УИЛЬЯМ ГЛАДСТОН И КНИГА БЫТИЯ

ЭССЕ № 5 ИЗ СБОРНИКА «НАУКА И ЕВРЕЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ»

Томас Генри Хаксли

    Previous
 Volume   

 Contents

ЗАМЕТКА О ПОДЛИННОМ СМЫСЛЕ «МОИСЕЕВА» ПОВЕСТВОВАНИЯ О СОТВОРЕНИИ МИРА.

ПРИМЕЧАНИЯ

В полемике, как и в ухаживании, старое доброе правило «прежде чем начать новое, покончи со старым» кажется мне весьма целесообразным. Поэтому я считаю желательным предварять любые замечания, которые я могу высказать по поводу потока аргументов (связь которых с вопросом, который я осмелился поднять, не всегда очевидна), выдвинутых мистером Гладстоном в январском номере этого журнала [1], попыткой разъяснить тем нашим читателям, которые не получили юридического образования, каков на данный момент окончательный итог дискуссии.

Я прекрасно осознаю, что, берясь за эту задачу, я иду на все риски, которым подвергается человек, дерзающий выступать судьей в собственном деле. Но именно потому, что я не уклоняюсь от этого риска, а, напротив, искренне желаю, чтобы меня судил тот, кто придет после меня, при условии, что он обладает знаниями и беспристрастностью, подобающими судье, я и избираю этот путь.

В статье «Заря творения и поклонения» мистер Гладстон, как мы помним, безоговорочно берет на себя обязательство защищать три положения. Первое заключается в том, что, согласно автору Пятикнижия, «водные обитатели», «воздушные обитатели» и «наземные обитатели» земного шара были созданы последовательно, именно в таком порядке. Во-вторых, мистер Гладстон авторитетно утверждает, что это (как часть его «четырехчастного порядка») «было настолько подтверждено в наше время естественными науками, что может считаться доказанным выводом и установленным фактом». В-третьих, мистер Гладстон доказывает, что сам факт совпадения библейского повествования с результатами современных исследований делает «невозможным избежать вывода, во-первых, что либо этот писатель был наделен способностями, превосходящими всякий человеческий опыт, либо его знание было божественным». И, решив к собственному удовлетворению, что первая «часть этой альтернативы поистине номинальна и нереальна», мистер Гладстон продолжает: «Так выглядит довод в пользу откровения истины от Бога, довод, на который можно ответить лишь сомнением в его возможности» (стр. 697).

Я человек простодушный, совершенно лишенный интеллектуальной тонкости, поэтому охотно признаю, что в этих положениях могут быть глубины альтернативного смысла, недоступные моему скромному разумению. Тем не менее, есть немало людей, страдающих от подобного интеллектуального ограничения; и впервые в жизни я чувствую, что у меня есть шанс занять позицию представителя среднестатистического мнения, что, по-видимому, является современным идеалом лидера, когда я открыто признаюсь, что, обдумав этот вопрос со всей помощью, полученной из тщательного рассмотрения ответа мистера Гладстона, я не могу избавиться от своего первоначального убеждения: если второе положение мистера Гладстона можно показать не просто неточным, а прямо противоречащим фактам, известным каждому, кто знаком с основами естествознания, то третье положение рушится само собой.

И именно это убеждение побудило меня вступить в настоящую дискуссию. Мне казалось, что если моих уважаемых клиентов — людей со средним мнением и способностями — удастся заставить отчетливо понять, что взгляды мистера Гладстона на надлежащий метод решения серьезных и трудных научных и религиозных проблем позволили ему обосновать торжественный «довод в пользу откровения истины от Бога» ошибкой в фактическом вопросе, от которой его спасло бы внимательное прочтение учебника по палеонтологии, то мне не нужно будет утруждать себя тем, чтобы занимать их время и внимание дальнейшими комментариями к его вкладу в апологетическую литературу. Другим судить, эффективно ли я выполнил свой замысел или нет. Конечно, не так уж важно, что я не смог найти ни одного изъяна в своих собственных аргументах, но я думаю, что очень важно то, что мистер Гладстон, по-видимому, оказался столь же неспособен это сделать. Он, правда, устраивает большой парад авторитетов, и я питаю величайшее уважение к тем авторитетам, которых упоминает мистер Гладстон. Если он заставит их подписать совместное заявление о том, что наши нынешние палеонтологические данные доказывают, что птицы появились раньше «наземных обитателей» — наземных рептилий, я сочту своим долгом пересмотреть свою позицию, но не раньше.

Замечу, что я осторожно использовал слово «по-видимому», ссылаясь на то, что кажется мне отсутствием какого-либо реального ответа на мою критику в ответе мистера Гладстона. Ибо я должен честно признаться, что, несмотря на долгие и мучительные попытки добиться ясного понимания, я все еще не уверен, означает ли «Защита» мистера Гладстона, что великий «довод в пользу откровения от Бога» должен быть оставлен погибать в диалектической пустыне, или же он должен быть отозван под прикрытием тех застрельщиков, которые доступны для прикрытия отступления.

В частности, замечательное рассуждение, занимающее страницы с 11 по 14 последнего вклада мистера Гладстона, сильно взволновало мой ум. Сообщается, что Сократ говорил о трудах Гераклита, что тот, кто попытается их понять, должен быть «делийским пловцом», но что сам он находит то, что может понять, настолько хорошим, что склонен верить в превосходство того, что находит непонятным. Пытаясь овладеть смыслом мистера Гладстона на этих страницах, я часто испытывал чувство, аналогичное чувству Сократа, но не совсем такое же. То, что я понимаю, показалось мне настолько противоположным хорошему, что я иногда позволял себе усомниться в ценности того, чего я не понимаю.

В этой части ответа мистера Гладстона я, по сути, не нахожу ничего, отношение чего к моим аргументам было бы мне ясно, за исключением того, что касается вопроса о том, являются ли рептилии, насколько они представлены черепахами и подавляющим большинством ящериц и змей, которые являются наземными животными, пресмыкающимися в смысле автора Пятикнижия или нет.

