссиди, — говорю я, — ты столкнулся с тем, что газеты называют 'горячими финансами'", — говорю я. "Что за черт это такое?" — говорит он. "Ну, — говорю я, — это не кража со взломом, и это не получение денег путем обмана, и это не непредумышленное убийство", — говорю я. "Это то, что можно назвать разумным выбором из лучших черт этих искусств", — говорю я. "Это было слишком сильно для меня", — говорит он. "Было, — говорю я. — Ты дорос только до простого лазания по траншеям, Кэссиди", — говорю я».

ПАРИЖСКАЯ ВЫСТАВКА

— Если эта гонка людей на Парижскую выставку продолжится, — сказал мистер Хеннесси, — здесь не останется достаточно людей, чтобы выбрать президента».

— Останется достаточно, — сказал мистер Дули. — Всегда остается. Никто не уехал с Арчи-роуд, где делаются избиратели. Я осматривался каждое утро, ожидая не увидеть некоторые знакомые лица. Я думал, Дорган, водопроводчик, точно поедет, но он отказался в последний момент и проведет лето на дренажном канале. Бейсбольный сезон удержит многих других, а ряд представительных граждан, у которых есть акции или работа на проволочных заводах, решили, что гораздо лучше доверить свои сбережения Джону У. Гейтсу, чем пустить их на ветер на улицах Каира».

— Но в целом это будет тяжелая зима для богатых. У многих из них хватит денег, чтобы вернуться, но среди них будет много страданий. Я ожидаю, что люди будут заходить сюда следующей осенью с подписными листами для выживших на Парижской выставке. Женщины у прокатных станов будут шить фланель для обездоленных миллионеров, и когда дети будут жаловаться на еду, ты скажешь, Хеннесси: "Просто подумай о бедных несчастных на Лейк-Шор-драйв и поблагодари Бога за то, что у тебя есть". Мэр откроет суповые кухни, куда несчастные люди смогут прийти, получить сытный обед и посмотреть на тикер, а когда сезон станет тяжелым, ты увидишь пришибленных и голодных плутократов, бродящих по улицам с плакатами: "Дайте нам холодную бутылку, или мы погибнем". Возможно, полиция разгонит их и разобьет их цилиндры, президент пришлет сюда армию, в клубе будет раскрыт заговор с целью взорвать богадельню, и будут призваны добровольцы из ночлежек за никель, чтобы защитить законные интересы установленной бедности».

— Это будет шанс для нас отыграться, Хеннесси. Я собираюсь организовать Ассоциацию медсестер с ответным визитом, состоящую исключительно из жертв родительского предприятия. Будет стоить посмотреть, как дамы со скотобоен врываются в какой-нибудь жалкий дом на Пэри-авеню, хватают хозяйку дома за плечи и заставляют ее сменить свое нездоровое шелковое платье на розовый халат, насыпают немного золы на пол, ломают мебель и катают ребенка в ящике для угля. Что нужно богатым, так это разумное внимание. "Не ешьте эту овсянку. Поджарьте хороший кусок стейка с луком, дайте ребенку кость поиграть и пошлите Люсиль Эрнестин через железнодорожные пути за пивом на никель. Тогда вы будете счастливы, моя добрая женщина". О, это будет грандиозно. Я не дам ничего людям, которые приходят к двери. Больше вреда делается беспорядочной благотворительностью, чем кто-либо знает, Хеннесси. Половина банкиров, которые придут к тебе на кухню следующей зимой, могли бы найти полно работы, если бы действительно хотели. Выпивка и праздность — проклятие этого класса. Если они придут ко мне, я отправлю их в Ассоциацию механической помощи выжившим в Париже, и они могут пойти и посидеть на куске льда, пока человек, ответственный за это, не найдет им работу по управлению алмазной шахтой».

{Иллюстрация}

Мистер Хеннесси отмахнулся от фантастического наброска мистера Дули с ухмылкой и заметил: — Эти выставки — грандиозная вещь для прогресса мира».

— Ты прочитал это в газетах, — сказал мистер Дули, — и это не так. Запомни от меня, Хеннесси, что все выставки — это прикрытие для танца хучи-кучи. На Парижской ярмарке будут некоторые грандиозные экспонаты. Человек, у которого есть машина, производящая триста тысяч зубочисток каждую минуту, пришлет свое интересное устройство, будут горы детского питания, консервированных черносливов, подставок для маринадов, штанов, ботинок, обуви и картин. Будут все чудеса современной науки. Ты можешь увидеть, как делаются рубашки и что дает жизнь автомату с газировкой. Человек, который делает клей, который связывает, будет носить больше медалей, чем офицер английской армии или велосипедист столетия, и годы спустя, когда ты увидишь кусок мыла, ты подумаешь о производителе, стоящем перед сотней тысяч неистовых французов в Булонском лесу, пока президент Франции возлагает золотой венок на его светлое чело и говорит: "Во имя искусств и науки, под девизом нашего народа 'Либертинизм, безумие и бережливость', я короную вас чемпионом мыловаром мира. {Аплодисменты.} Вашим великолепным изобретением вы сблизили узы между Парижем и Гошеном, Индиана {неистовые аплодисменты}, которые, я надеюсь, никогда не будут смыты. Желаю вам больших успехов, пока вы карабкаетесь по лестнице славы". Изобретателя затем везут по улицам Парижа в колеснице, запряженной восемью белыми лошадьми, среди криков "Да здравствует Хиггинс", "Долой Кастилию" и так далее от толпы. И много сердец бьется с гордостью в Гошене той ночью. Это то, как ты думаешь об этом, но случается иначе, Хеннесси. Мыльный король, сливовый король и король пористых пластырей отсюда не поднимут никакого шума в Париже в этом году. Скорее всего, президент не узнает, что они там, и никто не заговорит с ними, кроме извозчика, и он скажет: "Плата от Шанз-Элизе до Рю-де-Рю — восемнадцать тысяч франков, но я отвезу вас туда за то, что у вас есть в карманах».

— Миллионер, который едет туда, чтобы увидеть накопленные богатства мира в производстве колбас, оглянется вокруг и скажет первому полицейскому, которого встретит: "Парниша, это отличное шоу, и я знаю, что вон тот дворец полон до краев фарфором и корытами, но не будете ли вы так любезны, мон бра, указать своей дубинкой тот самый дом, где гурии из султанского гарема танцуют так хорошо без помощи человеческих ног?" Я знаю, как это было, когда у нас была ярмарка. У меня были лучшие намерения в мире узнать то, что я должен был узнать от своего друга Армура, как с помощью богом данной техники можно сделать кровать, пианолу, дюжину одежных щеток, бочку виски из кислого затора, костюм одежды, ламповое стекло, парик, банку пороха, бочку гвоздей, президентскую платформу и птичью клетку из того, что осталось от коровы — я был полон решимости исследовать чудеса науки, и я направился прямо в машинный зал. Где я оказался, спрашиваешь ты? На переднем сиденье театра, приклеившись глазом к даме из султанского двора, недалеко от Бруклинского моста, пытающейся выкрутиться из себя».

— Нет, Хеннесси, будет много вещей, изученных американцами, которые едут в Париж, но они не будут о "превращении ботинок в еду или наоборот", как говорит Хоган. И это правильно. Если бы я поехал туда, я бы мало времени тратил на то, чтобы выяснить, как производятся чудеса механического гения, которые делают жизнь намного более здоровой и неудобной. Но когда я доберусь до Парижа, я найму себе извозчика или фургон, выкрашенный в красный цвет, и высуну ноги по бокам, и скажу извозчику: "Революционер, направь голову своей лошади к дому танца юбок, ударь его хорошенько и иди спать. Я увижу шоу снегоуборочных машин и работу стоматологов в газетах. А пока я посвящу свое внимание тому, чтобы шуметь на улицах и изучать человеческую природу».

— Ты был бы живым старичком там, — сказал мистер Хеннесси с восхищением. — Хорошо, что ты не можешь поехать».

— Это точно, — сказал мистер Дули. — Я рад, что у меня нет родственников-миллионеров, которые зависели бы от меня в плане поддержки, когда шоу закончится».

ХРИСТИАНСКАЯ ЖУРНАЛИСТИКА

— Я вижу, — сказал мистер Дули, — что тот парень из Канзаса, который пытался вести газету так, как вел бы ее Господь, если бы жил в Топике, бросил это дело».

— Конечно, я никогда не слышал о нем, — сказал мистер Хеннесси.

— Ну, с ним было так, — объяснил мистер Дули. — Видишь ли, ему не нравился вид газет. Ему надоело читать, сколько рядов складок было на последнем платье, которое купила миссис Поттер Палмер, и не должен ли Макговерн перейти в тяжелый вес и драться с Джеффрисом, и он говорит, говорит парень: "Это не правильное чтение для чистой и бесстрастной молодежи Канзаса", — говорит он. "Дайте мне, — говорит он, — шанс, и я выпущу тот вид органа, который издавали бы на небесах", — говорит он, "цена пять центов за экземпляр", — говорит он, "в продаже у всех газетчиков; по вопросам рекламных ставок консультируйтесь с кассиром", — говорит он. Так что человек в Топике, у которого была газета, говорит: "Я не буду отставать, — говорит он, — в поднятии Канзаса с его нынешнего низкого и нерелигиозного положения", — говорит он. "Я не знаю, как обстоят дела с газетами у жителей того места, на которое ты ссылаешься, — говорит он, — и я никогда не слышал, чтобы кто-то из Канзаса обосновался там", — говорит он, "но если ты позаботишься о тираже в тех краях", — говорит он, "я позабочусь о том, чтобы газета была должным образом помещена в руки порочных и злых на этой земле, где, — говорит он, — отдача более быстрая", — говорит он».

— Ну, парень взялся за дело, и это была отличная газета. Хоган был здесь на днях с ее экземпляром, и я прочитал ее. У меня не было такого литературного удовольствия с тех пор, как я был сторожем на канале неделю, когда нечего было читать, кроме списка просроченных налогов и верхней половины карты погоды. Это было грандиозно. Редактор, кажется, Хеннесси, вошел в редакционные комнаты газеты и собрал вокруг себя сотрудников от их обычной работы в аптеках, и говорит: "Джентльмены, — говорит он, — скажите мне свои планы по облагораживанию этого христианского издания на сегодня!" — говорит он. "Ну, — говорит репортер по лошадям, — пара кроликов собирается пробежать вокруг трека на ярмарочной площади", — говорит он. "Я думаю, это было бы хорошо для религии, если бы вы одолжили мне десятку, чтобы я мог разорить одержимых грехом букмекеров, которые приезжают сюда из Канзас-Сити, чтобы обобрать праведников", — говорит он. "Нет, — говорит редактор, — нет скачек в этой газете", — говорит он. "Это погибель для молодых, и ты не можешь победить ее", — говорит он. "А ты, светловолосый юноша, — говорит он, — что ты делаешь, что делает твой цвет таким хорошим, а глаз таким ярким?" "Я, — говорит парень, — тот мальчик, который пишет про бои", — говорит он. "Пара хороших ребят выступает в оперном театре сегодня вечером, и если его Спайклетс не... это как найти деньги в старом пальто, которое..." "Бои, — говорит редактор, — это жестокий и нехристианский спорт", — говорит он. "Вместо того чтобы описывать хулиганство этих заблудших несчастных, которые взвешиваются у ринга в 125 фунтов, а я видел в газете, которую читал в парикмахерской на днях, что Спайк ушел... что это я говорю? Неважно. Иди к дому преподобного Алоизия Августа Морнинбинча и возьми у него интервью по вопросу сотрудничества человека с благодатью при обращении. Сделай хорошую болтливую статью об этом, и я дам тебе экземпляр одной из моих книг". "Я сделаю, — говорит парень, — если он не набросится на меня", — говорит он. Редактор затем обратился к персоналу. "Джентльмены, — говорит он, — я обнаружил, что работа, которую вы привыкли делать, — говорит он, — рассчитана на то, чтобы разрушить мораль и опорочить домашнюю жизнь Топики, не говоря уже об окружающих мегаполисах Валенсии, Ванамейкера, Сахарного завода, Паксико и Снокомо", — говорит он. "Газета, вместо того чтобы быть мощным агентом спасения человечества, стала чем-то, что они хотят читать", — говорит он. "Вы все можете идти домой, — говорит он. — Я останусь здесь и напишу газету сам", — говорит он. "Я лучший писатель здесь, в любом случае, и я дам им что-то, что подготовит их к смерти", — говорит он».

— И он сделал, Хеннесси, он сделал. Это была грандиозная газета. Там была статья о канализации и одна о молитве о дожде, и другая о муниципальной собственности на газовые резервуары, и одна, чтобы показать, что у нечестивого человека никогда не было хорошей дойной коровы. Там были стихи, тоже, многие из них, и хорошие: "Человек с лопатой", "Человек с киркой", "Человек с кассовым аппаратом", "Человек со снегоуборочной машиной", "Человек с компостером", "Человек с коньками", "Человек, которому не на что жаловаться". Хорошая поэзия, редактор спрашивает, кто толкнул лоб этого человека назад и сострогал его подбородок, кто заставил его носить одежду, которая ему не подходит, и нашел ему работу по выращиванию баклажанов для монополистов в Топике за доллар в день. Человек в положении редактора должен знать, но он не знал, поэтому он спрашивал в стихах. А реклама, Хеннесси! Я был бы возмущен, если бы вернулся к чтению обычной рекламы в порочной ежедневной прессе о мужских штанах, и "Знает ли кто-нибудь, где я могу достать печенье", и "Весной мысли молодого человека легко обращаются к табаку Покахонтас, не сделанному трестами". Редактор оставил эту кощунственную рекламу своим продажным современникам. Его была благочестивой и приятной: "Курите в этом мире. Христианское единство за пять центов сделано из лучших сортов стружки, когда-либо произведенных в Канзасе!" "Семена травы Навуходоносора, для человека и зверя". "Горсть муки в бочке и немного масла в проклятии. Отруби Сведенборга, жаренные в керосине, — лучшее блюдо на завтрак в мире". Это было приятно читать. Это заставляло человека чувствовать себя так, как будто он в церкви — спит».

