Общество переиздания Огастена

ПОРИЦАНИЕ ПАМЕЛЫ

(1741)

Вступление

Чарльза Баттена-младшего

Номер издания 175

МЕМОРИАЛЬНАЯ БИБЛИОТЕКА УИЛЬЯМА ЭНДРЮСА КЛАРКА Калифорнийский университет, Лос-Анджелес 1976

ГЛАВНЫЕ РЕДАКТОРЫ

William E. Conway, William Andrews Clark Memorial Library

George Robert Guffey, University of California, Los Angeles

Maximillian E. Novak, University of California, Los Angeles

David S. Rodes, University of California, Los Angeles

КОНСУЛЬТАТИВНЫЕ РЕДАКТОРЫ

James L. Clifford, Columbia University

Ralph Cohen, University of Virginia

Vinton A. Dearing, University of California, Los Angeles

Arthur Friedman, University of Chicago

Louis A. Landa, Princeton University

Earl Miner, Princeton University

Samuel H. Monk, University of Minnesota

Everett T. Moore, University of California, Los Angeles

Lawrence Clark Powell, William Andrews Clark Memorial Library

James Sutherland, University College, London

H. T. Swedenberg, Jr., University of California, Los Angeles

Robert Vosper, William Andrews Clark Memorial Library

СЕКРЕТАРЬ ПО ПЕРЕПИСКЕ

Beverly J. Onley, William Andrews Clark Memorial Library

ВСТУПЛЕНИЕ

Публикация романа «Памела, или Вознагражденная добродетель» 6 ноября 1740 года вызвала такую мгновенную и гиперболическую похвалу, которая вскружила бы голову автору менее тщеславному, чем Ричардсон. Провозглашенная Аароном Хиллом «душой религии», а Найтли Четвудом — книгой, следующей за Библией, которую следовало бы спасти, «если бы все книги в Англии были сожжены», «Памела» казалась обреченной на всеобщее признание, особенно когда преподобный Бенджамин Слокок экстравагантно восхвалял ее с кафедры церкви Святого Спасителя в Саутурке в течение двух месяцев после первого тиража. Даже «Возражения», высказанные несколькими корреспондентами и опубликованные в начале второго издания «Памелы» (14 февраля 1741 года), казались относительно несущественными, если сопоставить их с утверждением «Джентльменского журнала» в январе 1741 года о том, что каждый лондонец, обладающий хоть малейшим любопытством, читает «Памелу». [1]

Однако литературная и моральная оппозиция «Памеле» постепенно начала нарастать. В апреле 1741 года вышли первые и, возможно, самые проницательные нападки на роман Ричардсона: 2 апреля появилась «Апология жизни миссис Шамелы Эндрюс», а спустя двадцать три дня — «Порицание Памелы: в письме к издателю». Хотя сегодня мы уверены, что «Шамелу» написал Генри Филдинг, автор «Порицания Памелы» остался неизвестным. [2] Хотя оба произведения нападают на «Памелу» с моральных позиций и попутно делают нелестные замечания о Колли Сиббере, их литературные методы настолько различаются, что невозможно сказать, повлияла ли «Шамела» на «Порицание Памелы» хоть в какой-то степени.

Пародия Филдинга слишком хорошо известна, чтобы описывать ее здесь подробно. Хотя его изощренный ум разит во многих направлениях, он атакует «Памелу» прежде всего на двух фронтах: во вступительных письмах он нападает на тех, кто готов хвалить роман Ричардсона за его моральные уроки, в то время как в самом тексте «Шамелы» он высмеивает психологические мотивы самой Памелы, показывая, что ею движет корыстная «добродетель» (vartue), а не ангельская добродетель. Несмотря на поспешность написания, «Шамела» явно демонстрирует своего рода литературный шарм и проницательность, которые вскоре станут характерными для «Джозефа Эндрюса» и «Тома Джонса».