Я питаю всяческое уважение к автору Песни трех отроков (кем бы он ни был); я не желаю бросать ни тени сомнения, а, напротив, восхищаюсь точностью информации мистера Гладстона относительно соображений, которые «повлияли на метод автора Пятикнижия»; я также не осмеливаюсь сомневаться в том, что неудобное вторжение этих презренных рептилий — «семейства, павшего с высоты величия» (стр. 14), жалких деградировавших аристократов, сведенных к простым «земным скрытникам» (там же) — по-видимому, вследствие трудностей с владением землей, возникших из-за земельного голода их бывших крепостных, млекопитающих — в апологетический аргумент, который в противном случае протекал бы вполне гладко, во всех отношениях достойно порицания. Тем не менее, жалкие существа стоят там, настойчиво требуя внимания; и, как бы ни отличалась практика в той спорной атмосфере, с которой мистер Гладстон выражает и оплакивает свое знакомство, в атмосфере науки действительно бесполезно закрывать глаза на факты или пытаться похоронить их под курганом риторики. Таков мой опыт «Елисейских полей науки», где мне приятно думать, что человек с глубоким знанием английской жизни мистера Гладстона за последнюю четверть века считает, что мое философское существование было завершено в невозмутимом спокойствии.

Как бы предосудительны и даже презренны ни были наземные рептилии, единственный вопрос, который кажется мне относящимся к моему аргументу, заключается в том, входят ли эти существа в категорию «всего, что пресмыкается по земле».

Мистер Гладстон называет автора первой главы Книги Бытия «автором Пятикнижия»; я полагаю, поэтому, что он признает, что столь же уместно называть автора Книги Левит «автором Пятикнижия». Будет ли такая фраза использована кем-то, кто имеет адекватное представление о твердо установленных результатах современной библейской критики, — это другой вопрос; но, во всяком случае, нельзя отрицать, что Книга Левит имеет такое же право на Моисеево авторство, как и Книга Бытия. Поэтому, если кто-то хочет узнать смысл фразы, используемой в Книге Бытия, будет полезно посмотреть, что говорит об этом Книга Левит. Поэтому я рекомендую следующий отрывок из одиннадцатой главы Книги Левит серьезному вниманию мистера Гладстона:—

«Вот из пресмыкающихся, пресмыкающихся по земле, нечистые для вас: крот, мышь, ящерица с ее породой, анака, хамелеон, летаа, хомет и танин. Сии нечисты для вас из всех пресмыкающихся» (ст. 29-31).

Самой элементарной воскресной экзегезы достаточно, чтобы доказать, что когда «автор Пятикнижия» в Быт. 1:24 говорит о «пресмыкающихся», он намерен включить в их число ящериц.

Раз это так, то всеми признано, что наземные ящерицы и другие рептилии, родственные ящерицам, встречаются в пермских пластах. Далее признано, что триасовые пласты отложились после них. Более того, хорошо известно, что даже если некоторые следы и следует считать неоспоримым доказательством существования птиц, они не встречаются в породах ранее триаса, в то время как несомненные останки птиц встречаются только гораздо позже. Отсюда следует, что естественная наука не «подтверждает» утверждение о том, что птицы были созданы на пятый день, а «все, что пресмыкается по земле» — на шестой, на чем мистер Гладстон основывает свой порядок; ибо, как показывает Книга Левит, «автор Пятикнижия» включает ящериц в число своих «пресмыкающихся».

Возможно, я напрасно потратил силы в предыдущем аргументе, ибо я обнаружил, что мистер Гладстон готов допустить (он не говорит «признать»), что утверждение в тексте Книги Бытия относительно рептилий не может «во всех пунктах быть поддержано» (стр. 16). Но моя позиция заключается в том, что оно не может быть поддержано ни в одном пункте, так что, в конце концов, возможно, было полезно еще раз рассмотреть доказательства. И затем мистер Гладстон продолжает, как будто ничего не произошло, говоря нам, что—

Остаются великие непоколебимые факты, которые нужно взвесить. Во-первых, факт того, что такая запись вообще была сделана.

Поскольку почти у всех народов есть свои космогонии, этот «факт» не кажется мне имеющим большую ценность.

Во-вторых, факт того, что вместо того, чтобы останавливаться на общих местах, она поставила себя в жесткие условия хронологического порядка, простирающегося от первого низуса хаотической материи до завершенного создания прекрасного и благого, обустроенного и населенного мира.

Этот «факт» можно считать ценным только игнорируя факт, доказанный в моей предыдущей статье, что естественная наука не подтверждает заявленный порядок в отношении живых существ; и опровергая факт, который будет выявлен в дальнейшем, а именно, что в отношении остальной космогонии Пятикнижия благоразумная наука имеет очень мало что сказать в ту или иную сторону.

В-третьих, факт того, что ее космогония, в свете девятнадцатого века, кажется, получает все большее одобрение со стороны лучшей естественной философии.

Я уже ставил под сомнение точность этого утверждения, и я не вижу, чтобы простое повторение добавляло ему ценности.

И, в-четвертых, что она описала последовательное происхождение пяти великих категорий современной жизни, с которыми был и есть знаком человеческий опыт, в том порядке, который подтверждает геологический авторитет.

При сравнении с предложением на странице 14, в котором пятичастный порядок заменяет «четырехчастный порядок», на котором первоначально основывался «довод в пользу откровения», оказывается, что эти пять категорий — это «растения, рыбы, птицы, млекопитающие и человек», которые, как утверждает мистер Гладстон, «даны нам в Книге Бытия в том порядке последовательности, в котором они также даны последними геологическими авторитетами».

Я должен позволить себе не согласиться с этим утверждением. Я показал в своей предыдущей статье, что нет оснований сомневаться в том, что термин «великий морской монстр» (используемый в Быт. 1:21) включает в себя самых заметных крупных морских животных — а именно китов, дельфинов, морских свиней, ламантинов и дюгоней [2]; и, поскольку они являются несомненными млекопитающими, невозможно утверждать, что млекопитающие появились после птиц, которые, как говорят, были созданы в тот же день. Более того, я указал, что, поскольку эти китообразные и сирены, безусловно, являются видоизмененными наземными животными, их существование подразумевает предшествующее существование наземных млекопитающих.

Более того, я должен заметить, что термин «рыбы», как он технически используется в зоологии, отнюдь не охватывает всех движущихся существ, имеющих жизнь, которым велено «наполнять воды в морях» (Быт. 1:20-22). Морские моллюски и ракообразные, иглокожие, кораллы и фораминиферы технически не являются рыбами. Но они в изобилии встречаются в палеозойских породах, на века старше тех, в которых появляются первые свидетельства существования настоящих рыб. И если в геологической книге мистер Гладстон находит совершенно верное утверждение о том, что растения появились раньше рыб, то только из-за полного недопонимания он может вообразить, что это служит его цели. На самом деле, в данный момент вопрос о том, на основании одних лишь окаменелостей, морское пресмыкающееся или морское растение имеет старшинство, остается открытым. Ни один осторожный палеонтолог не выразит решительного мнения по этому вопросу. Но если мы должны читать библейское повествование как научный документ (а, несмотря на все протесты против этого, те, кто сравнивает его с наукой, действительно стремятся сделать из него научный документ), то, поскольку совершенно ясно, что в стихах 11 и 12 говорится только о наземных растениях высокой организации, ни один палеонтолог не побоится сказать, что в настоящее время записи о жизни морских животных значительно древнее, чем записи о любом наземном растении, которое можно описать как «траву, траву, сеющую семя, или плодовое дерево».