— Как газета подействовала на людей? — спрашиваешь ты. — О, она подействовала на них хорошо. Говорит человек из Топики, просматривая сплетни о христианском гражданстве и ящик с инструментами поэзии: "Элиза, вот хорошая газета, отличная, для тебя и детей. Пошли Томми за угол и принеси мне экземпляр 'Полицейской газеты'".

— Видишь ли, Хеннесси, редактор пошел не в ту лавку за тем, что Хоган называет своим вдохновением. Отец Келли обсуждал это со мной, и говорит: "Нет никаких новостей в том, чтобы быть хорошим. Ты мог бы написать о делах всех монастырей мира на обороте почтовой марки, и осталось бы место. Если бы ты убрал из газеты все убийства, самоубийства, разводы, побеги, пожары, болезни, войны и голод, — говорит он, — у тебя не осталось бы достаточно, чтобы занять человека чтением, пока он едет вокруг квартала на молниеносном экспрессе. Нет, — говорит он, — новости — это грех, а грех — это новости, и я стою только строки, начинающейся: 'Келли, в приходском доме, 22 апреля, на пятидесятом году жизни', — и плати за это, в то время как плохой мальчик Скэнлана хорош для колонки в любое время, когда он напивается и пытается убить полицейского. Религиозная газета? Никаких из них для меня. Я хочу знать, что происходит среди тех, кто занимается убийствами и кражами. Ты читал ее?" — говорит он. "Читал", — говорю я. "Что ты о ней думаешь?" — говорит он. "Я знаю, — говорю я, — почему больше людей не ходят в церковь", — говорю я».

КАНДИДАТУРА АДМИРАЛА

— Я вижу, — сказал мистер Хеннесси, — что Дьюи — кандидат в президенты».

— Ну, сэр, — сказал мистер Дули, — надеюсь на небеса, он не получит этого. Ни один мой родственник никогда не занимал политическую должность, кроме меня самого. Я был капитаном участка, и одним из лучших в те дни, если я сам так говорю, хотя не должен. Меня называли Кэп много лет спустя, и я бы вступил в Великую армию Республики, если бы не мои бедные ноги. Многие из моих родственников были кандидатами, но они никогда не могли победить остальную часть семьи. Так и с кузеном Джорджем. Я против него. Я был почтенным владельцем салуна сорок лет в этом округе, и я не позволю, чтобы имя было втянуто в политику».

«Конечно, я не виню кузена Джорджа. Я поддержу его в любом другом деле, которое народ захочет ему подарить — от кубка на память до дома с участком. Он ничего дурного не имеет в виду. Вы когда-нибудь видели моряка, пытающегося сесть на лошадь? Комичное зрелище. А пытается он это сделать только потому, что никогда раньше не ездил верхом. Если бы он хоть что-то в этом понимал, он бы не стал. Так и с кузеном Джорджем. После того как он немного пожил здесь и стало безопасно выходить на улицу, не рискуя быть разорванным на сувениры или линчеванным толпой, он огляделся и спрашивает полицейского: «Какое здесь правительство?» «Республика», — отвечает полицейский. «А как зовут главного парня?» — спрашивает Джордж. «Президент», — говорит полицейский. «Хорошая работа?» — спрашивает кузен Джордж. «Лучше, чем по участку шастать», — отвечает коп. «А как зовут того парня, что сейчас на этом месте?» — спрашивает кузен Джордж. «Мак», — говорит коп. «Ирландец?» — спрашивает Джордж. «С чего бы?» — отвечает страж порядка. «Откуда он?» — спрашивает Джордж. «Из Огайо», — говорит коп. «А где это?» — спрашивает Джордж. «Понятия не имею», — говорит коп. И расстались они лучшими друзьями».

«Ну, — говорит Джордж сам себе, — думаю, надо сходить посмотреть на место этого парня, а если выглядит неплохо, может, и приберу к рукам». И идет он, видит, как Мак диктует свою политику по Пуэрто-Рико в кинетоскоп, и выглядит это как приятное занятие для шустрого человека. Возвращается он домой, посылает за репортером и говорит: «С тех пор как вернулся, я всегда верю в честные отношения с прессой. Я не видел много газет, пока был в море, но когда я был мальчишкой, отец выписывал «Монтпелье Палладиум». Ее вел человек по имени Хорс Кламбек. Вполне себе человек, когда трезвый. Вы, конечно, о нем слышали. Но я позвал вас, чтобы дать заметку, которую вы можете написать по-своему и передать остальным ребятам. Я собираюсь стать президентом. Мне нравится, как выглядит эта работа, и, похоже, никому другому она не нужна, а я так чертовски устал с тех пор, как сошел с корабля, что если не найду себе дела, то с ума сойду, — говорит он. — Хотел бы, чтобы вы сделали пометку и передали в другие газеты, — говорит он. — Вы республиканец или демократ? — спрашивает репортер. — Это что еще такое? — спрашивает кузен Джордж. — Вы принадлежите к республиканской или демократической партии? — На что они похожи? — спрашивает кузен Джордж. — Республиканцы выступают за экспансию. — Тогда я республиканец. — Демократы выступают за свободную торговлю. — Тогда я демократ. — Республиканцы за поддержание золотого стандарта. — И я тоже. В этом я республиканец. — А еще они против подоходного налога. — Насчет этого, — говорит кузен Джордж, — я демократ. Говорю вам, запишите меня в демократы. Мне плевать. Просто скажите, что я демократ с сильными республиканскими наклонностями. Поставьте так: я демократ, по некоторым вопросам республиканец, демократ. Любой моряк это поймет. — А какая у вас платформа? — Платформа? — Вам нужно стоять на платформе. — Мне? Да ну. Не буду я стоять ни на какой платформе и за поручни держаться не стану. Вы что думаете, президентство — это трамвай? Нет, сэр, когда вы заглянете в дверь, чтобы продать свою газету, вы увидите дядюшку Джорджа, который сидит себе с комфортом, закинув ногу на ногу, и подставляет подножку любому, кто пытается пройти мимо. Идите теперь и пишите свою маленькую заметку, а то поздно уже, всех по койкам разогнали», — говорит он.

«И вот вам результат. Ну, сэр, тяжелый год ждет кузена Джорджа. Первым делом он узнает, что придется платить за свои фотографии в газетах. Потом узнает о нескольких прошлых судимостях в Вермонте. Потом обнаружит, что на товарах, которые он доставил в Манилу, не было профсоюзной маркировки. Внимательные наблюдатели укажут, что его избрали президентом АПА иезуиты. Потом кто-нибудь выкопает ту историю о том, что он не очень хорошо себя чувствовал утром перед боем, и можете себе представить, какие картинки они напечатают, какие шутки будут отпускать и какие песни сочинят: «Дьюи потерял аппетит в битве при Маниле. А Мак-Кинли когда-нибудь терял?». И Джордж проснется на следующее утро после выборов с больной головой и еще более больным сердцем, и обнаружит, что единственная поддержка, которую он получил, была от золотых демократов, и, скорее всего, он простудился, выйдя на улицу без шали, и не смог проголосовать. Он поймет, что человек может быть прав и быть президентом, но не может быть тем и другим одновременно. И он пойдет завтракать и издаст Генеральный приказ номер один: «Всем старшим офицерам, командующим адмиралами ВМС Соединенных Штатов дома или на заграничной службе: если кто-нибудь упомянет адмирала в качестве кандидата в президенты, бейте его в глаз и записывайте расходы на мой счет». А потом пойдет в свой кабинет и подготовит план захвата Дублина, столицы Англии, когда начнется следующая война. И проведет остаток жизни, пытаясь забыть то время, когда был кандидатом».

«Ну, видит Бог, я думаю, если Дьюи говорит, что он демократ, а Джойс с ним, я отдам за него голос», — сказал мистер Хеннесси. — «Нет греха в том, чтобы быть кандидатом в президенты».

«Нет, — сказал мистер Дули. — Иногда это несчастье, а иногда шутка. Но я надеюсь, вы не будете за него голосовать. Его еще могут выбрать, если вы это сделаете. Я бы хотел помнить его таким, какой он есть, а если он получит эту работу, может, и не выйдет. Кто был президентом до Мака? О, конечно же!»

ОБЫЧАИ КЕНТУККИ

«Ну, сэр, — сказал мистер Дули, — приятно видеть, что славный старый штат Кентукки снова стал самим собой».

«Это как?» — спросил мистер Хеннесси.

«Некоторое время, — сказал мистер Дули, — там не происходило ничего такого, что могло бы заинтересовать собрание Лиги Эпворта. Прохожие в Кентукки были в такой же безопасности, как заезжий грабитель в Чикаго. Совершенно невинные и безоружные люди въезжали в штат и выезжали обратно без пулевых отверстий в спине. Одно время казалось, что жизнь обычного приезжего в Кентукки будет такой же безопасной, как в Юте, на родине разрушителей американской семейной жизни. Не знаю, почему так вышло, то ли это влияние наших новых граждан на Кубе и Филиппинах, то ли еще что, но, во всяком случае, единственные новости из Кентукки были такими же мирными, Хеннесси, как отчеты о кровавой битве в Южной Африке. Но Кентукки, как говорит Хоган, не умер, а только спал. На днях этот великий старый штат проснулся благодаря двум своим самым выдающимся скорострельным гражданам».

«Они случайно встретились в отеле рядом с баром. Полковник Дерринджер сидел в кресле и мирно поправлял курок своего сорок четвертого «Кольта», подаренного ему избирателями по случаю его памятной речи о необходимости распространения цивилизации Соединенных Штатов до самых краев света. Вокруг него были майор Буллсай, известный адвокат, скотовод и журналист из Афин, округ Булджер, чье уничтожение капитана Кассия Главка Уиггинса на собрании попечителей во Второй баптистской церкви вызвало столько комментариев среди спорщиков три или четыре года назад; генерал Рейнджфайндер из Фив; полковник Чивви из Спарты, который обстругал майора Ликурга Гэма из Фермопил до состояния грудной кости на собрании противников многоженства в июне прошлого года, и другие известные джентльмены».

«Партию внезапно встретил майор Лиддит из Карфагена с группой друзей, которые были в городе с целью защиты избирательного права от любого загрязнения, кроме своего собственного. Полковник Дерринджер и майор Лиддит были врагами несколько месяцев, с тех пор как майор Лиддит в попытке уничтожить одного из своих сограждан убил корову, принадлежавшую добродушному полковнику. Оба джентльмена поклялись убить друг друга при первой же встрече, и все общество Кентукки было, как говорит Хоган, на «ки вив» или начеку в ожидании очередной трагедии, которая пополнит длинный список подобных событий, отмечающих историю Темной и Кровавой Земли — именно так называют Кентукки ее любящие сыновья».

{Иллюстрация}

«Без единого слова или поклона оба джентльмена выхватили оружие и начали смертоносную перестрелку. То есть, Хеннесси, они начали стрелять по прохожим. Я расскажу вам, что об этом писали газеты. Оба антагониста были в отличной форме и хорошо поддержали репутацию штата по части меткой работы. Первый выстрел полковника Дерринджера попал точно в спину коммивояжеру обувной фирмы из Чикаго под громкие аплодисменты. Майор Лиддит сравнял счет, пригвоздив уборщицу на вершине лестницы. Человек у ловушек подстрелил посыльного, которого полковник только ранил, таким образом, отыграв одно очко, но его второй ствол свалил книгоношу из Нью-Йорка, а так как это был еврей, это вывело его вперед на три очка. У майора была легкая мишень — метрдотель, он пригвоздил его как раз в тот момент, когда тот прыгал в угольный люк. Четыре-четыре. Полковник попробовал сложного полицейского, ранив его. Затем майор переключил внимание на своих друзей и сделал три «двойки» подряд. Полковнику повезло меньше. Он зацепил майора Буллсая и капитана Уиггинса, но генерал Рейнджфайндер был в безопасности за столбом парикмахерской, а полковник Чивви выпорхнул из зоны поражения. Таким образом, счет к концу дня был десять к шести в пользу майора Лиддита. К несчастью, доблестный майор не смог пожать плоды своей отличной меткости, ибо в тщетном стремлении к большому счету он погнался за парикмахером со второго кресла на улицу, где, поскользнувшись на банановой кожуре, упал и получил травмы, от которых впоследствии скончался. В его лице страна теряет ценного и меткого гражданина, штат — верного и скорострельного сына, а общество — ведущую фигуру, его мясная лавка и бакалея были одними из крупнейших за пределами Минервы. Некоторое представление о точности огня можно получить из подробного счета: Лиддит — три сердца, одно легкое, одна почка, пять мозгов. Дерринджер — четыре сердца, два мозга. Такое редко случалось. Среди второстепенных потерь в результате этого болезненного, но восхитительного вечера были следующие: Эраст Хейч Маггинс, убит при прыжке с крыши; Бланк Кэссиди, продавец шкур из Чикаго, погребен под жертвами; капитан Эпаминонд Луций Квинт Кассий Марцелл Ксеркс Кир Бэнгс из Хоганполиса, поселок Гамилькар, округ Бутсин, умер от сердечного приступа, когда счет сравнялся. Последний был видным лидером общества, метким стрелком и джентльменом старой закалки без страха и упрека. Его сын наследует его закусочную. Остальные не в счет».