Поскольку в «Порицании Памелы» отсутствует остроумие Филдинга, оно сейчас почти забыто, хотя вызвало даже более сильную реакцию, чем «Шамела», со стороны некоторых защитников и критиков Ричардсона. «Вступление» к «Поведению Памелы в высшем свете» (1741), например, легкомысленно отбрасывает «низкий юмор Шамелы, адаптированный к уровню способностей петиметра», который был встречен аплодисментами лишь «среди слабых и порочных». Напротив, та же работа посвящает целых четыре страницы ответам на различные обвинения, выдвинутые «Порицанием Памелы», предварительно атаковав его автора за то, что он дает читателям «такое представление о его собственных порочных наклонностях, что не было бы... несправедливо думать, что крики женщины в родах возбудили бы его страсти, а агония умирающей женщины воспламенила бы его кровь и побудила бы его совершить изнасилование». Аарон Хилл, который, по-видимому, проигнорировал публикацию «Шамелы», сердито передал Ричардсону слух, что «Порицание Памелы» — это книготорговая уловка, написанная с целью стимулирования продаж среди читателей с низменными интересами. (Ричардсон, обеспокоенный таким предположением, решительно написал «Совершенно ошибочно!» на полях письма Хилла.) Но если эта стратегия не использовалась для увеличения продаж в Англии, то, возможно, она применялась по ту сторону Ла-Манша, где «Порицание Памелы» под названием «Pamela, Zedelyk Beoordeeld» появилось в Голландии за несколько месяцев до того, как был опубликован полный голландский перевод романа Ричардсона. [3]

Для современников Ричардсона «Порицание Памелы», следовательно, должно было казаться гораздо более серьезной атакой, чем «Шамела». Юмор пародии Филдинга мог быть истолкован неверно или, по крайней мере, отброшен как «низкий»; однако в «Порицании Памелы» довольно личная атака на автора «Памелы» и точное порицание конкретных отрывков не могли быть истолкованы превратно или проигнорированы. Более того, критический принцип, лежащий в основе «Порицания Памелы», кажется вполне здравым, по крайней мере, на самом простом уровне: «Памела» плоха, потому что нарушает то, что можно назвать литературным законом «правды в маркировке». Примерив на себя роль «защитника прав потребителей», автор «Порицания Памелы» систематически пытается показать, что «Памела» не соответствует рекламе на своем титульном листе:

СЕРИЯ ПРИВЫЧНЫХ ПИСЕМ ОТ прекрасной молодой ДЕВУШКИ к своим РОДИТЕЛЯМ. Ныне впервые опубликованная с целью воспитания принципов ДОБРОДЕТЕЛИ и РЕЛИГИИ в умах МОЛОДЕЖИ ОБОЕГО ПОЛА. Повествование, основанное на ИСТИНЕ и ПРИРОДЕ; и в то же время, приятно развлекая множеством любопытных и волнующих СОБЫТИЙ, оно полностью лишено всех тех образов, которые в слишком многих произведениях, рассчитанных только на развлечение, имеют тенденцию воспламенять умы, которые они должны наставлять.

Применяя этот тест к «Памеле», автор «Порицания Памелы» демонстрирует любопытную смесь наивности и изощренности. Его первая атака включает в себя глупое и, возможно, сознательно нечестное прочтение слов «Ныне впервые опубликованная» на титульном листе «Памелы». Хотя эта фраза явно означает, что письма Памелы публикуются впервые, «Порицание Памелы» нападает на «Памелу» за претензию на то, что она является первым произведением, направленным на воспитание «принципов ДОБРОДЕТЕЛИ и РЕЛИГИИ в умах МОЛОДЕЖИ ОБОЕГО ПОЛА». Когда позже «Порицание Памелы» нападает на «Памелу» за то, что она не рассказывает правдивую историю, как гласит реклама на титульном листе, оно наивно не понимает, что ко времени публикации «Памелы» маска рассказа правдивой истории практически стала литературной условностью.

Но когда «Порицание Памелы» рассматривает последствия вымышленности «Памелы», оно поднимает две обоснованные литературные проблемы, рассматривая первую бегло, а второй посвящая большую часть своего пространства и внимания. Если, как утверждает «Порицание Памелы» в первую очередь, «издатель» «Памелы» на самом деле является автором, то весь вступительный материал в «Памеле» должен рассматриваться как доказательство аморальности автора: он человек, снедаемый тщеславием. Во-вторых, этот автор должен быть осужден по еще более серьезным моральным основаниям: его художественная литература учит читателей грешить и воспламеняет те страсти, которые он, как моральный человек, должен гасить. Это не только явный моральный изъян в авторе и его книге, но и вопиющее противоречие обещаниям, данным на титульном листе.