Таким образом, хотя в «Защите» мистера Гладстона «старый порядок сменяется новым», его аргументация не улучшается. Пятичастный порядок не более «подтвержден в наше время естественной наукой» как «доказанный вывод и установленный факт», чем четырехчастный. Естественная наука, как мне кажется, отказывается иметь что-либо общее с обоими; они столь же неверны в деталях, сколь ошибочны в принципе.

Есть еще одно изменение позиции, ценность которого не так очевидна для меня, как она может показаться тем, кто не знаком с обсуждаемым предметом. Мистер Гладстон отбрасывает свои три группы «водных обитателей», «воздушных обитателей» и «наземных обитателей» и заменяет их на (1) рыб, (2) птиц, (3) млекопитающих, (4) человека. Более того, в примечании предполагается, что «высшие или обычные млекопитающие» были единственными, известными «автору Пятикнижия» (стр. 6). Несомненно, на первый взгляд кажется, что это изменение дает некий выигрыш; ибо, как я только что отметил, слово «рыбы» может использоваться в двух смыслах, один из которых имеет обманчивую видимость приспособляемости к «Моисееву» отчету. Затем неудобные рептилии изгоняются из поля зрения; и, наконец, вопрос о точном значении «высших» и «обычных» в случае млекопитающих открывает перспективу многообещающей словопрении. Но какая от всего этого польза перед лицом Книги Левит, с одной стороны, и палеонтологии — с другой?

Поскольку, по моему разумению, нет ни тени оправдания для предположения, что когда автор Пятикнижия говорит «птица», он исключает летучих мышей (которые, как мы сейчас увидим, прямо включены в число «птиц» в Книге Левит), и поскольку я уже показал, что он доказательно включает рептилий, а также млекопитающих, в число пресмыкающихся по земле, мне можно позволить избавить моих читателей от дальнейшего обсуждения «пятичастного порядка». В целом, он оказывается даже более противоречащим Книге Бытия, чем его четырехчастный предшественник.

Но мне предстоит столкнуться с еще одним новым порядком. Мистер Гладстон (стр. 11) понимает «основные утверждения Книги Бытия» в последовательном порядке времени, но без какого-либо измерения его делений, следующим образом:—

1. Период суши, предшествующий всей жизни (ст. 9, 10). 2. Период растительной жизни, предшествующий животной жизни (ст. 11, 12). 3. Период животной жизни, в порядке рыб (ст. 20). 4. Еще одна стадия животной жизни, в порядке птиц. 5. Еще одна в порядке зверей (ст. 24, 25). 6. Последним из всех — человек (ст. 26, 27).

Затем мистер Гладстон пытается найти доказательства существования подобной последовательности в различных превосходных трудах по геологии.

Мне действительно прискорбно признавать, что эта третья (или четвертая?) модификация фундамента «довода в пользу откровения», первоначально изложенного, удовлетворяет меня не больше, чем любая из ее предшественниц.

Ибо, во-первых, я не могу принять утверждение, что этот порядок можно найти в Книге Бытия. Что касается № 5, например, я придерживаюсь мнения, как уже говорил, что «великие морские монстры» включают китообразных, и в этом случае млекопитающие (что, я полагаю, мистер Гладстон имеет в виду под «зверями») входят под пунктом № 3, а не под № 5. Далее, «птицы», как сказано в Книге Бытия, были созданы в тот же день, что и рыбы; поэтому я не могу принять порядок, при котором птицы следуют за рыбами. Более того, поскольку совершенно точно, что термин «птица» включает летучих мышей — ибо в Книге Левит 11:13-19 мы читаем: «Из птиц же гнушайтесь сих... цаплю, и ее породу, и удода, и нетопыря» — очевидно, что летучие мыши также, как говорят, были созданы на стадии № 3. А поскольку летучие мыши — млекопитающие, и их существование очевидно предполагает существование наземных «зверей», совершенно ясно, что последние не могли появиться первыми как № 5. Мне не нужно повторять свои причины для сомнения в том, что человек появился «последним из всех».

Поскольку вторая половина шестичастного порядка мистера Гладстона таким образом оказывается полностью неавторизованной и противоречащей простому языку Пятикнижия, я мог бы отказаться обсуждать допустимость его первой половины.

Но я добавлю одно или два замечания и по этому поводу. Хочет ли мистер Гладстон сказать, что в какой-либо из работ, которые он цитировал, или, действительно, где-либо еще, он может найти научное обоснование для утверждения, что существовал период суши — под чем, я полагаю, он имеет в виду сухую землю (ибо погруженная земля должна быть такой же старой, как и раздельное существование моря) — «предшествующий всей жизни»?

Может быть, это так, а может, и нет; но где доказательства, которые оправдали бы кого-либо в том, чтобы делать категорическое утверждение на этот счет? Какой компетентный палеонтолог подтвердит в данный момент, что он знает что-либо о периоде, когда возникла жизнь, или заявит нечто большее, чем крайнюю вероятность того, что такое возникновение было задолго до любых следов жизни, известных в настоящее время? Какой физический геолог подтвердит, что он знает, когда начала существовать сухая земля, или скажет больше, чем то, что это, вероятно, было гораздо раньше, чем указывают любые существующие прямые свидетельства наземных условий?

Я думаю, что довольно хорошо знаю ответы, которые дали бы на эти вопросы авторитеты, процитированные мистером Гладстоном; но я оставляю им право дать их, если они сочтут нужным.

Если бы я вообще рискнул рассуждать на эту тему, я бы сказал, что отнюдь не факт, что море старше сухой земли, поскольку твердая земная поверхность вполне могла существовать до того, как Земля остыла настолько, чтобы позволить существование жидкой воды. И в этом случае сухая земля могла существовать до моря. Что касается первого появления жизни, то весь аргумент по аналогии, чего бы он ни стоил в таком случае, говорит в пользу отсутствия живых существ до тех пор, пока не сформировались моря с горячей водой; и в пользу последующего появления водных форм жизни раньше наземных. Но будут ли эти «протопласты», если бы мы могли их изучить, отнесены к низшим микроскопическим водорослям или грибам, или к тем сомнительным организмам, которые лежат в спорной области между животными и растениями, — это, на мой взгляд, вопрос, по которому благоразумный биолог воздержится от своего мнения.