«Это был великий день для Кентукки, Хеннесси, и он ставит этот славный старый штат на две или три ступени выше любого подобного сообщества в мире. Говорите о бурской войне и кампании на Филиппинах! Когда Кентукки начинает расстреливать своих любимых сыновей, прольется больше крови, чем те две игрушечные войны пролили бы с настоящего момента и до того времени, когда Ледисмит будет освобожден в последний раз, а Агинальдо будет загнан на дерево в самом дальнем углу округа Хоар, штат Лусон. В Кентукки настоящая стрельба, и когда она начинается, каждый принимает участие. Это единственный безопасный путь. Если вы попытаетесь быть наблюдателем и тем, что они называют некомбатантом, почти наверняка вас принесут домой к семье, выглядящим как доска для криббеджа. Так что вам лучше самому стать одним из стрелков, зарядить ружье и палить во славу своей страны».

«Это позор, — сказал мистер Хеннесси. — Где была полиция?»

«Это было не место для полицейского, — сказал мистер Дули. — Хотя я подозреваю, зная людей, которые используют огнестрельное оружие, что если бы у кого-то хватило присутствия духа крикнуть: «Там в баре человек предлагает купить выпивку для всех», жертв от пуль было бы меньше, хотя, возможно, в давке погибло бы достаточно людей, чтобы уравнять счет. Но когда я читаю об этих светских мероприятиях в Кентукки, мне иногда хочется, чтобы какой-нибудь продавец хлопчатобумажной пряжи из Массачусетса, который наверняка был бы убит, когда началась стрельба, поехал туда с бейсбольной битой и начал постукивать доблестных джентльменов по голове до завтрака и в целях самообороны. Готов поспорить, он заставил бы их прыгать через фрамуги меньше чем за две минуты, ибо можете записать это как истину от того, кто видел немало перестрелок: человек, если он не полицейский, достает пистолет, только когда он пьян или напуган. Стрелок, Хеннесси, десять к одному — трус».

«Это так, — сказал мистер Хеннесси. — Но не стоит рисковать».

«Нет, — сказал мистер Дули, — он может быть пьян».

СВЕТСКИЙ СКАНДАЛ

«Ну, сэр, думаю, я не силен в этикете», — сказал мистер Дули.

«Это как?» — потребовал мистер Хеннесси.

«Я читал о Уильяме Уолдорфе Асторе, — ответил мистер Дули, — и о неприятностях, которые у него были с парнем, который пробрался на его вечеринку. Видите ли, Хеннесси, Уильям Уолдорф Астор устроил вечеринку в своем большом и вместительном доме в Лондоне. Вот где он живет — в Лондоне, хотя он держит отель в Нью-Йорке, где почти каждый вечер можно увидеть половину штата Айова, как мне говорят. Ну, он устроил эту вечеринку с большим размахом, купил кучу еды и выпивки и пригласил соседей и их детей. Но одного человека он не хотел видеть. Он просматривал список людей, которые должны прийти, и говорит своему секретарю: «Вычеркни этого парня. Мы с ним не ладим». Он не хотел этого парня, понимаете, Хеннесси. Не знаю почему. У них было недопонимание; во всяком случае, он говорит: «Вычеркни его», и тот остался не у дел».

«Ну, однажды вечером этот парень сидел, собираясь перекусить с леди О..., леди С..., леди Г... и леди Y..., и другими дамами, которые потеряли свои имена, и одна из них говорит: «Кэп, — говорит она, — вы собираетесь сегодня к Астору?» — говорит она. — «Не то чтобы я знал об этом, — говорит Кэп. — Он не прислал мне ни слова о том, что я приглашен», — говорит он. — «Какая разница, — говорит леди. — Напишите приглашение для себя на манжете и приходите с нами», — говорит она. — «Сделаю», — говорит Кэп, посылает за автомобилем и едет».

«Ну, все было хорошо некоторое время, и Кэп нападал на свиную рульку и кружку пива, когда Уильям Уолдорф Астор подходит, хлопает его по плечу и говорит: «Проваливай». — «По какому праву?» — говорит Кэп. — «Астор», — говорит Уильям. — «О, — говорит Кэп, — вы тот американский хлыщ, который владеет этой лачугой», — говорит он. — «Я», — говорит Уильям. — «Я не могу уйти, — говорит Кэп. — Вы не приглашали меня сюда, и вы не можете меня выгнать», — говорит он. — «Парень, еще кружку солодового, и наливай помедленнее, — говорит он. — Я английский джентльмен и знаю свои права», — говорит он. — «Дверь или окно, — говорит Уильям. — Выбирай», — говорит он. — «Если настаиваете, — говорит Кэп, — я выберу дверь, — говорит он, — но вы не знаете обычаев цивилизации», — говорит он; и наемный работник едва не задел его на дверном пороге».

«Ну, Уильям Уолдорф Астор был так зол, что пошел в редакцию своей газеты и говорит: «Я хочу поместить заметку», — говорит он, и поместил ее. «Желательно, — говорит он, — чтобы было понятно, — говорит он, — тем, кто не желает быть дезинформированным, — говорит он, — относительно недавнего появления Кэпа сэра Миллса на моей вечеринке, — говорит он, — что это не я сказал Кэпу сэру Миллсу быть на месте, — говорит он, — а скорее, — говорит он, — через желание со стороны Кэпа сэра Миллса вломиться на вечеринку, на которую его приглашение было потеряно за три часа до того, как оно было написано», — говорит он».

«Ну, теперь вы подумали бы, что это все в порядке, не так ли? Вы бы сказали, что Астор поступил мягко, когда не снял со стены свой золотой ледоруб и не ударил Кэпа по голове. Кэп, хотя и добродушная душа, не имел там никаких дел. Это Уильям Уолдорф Астор платил за мороженое и арендовал фарфор. Но вот тут-то вы бы ошиблись, и вот тут-то я ошибся. Когда принц Уэльский услышал об этом, он был в ярости. «Что, — говорит он, — английского джентльмена будут выставлять за дверь просто американский выскочка?» — говорит он. — «Человек, — говорит он, — у которого нет ни одного титула», — говорит он. — «Дом американца в Лондоне — это замок англичанина, — говорит он. — Как сказал покойный граф Питт, мебель может выйти из него, констебль может войти, ипотека может упасть на разрушенную крышу, но истинный англичанин никогда не уйдет, — говорит он, — пока есть еда и выпивка», — говорит он. — «Уильям Уолдорф Астор нарушил законы гостеприимства и сделал обезьяну из верного подданного королевы», — говорит он. — «Отныне, — говорит он, — он не приглашен ни на какие пикники Клуба похлебки Букингемского дворца», — говорит он. А на следующий день Уильям Уолдорф Астор встретил его на скачках, где он ставил немного денег, и заговорил с ним, а принц Уэльский дал ему в глаз. Должно быть, у него что-то было в руке, потому что газета написала, что он его порезал. Может, это был его скипетр. И теперь никто не будет разговаривать с Уильямом Уолдорфом Астором, и он вообще не собирается быть герцогом, и ему, возможно, придется вернуться сюда и снова натурализоваться, как богемцу. Он совершенно раздавлен этим. Он уехал в Германию принимать ванну».

«Господи, помилуй, — сказал мистер Хеннесси, — неужели он не может найти ванну поближе к дому?»

«Похоже, нет, — сказал мистер Дули. — Может, принцу Уэльскому перекрыли воду. У него большое влияние на людей в мэрии».

ДЕЛА АНАРХИСТОВ

«Почему какой-нибудь человек должен хотеть убить короля? — сказал мистер Дули. — Вот что я хотел бы знать. Мало у меня претензий к какому-либо монарху в колоде. Живи и давай жить другим — вот мой девиз. Чем больше у тебя в этом мире, тем меньше у тебя. Прибыло в одном месте, убыло в другом — таково правило, мой мальчик. Мало радости, мало печали. Взяв все вместе, я предпочел бы быть там, где я есть, чем на троне, и, судя по всему, мое желание исполнится. Нелегкая работа — быть королем, если не считать того, что тебе не приходится жениться на женщине по своему выбору, а на женщине по выбору кого-то другого. Это как взять подряд, когда профсоюз предоставляет прораба и материал. А потом, если работа сделана нехорошо, дикий человек из Патерсона, Нью-Джерси, оставляет свою обезьянку и шарманку и стреляет в тебя. Слава Господу, я не такой большой, чтобы кому-то было приятно палить в меня из «Винчестера» с крыши дома».

«Но если бы я был королем, ни один шарманщик не подошел бы ко мне достаточно близко, чтобы лишить меня жизни из пушки Гочкиса. Я был бы так далеко от толпы, Хеннесси, что они могли бы различить мои королевские черты только в подзорную трубу. У меня были бы полицейские на каждом повороте, и я заставил бы своих подданных уходить в подвал, когда я выхожу на прогулку. Ни за что вы не застали бы меня, когда я пачкаюсь раствором и засовываю газеты в дыру в угловом камне, чтобы показать будущим поколениям прогресс преступности в этом столетии. Они бы сами закладывали свой угловой камень без меня. Я общался бы с населением с помощью генеральных приказов, и я сделал бы так, чтобы стоило рассказать о том, как увидеть лицо великого и доброго короля Дули».

«Короли становятся слишком обычными. В наши дни анархист заходит в закусочную на железнодорожной станции и видит человека, сидящего на табурете, поедающего четверть куска крыжовенного пирога и пьющего стакан пахты. «Знаешь, кто это?» — говорит дама за прилавком. «Нет, — говорит анархист, — но на вид он не очень». — «Это король», — говорит дама. — «Король, значит, — говорит анархист. — Тогда вот вам на одного короля меньше», — говорит он, и все кончено. Король должен быть королем, или он не должен им быть. Ему не нужно быть «своим парнем». Если он хочет удержаться, он должен держаться вне зоны досягаемости. Именно короли и королевы так доверяют верности своего народа, что живут в отелях на летних курортах и выходят гулять с собакой, которая хромает. Единственный человек, который должен иметь возможность подойти к настоящему королю достаточно близко, чтобы убить его, — это герцог или кто-то в этом роде. Идея о том, что человек из Нью-Джерси имеет такой шанс!»

{Иллюстрация}

«Что, ради всего святого, делать с этими анархистами?» — спросил мистер Хеннесси. — «Что с ними не так, в конце концов? Чего они хотят?»

«Один Господь знает», — сказал мистер Дули.

«Они ничего не хотят, вот чего они хотят. Они хотят мира на земле, и способ, которым они предлагают его достичь, — это убийство каждого человека, который с ними не согласен. Они думают, что мы все должны делать так, как им нравится. Они против полиции и за народ, а когда они убили короля, они зовут полицию, чтобы спасти их от толпы. И между нами, Хеннесси, у каждого анархиста, которого я знал, а я встречал многих в свое время, и они были вполне законопослушными гражданами, были задатки трагедии. Если бы не было газет, было бы мало анархистов. Они хотят, чтобы их фотографии были в газетах, а они не могут этого сделать, возя бананы по улицам или доя корову, поэтому они идут и убивают короля. Я знал человека по имени Шмитт, который был сапожником по профессии и жил через дом от меня. Он был самым порядочным человеком, которого вы когда-либо видели. Он держал канарейку, и его преданность жене была скандалом для всей округи. Но благослови меня Бог, как он ненавидел королей. Он не мог терпеть Кэссиди после того, как услышал, что тот происходит от королей Коннота, хотя Кэссиди был тем, что вы называете пролетарием или говорящим рабочим. И единственным королем, которого он ненавидел больше всех остальных, был король Шлезвиг-Гольштейна, варварской страны, откуда он приехал. Он мог довольно прилично говорить о других королях, но этот — Людвиг было его имя, и я однажды видел его фотографию в газетах — доводил его до припадка. Он винил во всем, что случалось, Людвига. Если была забастовка, он винил Людвига. Если Шварцмайстер не платил ему за подметки для пары ботинок, которые он носил в те дни, он завязывал узелок на пальце, чтобы напомнить себе, что должен убить Людвига. «Что вы имеете против короля?» — говорю я. — «Он угнетатель бедных», — говорит он. — «Как и вы, — говорю я, — иначе вы бы чинили ботинки бесплатно». — «Он эксплуатирует пролетариат», — говорит он. — «Конечно, — говорю я, — пролетариат может эксплуатировать себя довольно хорошо», — говорю я. — «Ему не должно быть позволено жить в роскоши, пока другие голодают», — говорит он. — «И вы бы убили человека за то, что он занимает хорошую работу?» — говорю я. — «Какая от этого польза?» — говорю я. — «Я был бы освободителем народа», — говорит он. — «У вас было бы это слово на крышке гроба», — говорю я. — «Почему, — говорит он, — подумайте обо мне, Шмитт, Август Шмитт, шагающий вперед, чтобы отомстить за беды бедных», — говорит он. — «Людвиг, проклятый, проходит мимо. Я прыгаю из-за дерева, и общество освобождено от монстра», — говорит он. — «Подумайте о славе этого», — говорит он. — «Август Шмитт, освободитель», — говорит он. — «Я докажу Мэри Энн, что я мужчина», — говорит он. Мэри Энн была его женой. Ее девичья фамилия была Райли. Она слышала, как он это сказал. — «Гас, — говорит она, — если я когда-нибудь услышу, что ты стреляешь в какого-нибудь короля, я уйду от тебя», — говорит она».

«Ну, сэр, я думал, он шутит, но, видит Бог, однажды он исчез, и, вот те на, через две недели я беру газету и читаю, что моего храброго Шмитта забрала полиция за попытку прихлопнуть монарха из-за дерева. Я послал ему копию газеты с его фотографией, но не знаю, получил ли он ее. Он сейчас там, а его жена берет стирку».