Атакуя мораль «Памелы», «Порицание Памелы» поднимает проблему, присущую практически всей повествовательной литературе: истории неизбежно побуждают некоторых читателей подражать порочным персонажам, а не добродетельным, несмотря на любые моральные высказывания автора или любые наказания, вынесенные в конце истории. Даже «запрещая глупому конюху смазывать зубы лошади», как говорит Алития в «Деревенской жене» (III, i), можно очень легко научить его «делать это». Такие опасения, конечно, не новы. От Платона и Горация до неогуманистов двадцатого века критики в разной степени останавливались на моральных последствиях литературы. Восемнадцатый век, реагируя на предполагаемую аморальность Реставрации, часто подчеркивал полезное (utile), упуская из виду приятное (dulce) в своей критике. «Порицание Памелы» в своем моральном подходе поразительно похоже на «Краткий обзор аморальности и нечестивости английской сцены» Джереми Кольера (1698): оба практически пытаются забить до смерти литературные произведения за подстрекательство к аморальным действиям. В одном отношении, однако, «Краткий обзор» проявляет немного больше контроля, чем «Порицание Памелы». В то время как Кольер отказывается цитировать непосредственно из оскорбительной литературы, утверждая, что его намерение состоит в том, чтобы «скорее убить корень, чем пересадить его», автор «Порицания Памелы» дотошно предоставляет своим читателям компендиум так называемых грязных частей «Памелы». Более того, такое внимание к морали литературы может легко привести к обратным результатам. Анонимный автор «Оправдания сцены» (1698) заключает, что «слишком долгое пребывание Кольера на теме разврата свидетельствует о некотором наслаждении и удовольствии в этом деле». Точно так же автор «Поведения Памелы в высшем свете» видит в трактовке сексуальной нескромности в «Порицании Памелы» доказательство того, «сколько в козле» есть в «конституции» автора. [4]

Однако, что более важно, «Порицание Памелы» — как первая последовательная критика того, что, вероятно, является первым английским романом — накапливает большую часть моральных боеприпасов, которые должны были быть выпущены по реалистическим романам в течение восемнадцатого века. Отголоски «Порицания Памелы» можно, например, услышать в «Прогрессе рыцарского романа» Клары Рив (1785), где Гортензия комментирует, что при чтении «семена порока и глупости сеются в сердце, — страсти пробуждаются, — возникают ложные ожидания. — Молодую женщину учат ожидать приключений и интриг». Евфразия, которая выражает взгляды Клары Рив на протяжении всей работы, уточняет это утверждение, указывая, что эти пагубные последствия исходят от чтения романов, но не рыцарских романов. [5] Действительно, рыцарские романы не вводят читателей в заблуждение именно потому, что они так далеки от реальной жизни. Более того, рыцарские романы морально наставляют читателей, не подвергая их опасностям, присущим романам. «Сравнительный обзор» доктора Джона Грегори (1765), например, заключает, что:

Несмотря на нелепую экстравагантность старого рыцарского романа во многих деталях, он, по-видимому, рассчитан на то, чтобы производить более благоприятные эффекты на мораль человечества, чем наши современные романы. — Если первый не представлял людей такими, какими они есть на самом деле, он представлял их лучше; его герои были образцами мужества, великодушия, правды, человечности и самых возвышенных добродетелей. Его героини отличались скромностью, деликатностью и величайшим достоинством манер. — Последние [т.е. романы] представляют человечество слишком сильно такими, какие они есть, рисуют такие сцены удовольствия и порока, которые недостойны увидеть свет, и таким образом, в некотором роде, приучают молодежь к путям нечестивости, прежде чем они хорошо войдут в мир; выставляют прекрасный пол самым развратным и бесстыдным образом на глаза миру. [6]

Романы имеют тенденцию «воспламенять страсти и развращать сердце» читателя, потому что они рассматривают реальную жизнь со всеми ее грязными заботами: сексом, социальным статусом, гордостью, деньгами и тому подобным. Если роман описывает такие вопросы в реалистической манере, «горячие сцены» неизбежно прокрадутся в него. Как жалуется «Порицание Памелы», мужчины воспламеняются описанием женского тела, особенно когда она кажется готовой к изнасилованию; женщины развращаются, веря, что могут соблазнить мужчину в выгодный брак без какой-либо моральной или физической опасности. Романы, более того, наиболее вероятно воспламеняют и развращают молодых читателей, которым не хватает опыта и которыми часто управляют их страсти. [7]