Я думаю, что теперь я разделался с теми частями защиты мистера Гладстона, в которых я, кажется, обнаруживаю замысел спасти его торжественный «довод в пользу откровения». Но остается еще много от «Вступления к Книге Бытия», которое я с радостью пропустил бы молчанием, если бы такой путь был совместим с уважением, причитающимся столь выдающемуся поборнику «примирителей».

Я надеюсь, что мои клиенты — люди со средними мнениями — к этому времени питают ко мне некоторое доверие; ибо когда я скажу им, что, в конце концов, мистер Гладстон придерживается мнения, что «Моисеева запись» предназначалась для того, чтобы дать моральное, а не научное наставление тем, для кого она была написана, они могут подумать, что я ввожу их в заблуждение. Но пусть они послушают дальше то, что говорит мистер Гладстон в сжатом, но не совсем точном изложении относительно моих мнений:—

Он считает автора ответственным за научную точность: я не ищу ничего подобного, но приписываю ему утверждение общее, которое допускает исключения; популярное, которое направлено главным образом на создание морального впечатления; краткое, которое не может не быть открытым для той или иной критики деталей. Он думает, что это лекция. Я думаю, что это проповедь. (стр. 5).

Я попутно замечу, что мистер Гладстон, по-видимому, считает, что различие между лекцией и проповедью заключается в том, что первая, поскольку она имеет дело с фактами, может восприниматься всерьез, как означающая именно то, что она говорит, в то время как проповедь — нет. У меня достаточно дел, чтобы не вступать в спор за духовенство, которое, вероятно, сочтет определение мистера Гладстона нелестным.

Но я отклоняюсь от своего прямого дела, которое заключается в том, чтобы сказать, что я не давал оснований для приписывания мне этих мнений; и что, по сути, я их не придерживаюсь и никогда не придерживался. Это мистер Гладстон, а не я, настаивает на том, что космогонию Пятикнижия следует воспринимать как науку.

Мое убеждение, напротив, состоит и давно состоит в том, что библейское повествование о сотворении мира — это просто миф. Я полагаю, что это гипотеза относительно происхождения Вселенной, которую какой-то древний мыслитель нашел возможным примирить со своим знанием, или тем, что он считал знанием, о природе вещей, и поэтому принял за истину. Как таковую, я считаю ее не просто интересным, но и почтенным памятником этапа в умственном прогрессе человечества; и мне трудно предположить, что кто-либо, знакомый с космогониями других народов — и особенно египтян и вавилонян, с которыми израильтяне находились в столь частом и тесном общении, — сочтет, что она обладает большим или меньшим научным значением, чем то, которое может быть отведено им.

Определение проповеди мистера Гладстона позволяет мне подозревать, что он может не видеть большой разницы между этой формой дискурса и тем, что я называю мифом; и я надеюсь, что это нечто большее, чем медлительность восприятия, в которой я признался, что заставляет меня вообразить, что утверждение, которое является «общим», но «допускает исключения», которое является «популярным» и «направлено главным образом на создание морального впечатления», «краткое» и поэтому открытое для «критики деталей», сводится к мифу, или, возможно, к чему-то меньшему, чем миф. Алгебраически выражаясь, это сводится к следующему: x=a+b+c; всегда помня, что нет ничего, что указывало бы на точное значение a, b или c. Правда, обычно предполагается, что a равно 10, но есть исключения, и они могут уменьшить его до 8, или 3, или 0; b также популярно означает 10, но, будучи главным образом используемым алгебраистом как «моральное» значение, вы не можете много сделать с ним при сложении или вычитании математических значений; c также вполне «кратко», и если вы вдаетесь в детали, из которых оно состоит, многие из них могут быть неверными, а их общая сумма равна 0 или даже отрицательной величине.

Мистер Гладстон, по-видимому, хочет, чтобы я (1) вступил в своего рода конкурс эссе с автором космогонии Пятикнижия; (2) чтобы я сделал дальнейшее заявление о некоторых элементарных фактах в истории индийской и греческой философии; и (3) чтобы я обосновал свое колебание в принятии утверждения о том, что Книга Бытия поддерживается, по крайней мере в объеме первых двух стихов, небулярной гипотезой.

Определенное чувство юмора не позволяет мне принять первое приглашение. Я бы с таким же успехом попытался придать монологу Гамлета более научную форму. Но если бы я предположил, что «автор Пятикнижия» был вдохновлен, как это делает мистер Гладстон, было бы несовместимо с моими представлениями об уважении к Верховному Существу воображать Его неспособным составить форму слов, которая точно, или, по крайней мере, не неточно, выражала бы Его собственное значение. Иногда говорят, что если бы утверждения, содержащиеся в первой главе Книги Бытия, были научно истинными, они были бы непонятны невежественным людям; но как исправляется дело, если, будучи научно ложными, они должны быть отвергнуты просвещенными людьми?

Что касается второго предложения, было бы самонадеянно с моей стороны пытаться наставлять мистера Гладстона в вопросах, которые в равной степени относятся как к области литературы и истории, так и к области науки; однако если кто-либо, желающий получить дополнительные знания, будет столь любезен, что обратится к этому превосходному и отнюдь не малоизвестному источнику информации, «Британской энциклопедии», он найдет там под буквой E слово «Эволюция» и обширную статью на эту тему. Я не рекомендую ему читать первую половину статьи, но вторая половина, написанная моим другом мистером Салли, действительно очень хороша. Там он обнаружит утверждение, что в некоторых философских системах Древней Индии идея эволюции выражена вполне ясно: «Брахма мыслится как вечное самосущее бытие, которое в своем материальном аспекте развертывается в мир, постепенно конденсируясь в материальные объекты через градации эфира, огня, воды, земли и других элементов». И далее: «В более поздней системе эманации Санкхья наблюдается более заметное приближение к материалистическому учению об эволюции». Те скудные знания, которыми я располагаю по данному вопросу — почерпнутые главным образом из весьма поучительной книги К. Ф. Кёппена «Религия Будды» (Die Religion des Buddha), дополненной интересными трудами Харди, — позволяют мне думать, что мистер Салли мог бы высказаться гораздо более определенно относительно эволюционного характера индийской философии, и особенно философии буддистов. Но этот вопрос слишком обширен, чтобы рассматривать его попутно.