«Это тщеславие делает анархистов, Хеннесси — тщеславие и привычка королей в наши дни быть такими же обычными, как агенты по страхованию жизни».

«Я не люблю королей, — сказал мистер Хеннесси, — но анархистов я люблю еще меньше. Их нужно убивать, как только их поймают».

«Так и будет, — сказал мистер Дули. — Но убивать их — это как сворачивать шею микробу».

АНГЛО-АМЕРИКАНСКИЙ СПОРТ

«Хеннесси, если когда-нибудь у нас будет война с тем, что мой друг Карл Шурц назвал бы Материнской страной, она придет не из-за какого-нибудь венесуэльского вопроса. Вы не сможете заставить меня волноваться из-за пульсирующих дебатов о местоположении реки Ориноко или о том, похоронены ли шахтеры, которые едут на Аляску за золотом, канадскими или американскими властями. Можете не сомневаться, не сможете. Но однажды нас победят в яхтенной гонке или сделают в футболе, и тогда то, что Хоган называет псами войны, вырвется из конуры и опустошит мир».

«Ну, — сказал мистер Хеннесси, самодовольно, — если мы будем ждать этого, мы могли бы так же хорошо распустить наш флот».

«Я не знаю насчет этого, — сказал мистер Дули, — я не знаю насчет этого; после того как вы ушли исследовать чугунолитейные заводы и другие живописные руины этой заблудшей страны, я пошел, чтобы дать несколько «ура» за моих коллег-студентов, которые пытались продемонстрировать свое превосходство над изнеженными учеными Англии на том, что, как я вижу по газетам, называется Олимпийскими играми. На Олимпийские игры попадают через удушье в туннеле. Когда вы приходите в себя, вы платите четыре шиллинга или доллар в нашей деградировавшей валюте, стоите на солнце и смотрите на принца Уэльского. Принц Уэльский тоже смотрит на вас, но он вас не видит».

«Мой друг, американский посол, был там, и многие места обучения на трибуне были заняты цветом наших семинарий медитации или консерваторий мысли. Я читал об этом в газетах. В то время, когда я пришел, они читали стихотворение с греческого вдумчивому молодому профессору, носящему звездно-полосатый флаг в качестве галстука и курящему сигарету. «Ну, мальчики, — говорит профессор, — все вместе». — «Рикети, ко-экс, ко-экс, хуллабалу, бозу, бозу, Гарвард», — говорят ребята. Я был так горд своей любимой страной, что хотел снять шляпу прямо там и тогда и издать колледжский клич реформаторской школы Арчи-роуд. Но меня сдержал мой друг, которого я встретил по пути. Он был из Массачусетса и говорит: «Не создавайте беспорядков, — говорит он. — Мы должны произвести здесь благоприятное впечатление, — говорит он. — Англичане, — говорит он, — никогда не показывают энтузиазма, — говорит он. — Это считается невежливым, — говорит он. — Если вы будете кричать, — говорит он, — они подумают, что мы хотим победить, — говорит он, — а мы приехали сюда не для того, чтобы победить, — говорит он. — Давайте покажем им, — говорит он, — что мы джентльмены, как бы больно это ни было», — говорит он. И я сдержал себя, засунув кулак в рот».

{Иллюстрация}

«Там был англичанин, стоявший позади меня, Хеннесси, и он был образцом поведения для всех американцев, намеревающихся обосноваться на Кубе. Вы не смогли бы разогреть этого парня, даже если бы развели под ним костер. У него был монокль, приколотый к лицу, и он даже не улыбнулся, когда молодой джентльмен из Гарварда метнул кувалду на одну милю, два дюйма. Отличный парень, этот гарвардец, но если метание молота — это спорт, то прокатные станы — это спортивный центр нашей любимой страны. Когда англичанин прыгнул дальше, чем другой парень, мой друг «Ледяной ящик» говорит: «Хай, хай!». Поэтому, когда американский парень подпрыгнул в воздух, как будто его поймал якорь воздушного шара, я тоже сказал: «Хай, хай!». Когда представитель изнеженной аристократии Англии сделал несколько свободнорожденных американцев из Бостона в беге, мой друг «Дальний Север» хватает свой единственный стеклянный глаз и говорит: «Хорошо бежишь, Кембридж! — говорит он. — Хорошо бежишь, — говорит он. — А хорошо бежишь, из какого бы колледжа ты ни был, — говорю я, когда один из наших ребят перепрыгнул через забор впереди некоторых нетерпеливых, но консервативных английских ученых».

«Ну, как в хорошей игре, счет стал три-три. Трижды победа оседала на нашем знамени и трижды — я вижу это в газете — флаг материнской страны провозглашал, что англичане могут бегать. Это действовало на мои нервы, и я хотел кричать, когда решался вопрос о ничьей, но человек из Массачусетса говорит: «Сдерживай себя, — говорит он. — Не позволяй своему неистовому американскому духу взять верх над твоими манерами, — говорит он. — Наблюдай, — говорит он, — за спокойствием, с которым наш брат англосакс смотрит на сцену, — говорит он. — Ах! — говорит он, — они стартовали, и клянусь прыгающим Джорджем Вашингтоном, я готов поспорить, что тот парень из Вест-Ньютона заставит этого рыжего, длинноногого, набитого хлебом англичанина выглядеть на тридцать центов. — Хурру, — говорит он. — Давай, Гарвард, — говорит он. — Давай, — говорит он. — Ра, ра, ра, — говорит он. — Съешь его, прожуй его, — говорит он. — Гарвард!» — говорит он».

«Я оглянулся на спокойного бесстрастного англичанина. Он уронил монокль, чтобы видеть гонку, и поднял трость в воздух. «Хорошо бежишь, — говорит он. — Хорошо бежишь, Кембридж, — говорит он. — Стяни его, — говорит он. — Перебеги его, — говорит он. — Подставь ему подножку, — говорит он. — Они не могут бегать, — говорит он, — кроме как когда за ними филиппинцы, — говорит он. — Хорошо бежишь, — говорит он, и он огрел человека из Массачусетса своей тростью. — Осторожнее, что вы там делаете, — говорит англосакс. — Если бы не союз, я бы выбил вам голову, — говорит он. — А, — говорит спокойный англичанин, — если бы не наше общее наследие, — говорит он, — я бы заставил вас прыгать через трибуну, — говорит он. — Англичане всегда могли победить нас в беге, — говорит мудрец из Массачусетса. — Американцы стартуют первыми и финишируют последними, — говорит англичанин. И мне пришлось их разнимать».

«Тратят ли наши американские студенты слишком много своих легких на доказательство своей преданности тому, что Хоган называет их Альма-матер, или нет, я не знаю, но, во всяком случае, нам пришлось вытаскивать представителя нашей ветви англосаксонской и богемской цивилизации в трехмильном забеге из-под двух тысяч наших кузенов или братьев, которые спокойно и трезво, но поспешно и шумно неслись через дорожку, чтобы поболеть за своего человека».

«Мой друг из Массачусетса был мрачнее тучи, когда мы пробирались к удушающей железной дороге и отправились домой. «Мне жаль, — говорит он, — терять самообладание, — говорит он, — но, — говорит он, — после всей притворной привязанности этих людей к нам, — говорит он, — и после всего, что мы сделали для них на Аляске и — и везде, — говорит он, — и они продавали нам уголь, когда могли бы продать его испанцам, если бы у испанцев были деньги, — говорит он, — видеть поведение этого грубого и жестокого англичанина...» — «Того, который выиграл гонку?» — говорю я. — «Да, — говорит он. — Нет, я имею в виду того, который огрел меня тростью, — говорит он. — Если бы не было, — говорит он, — что мы объединены, — говорит он, — общим наследием, — говорит он, — я бы лишил его жизни», — говорит он. — «Вы бы так и сделали, — говорю я, — и вы правы, — говорю я. — Если бы все ребята вступали в гонки с тем же духом, что вы показываете сейчас, — говорю я, — английский флаг свисал бы с флагштока, а Сайрус Бодли из Уодхэма, штат Массачусетс, рисовал бы звезды и полосы на памятнике Нельсону, — говорю я. — Когда мы ненавидели англичан, — говорю я, — и яхтенная гонка могла закончиться военным посланием от президента, мы их побеждали, — говорю я. — Теперь, — говорю я, — когда мы боимся задеть их чувства, — говорю я, — и когда мы извиняемся, прежде чем ударить, они побеждают нас, — говорит я. — Они привыкли извиняться одной рукой и бить другой, — говорю я. — Единственный путь — это путь моего кузена Майка, — говорю я. — Он был великим борцом, и когда он брал в полный «нельсон» глупого человека, который выступал против него, он имел обыкновение говорить: «Боже мой, я ломаю тебе шею, надеюсь, что так»».

«Но человек из Массачусетса не видел этого так. И когда-нибудь, говорю я вам, Хеннесси, англичанин толкнет ядро на фут дальше, чем один из наших людей — Господи, спаси нас от позора! — и на следующий день мы вторгнемся в Канаду».

«Мы должны сделать это, в любом случае», — твердо сказал мистер Хеннесси.

«Мы бы сделали, — сказал мистер Дули, — если бы были уверены, что сможем оставить ее потом».

ГОЛОСА ИЗ МОГИЛЫ

«Я не думаю, — сказал мистер Дули, — что мой друг Уильям Дженнингс Брайан такой же хороший оратор, каким был четыре года назад».

— Он величайший оратор со времен Дэниела О’Коннелла, — сказал мистер Хеннесси.

— Ты их всех слышал, тебе виднее, — сказал мистер Дули. — Но я тебе скажу, он сдал. Помнишь, как мы ходили в Колизей, и он вышел в черном сюртуке из альпаки и выдал такие слова, каких ты отродясь не слыхивал? Это было и как полет на воздушном шаре, и как последние дни Помпеи, и как взрыв на канале — всё в одном флаконе. Мне пришлось вцепиться в стул, чтобы самому не улететь в небеса, и я помню, если б не удар по голове, который ты получил от делегата из Висконсина, ты бы уже висел на волосах у генерала Брэгга. Господи помилуй, разве забудешь, как он их приложил, этих плутократов? «Я заявляю вам здесь и сейчас, — говорит он, — в тихих сельских погостах Канзаса бизнесмены не хуже, чем те, что вы найдете в роскошных закусочных Уолл-стрит», — говорит он. «Когда я вижу лицо этого человека, похожего на двухдолларовый портрет Наполеона на острове Святой Елены, — говорит он, — я говорю себе: ты не должен… ты не должен…» — что, черт возьми, он не должен делать, Хеннесси?

— «Ты не должен распинать человечество на кресте из терновника», — сказал мистер Хеннесси.

— Верно, забыл, — продолжал мистер Дули. — Ну, это были его собственные слова. Он был молод, ему чего-то хотелось, вот он и высказался. Он был репортером в газете и предпочел бы стать президентом, чем писать дальше для этой газетенки, и всё это он сочинил сам, из собственной головы.

— Но нынче у него на каждое свое слово приходится по десять слов от Томаса Джефферсона и прочих мудрецов. «Товарищи демократы, — говорит он, — прежде чем зайти дальше, а может, и хуже, я с неохотой принимаю номинацию в президенты, которую я же вас и заставил мне предложить, — говорит он, — и удачи мне, — говорит он. — Видя, в каком состоянии находится страна, — говорит он, — я не могу отказаться, — говорит он. — А теперь я оставлю тему, которая многим из вас неприятна, и скажу несколько слов от отцов партии, которых у нас немало, — говорит он, — хотя это вовсе не позор для партии, — говорит он. — Томас Джефферсон, мудрец из Монтиселло, говорит: «Нельзя сделать шелковый кошелек из свиного уха», — замечание, которое сразу напомнит изречение Бенджамина Франклина, мудреца из Камдена, что «самый длинный путь в обход — самый короткий напрямик». Ничего не может быть вернее этого, разве что эпиграмма Эндрю Джексона, мудреца из Сиракуз, что «синица в руках лучше двух в кустах». Какие великие слова, и как они, должно быть, терзают нынешних лидеров республиканской партии. Сэмюэл Адамс, мудрец из Салема, говорит: «Смейся, и весь мир будет смеяться с тобой», в то время как Патрик Генри, мудрец из Джерси-Сити, утверждает, что «всегда ставь на тузы до прикупа». Заглядывая дальше в историю, мы находим, что Брайан Бору, мудрец из Манстера, сказал: «Cead mille failthe», а Юлий Цезарь, мудрец из Уокеши, говорит: «В Риме поступай как римляне». Навуходоносор — вот уж имя для тебя — мудрец из «не-знаю-откуда», говорит: «Нельзя съесть свой пирог и сохранить его». Соломон, мудрец из Сейджвилла, сказал: «Когда человек женится, начинаются его беды», а Адам, мудрец из Эдема, выразился так: «Змея в траве стоит двух в сапогах». Из этого вы увидите, мои добрые и верные друзья, что голоса из могил объединились в один великий хор в поддержку билета, который вы номинировали. Больше я ничего не скажу, но в другой раз, когда я побываю в южной Индиане, я расскажу вам, что мудрецы и отцы партии из Древней и Почтенной Ассоциации Строителей Курганов имели сказать по поводу нынешнего кризиса».