Для такого морального человека, как Ричардсон, критика в «Порицании Памелы» должна была казаться болезненно серьезной. Памфлет практически провозглашает его роман полным провалом, показывая, что он имеет тенденцию «возбуждать похоть» — а не «принципы ДОБРОДЕТЕЛИ и РЕЛИГИИ» — среди своих читателей. Кроме того, «Памела» особенно пагубна, поскольку на ее титульном листе рекламируется, что она написана для «МОЛОДЕЖИ ОБОЕГО ПОЛА», именно тех людей, которые — согласно «Порицанию Памелы» — не должны читать эту книгу. «Порицание Памелы» завершается призывом к автору «Памелы» исправить или полностью исключить оскорбительные отрывки из своего романа.

Исправления Ричардсона свидетельствуют о серьезности, с которой он отнесся к такой критике. Для пятого издания (22 сентября 1741 года) он смягчил экстравагантные похвалы во вступительных письмах, а для шестого издания (7 декабря 1741 года) он полностью опустил эти письма, заменив их оглавлением. «Горячие сцены», кроме того, постепенно начали терять свою теплоту. В пятом издании Памела теперь лежит лицом вниз на полу, пока мистер Б. подглядывает в замочную скважину (Письмо XV). «Порицание Памелы» атаковало оригинальный отрывок за возбуждение «страстей желания», изображая Памелу растянувшейся на полу, по-видимому, упавшей на спину (стр. 31). Изменение Ричардсона говорит больше о его чувстве приличия и его внимании к «Порицанию Памелы», чем о его невежестве — как намекают Ивз и Кимпел — относительно сексуальных извращений. [8]

Ко времени появления тщательно исправленного четырнадцатого издания Ричардсона в 1801 году еще больше изменений прокралось в те отрывки, которые «Порицание Памелы» сочло особенно нежелательными. Мистер Б. больше не предлагает «взять» Памелу «на колени, с некоторой силой»; теперь он более скромно поднимает ее и предлагает «посадить» ее к себе на колени, без какого-либо упоминания силы (Письмо XV). В то время как мистер Б. первоначально «силой целовал» «шею и губы» Памелы, теперь он просто целует Памелу — никакой части ее анатомии не упоминается — в то время как она борется с ним (Письмо XV). Точно так же, вместо того чтобы страстно класть руку на грудь Памелы, мистер Б. в исправленной версии просто пытается поцеловать ее в шею (Письмо XV) или продолжает держать ее в своих объятиях (Письмо XXV). Из-за более скромного подхода ее любовника в Письме XXV Памела больше не «покрывается холодным липким потом». Причины Памелы не поддаваться ухаживаниям мистера Б. (Письмо XIX), которые «Порицание Памелы» нашло морально некачественными, несколько проясняются включением нового морализаторского отрывка, касающегося ее отношений с мистером Б.:

Он может делать мне великие предложения и, возможно, намерен украсить меня нарядами, чтобы лучше потешить свою собственную гордость; но я была бы действительно порочным созданием, если бы ради богатства или милости я пожертвовала своим добрым именем; да, и хуже, чем любая другая молодая особа моего пола; потому что я могу так довольствоваться возвращением к своей бедности снова и считаю меньшим позором быть обязанной жить на ржаном хлебе и воде, как я привыкла, чем быть блудницей для величайшего человека в мире.