А что касается ранней греческой философии, то искателю дополнительных просвещений не нужно идти дальше того же превосходного хранилища знаний:—

Ранние ионийские физики, включая Фалеса, Анаксимандра и Анаксимена, стремятся объяснить мир как порожденный из первоматерии, которая в то же время является всеобщей опорой вещей. Эта субстанция наделена порождающей или трансмутирующей силой, благодаря которой она переходит в череду форм. Таким образом, они напоминают современных эволюционистов, поскольку рассматривают мир с его бесконечным разнообразием форм как исходящий из простого вида материи.

Далее мистер Салли отмечает, что «Гераклит заслуживает видного места в истории идеи эволюции», и совершенно справедливо утверждает, что Гераклит предвосхитил некоторые специфические особенности взглядов мистера Дарвина. Действительно, весьма странное обстоятельство, что философия великого эфесца более чем просто намекает на два учения, которые сыграли ведущие роли: одно — в развитии христианской догматики, другое — в развитии естествознания. Первое — это концепция Слова (Логоса), которая приняла свою иудейскую форму в Александрии, а христианскую — в том Евангелии, которое обычно относят к эфесскому источнику, датируемому пятью веками позже; второе — это концепция борьбы за существование. Изречение «распря — отец и царь всего», приписываемое Гераклиту, было бы весьма подходящим девизом для «Происхождения видов».

Я ссылался только на статью мистера Салли, поскольку его авторитета вполне достаточно для моих целей. Но обращение к любой из более обстоятельных историй греческой философии, например, к великому труду Целлера, лишь еще более рельефно выявит тот же факт. Я не претендую на «глубокое знакомство» ни с индийской, ни с греческой философией, но приложил немало усилий, чтобы те знания, которыми я обладаю, были точными и достоверными.

В-третьих, мистер Гладстон, по-видимому, желает, чтобы я обсудил с ним вопрос о том, подтверждает или не подтверждает небулярная гипотеза библейское повествование о происхождении вещей, изложенное в Пятикнижии. Мистер Гладстон, кажется, готов вступить в эту кампанию с легким сердцем. Признаюсь, я — нет, и причина моей нерешительности, несомненно, удивит мистера Гладстона. Она заключается в том, что более четверти века назад (а именно в феврале 1859 года), когда в качестве президента Геологического общества я должен был выступить с ежегодной речью, я выбрал тему, которая требовала очень тщательного изучения замечательной космогонической гипотезы, первоначально выдвинутой Иммануилом Кантом, а впоследствии Лапласом, которая ныне известна как небулярная гипотеза. С помощью тех немногих знаний в области физики и астрономии, которыми я обладал, я попытался получить ясное представление об этой гипотезе во всех ее аспектах. Не уверен, что мне это удалось, но в одном я уверен: связанные с ней проблемы весьма сложны даже для тех, кто обладает интеллектуальной дисциплиной, необходимой для работы с ними. Именно это убеждение заставило меня выразить желание оставить обсуждение вопроса о предполагаемой гармонии между Книгой Бытия и небулярной гипотезой экспертам в соответствующих областях знаний. И я считаю, что мой подход был разумным; но поскольку мистер Гладстон, очевидно, не понимает, как у меня могут возникать какие-либо колебания, если только они не проистекают из убежденности в его правоте, я могу зайти так далеко, что изложу свои трудности.

Они бывают двух видов — экзегетические и научные. Мне кажется тщетным обсуждать предполагаемое совпадение между Книгой Бытия и наукой, пока мы сначала не определимся, с одной стороны, что говорит Книга Бытия, а с другой — что говорит наука.

Прежде всего, я не могу найти согласия среди библеистов относительно значения слов: «В начале сотворил Бог небо и землю». Некоторые говорят, что еврейское слово «бара», которое переводится как «сотворил», означает «сделал из ничего». Я осмелюсь возразить против такой трактовки не с точки зрения филологии, а с точки зрения здравого смысла. Всемогущество само по себе, безусловно, не может сделать что-то «из» ничего, точно так же, как оно не может создать треугольный круг. Под «сделанным из ничего», по-видимому, подразумевается «вызванное к существованию» с тем подтекстом, что ничего подобного ранее не существовало. Далее обычно предполагается, что «небо и земля» означают материальную субстанцию Вселенной. Следовательно, считается, что «автор Пятикнижия» подразумевает, что там, где ранее не существовало ничего материального, появилась эта субстанция. Это вполне мыслимо, и поэтому никто не может отрицать, что это могло произойти. Но есть и другие весьма авторитетные критики, которые говорят, что древний израильтянин, написавший этот отрывок, вряд ли был способен на столь абстрактное мышление; и что, с точки зрения филологии, «бара» обычно используется для обозначения «созидания» или «формирования» того, что уже существует. Теперь мне кажется, что научный исследователь совершенно некомпетентен говорить что-либо о первоначальном происхождении материальной Вселенной. Вся сила его инструментария исчезает, когда ему приходится выходить за пределы цепи естественных причин и следствий. Ни одна из известных мне форм небулярной гипотезы не связана с каким-либо взглядом на происхождение небулярной субстанции. Форма Канта прямо предполагает, что небулярный материал, из которого начинает формироваться звездная система, может быть не чем иным, как распавшейся субстанцией звездной и планетной системы, которая только что прекратила свое существование. Поэтому, насколько я могу судить, тот, кто верит, что материя существовала вечно, имеет точно такое же право придерживаться небулярной гипотезы, как и тот, кто верит, что материя возникла в определенную эпоху. Иными словами, небулярная гипотеза и гипотеза творения до этого момента ни подтверждают, ни опровергают друг друга.

Далее мы читаем в версии ревизоров, в которой, как я полагаю, воплощены окончательные результаты критической науки: «Земля же была безвидна [«без формы» в Авторизованной версии] и пуста». Большинство людей, по-видимому, думают, что эта фразеология подразумевает, что материя, из которой должен был сформироваться мир, была подлинным «хаосом», лишенным закона и порядка. Если эта интерпретация верна, то небулярная гипотеза не имеет к ней никакого отношения. Научный мыслитель не может допустить отсутствия закона и порядка где бы то ни было и когда бы то ни было в природе. Иногда закон и порядок очевидны и видимы нашему ограниченному зрению; иногда они скрыты. Но каждая частица материи самой причудливой туманности на небесах сама по себе является царством закона и порядка; и то, что это так, является необходимым условием возможности солнечной и планетной эволюции из кажущегося хаоса.