— Дело не только в Брайане, Мак такой же. Они оба поклоняются предкам, как китайцы, Хеннесси. И что я хотел бы знать, так это что Томас Джефферсон понимал в наших с тобой бедах? Ни слова не имею против Томаса. Он был хорошим человеком в свое время, хотя не знаю, был бы его средний показатель отбивания высоким против нынешних подач. Я питаю огромное уважение к мудрецам и верю в то, что нужно называть улицы и государственные школы в их честь. Но представь, что Томас Джефферсон вернулся бы сюда сейчас и сказал себе: «Там на Арчи-роуд живет хороший демократ, думаю, загляну-ка я к нему и обсужу текущие дела». Ну, может, он и смог бы доехать на своей старой серой кобыле и не погибнуть под трамваем, и, может, парни решили бы, что он сумасшедший, и не стали бы убивать его ради одежды. А может, и стали бы. Но как бы то ни было, предположим, он добрался, и после того, как он повозился бы с защелкой — ведь в те времена на дверях были веревочки, — я бы впустил его. Ну, когда я уговорил бы его выпить чарку красного ликера — ведь в его время пили белое, — и объяснил, как течет сельтерская, как работает кассовый аппарат, как вода течет из крана, как газ зажигается от горелки, и сделал так, чтобы он не бился головой о потолок каждый раз, когда пивной насос начинал барахлить, — после этого мы бы поговорили о политической ситуации.

— «Как идут дела?» — спрашивает Томас. — «Ну, — говорю я, — похоже, Айова точно республиканская», — говорю я. — «Айова? — говорит он. — Что это такое?» — говорит он. — «Айова, — говорю я, — это штат», — говорю я. — «Никогда не слыхал», — говорит он. — «Вера твоя, не слыхал, — говорю я. — Но это штат, и полон кукурузы и людей», — говорю я. — «А почему он республиканский?» — говорит он. — «Потому что, — говорю я, — люди там за то, чтобы удержать Филиппины», — говорю я. — «Что за черт эти Филиппины? — говорит он. — Это фестиваль, — говорит он, — или напиток?» — говорит он. — «Вера твоя, неудивительно, что ты не знаешь, — говорю я, — ведь я сам был не в курсе еще год назад, — говорю я. — Филиппины — это проблема, — говорю я, — и острова, — говорю я, — и общественная обуза», — говорю я. — «Но, — говорю я, — прежде чем мы пойдем дальше в этой теме, — говорю я, — ты знаешь, где Миннесота, или Висконсин, или Юта, или Калифорния, или Техас, или Небраска?» — говорю я. — «Не знаю», — говорит он. — «Знаешь ли ты, что после твоей смерти на берегу озера Мичиган вырос город, по сравнению с которым Рим выглядел бы как полустанок — город, в котором восемь миллионов жителей, пока не выйдет отчет переписи?» — говорю я. — «Никогда не слыхал», — говорит он. — «Знаешь ли ты, что я могу пересечь океан за шесть дней, но не хочу; что если что-то случится в Китае, я могу узнать об этом через двадцать четыре часа, если захочу; что если бы ты был в Вашингтоне, я мог бы позвонить тебе по телефону, и твоя линия была бы занята?» — говорю я. — «Не знаю», — говорит Томас Джефферсон. — «Тогда, — говорю я, — не берись давать мне советы, — говорю я, — мне, который знает всё это и многое другое, — говорю я. — А когда вернешься туда, откуда пришел, и сядешь с остальными мудрецами гадать, мог ли человек проехать от Ричмонда до Бостона за неделю, скажи им, — говорю я, — что в их дни они держали угловую бакалею, а сегодня, — говорю я, — мы управляем шестнадцатиэтажным универмагом и устанавливаем всё, от электрического освещения до набора вставных челюстей», — говорю я. И я сажаю его на лошадь и прошу полицейского показать ему дорогу домой.

— Клянусь небесами, Хеннесси, я хочу, чтобы советы были современными, и когда Мак и Уильям Дженнингс говорят мне, что сказали Джордж Вашингтон и Томас Джефферсон, я говорю им: «Джентльмены, они освоили свое ремесло еще до времен открытой сантехники, — говорю я. — Скажите нам сами, что нужно, или позовите подмастерье, чья рабочая карточка датирована этим веком», — говорю я. — «И я прав, Хеннесси».

— Ну, — медленно сказал мистер Хеннесси, — те старые ребята были рассудительны.

— Твоя правда, — сказал мистер Дули. — Но по новым законам о выборах нельзя голосовать за кладбища.

НЕГРИТЯНСКИЙ ВОПРОС

— Что будет с негром? — спросил мистер Хеннесси.

— Ну, — сказал мистер Дули, — ему придется либо уехать на север и быть угнетенной расой, либо остаться на юге и быть наглядным пособием. В любом случае, времена у него будут тяжелые. Не уверен, что я бы не предпочел, чтобы меня тихо линчевали в Миссисипи, чем забили до смерти в Нью-Йорке. Если бы я был чернокожим, я бы выбрал хлопковый пояс, а не пояс от полицейской дубинки по шее. Вот так.

— Меня не так беспокоит негр, когда он живет среди своих угнетателей, как тогда, когда он попадает в руки своих освободителей. Когда он на юге, он может смириться с тем, что его рано или поздно линчуют, и посвятить себя другим удовольствиям: сочинению рэгтайма на банджо и работе на человека, который раньше владел им, а теперь только задолжал ему зарплату. Но для цветного — сущая беда выйти из залов Общества Братства Человечества, где он читал поэму о «Будущем чернокожего», и быть преследуемым толпой аболиционистов, пока его не загонят под защиту полиции, что, Хеннесси, есть вежливое название для проломленного черепа.

— Я был за то, чтобы сбить оковы с раба, парень. Правда, я не голосовал за это, так как слышал, как Стивен А. Дуглас сказал, что это неконституционно, а в те дни я был готов идти до конца с любым человеком ради конституции. Я всё еще с ней, но не так сильно. Она движется слишком быстро для меня. Но неважно. Как бы то ни было, я был за то, чтобы сделать чернокожего свободным, и хотя я поддерживал юг как спортивный интерес, я был в глубине души рад, когда генерал Улисс С. Грант побил генерала Ли, а остальные союзные офицеры захватили Джеффа Дэвиса. Я говорю себе: «Теперь, — говорю, — у чернокожего будет шанс на жизнь, — говорю я, — и со временем мы сможем им насладиться», — говорю я.

— И, конечно, поначалу всё выглядело неплохо, и настало время, когда случайная долларовая купюра, которая проходила через этот бар в день получки, не была хорошими деньгами, если на ней не было имени негра. В те дни был один молодой парень — друг одного из мальчишек Донохью, — который ходил в государственную школу неподалеку, и он был таким смышленым парнем, каких поискать. Его познания заставили бы отца Келли вернуться к грамматике. Он мог так писать, что оставил бы в дураках сельского учителя, он так же быстро считал, как та дрессированная свинья, которую показывали в шатре на прошлой неделе на пустыре Хейли, а в географии, астрономии, алгебре, геометрии, химии, физиогномике, басофилии и дробях я сам часто затруднялся его озадачить. Я слышал, как он выпустился, и его сочинение было таким изысканным, что мало кто мог понять, что он имел в виду.

— Я встретил его на улице однажды после того, как он закончил школу. «Что ты собираешься делать с собой, Снежок?» — говорю я — его звали Эндрю Джексон Джордж Вашингтон Америкус Каслатерас Бересфорд Ванилла Хикс, но я называл его «Снежок», так как он был черен как уголь, понимаешь — я говорю ему: «Что ты собираешься делать с собой?» — говорю я. — «Я собираюсь заняться адвокатурой, — говорит он, — где благодаря своей проницательности и трудолюбию я надеюсь, — говорит он, — дослужиться до судьи, — говорит он, — конгрессмена, — говорит он, — сенатора, — говорит он, — и, возможно, — говорит он, — президента Соединенных Штатов», — говорит он. — «Ничего не мешает», — говорит он. — «Ни черта, — говорю я. — Когда мы сделали тебя свободным, — говорю я, — мы открыли тебе все эти возможности, — говорю я. — Иди, — говорю я, — и наслаждайся богатством и положением, дарованными тебе конституцией, — говорю я. — Только, — говорю я, — не будь слишком свободным, — говорю я. — Свобода таких, как ты, — хорошая вещь, и немного ее — это уже много, — говорю я, — и если я когда-нибудь услышу, что ты стал президентом Соединенных Штатов, — говорю я, — я заберу свою побелку у твоего отца, ты, с волосами как у эльсиора, с глазами как у яйца пашот, порождение дегтя», — говорю я, ибо мое англосаксонское чувство было сильно в те дни.

— Ну, я слышал о нем после этого, как он защищал цветных в полицейском суде, и время от времени его упоминали среди прочих на республиканских съездах округа, а потом он исчез из виду. Прошли годы, прежде чем я снова его увидел. Однажды я шел по дамбе, покуривая хорошую десятицентовую сигару, когда цветной в костюме, который выглядел как витраж в доме голландского пивовара, и с бутылкой газировки в передней части рубашки подходит ко мне и говорит: «Как поживаете, мистер Дули?» — говорит он. — «Не узнаете меня — мистер Хикс?» — говорит он. — «Снежок», — говорю я. — «Зайди в этот дверной проем, — говорю я, — а то Клэнси, полицейский на углу, примет меня за октарона», — говорю я. — «Что ты делаешь? — говорю я. — Как тебе понравилось президентство?» — говорю я. Он рассмеялся и рассказал мне историю своей жизни. Он начал практиковать право и обнаружил, что его единственные клиенты — цветные, и у них нет активов, кроме голоса на праймериз. К тому же ордер на арест чернокожего был тем же, что и рекомендательное письмо к начальнику тюрьмы. Единственное, что оставалось адвокату, — это ходатайствовать о новом судебном процессе, а после того, как он получил два или три, он решил, что старые вещи лучше, и хорошо, если оставишь плохое в покое. Ему так надоела курица, что он не мог жить на свои гонорары, и он бросил адвокатуру и подался в журналистику. Он вел «Цветное приложение», но это был провал, вкус публики склонялся больше к квадроновым изданиям, и ни один владелец ресторана, театра или магазина галантереи не давал рекламу из страха, что подписчики увидят ее и придут. Затем он попытался заняться политикой, и лучшее, что он смог получить, — это носить ведро воды для Клуба Линкольна. Он пытался освоить ремесло и обнаружил, что единственное место, где негр может освоить ремесло, — это тюрьма, а работать там он не может, не совершив кражу со взломом. Он начал собирать пожертвования для борющейся церкви и обнаружил, что профессия переполнена. «В конце концов, — говорит он, — мне оставалось либо быть носильщиком в салуне, либо заняться единственным бизнесом, — говорит он, — в котором у моей расы есть шанс», — говорит он. — «Что это?» — говорю я. — «Крэпс», — говорит он. — «Я открыл роскошный эмпориум, — говорит он, — где, — говорит он, — мне было бы очень приятно, — говорит он, — мой старый друг-аболиционист, — говорит он, — если бы ты заглянул как-нибудь, — говорит он, — и я покатаю для тебя сладкие белые кости», — говорит он. — «Это надежда моего народа, — говорит он. — У нас равные шансы в любом другом занятии, — говорит он, — но только в крэпсе у нас есть небольшое преимущество», — говорит он.

— Вот так-то, Хеннесси. И к чему всё это придет, говоришь ты? Вера твоя, я не знаю, и негры не знают, и клянусь небесами, думаю, если бы та леди, которая написала пьесу, что мы видели в Оперном театре на Холстед-стрит, вернулась на землю, она бы не знала. Я раньше был весь в слезах из-за дяди Тома, но мог бы я дать ему работу бармена в этом ликеро-водочном магазине? Я освободил раба, Хеннесси, но, вера твоя, думаю, это было как выгнать его из кладовой в подвал.

— Ну, они должны использовать свои шансы, — сказал мистер Хеннесси. — Ты не можешь сделать для них ничего больше, чем просто дать им свободу.

— Не можешь, — сказал мистер Дули; — только когда говоришь им, что они свободны, они знают, что мы их просто водим за нос.

АМЕРИКАНСКАЯ СЦЕНА

— Я никогда не был большим любителем театра, — сказал мистер Дули. — Когда я был молодым человеком и работал Оперный театр Кросби, я ходил туда раз в какое-то время посмотреть, как Джон Диллон бросает вещи ради развлечения публики, а когда играли Шекспира, у меня часто было место на галерке, не потому что мне нравилась игра, понимаешь, а потому что я слышал, как мой друг Хоган говорил о Шекспире. Он был хорошим человеком, этот Шекспир, но его пьесы полны старых шуток, которые я слышал, когда был мальчишкой. Проблема с походом в театр для меня в том, что где бы я ни сел, я видел какого-нибудь наемного рабочего в рубашке, спорящего с одним из своих друзей о собачьих боях, в то время как Ромео объяснялся в любви Джульетте в той маленькой птичьей клетке, которую они называют балконом, так, как ты не хотел бы, чтобы твоя дочь слышала. Должно быть, потому, что я когда-то знал человека по имени Галлахер, который был декоратором, я никогда не мог заставить себя признать, что горы, которые, как соглашались другие люди, находятся за много миль, не рискуют быть стертыми с карты фалдами сюртука одного из главных персонажей. И я всегда следил за часами, чтобы засечь луну, когда ее двигали по небу, и рекордный рассвет в пещере разбойников, где разбойники не смеют наступить на камень из страха, что он провалится. Если бы день когда-нибудь наступил так, как он наступает на сцене, он бы вырвал нитки из того, что Хоган называет небосводом. Хоган говорит, что у меня нет драматической иллюзии, и он, должно быть, прав, потому что ты не можешь заставить меня поверить, что прошло двадцать лет, когда я знаю, что у меня было время только перекинуться парой слов с барменом по соседству.