Чтобы сделать моральную чистоту Памелы еще более ясной, Ричардсон заставляет слезы появиться на глазах миссис Джервис, когда она слышит добродетельные протесты Памелы. Хотя читатель первоначально наблюдает, как Памела снимает корсет и «чулки», эти детали теперь опущены (Письмо XXV). Одежда мистера Б. теряет часть своей экстравагантности, его халат больше не серебряный (Письмо XXV), а его жилет больше не отделан золотом (Письмо XXVII). Более того, мистер Б. проявляет немного больше сдержанности (или, по крайней мере, описания Памелы кажутся немного менее двусмысленными): в то время как в первом издании он приходит к постели Памелы, в более поздней версии он просто подходит к ее «кровати» (Письмо XV). Для четырнадцатого издания Ричардсон опускает «непристойную... двусмысленность», в которой мистер Б. желает, чтобы он мог иметь Памелу «так быстро другим путем» (Письмо XXVII). Почти пассивно мистер Б. выпускает Памелу из своих когтей, «разжимая руки с видом», в то время как в оригинальной версии он явно держит ее в страстном захвате (Субботнее утро [37-й день заточения]). Во время последней попытки изнасилования мистера Б. Памела больше не возносит свои молитвы «полностью раздетой» (хотя у нее в руке есть нижнее белье), и мистер Б. больше не подходит к ее кровати, дыша «все быстро и коротко». Как только попытка изнасилования заканчивается и Памела приходит в себя после обморока, она (в исправленной версии) не размышляет о «вольностях, принятых с ней в ее плачевном состоянии» (Вторник вечером [40-й день заточения]). Наконец, Памела теперь менее дерзка, когда мистер Б. ведет ее в альков, где он провозглашает свою любовь. Она теперь благоразумно считает, что может безопасно пойти туда по двум причинам: альков имеет «проход через него», и мистер Б. уже вел ее туда «однажды, не останавливаясь» (Среда утром [41-й день заточения]). [9]

Хотя исправления Ричардсона могут показаться обширными, они ни в коем случае не удаляют и не изменяют все нежелательные отрывки, которые «Порицание Памелы» так сурово критикует. Значительное количество вольностей остается в последней версии «Памелы». Мистер Б., например, все еще пытается осмотреть Памелу «до ее нижней юбки» (Письмо XXIV), и он даже пытается нащупать — хотя только один раз — ее грудь (Вторник вечером [40-й день заточения]). Не должно быть удивительным, однако, что Ричардсон не смог достичь «успешных» цензурных правок, найденных в викторианских переработках его романа. Хотя он, несомненно, пытался очистить свои описания, Ричардсон тем не менее должен был помнить о художественной целостности своего романа (чего не делали цензоры). Чтобы показать стадии, через которые добродетельная молодая женщина должна реалистично пройти, когда ее искушает физически привлекательный, хотя и морально предосудительный молодой человек, Ричардсон должен был описать попытки изнасилования и их последствия. Поступая так, он, несомненно, надеялся, что его читатели будут помнить о морально однозначном конце его романа (который, кстати, «Порицание Памелы» практически игнорирует). Некоторые «горячие сцены», как следствие, кажутся необходимыми в этом романе, и удаление всех из них, по сути, превратило бы «Памелу» в нечто радикально иное, а именно в рыцарский роман.

Хотя большая часть атаки в «Порицании Памелы» просто отражает предрассудки автора против сексуальных последствий реалистических описаний, памфлет иногда намекает на дальнейшую моральную проблему, которая беспокоила читателей со времен Филдинга. «Вместо того чтобы быть бесхитростной и невинной», Памела, кажется, обладает «таким же знанием искусств города, как если бы она родилась и выросла в Ковент-Гардене» (стр. 21-22). Как следствие, она кажется «очень искусной» (стр. 26) в своих отношениях с мистером Б. Несмотря на эти намеки, «Порицание Памелы» не доходит до вывода — как это делает «Шамела» — что Памелой движет аморальное желание заманить мистера Б. в брак, а не непреодолимое желание сохранить свою добродетель любой ценой. Возможно, автор «Порицания Памелы» рассматривал эту моральную двусмысленность как предмет своего запланированного «Второго послания» (стр. 64), работы, которая, кажется, никогда не появлялась в печати, если она вообще была написана.

«Порицание Памелы», тем не менее, случайно делает провокационное сравнение, которое, если бы оно было развито, могло бы легко пролить свет на художественные причины морально сомнительных действий Памелы. На своих первых страницах «Порицание Памелы» указывает, что «Памела», по крайней мере, в своем названии, менее «скромна», чем «La Paysanne parvenue» (1735-37) шевалье де Муи, опубликованная на английском языке как «Удачливая деревенская девушка. Будучи занимательными мемуарами нынешней знаменитой маркизы Л—— В——: которая из коттеджа, через большое разнообразие забавных приключений, стала леди первого ранга при дворе Франции» (1741). Можно только пожелать, чтобы «Порицание Памелы» развило свое сравнение в тщательной и изощренной манере, указывая на моральные последствия различий между этими двумя историями.