«Безвидна» — слишком расплывчатый термин, чтобы стоить рассмотрения. «Без формы» — достаточно понятно как метафора, но если воспринимать буквально, то это абсурд; ибо материальная вещь, существующая в пространстве, должна иметь поверхность, а если она имеет поверхность, то имеет и форму. Самые дикие полосы перистых облаков в небе или самые неправильные небесные туманности, безусловно, имеют столько же формы, сколько геометрический тетраэдр; а что касается «пуста», как может быть пустой та, что полна материи? Как поэзия, эти строки ярки и восхитительны; как научное утверждение, коим они должны считаться, если кто-либо оправдан в сравнении их с другим научным утверждением, они не передают моему разуму никакого вразумительного представления.

Повествование продолжается: «И тьма над бездною». Пусть так; но где же тогда сходство с небесными туманностями, о существовании которых мы бы ничего не знали, если бы они не светились собственным светом? «И Дух Божий носился над водою». Я не встречал ни одной формы небулярной гипотезы, которая включала бы что-либо аналогичное этому процессу.

Я сказал достаточно, чтобы объяснить некоторые трудности, возникающие в моем сознании, когда я пытаюсь установить, есть ли хоть какое-то основание для утверждения, что положения, содержащиеся в первых двух стихах Книги Бытия, подтверждаются небулярной гипотезой. Результат не кажется мне благоприятным для этого утверждения. Небулярная гипотеза предполагает существование материи, обладающей определенными свойствами, в качестве своего фундамента. Была ли такая материя создана несколько тысяч лет назад или она существовала на протяжении вечной серии метаморфоз, из которых наша нынешняя Вселенная является лишь последней стадией, — это альтернативы, ни одна из которых не является научно несостоятельной и ни одна не является научно доказуемой. Но наука ничего не знает о какой-либо стадии, на которой Вселенную можно было бы назвать, иначе как в метафорическом и популярном смысле, бесформенной или пустой; или в каком-либо отношении менее подчиненной закону и порядку, чем сейчас. Можно с таким же успехом говорить о свежеснесенном курином яйце как о «безвидном и пустом», потому что цыпленок в нем потенциален, а не актуален, как и применять такие термины к туманной массе, которая содержит потенциальную солнечную систему.

Пока ко мне не придет дальнейшее просвещение, я признаюсь, что совершенно не способен понять, каким образом небулярная гипотеза может быть превращена в союзника «автора Пятикнижия».

Но мистер Гладстон сообщает нам, что профессор Дэна и профессор Гюйо готовы доказать, что «первая или космогоническая часть вступления не только согласуется с небулярной гипотезой, но и учит ей». Нет никого, чьему авторитету в геологических вопросах я был бы более склонен подчиниться, чем авторитету моего выдающегося друга профессора Дэны. Но я знаком с тем, что он ранее говорил по этой теме в своем известном и стандартном труде, в который, как ни странно, мистеру Гладстону не пришло в голову заглянуть, прежде чем он приступил к своему нынешнему начинанию; и если последний вклад профессора Дэны (с которым я еще не встречался) не затрагивает совершенно новых областей, боюсь, я не смогу с его помощью выбраться из своих нынешних затруднений.

Прошло очень много времени с тех пор, как я начал размышлять о взаимосвязи между современными научно установленными истинами и космогоническими спекуляциями автора Книги Бытия; и, поскольку я полагаю, что мистер Гладстон мог бы изложить свои доводы с гораздо большей силой, если бы счел нужным заглянуть в последнюю главу замечательного «Руководства по геологии» профессора Дэны, так я думаю, он мог бы осознать, что берется за предприятие, не подсчитав затрат, если бы случайно наткнулся на дискуссию по этому предмету, которую я опубликовал в 1877 году.

Наконец, я хотел бы привлечь внимание тех, кто интересуется этими темами, к веским словам одного из самых ученых и умеренных библейских критиков:—

«По поводу этой первой страницы Библии в наши дни принято рассуждать без конца о согласии библейского повествования с естественными науками; и поскольку последние, сколь бы далеки они ни были еще от абсолютного совершенства, сделали популярными и в некотором роде неопровержимыми ряд общих фактов или фундаментальных тезисов космологии и геологии, именно священный текст стараются мучить, чтобы заставить его соответствовать этим данным».

В своей статье «Толкователи природы и толкователи Книги Бытия», свободно пользуясь правами научного критика, я старался выражать свои взгляды в рамках тех границ вежливости, которые диктуются самоуважением и вниманием к другим. Поэтому я рад, что мистер Гладстон признал успех моих усилий. Я лишь хотел бы, чтобы я мог принять все плоды любезной оценки мистера Гладстона, но есть один, в котором, по совести, я сомневаюсь. На самом деле, если бы я выразил свою мысль лучше, чем мне это удалось, я сомневаюсь, что прозвучало бы именно такое выражение благодарности от мистера Гладстона.

На мой взгляд, любое учение, которое претендует на то, что является результатом применения принятых правил индуктивной и дедуктивной логики к своему предмету, и которое признает в пределах, установленных им самим, верховенство разума, есть наука. Состоит ли предмет из реальностей или нереальностей, истин или лжи — это совсем другой вопрос. Я полагаю, что обычная геометрия — это наука в силу своего метода, и я также верю, что ее аксиомы, определения и выводы — все истинны. Однако существует геометрия четырех измерений, которую я также считаю наукой, потому что ее метод претендует на то, чтобы быть строго научным. Правда, я не могу представить четыре измерения в пространстве, и поэтому для меня все это дело нереально. Но я знал людей с большими интеллектуальными способностями, которые, казалось, не испытывали трудностей ни в том, чтобы представить их, ни, по крайней мере, в том, чтобы вообразить, как они могли бы их представить; и поэтому четырехмерная геометрия подпадает под мое понятие науки. Так, я думаю, астрология — это наука, поскольку она претендует на логическое рассуждение из принципов, установленных правильными индуктивными методами. Чтобы предотвратить недопонимание, пожалуй, лучше добавлю, что я ни на йоту не верю в астрологию; но я также не верю в птолемеевскую астрономию или в катастрофическую геологию моей юности, хотя они в свое время претендовали — и, на мой взгляд, справедливо претендовали — на звание науки. Если наукой называть только то, что является абсолютно истинным от начала до конца, боюсь, в мире очень мало науки вне математики. Среди физических наук я не знаю ни одной, которая могла бы претендовать на нечто большее, чем то, что она истинна в определенных пределах, настолько узких, что ими, по крайней мере в настоящее время, можно пренебречь. Если это так, я не вижу, где должна быть проведена граница между абсолютно истинными, частично истинными и в основном ложными формами науки. И то, что я сказал о современной теологии в конце моей статьи [см. выше, стр. 160-163], не оставляет, я думаю, сомнений относительно категории, в которую я ее помещаю. Несмотря на все это, я думаю, было бы не только несправедливо, но почти дерзко отказывать в названии науки «Сумме» святого Фомы или «Наставлениям» Кальвина.