— Пьесы перевернуты вверх дном, Хеннесси, и вывернуты наизнанку. Они начинаются с полного изложения того, что произойдет и чем всё закончится, а потом тебя просят забыть то, что ты слышал, и удивиться исходу. Мне всегда хочется пойти в кассу и вернуть свои деньги или пропуск после первого акта.

— Способ написать пьесу — это взять книгу и переписать ее задом наперед. Сейчас все книги ставят на сцене. «Книгу мучеников» Фокса превратили в трехчастную фарс-комедию, и она будет поставлена Делией Фокс, автором, следующим летом. «Словарь Онабриджа» Вебстера будет представлен как светская драма с восемью сотнями тысяч персонажей. «Конституция Соединенных Штатов» (фарс) Уильяма Мак-Кинли идет при полных залах со знаменитым трагиком Агинальдо в роли злодея. В шестнадцатой сцене последнего акта происходит линчевание негра. Джеймс Х. Уилсон, автор «Силоса и силоса, истории для мальчиков», драматизирует свое знаменитое произведение и последует за ним драматической версией «Культуры сахарной свеклы», фермерской пьесы. Ожидается, что «Знакомая ложь Ли Хун Чжана» будет хорошо принята в провинции, а у «Альманаха Хостеттера» все даты заняты, я понимаю, что Библия будет готова для сцены под руководством Эйнштейна и Оппермана до начала года. Некоторые изменения были необходимы, чтобы адаптировать ее для сценических целей, я вижу по газетам. Авторы убедились, что Адама и Еву нужно провести через всю пьесу, поэтому они значительно сократили время между сотворением и потопом и сделали Адама английским дворянином с сомнительным прошлым, а Дьявола — французским графом, влюбленным в Еву. Их спасает Ной, верный лодочник, у которого есть комичный негритянский сын.

— Я вижу по газетам, что театр катится к чертям со всеми этими «Сапфо» и тому подобным, — сказал мистер Хеннесси.

— Ну, это уже не то, что было раньше, — сказал мистер Дули, — в те дни, когда целью героя было спасти честную девушку из лап злодея вовремя, чтобы выйти с ним и выпить кружку пива у голландца внизу. В нынешних пьесах герой — больший злодей, чем сам злодей. Он из тех людей, в которых мы раньше кидали камни, когда он выходил из служебной двери Оперного театра на Холстед-стрит. Чтобы быть героем, ты сначала должен быть англичанином, и как будто этого было недостаточно, ты должен совершить столько преступлений, сколько покойный Г. Г. Холмс. Если бы он родился в Англии, он был бы героем. Ты женишься на женщине, которая ругается, пьет и делает ставки на скачках, и ты ссоришься с ней. Остальная часть пьесы состоит из колкостей, которые все персонажи отпускают по поводу морали друг друга. Это называется остроумием у ученых и Хогана. Остроумие — это когда я говорю: «Ты украл лошадь», а ты говоришь: «А подумай о своей жене!». На Арчи-роуд это называется нарушением общественного порядка. Есть еще одна пьеса, где мужчина сбегает с женщиной, которая не лучше, чем должна быть. Он бьет ее, а она выходит замуж за грабителя. Другая — о леди, которая обедает с немцем. Он кусает ее, а она бьет его капустой. Затем есть пьеса об английском джентльмене старой закалки, который пытается заставить девушку написать письмо за него, и если она не сделает этого, он на нее донесет. Он не доносит, и поэтому вознаграждается любовью героини, честной английской девушки, которая охотится за деньгами.

— Никто не женится в современной пьесе, Хеннесси, и это хорошо, потому что тот, кто женился бы, остался бы в проигрыше. В старые времена парни, которые объявляли, что произойдет в первом акте, всегда обещали тебе счастливый брак в конце, и так как все ищут счастливого брака, это удерживало аудиторию. Теперь ты знаешь, что герой с несчастным прошлым собирается сбежать с пьющей леди, и пьеса закончится тем, что пары красиво разведутся в центре сцены. Это называется реальной жизнью, и, может быть, это так и есть, но по мне, я не хочу видеть реальную жизнь на сцене. Я могу видеть это каждый день. Что я хочу, так это чтобы безупречный джентльмен распилил парня с сигаретой на части и женился на леди, которая не пьет много, пока аудитория надевает свои пальто.

— Почему они больше не играют Шекспира? — спросил мистер Хеннесси.

— Я понимаю, — сказал мистер Дули, — что они собираются драматизировать Шекспира, когда драматург закончит с «Отчетом Департамента переписи за 1899-1900 годы».

БЕДЫ КАНДИДАТА

— Хотел бы я, чтобы кампания закончилась, — сказал мистер Дули.

— Хотел бы я, чтобы она началась, — сказал мистер Хеннесси. — Я никогда не видел ничего такого мертвого. Не было даже ни одного подбитого глаза, данного или полученного в округе, а до большого дня осталось меньше двух месяцев.

— Оживится, — сказал мистер Дули, — я начинаю видеть признаки того, что хорошие времена возвращаются. Только на днях мой друг Тедди Рузвельт начал битву, мягко намекнув, что все демократы — лжецы, конокрады и анархисты. Правда, он извинился за это, объяснив, что имел в виду не всех демократов, а только тех, кто не будет голосовать за Мака, но я думаю, он снимет медь через несколько недель. Ведущий демократический реформатор предположил, что Мак, хотя и хороший человек для идиота, окружен самыми гнусными негодяями, которых когда-либо видели в общественной жизни со времен Юлия Цезаря. Секретарь Казначейства заявил, что мистер Брайан, говоря, что серебро не конвертируемо по условиям банковского закона Слэттери 1870 года и второму пункту договора Гансвилля, совершил непростительный политический грех, так исказив факты, что открыл возможность не знать истинного положения дел, полностью неправильно поняв. Если бы он был снаружи, он назвал бы его лжецом. Республиканцы доказали, что Уильям Дженнингс Брайан — предатель письмом, написанным доктором Лемом Стоггинсом, знаменитым агитатором против мышления из Спутен-Дуйвила, Агинальдо, в котором он призывает его ничего не делать, пока не услышит от дока. Письмо было отправлено через почтовые органы, и так как они не установили почтовое отделение в шляпе Агинальдо, они не смогли доставить его и вскрыли. Прочитав письмо, Хорас Плог из Уайт-Хорса, Миннесота, написал Уильяму Дженнингсу Брайану, заявив, что если бы он (Плог) когда-нибудь поехал на Филиппины, что он бы сделал, если бы не то, как овес прорастал в стоге, и был бы ранен пулей, он ожидал бы, что коронер привлечет Брайана к большому жюри. За этим последовала публикация письма от Оскара Л. Свуба из Восточного Персеполиса, Огайо, заявляющего, что его сестра слышала, как кузен человека, который мыл багги в конюшне в Кантоне, сказал, что наемный работник Мака сказал ему, что Мак скорее повесится, чем выведет армию с Кубы.

— О, я думаю, кампания идет так хорошо, как только можно ожидать. Я вижу по республиканским газетам, что Эндрю Карнеги выступил за Брайана и пожертвовал половину своего дохода, или пятьсот миллионов долларов, в фонд кампании. В демократических газетах я читаю, что председатель Джим Джонс перехватил письмо от принца Уэльского к Маку, поздравляющее его с назначением джентльменом в ожидании королевы. Делегация мормонов отправилась из штаб-квартиры демократов, чтобы поблагодарить Мака за его мужественную позицию в пользу многоженства, а республиканский комитет рассматривает письмо от преступников с длительными сроками, советующих своим коллегам в целом голосовать за Уильяма Дженнингса Брайана, друга преступности.

— Через несколько коротких недель, Хеннесси, будет небезопасно ни одному из кандидатов выходить на крыльцо, пока ожидающие делегации не будут обысканы полицейским. Это чертовски тяжелое время, которое парни, баллотирующиеся в президенты, переживают с тех пор, как тот старый парень Берчард сорвался на Джеймса Г. Блейна. Сенатор Джонс зовет одного из своих верных приспешников к себе и говорит: «Майк, надень косичку и синюю рубашку и возьми делегацию китайцев в Кантон и поздравь Мака с убийством миссионеров в Китае. И, — говорит он, — ты мог бы заехать в Цинциннати по пути и договориться о клубе Мак-Кинли и Рузвельта, чтобы избрать британского консула его президентом и атаковать офис немецкой газеты», — говорит он. Марк Ханна звонит своему секретарю и говорит: «Ты отправил письмо от Джорджа Фреда Уильямса с советом Агинальдо отравить колодцы?» — «Да, сэр». — «А секретное сообщение от Брайана, найденное у анархиста в Паттерсоне с просьбой взорвать Белый дом?» — «Оно в руках машинистки». — «Тогда позвони в агентство по трудоустройству и пусть делегация иезуитов заглянет в Линкольн с посланием от папы с предложением сжечь все протестантские церкви накануне выборов».

— Я говорю тебе, Хеннесси, кандидата заставляют двигаться. Когда он видит делегацию, идущую по лужайке, он должен быть готов. Он делает прыжок к председателю, хватает его за горло и говорит: «Я благодарю вас за добрые чувства, которые вы выразили. Я действительно, как вы заметили, представитель партии мужества, чести, отваги, либеральности и американских традиций. Заберите это обратно Джимми Джонсу и скажите ему, чтобы он положил это в свою трубку и выкурил». С чем он прыгает в дом и запирает дверь, пока озадаченные заговорщики идут к костюмеру и меняют маскировку. Если бы будущий президент не был быстр на руку, он был бы привержен политике удушения всех девочек при рождении.

— Нет, это нелегкая работа — быть кандидатом, и это не было бы легкой работой, если бы игра в фотографии была единственной, в которую кандидаты должны играть. Уильям Дженнингс Брайан фотографируется, улыбаясь в ответ своим улыбающимся кукурузным полям, в паре синих комбинезонов с косой в руке, одолженной у компании, которая играет «Старую усадьбу» в Линкольнском Гранд Оперном театре. На следующий день Мака видят чинящим деревенский стул с разводным ключом, Брайан фотографируется в процессе надевания рубашки, помеченной профсоюзным знаком, и есть еще одна фотография Мака, несущего ведро угля вверх по лестнице в подвал. И ты когда-нибудь замечал, как сильно кандидаты похожи друг на друга и как сильно оба они похожи на Лидию Пинкхэм? Те чудесные улыбки пансиона, которые носят наши одаренные лидеры, ты когда-нибудь видел что-то более завораживающее? Когда последний фотограф упаковал свои вещи и отправился домой, я могу видеть великих людей, удаляющихся в свои комнаты и расслабляющих свои лица на несколько минут, прежде чем снова надеть их в бигуди для показа на следующий день. Слава богу, каким облегчением будет для одного из них навсегда возобновить дикое или семейное лицо для завтрака на утро после выборов! Каким облегчением будет знать наверняка, что человек у дверного звонка — это только сборщик газа, а не нагружен речью благодарности от имени испанского правительства! Каким облегчением будет снова рычать на жену и друзей, выкурить сигару с трестовым магнатом, который владеет сидровым заводом возле станции, вздремнуть днем, не потревоженным щебетом снимка! Это день после выборов, когда я хотел бы быть кандидатом, Хеннесси, как бы это ни прошло.

— А что стало с кандидатами в вице-президенты? — спросил мистер Хеннесси.

— Ну, — сказал мистер Дули, — последнее, что я слышал об Эдли, я ничего не слышал, а последнее, что я слышал о Тедди, он подал заявку в национальный комитет на использование Мака в качестве звуковой доски.

ЖИЗНЬ ХОЛОСТЯКА

— Всегда было чудом для меня, — сказал мистер Хеннесси, — что ты никогда не женился.

— Это было чудом для многих, — высокомерно ответил мистер Дули. — Может, если бы я был так легко доволен, как большинство — и это не значит ничего против тебя и твоих, Хеннесси, ведь ты получил гораздо больше, — я мог бы быть отцом счастливых детей и иметь деньги в банке, ожидая дня, когда наступит срок выплаты процентов по ипотеке. Это не из-за отсутствия возможностей я здесь один, я говорю тебе это, мой парень, ведь было время, когда звук моих ног приводил больше голов к окнам Арчи-роуд, чем подпрыгивало бы, чтобы увидеть, как проходят твои похороны. А это немало.

— Ах, ну, — сказал мистер Хеннесси, — я просто шутил над тобой. Его тон смягчил друга, который продолжил: — По правде говоря, Хеннесси, причина, по которой я никогда не женился, была в том, что я никогда не мог сделать выбор. Во мне есть задатки отличного старого турка, конечно, ведь я смотрю на весь пол как на подходящий для моей руки, и меня сдерживает от аренды Линкольн-парка для дома и просьбы ко всем им принадлежать только мне, только моя естественная скромность и законы штата Иллинойс. Так было всегда со мной, и я думаю, так бывает с большинством мужчин, которые умирают холостяками. Читая газеты, ты подумал бы, что холостяк — это человек, рожденный с развращенной и извращенной ненавистью к одному из наших самых заветных институтов, и антиэкспансионист, понимаешь. Но это не так. Холостяк — это человек, который распространил бы свое благотворное правление на весь женский мир, от девушек Аляски, покрытых снегом, до солнечных островов Тихого океана. Женатый человек — это человек с ограниченной привязанностью — протекционист и антиэкспансионист, магвумп, клянусь небесами. Именно холостяк поддерживает почтение к полу.