«Удачливая деревенская девушка», прежде всего, имеет поразительное сходство с «Памелой»: в обоих произведениях героини, почти идентичные по социальному положению, сталкиваются с похожими испытаниями и в конечном итоге вознаграждаются одинаковым образом. Краткое описание сюжета «Удачливой деревенской девушки» должно адекватно указать на эти сходства любому, кто уже знаком с «Памелой». Дженни, героиня «Удачливой деревенской девушки», происходит из низших социальных слоев, ее отец — простой дровосек в лесу Фонтенбло. Молодой маркиз де Л—— В——, сын крестного отца Дженни, выделяет ее для своего особого внимания из-за ее красоты и обаяния. Хотя Дженни осознает социальные различия, которые препятствуют ее браку с маркизом, она тем не менее влюбляется в него, все время беспокоясь, что может быть «опозорена». Ее страхи действительно небезосновательны. Изучив социальные приличия в доме графини де Н——, ее крестной матери, Дженни отправляется в серию испытаний, включая попытку изнасилования, предложение стать содержанкой, угрозы организованного брака и даже предложения о тайной свадьбе. Будучи виртуальной пленницей, Дженни обдумывает целесообразность побега; в конечном итоге она решает, что было бы лучше пожертвовать своей жизнью, чем потерять свою репутацию. Один из ее последних конфликтов включает угрожающего швейцарского солдата, который пытается взять ее под свою опеку. Когда маркиз оказывается на грани смерти, Дженни ясно осознает истинную глубину своей любви к нему. В конце истории Дженни и маркиз женятся, отец маркиза наконец принимает этот нетрадиционный союз только после того, как убедился в добродетели Дженни. Все, кажется, живут долго и счастливо, включая родителей Дженни, которые переезжают из своего коттеджа в поместье де Ф—— А——, собственность, которой они однажды будут владеть. Это счастье, однако, несколько смягчается осознанием того, что Дженни и маркиз должны тщательно оправдать свой брак перед обществом, в котором они живут.

Заманчиво, из-за очевидных сходств между этими двумя произведениями, предположить, что Ричардсон знал «Удачливую деревенскую девушку» и находился под ее влиянием. С другой стороны, мы, возможно, не должны сомневаться в базовой честности Ричардсона, когда он говорит: «Я ни в малейшей степени не знаком с французским языком или писателями: и это была случайность, а не мастерство или ученость, что заставило меня впасть в этот способ писательства». [10] В любом случае, эти параллели должны поднять провокационные вопросы относительно возможной задолженности Ричардсона этой работе.

Несмотря на эти подавляющие сходства, сюжеты «Памелы» и «Удачливой деревенской девушки» фундаментально различаются в одном важном отношении. В «Памеле» мистер Б. пытается изнасиловать героиню; он предлагает сделать ее своей шлюхой: он пытается устроить для нее бесчестный брак с пастором Уильямсом; и в конечном итоге он сам женится на ней. Напротив, маркиз де Л—— В—— стоит практически вне действия на протяжении большей части «Удачливой деревенской девушки». Дженни отбивается от изнасилования, но оно совершается шевалье д'Эльбье; она отвергает положение шлюхи, но оно предлагается М. де Г—— и его экономкой (которая, кстати, очень похожа на миссис Джервис); она избегает организованного брака, но он предлагается М. де Г—— и М. Грипаром. Дженни в конечном итоге, однако, выходит замуж за маркиза. Как только шевалье д'Эльбье — злодей первой части истории — исправляется и становится монахом, роль злодея переходит к отцу маркиза де Л—— В——, который пытается на каждом шагу блокировать предстоящий брак между своим сыном и этой крестьянской девушкой. Именно старший маркиз заставляет Сен-Фаля заключить Дженни в тюрьму, и именно заговор Дженни, чтобы избежать старшего маркиза, заставляет ее подвергнуться угрозам со стороны швейцарца, похожего на Колбранда. На протяжении всего этого молодой маркиз остается незапятнанным, его предложение о тайном браке и его чрезмерная ревность просто указывают на его страстную любовь, а не на его моральную низость.