В заключение признаюсь, что мой предполагаемый «неутолимый аппетит» к такого рода полемике, в которой, как нам не нужно было слышать из прямого заявления мистера Гладстона, он упражняется гораздо лучше меня (хотя, вероятно, без другого прямого заявления никто бы не заподозрил, что его полемический огонь угасает), уже утолен.

В «Элизиуме» мы ведем научные дискуссии в иной среде, и мы подвержены угрозе удушья в той «атмосфере полемики», в которой мистер Гладстон способен жить, бодрый и энергичный сверх обычных людей, как если бы это был чистейший горный воздух. Я надеюсь, что он еще долго будет продолжать искать истину в трудных условиях, которые он выбрал для поиска, с неугасающей энергией — я чуть было не сказал, огнем —

Пусть старость не увянет его, и привычка не притупит
Его бесконечное разнообразие.

Но Элизиум больше подходит моему менее крепкому телосложению, и я прошу позволения удалиться туда, не сожалея о своем опыте в другом регионе — никто не должен жалеть об опыте, — но твердо решив не повторять его, по крайней мере в отношении «защиты откровения».

ПРИМЕЧАНИЕ О ПОДЛИННОМ СМЫСЛЕ «БИБЛЕЙСКОГО» ПОВЕСТВОВАНИЯ О ТВОРЕНИИ.

Моему аргументу из Книги Левит (см. выше, стр. 170) возражали, что еврейские слова, переведенные как «пресмыкающиеся» в Бытии i. 24 и Левите xi. 29, различны; а именно «ремес» в первом случае, «шерец» во втором. Очевидный ответ на это возражение заключается в том, что вопрос не в словах, а в значении слов. Чтобы заимствовать иллюстрацию из нашего собственного языка, если бы переводчики использовали «ползающие существа» в Бытии и «пресмыкающиеся» в Левите, это не обязательно означало бы, что они намеревались обозначить разные группы животных. «Шерец» используется в более широком смысле, чем «ремес». Существуют «шерец» вод земных, воздуха и суши. Левит говорит о наземных рептилиях, среди прочих животных, как о «шерец»; Бытие говорит обо всех ползающих наземных животных, среди которых наземные рептилии обязательно включены, как о «ремес». Наши переводчики, следовательно, передали истинный смысл, когда перевели и «шерец», и «ремес» как «пресмыкающиеся».

Потратив немало усилий, чтобы показать, чего не означает Бытие i.-ii. 4, на предыдущих страницах, возможно, будет уместно, если я кратко изложу свое мнение о том, что оно означает. Я полагаю, что неизвестный автор этой части Шестикнижия верил и хотел, чтобы его читатели верили, что его слова, как они их понимали — то есть в их обычном естественном смысле — передают «фактическую историческую истину». Когда он говорит, что такие-то вещи произошли, я верю, что он имеет в виду, что они действительно произошли, а не то, что он их вообразил или увидел во сне; когда он говорит «день», я верю, что он использует это слово в популярном смысле; когда он говорит «сделал» или «сотворил», я верю, что он имеет в виду, что они возникли в результате процесса, аналогичного тому, который люди, к которым он обращался, называли «деланием» или «творением»; и я думаю, что, если мы не забудем наши нынешние знания о природе и, поставив себя на место финикийского или халдейского философа, не начнем с его концепции мира, мы не сможем уловить смысл еврейского автора. Мы должны представлять землю как неподвижное, более или менее сплюснутое тело, со сводом небес над ним, водной бездной внизу и вокруг. Мы должны вообразить солнце, луну и звезды «поставленными» в «твердь», с которой или в которой они движутся; и над которой находится еще одна водная масса. Мы должны считать «свет» и «тьму» вещами, чередование которых составляет день и ночь, независимо от существования солнца, луны и звезд. Мы должны далее предположить, что, как и в случае с историей о потопе, еврейский автор был знаком с языческим (вероятно, халдейским или аккадским) рассказом о происхождении вещей, в который он в основном верил, но который он очистил от всех его идолопоклоннических ассоциаций, заменив Эа, Ану, Бэла и им подобных на «Элохим».

С этой точки зрения первый стих задает тон всему повествованию. В начале «Элохим сотворил небо и землю». Небо и земля не были первобытными сущностями, из которых произошли боги, как учили язычники; напротив, «Силы» предшествовали небу и земле и создали их. Означает ли «творение» «вызывание к бытию там, где раньше ничего не было» или «формирование чего-то, что существовало ранее», кажется мне неразрешимым вопросом.

Как я уже отмечал, второй стих имеет интересную параллель в Иеремии iv. 23: «Посмотрел я на землю, и вот, она безвидна и пуста; и на небеса, — и нет в них света». Я полагаю, что в одном случае намека на хаос не больше, чем в другом. Земной диск лежал в своей водной оболочке, как желток яйца в белке, и дух, или дыхание, Элохим волновал эту массу. Свет был создан как вещь сама по себе, а его антитеза «тьма» — как другая вещь. Предполагалось, что природа этих двух начал — чередоваться, и пара чередований составляла «день» в смысле единицы времени.

Следующим шагом было, неизбежно, формирование той «тверди», или купола над земным диском, который, как предполагалось, поддерживал небесные воды; и в котором, как считалось, были установлены солнце, луна и звезды, как в своего рода планетарии. Земля все еще была окружена и покрыта нижними водами, но верхние были отделены от нее «твердью», под которой находилось то, что мы называем воздухом. Второе чередование тьмы и света отмечает течение времени.

После этого воды, покрывавшие земной диск под твердью, были отведены в определенные области, которые стали морями, в то время как обнаженная часть стала сушей. В соответствии с представлением, повсеместно принятым в древности, что влажная земля обладает потенциалом порождать живые существа, земля по повелению Элохим «произрастила» всевозможные растения. Они заставляют их появиться так рано не, как я полагаю, из-за какого-либо представления о том, что растения стоят ниже животных на лестнице бытия (что казалось бы несовместимым с распространенностью поклонения деревьям среди древних народов), а скорее потому, что животные очевидно зависят от растений; и потому, что без посевов и урожаев, казалось, не было особой нужды в небесных знамениях для времен года.