— Когда я был молодым человеком, ты мог искать с одного конца города до другого равного мне среди дам. Ты никогда не видел меня в те дни, но у меня был взгляд мошенника и нога далеко за пределами обычного набора опор. Я мог танцевать с лучшими из них, мой голос был таким сильным, что невозможно было услышать кого-то еще, когда я пел «Прекрасную девушку, доящую корову», и я был одет, чтобы убивать по воскресеньям. Именно тогда я купил шляпу, которую ты видишь на мне на пикнике. Было «Доброе утро, мистер Дули, не зайдете ли вы выпить чашку чая», и «Как поживаете, мистер Дули, я не видела вас на мессе сегодня утром», и «Мартин, мой мальчик, заходи сыграть в сорок пять. Молодые леди спрашивали, не умер ли ты». Я был популярным идолом, можно сказать, и много черных взглядов я получил через плечо на пикниках и поминках. Но я мало обращал на них внимания. Если бы булла против меня пришла от самого папы в те дни, когда мое сердце было высоко, я бы сунул ее в карман и сказал: «Прочитаю, когда будет время».

— Ну, я брал одну из девушек в свою лошадь и багги в воскресенье, и я думал, что она лучшая в мире, и я говорил ей всякие шутливые вещи о том, что лицензии на брак подешевели из-за низкого спроса, и как приходской священник думал о переводе в приход, где люди были более расположены друг к другу, и тому подобное, как вдруг краем глаза я видел, как проходит другая девушка, и благослови меня, если я мог удержать веко правого глаза неподвижным или удержать язык от такого неудачного замечания, как: «Та Молли Хини — прекрасная девушка, прекрасная, статная девушка, не находишь?» Ну, ты знаешь, после этого я мог бы так же хорошо водить ледяной фургон, как и прогулочный экипаж; не раз я чуть не потерял кончик носа в дверном косяке, пытаясь попрощаться с привязанностью. И так продолжалось, пока я не получил репутацию флиртующего и филандера без всякой причины, понимаешь, кроме моей широкой привязанности. Мне нравятся все они, темные и светлые, большие и маленькие, молодые и старые, замужние и одинокие, вдовы и разведенные, и поэтому я никогда ни на ком не женился. Но ты найдешь мою фотографию в некоторых альбомах, а мои счета — более чем в одной конюшне.

«Думаю, женатым живется лучше, ведь у них есть дом и семья, которые можно оставить утром, и дом и семья, куда можно вернуться вечером; это заставляет их работать. Семейные неурядицы одних толкают к пьянству, других — к труду. Читаешь про человека, который стал миллионером, и думаешь, что он добился этого собственными усилиями, хотя скорее всего его разбогатеть заставил страх вернуться домой с пустыми руками и нежелание торчать в доме весь день. Мистер Стандарт Ойл загребает миллионы в год, но, если бы не миссис Стандарт Ойл, он, может, играл бы в домино в пожарном депо. Именно мысль о той милой тихой леди дома, в белом чепчике, с ее спокойным материнским лицом, терпеливо ждущей его с компостером, побуждает его засунуть динамитную шашку в чужую нефтяную скважину и припрятать ценные бумаги, когда приходит оценщик. Почти все имущество любого человека должно быть записано на жену, так оно по большей части и есть».

«Но с холостяком все иначе. Сидим мы с тобой, и тут заваливается Клэнси. Жена Клэнси уехала, он хочет развеяться и приходит за этим ко мне. Холостяк нужен для того, чтобы женатые друзья могли насладиться отпуском. Когда жена Клэнси дома, а я прихожу к нему, он выносит выпивку в саквояже, и мы пьем наш преступный напиток в дровяном сарае. Ну, сидим мы втроем, передаем бутылку, поем наши веселые песни часов до одиннадцати; потом ты начинаешь оглядываться через плечо всякий раз, когда слышишь женский голос, и в конце концов встаешь, зеваешь, допиваешь все, что есть на столе, и скачешь домой. Мы с Клэнси возобновляем наш спор о китайской ситуации, а после поем дуэтом: я веду мелодию, а он берет бритвенно-острый тенор. Потом он рассказывает, как сильно меня любит, предлагает побороться, плачет, думая о том, как плохо обращается с женой, и умоляет меня никогда не жениться, ибо холостяцкая жизнь — единственная, и уже за два часа ночи, когда я цепляю его на дружелюбного полицейского и отправляю его — полицейского — по улице. Пока все хорошо. Но утром — другая история. Если Клэнси добирается домой и обнаруживает, что жена вернулась с морского побережья, со скотобоен или откуда там она проводила отпуск, утром ему покоя не видать. В ушах у него может звенеть, как в автомобиле, а от одного вида яйца колени могут дрожать, но он обязан тащиться в кузницу, и упаси бог его помощника в то утро. Так что Клэнси богатеет и пристраивает к дому мезонин».

«А у меня все иначе. Когда Фиббус Аполло, как называет солнце Хоган, поднимает голову над газовым заводом, я свернувшись калачиком лежу на своей койке, а Морпус, бог сна, держит меня в мертвой хватке. Будильник начинает звонить, и у меня хватает сил только приподняться и запустить им в окно. Часа через два у меня появляется проблеск человеческого разума, и я выуживаю часы из-под подушки. "Восемь часов", — говорю я. "Но восемь утра или восемь вечера?" — говорю я. "Честное слово, не знаю, да мне и плевать. Восемь — это просто число", — говорю я. "Оно ничего не значит", — говорю я».

«В сутках достаточно часов для свободного человека. Я перевернусь и посплю до восьми-одного, а потом проснусь отдохнувшим, — говорю я. — Уже одиннадцать, когда мои усталые веки окончательно разлепляются, а Кейси уже заходил, чтобы отдать мне восемь долларов, и, не застав меня на ногах, ушел еще на год».

«Женатый человек получает деньги, Хеннесси, а холостяк — сон. Когда все мои женатые друзья уходят на работу, долбить неблагодарный песок и возить строптивую шлаковую породу в послеполуденный зной, ты можешь увидеть своего несчастного холостяка-приятеля, прогуливающегося по тенистой стороне улицы с зонтиком над головой и добрым словом от молодых и старых, чтобы скрасить его одиночество».

— А дети? — лукаво спросил мистер Хеннесси.

— Дети! — сказал мистер Дули. — Да у меня самая лучшая семья в городе. Без всяких скандалов, я отец каждого ребенка на Арчи-роуд от начала до конца.

— И ни одного своего, — сказал мистер Хеннесси.

— К черту, Хеннесси, — свирепо сказал мистер Дули, — не прислоняйся к этому зеркалу, я не хочу повторять дважды.

ОБРАЗОВАНИЕ МОЛОДЕЖИ

Озабоченный мистер Хеннесси рассказывал мистеру Дули о трудностях выбора школы для Пэки Хеннесси, который в свои шесть лет достиг того возраста, когда семья должна была определиться с его карьерой.

— Это большой вопрос, — сказал мистер Дули, — и такой, который, кажется, волнует людей больше, чем раньше, когда каждого мальчика прочили в священники, при полном понимании родителями, что шансы в пользу кирпичного завода. Нынче они говорят об образовании ребенка еще до того, как выберут имя. Это: «Малыш разговаривает во сне. Из него выйдет отличный юрист». Или: «Ты заметил, как он любуется той фотографией? Он будет великим журналистом». Или: «Посмотри, как он рыщет в кармане дяди Тима. Мы должны готовить его в банкиры». Или: «Боюсь, он никогда не будет достаточно силен для работы. Он должен пойти в церковь». Еще до крещения, заметь. Не пройдет и много времени, как настанет час, когда священник будет крестить младенца: «Судья Патрик Алоизиус Хеннесси из Северного округа Иллинойса» или «Профессор П. Алоизиус Хеннесси, доктор права, доктор богословия, почетный магистр наук факультета Нотр-Дам». Невинный ребенок в колыбели, гадающий, что за беда с его матерью и где она взяла таких смешных родителей, должен винить тех, кто привел его в этот мир, если к двадцати одному году он превратится в домушника и его заберет полиция. Почему бы тебе не отвести Пэки к окулисту и не подобрать ему очки? Почему бы тебе не надеть на него галоши, не дать ему синий зонтик и не назвать его доктором прямо сейчас, чтобы покончить с этим?

— По-моему, Хеннесси, мы тратим слишком много времени, думая о будущем наших детей и пытаясь научить их рано тому, чего они не должны знать, пока не вырастут. Мы отправляем детей в школу, как будто это летний сад, куда они ходят развлекаться, а не исправительная колония, куда их ссылают за первородный грех. Когда я был мальчишкой, меня посадили за азбуку в первый же день, как я ступил в школу за живой изгородью, и голова у меня болела и снаружи, и внутри, прежде чем я вернулся домой. Теперь первое, чему мы учим будущих Марков Ханн и Джонов Д. Гейтсов нашей нации, — это вальсировать, петь и вырезать картинки из книжки. Нам было бы гораздо лучше учить их захватам, ибо это то, что им нужно в жизни.

— Я знаю, что будет. Ты отдашь Пэки в то, что немцы называют «детский сад», и это хорошо для Германии, потому что все, что знает немец, — это то, что ему кто-то сказал, а его диплом — это справка о том, что ему больше не нужно думать. Но мы внедрили это в нашей стране, и когда я зашел посмотреть, смогу ли уговорить Рафферти, сторожа гимназии Айзека Маггса, проголосовать за Риордана — а он проголосует — я заглянул к дочери Кэссиди, Мэри Эллен, и увидел ее «детский сад». Дети сидели на полу: одни лепили такс из грязи и вытирали руки о волосы, другие вырезали фигурки коз из картона, кто-то пел, кто-то спал, кто-то танцевал, а один парень дергал другого за волосы. «Почему бы тебе не взять угольную лопату и не огреть этого маленького варвара, Мэри Эллен?» — говорю я. «Мы не верим в телесные наказания, — говорит она. — Школа должна быть приятной для детей, — говорит она. — Ребенок, которого дергают за волосы, учится терпению, — говорит она, — а ребенок, который дергает за волосы, открывает для себя тщетность человеческих усилий», — говорит она. «Ну, что ж, — говорю я, — времена изменились с тех пор, как я был мальчиком, — говорю я. — Проведи их через упражнения, — говорю я. — Томми, — говорю я, — по буквам: кот, — говорю я. — Иди к черту, — говорит херувим. — Очень остроумный ответ, — говорит Мэри Эллен. — Тебе не следует просить их произносить по буквам, — говорит она. — Они не учат этому, пока не попадут в колледж, — говорит она, — а иногда, — говорит она, — даже тогда нет, — говорит она. — А чему они учатся? — говорю я. — Резвиться, — говорит она, — и танцевать, — говорит она, — и независимости суждений, и песням о красоте, и светлым мыслям, и тому, как сделать дом уютным, — говорит она. — Ну, — говорю я, — я не брал ничего из этого в колледже, так что можешь не укрывать их, — говорю я. — Я не буду проводить с ними никаких упражнений сегодня, — говорю я. — Но шепни мне, Мэри Эллен, — говорю я, — неужели тебе никогда не хочется отлупить этих серафимов? — Учения Фребеля и Песталоцци противоречат этому, — говорит она. — Но я собираюсь выйти замуж и уйти из школы во вторник, двадцать второго января, — говорит она, — и в понедельник, двадцать первого, я собираюсь пригласить нескольких этих маленьких ангелочков домой и... — говорит она, — зажарить их на медленном огне», — говорит она. Мэри Эллен не немка, Хеннесси.

— Ну, после того как они научились в школе тому, за что их лупят на заднем дворе — то есть размазывать грязь руками, — их проводят через канал свободной и прекрасной мысли, пока они не будут готовы к колледжу. Мамаша пакует несколько салфеточек и украшений в сумку сына, да немного серебра на случай неприятностей с домовладельцем, и парень рысью отправляется в семинарию. Если он недостаточно силен, чтобы претендовать на высокие почести в качестве боксера среднего веса, он идет на факультет мысли. Президент ведет его в турецкую комнату, дает сигарету и говорит: «Мой дорогой мальчик, какую особую отрасль знаний ты хотел бы, чтобы наши компетентные профессора изучили за тебя? У нас есть кафедра Красоты, кафедра Каламбуров, кафедра Поэзии об Изменчивых Оттенках Заходящего Солнца, кафедра Платонической Любви, кафедра Бессмысленных Рифм, кафедра Светлых Мыслей, кафедра того, Как Растет Зеленая Трава, и кафедра Отношения Льда к Греческой Идее Бога, — говорит он. — Это все, что тебе понадобится, чтобы подготовиться к совершенной жизни, если только, — говорит он, — ты не собираешься стать дантистом, в каковой случай, — говорит он, — мы не будем высокого мнения о тебе, но у нас есть хорошая школа, где ты можешь обучиться этому позорному ремеслу», — говорит он. И парень делает свой выбор, и каждое утро, когда он встает вовремя, он делает затяжку гашиша и идет слушать профессора Марианну, которая говорит ему, что «если даты человеческого знания должны быть отвергнуты как субъективные, то насколько больше они должны быть отвергнуты как субъективные, если, как я думаю, мы держим наши мысли прикованными к суетности конечного в сравнении с немыслимой истиной, с неделимой и невообразимой реальностью. Мальчики, вы со мной?»

— Это в одном колледже — Колледже Безмолвной Мысли. А есть еще Колледж Бездумной Речи, где парня учат, что лучшее, что может случиться с кем-либо, — это стать президентом железнодорожного объединения. Глава этого колледжа верит в воспитание молодых людей для гражданского идеала, говорит мне отец Келли. Единственное воспитание для гражданского идеала, которое я знаю, — это иметь будильник в комнате в день выборов. Он верит, что «молодые люди должны быть оснащены Мужеством, Дисциплиной и Возвышенностью Цели»; так что я полагаю, Пэки, если бы он туда пошел, слушал бы лекции профессора Мужества и Эразма Г. Ноддла, доктора Возвышенности Цели. Я возвышаюсь, ты возвышаешься, он возвышается. Я всегда чувствовал, что нам нужен кто-то, чтобы научить наших молодых Мужеству, которое они не могут получить, идя домой в темноте, и возвышенности цели, которая не начинается с того, что ты голоден и ищешь работу. И в колледже, где преподают эти науки, подразумевается, что даже лучше, чем достижение гражданского идеала, — это быть главой треста. Единственная беда с курсом в том, что когда Пэки выходит оттуда, нагруженный возвышенностью цели, все «возвышенности» уже заняты людьми, которым пришлось доходить до всего своим умом на ферме.