Они были обеспечены работой четвертого дня. Свет существовал уже; но теперь были предоставлены средства для распределения света особым образом и с разной степенью интенсивности. Я полагаю, что предыдущие чередования света и тьмы должны были продолжаться; но что «свет» усиливался в дневное время солнцем, которое, как источник тепла, а также света, скользило вверх по тверди с востока и сползало вниз на западе каждый день. Очень вероятно, что каждое дневное солнце считалось новым. И как свет дня усиливался солнцем, так тьма ночи ослаблялась луной, которая регулярно росла и убывала каждый месяц. Звезды, так сказать, добавлены. И ничто не может более резко подчеркнуть доктринальную цель автора, чем то, как он обращается с небесными телами, которые язычники так тесно отождествляли со своими богами, как если бы они были просто аксессуарами к календарю.

Животные идут следующими в порядке творения, и общее представление автора, по-видимому, состоит в том, что они были произведены средой, в которой они живут; то есть водные животные — водами, а наземные животные — землей. Но возникла трудность с летающими существами, такими как летучие мыши, птицы и насекомые. Космогонист, по-видимому, не имел представления о «воздухе» как об элементарном теле. Его «элементы» — это земля и вода, и он игнорирует воздух так же, как и огонь. Птицы «летают над землей по тверди небесной» или «по лицу пространства» небес. Не сказано, что они летают через воздух. Выбор порождающей среды для летающих существ, следовательно, казался лежащим между водой и землей; и если мы примем во внимание заметность больших стай водоплавающих птиц и роев крылатых насекомых, которые, кажется, возникают из воды, я думаю, предпочтение воды становится понятным. Однако я не выдвигаю это как нечто большее, чем вероятную гипотезу. Что касается творения водных животных на пятый день, наземных животных на шестой день и человека в последнюю очередь, я полагаю, что порядок был определен тем фактом, что человек вряд ли мог получить власть над живым миром до того, как он существовал; и что «скот» не был нужен, пока он не собирался появиться. Другие наземные животные естественным образом ассоциировались бы со скотом.

Абсурдность предположения о том, что в уме автора была какая-либо концепция, аналогичная зоологической классификации, станет очевидной, если мы учтем, что работа пятого дня должна включать зоологических китообразных, сирен и тюленей, все из которых являются млекопитающими; всех птиц, черепах, морских змей и, по-видимому, пресноводных рептилий и амфибий; вместе с подавляющим большинством беспозвоночных.

Творение человека провозглашается как отдельный акт, ставший результатом особого решения Элохим «сотворить человека по образу Нашему, по подобию Нашему». Чтобы узнать, что означает эта замечательная фраза, мы должны обратиться к пятой главе Книги Бытия, работе того же автора. «В день, когда Элохим сотворил человека, по подобию Элохим создал его; мужчину и женщину сотворил их, и благословил их, и нарек им имя: Адам, в день сотворения их. Адам жил сто тридцать лет и родил сына по подобию своему и по образу своему, и нарек ему имя: Сиф». Я нахожу невозможным читать этот отрывок, не будучи убежденным, что, когда автор говорит, что Адам был создан по подобию Элохим, он имеет в виду тот же вид подобия, что и когда говорит, что Сиф был рожден по подобию Адама. Откуда следует, что его концепция Элохим была полностью антропоморфной.

Во всем этом повествовании я не могу обнаружить ничего, что отличало бы его в принципе от других древних космогоний, за исключением отвержения всех богов, кроме смутного, но антропоморфного Элохим, и приписывания им предшествования и превосходства над миром. Оно столь же совершенно несовместимо с твердыми истинами современной науки, как и с рассказом о происхождении человека, растений и животных, данным автором второго главного компонента Шестикнижия во второй главе Книги Бытия. Эта необычайная история начинается с предположения о существовании бездождевой земли, лишенной растений и полевых трав. Творение живых существ начинается с создания одинокого человека; следующее, что происходит, — это разбивка Эдемского сада и выращивание из его почвы каждого дерева, «приятного на вид и хорошего для пищи»; третий акт — это формирование из земли «всякого зверя полевого и всякой птицы небесной»; четвертый и последний — изготовление первой женщины из ребра, извлеченного у Адама, пока он находился в состоянии анестезии.

И все же есть люди, которые не только претендуют на то, чтобы воспринимать эту чудовищную легенду всерьез, но и объявляют ее совместимой с элохистическим рассказом о творении!

СНОСКИ:

1 (вернуться) [The Nineteenth Century, 1886.]

2 (вернуться) [И дельфины, и дюгони встречаются в Красном море, морские свиньи и дельфины — в Средиземном; так что «автор Пятикнижия» мог быть знаком с ними.]

3 (вернуться) [Я ничего не говорил о «большем числе школ греческой философии», как подразумевает мистер Гладстон, а прямо говорил об «основателях греческой философии».]

4 (вернуться) [См. Heinze, Die Lehre vom Logos, стр. 9 и след.]

5 (вернуться) [Перепечатано в Lay Sermons, Addresses, and Reviews, 1870.]

6 (вернуться) [«Древний», несомненно, но его древность не следует преувеличивать. Например, нет доказательств того, что «библейская» космогония была известна израильтянам времен Соломона.]

7 (вернуться) [Когда Иеремия (iv. 23) говорит: «Посмотрел я на землю, и вот, она безвидна и пуста», он, конечно, не имеет в виду, что форма земли была менее определенной или ее субстанция менее твердой, чем прежде.]

8 (вернуться) [Просматривая восхитительный том, недавно опубликованный королевским астрономом Ирландии, день или два назад, я нашел следующие замечания о небулярной гипотезе, которые я был бы рад процитировать в своем тексте, если бы знал о них раньше:—]

«И это никогда не может быть чем-то большим, чем спекуляция; это не может быть установлено наблюдением, и это не может быть доказано расчетом. Это просто предположение, более или менее правдоподобное, но, возможно, в некоторой степени обязательно истинное, если наши нынешние законы тепла, как мы их понимаем, допускают крайнее применение, требуемое здесь, и если нынешний порядок вещей царил достаточно долго без вмешательства какого-либо влияния, известного нам в настоящее время» (The Story of the Heavens, стр. 506).

Стал бы какой-либо благоразумный адвокат основывать защиту, за или против откровения, на совпадении или отсутствии совпадения деклараций последнего с требованиями гипотезы, с которой столь осторожно обращается астрономический эксперт?]

9 (вернуться) [Лекции об эволюции, прочитанные в Нью-Йорке (American Addresses).]

10 (вернуться) [Reuss, L'Histoire Sainte et la Loi, том i, стр. 275.]

11 (вернуться) [О значении термина «Элохим» см. эссе под названием «Эволюция теологии» в конце этого тома.]

12 (вернуться) [Возможно, даже бегемоты и выдры!]

    Next
 Volume