— Я не понимаю ни слова из того, что ты говоришь, — сказал мистер Хеннесси.

— Я тоже, — сказал мистер Дули. — Но я верю, что все так, как говорит отец Келли: «Детей нужно посылать в школу не для того, чтобы они учились, а чтобы они учились учиться. Мне все равно, чему вы их учите, лишь бы им это было неприятно». Им нужна тренировка, Хеннесси. Вот и все. Я никогда не мог воспользоваться тем, чему научился в колледже по тригонометрии и — и — грамматике, и те рубцы на черепе от трости школьного учителя, которые я получил, я никогда не смог обратить на пользу в бизнесе, но именно пребывание там, необходимость заучивать вещи наизусть, не спрашивая их значения, и хождение в школу натощак, а возвращение домой голодным — это и сделало из меня того человека, которого ты видишь перед собой.

— Вот почему добрая женщина беспокоится о Пэки, — сказал Хеннесси.

— Иди домой, — сказал мистер Дули.

«ОРЛЕНОК»

— Хоган рассказывал мне о новой пьесе, которую он читал на днях, — сказал мистер Дули. — Это того же парня, что написал пьесу, которую ставили в школе Христианских братьев в прошлом году про человека с большим носом, который выхватывал шпагу или стих на любого живого человека. Эта называется «Маленький орел», и она про сына Наполеона, императора французов, первого, а не того, с которым у меня была драка в Шварцмайстере в тысяча восемьсот семидесятом. Будь он проклят, этот человек, он был никудышный. Я часто удивляюсь, почему я вступился за него, когда у него почти не было друзей в стране. Но я вступился, и можно сказать, что я ветеран Наполеоновских войн. Так и есть.

— Но первый Наполеон был другим человеком, и когда он умер, он оставил сына, которого суды передали на попечение матери, так как старик был на острове — в том же месте, где сейчас генерал Краунджой. Об этом парне и написана пьеса. Он не выглядит чем-то особенным, весь кусок пьесы кашляет, но в глубине души он хочет быть императором французов, как его отец до него, заметь, только он не решается пойти на это из страха простудить грудь. Австрияки, которые его опекают, не любят идею, чтобы он знал, каким человеком был его отец. Когда он спрашивает: «Где папа?», они говорят: «Он умер в тюрьме». «Что случилось в 1805-м?» — говорит мальчик. «В 1805-м, — говорят австрияки, — сгорел сарай». «В 1806-м?» — говорит мальчик. «В 1806-м дымила труба». «Не так, — говорит принц. — В 1806-м мой отец перешел Рейн и вверх, — говорит он, — по армейским лагерям, он маршировал к Аугшпилю, к Либернеку, к Доннервету. Он сменил сапоги в Микельштраусе, и орел спикировал на Маркобрун, — говорит он. — Мой дед бежал, как бежит курица перед ястребом, но папа не останавливался, пока дед, загнанный в угол, не запросил мира. Вот что мой отец сделал с моим дедом в восемьсот шестом». В этот момент он кашляет, но ты видишь, что он знал, что происходит, будучи тайно наученным леди со сцены, от которой многие парни могли бы узнать правду о своем отце.

— Все же его никак не убедить подать заявку на вакантную должность императора из-за его легких, пока однажды не появляется портной, чтобы снять с него мерку для одежды. Портной, заметь, — революционер в маскировке, и приехал из Парижа, чтобы убедить молодого человека занять вакансию. «Четырнадцать, шесть, тридцать три. Как прикажете сшить брюки, Император? — говорит портной. — Один или два задних кармана?» — говорит он.

— «Два задних, — говорит молодой Наполеон. — Что вы под этим подразумеваете?» — говорит он.

— «Тридцать восемь, семнадцать, два боковых, один для часов, пряжка сзади. Весь Париж ждет вас, сир».

— «Сделайте рукава немного длиннее, чем эти, — говорит мальчик. — И заполните плечи. Какие у меня доказательства?»

— «Один или два внутренних кармана? — говорит портной. — Два внутренних. Карман для платка? Один платок. Брюки в этом году носят гораздо шире. Сделайте двадцать восемь вместо двадцати семи, — говорит он. — Париж кричит о вас», — говорит он.

— «Доказательства», — говорит парень.

— «В вашу честь назвали духи, блузку, бумажный воротничок, пятицентовую сигару, кучу детей. Более того, блюдо на завтрак, названное в вашу честь, у всех на устах. Мне отправить костюм наложенным платежом?» — говорит он.

— «Нет, пришлите счет моей матери, — говорит мальчик. — И встретьте меня в парке в десять», — говорит он.

— Так что план захватить трон есть, но из этого ничего не выходит.

— Почему так? — спросил мистер Хеннесси.

— По той же причине, по которой провалилась ирландская революция: полиция ее остановила. Заговорщики встретились в парке и были накрыты парковым полицейским. Они не стали арестовывать мальчика, но оставили его одного в том месте, где его отец когда-то сражался. Стоя там и кашляя, он начинает слышать голоса солдат, которые следовали за старым Императором. «Товарищ, — говорит один. — Дай мне руку». «Не могу, — говорит другой. — У меня не осталось ни одной». «Где моя нога?» «Ищи меня». «Я потерял голос». «Мой разум вышибло». «Дайте мне воды». «Передай флягу». «Лошадь сидит у меня на груди». «Что это? На мне батарея артиллерии». «Я что-то сломал. Что это?» «Я не могу пошевелить ногой». «Проклятие кавалерии». «У тебя есть время?» «О, мое колено, как оно болит». «Ха-ха. Ха-ха. Ха-ха. Ха-ха». «Да здравствует Император». «Кругом, на плечо, на правое плечо, ружья. Марш». Резкий, металлический голос вдалеке: «Генералы, генерал-лейтенанты, офицеры, унтер-офицеры и солдаты —». Это отец мальчика. Мальчик вытаскивает шпагу и говорит: «Давайте, давайте сражаться. Играй, оркестр. Трубите, флейты, и развевайтесь, знамена. Оставьте меня с ними. Давайте, давайте!» — и он бросается вперед и делает выпад в сторону австрийского полка, который пришел на учения. Потом он понимает, что все это был сон, и возвращается к своей старой работе. В следующем акте он умирает.

— Хороший акт, — сказал мистер Хеннесси.

— Отличный. В Австрии, где это происходило, когда человек умирает, все приходят посмотреть на него. Встречаешь друга на улице, а он говорит: «Пойдем, посмотришь, как Харриган откинет копыта». Так что, когда парень готов уйти, все собираются в его комнате. Это модное событие, как конная выставка. Среди присутствующих — его мать. Она легкомысленная старая дура, эта Мария-Луиза, которая была второй женой Наполеона, хотя, между нами, отец Келли никогда не признавал ее таковой, так как у Императора была жива жена, которая была крута, насколько это возможно. Но, как бы то ни было, она была там. Она мало что сделала для своего сына, но пришла проводить его вместе с несколькими дамами, которые любили его, и другими. Будучи занятой и модной женщиной, она не могла вспомнить его имя. Порой она называла его «Фрэнк», потом «Франсуа», «Фриц» и «Фердинанд» — она знала, что имя начинается на «Ф», — но он простил ее и попросил кого-нибудь почитать ему. «Что почитать?» — говорит генерал. «Почитайте о том времени, когда меня крестили», — говорит мальчик. И генерал читает: «В одиннадцать часов в церкви Нотр-Дам в присутствии следующих принцев —». «Вычеркни принцев», — говорит парень. «И королей —». «Забудь про королей», — говорит парень. «Сын Императора —». «Он умер», — говорит доктор. «Наденьте на него белый костюм», — говорит Главный среди австрияков, который был против него с самого начала. И вот так-то.

— Это все? — спросил мистер Хеннесси.

— Это все, — сказал мистер Дули.

— Он умер?

— Умер.

— Но он был силен до самого конца.

— Был. Никто не был сильнее.

— И что, — спросил мистер Хеннесси, — они сделали с костюмом одежды, который он заказал у портного?

ПОВСЕДНЕВНЫЕ НАБЛЮДЕНИЯ

Для большинства людей дикая нация — это та, которая не носит неудобную одежду.

Многие предпочли бы погибнуть в Ньюпорте, чем при Банкер-Хилле.

Если ты достаточно пожил до тридцати, тебе не захочется жить вовсе после пятидесяти.

Как говорит Шекспир, будь верен самому себе, и тогда ты не будешь лжив ни с кем.

Актеры, ораторы и женщины — это класс сам по себе.

Среди мужчин, Хеннесси, влажные глаза означают сухое сердце.

Ближе всего человек подходит к концепции собственной смерти, когда лежит в удобном гробу, навострив уши на лестные замечания скорбящих.

Фанатик — это человек, который делает то, что, по его мнению, сделал бы Господь, если бы знал факты дела.

Миллионер — или человек без долгов — однажды сказал мне, что его сны всегда происходят на ферме, где он родился. Он сказал, что сны о его жизни — это единственная часть, которая казалась реальной.

Нетрудно выяснить, кто написал анонимное письмо. Просто посмотри в окно, когда получишь его. Труднее делать зло, чем добро, тайком.

Представление немца о Рае — это выкрашенное в синий цвет место с чугунными собаками на лужайке.

Ни один человек не был настолько низким, чтобы иметь уважение к своему зятю.

Современная идея правительства — «Презирай народ, покупай народ, болтай с народом».

Хотел бы я быть немцем и верить в технику.

Голос в протоколе стоит двух в урне.

Мне все равно, кто пишет законы нации, если я могу получить судебный запрет.

Англичанин кажется сдержанным, потому что не умеет разговаривать.

Что нужно Китаю, так это закон об исключении китайцев.

Весь мир любит влюбленного — кроме, порой, того, кто для него и есть весь мир.

Нация с колониями всегда занята. Посмотрите на Англию! Она как один из швейцарских звонарей.

Главный вопрос для нашей стороны — тот, который другая сторона не любит упоминать.

Если посадишь нищего на коня, сам пойдешь пешком.

Нужен сильный человек, чтобы быть подлым. Подлый человек — это тот, у кого хватает мужества не быть щедрым. Когда я даю чаевые, это не потому, что я хочу, а потому, что боюсь того, что подумает официант. Рассел Сейдж — один из благородных людей Природы.

Автократ — это правитель, который делает то, что хочет народ, и берет вину на себя. Конституционный исполнитель, Хеннесси, — это правитель, который делает что черт возьми хочет, и винит народ.

Богатому так же трудно войти в Царствие Небесное, как бедному выбраться из Чистилища.

Дурные сообщества развращают добрые Филиппины.

У каждого человека свои суеверия. Если я посмотрю на новую луну через плечо, у меня сводит шею.

Доверяй всем, но карты снимай.

Если бы Россия побрилась, мы бы ее не боялись.

Когда-нибудь Филиппины будут известны как Стандартные Острова Тихого океана.

Чувство юмора женщины — в фамилии ее мужа.

Большинству женщин не следует оглядываться, если они хотят, чтобы за ними шли.

Если выпьешь до семи, будешь плакать до одиннадцати.

Человека, который ожидает за год научить омаров летать, называют сумасшедшим; но человека, который думает, что людей можно превратить в ангелов выборами, называют реформатором, и он остается на свободе.

Беда большинства из нас, Хеннесси, в том, что мы проглатываем политические идеи, прежде чем они созреют, и они нам не по нутру.

Счета портних толкают женщин в литературу, а мужчин — к раннему упадку.

Птичка под шляпкой стоит двух на короне.

Люди говорят мне быть откровенным, но как я могу, если не смею знать самого себя?

Люди, которые громко разговаривают и оскорбляют тебя своей наглостью, обычно застенчивые люди, пытающиеся преодолеть свою застенчивость. Именно тихий, сдержанный, спокойный человек влюблен в самого себя.

Если бы мужчины могли только наслаждаться богатством и положением, которые дают им газеты, когда они под арестом! Неужели только видные члены клубов когда-либо сбегают или совершают растраты?

Размышление — это дар, присущий неизвестным философам и коровам. Остальные не начинают думать, пока не начинают говорить или писать.

Многие люди читают старую поговорку: «Кража — самая искренняя форма лести».

Хорошо, что надгробные речи не пишутся на исповеди.

Большинство вегетарианцев, которых я видел, были так похожи на свою еду, что их можно было классифицировать как каннибалов.

Я не понимаю, почему любой человек, верящий в медицину, должен шарахаться от исцеления верой.

Над чудесами смеется нация, которая читает тридцать миллионов газет в день и поддерживает Уолл-стрит.

Все люди храбры в компании и трусливы в одиночку, но некоторые показывают это яснее других.

Я хотел бы сказать своему другу Тедди, что есть жизнь напряженная и жизнь ненапряженная.

Я хотел бы побывать во временах, о которых пишут исторические романисты, — но я бы не хотел заниматься страхованием жизни.

Интересно, почему портретисты смотрят свысока на френологов.

Дипломатия — это постоянная игра в «утку на камне», где Франция — утка.

Когда мы думаем, что производим большое впечатление на мир, мы не знаем, что думают о нас наши собственные жены.