Последствия этого важного различия между мистером Б. и маркизом де Л—— В—— должны быть ясны нам, даже если они не были ясны автору «Порицания Памелы». Как указывает Ральф Рейдер в недавнем эссе, посвященном, среди прочего, повествовательной форме «Памелы»: «Главная проблема Ричардсона в романе — это необходимость, которую навязывает его форма, сделать мистера Б. одновременно злодеем и героем. Б. должен угрожать Памеле и угрожать ей все больше, иначе наше чувство ее опасности и достоинства, которое развивается из ее реакции на опасность, не будет возрастать, как того требует форма, по линиям, которые делают возможным ее окончательное вознаграждение; но чем более прямо и злодейски он угрожает ей, тем менее приемлемым он будет казаться как окончательное и удовлетворительное вознаграждение для нее, что также требует форма». [11] Вознаграждение Дженни, ее брак с маркизом де Л—— В——, не вызывает серьезных моральных вопросов, поскольку маркиз остается добродетельным на протяжении всей истории. Более того, хотя Дженни тщательно защищает свое целомудрие, она ни в каком смысле не кажется движимой корыстными желаниями, поскольку сохранение ее целомудрия не обязательно ведет к ее браку с маркизом. Вознаграждение Памелы, с другой стороны, — это брак с порочным, хотя, по-видимому, исправленным распутником. Сохранение ее целомудрия, более того, кажется мотивированным корыстными целями. Оказавшись в ситуации, когда она либо теряет свое целомудрие и становится шлюхой мистера Б., либо сохраняет свое целомудрие и становится его женой, Памела явно выбирает более прибыльную альтернативу.

Художественный успех «Клариссы», несомненно, частично отражает урок, который Ричардсон извлек из таких моральных атак, как «Порицание Памелы» и «Шамела». Хотя «горячие сцены» остаются в его втором романе — как, действительно, они должны быть в любом реалистическом изображении отношений между мужчиной и женщиной — Ричардсон постоянно смягчает эти сцены ясными указаниями на порочную природу Ловеласа и тщательными предчувствиями трагической судьбы Клариссы. Более того, в отличие от Памелы, чьим вознаграждением является брак с ее потенциальным насильником, Кларисса сбегает от своего соблазнителя, достигая морально однозначного вознаграждения — своей героической смерти.

Калифорнийский университет

Лос-Анджелес

ПРИМЕЧАНИЯ К ВСТУПЛЕНИЮ

[1] Аарон Хилл — Сэмюэлу Ричардсону, 17 декабря 1740 г., напечатано во «Вступлении к этому второму изданию», «Памела, или Вознагражденная добродетель», под ред. Т. К. Дункана Ивза и Бена Д. Кимпела (Бостон: Houghton Mifflin Co., 1971), стр. 9; Найтли Четвуд — Ральфу Кортевиллу, 27 января 1741 г., цитируется в «Памеле», под ред. Ивза и Кимпела, стр. vi; «Джентльменский журнал», 11 (1741), 56.

[2] О датах публикации см. Т. К. Дункан Ивз и Бен Д. Кимпел, «Сэмюэл Ричардсон: Биография» (Оксфорд: Clarendon Press, 1971), стр. 127, 129; относительно написания Филдингом «Шамелы» см. Чарльз Б. Вудс, «Филдинг и авторство Шамелы», PQ, 25 (1946), 248-72.

[3] Б. У., «Вступление», «Поведение Памелы в высшем свете» (Лондон: Ward and Chandler, 1741), I, xii-xiii; Алан Дугалд Маккиллоп, «Сэмюэл Ричардсон: Печатник и романист» (Чапел-Хилл: Univ. of North Carolina Press, 1936), стр. 78; «Переписка Ричардсона-Стинстры и предисловия Стинстры к Клариссе», под ред. Уильяма К. Слэттери (Карбондейл: Southern Illinois Univ. Press, 1969), стр. xxiii-xxiv.

[4] Кольер, «Краткий обзор аморальности и нечестивости английской сцены» (Лондон: S. Keble, R. Sare, and H. Hindmarsh, 1698), гл. I; «Оправдание сцены, с полезностью и преимуществами драматических представлений» (Лондон: Joseph Wild, 1698), стр. 6; «Поведение Памелы», I, xiii.

[5] «Прогресс рыцарского романа и история Чаробы, королевы Египта» (1785; репринт Нью-Йорк: Facsimile Text Society, 1930), II, 78.

[6] «Сравнительный обзор состояния и способностей человека с таковыми животного мира» (Лондон: J. Dodsley, 1765), стр. 138-39.

[7] Как читатели двадцатого века, мы, вероятно, более знакомы — и более симпатизируем — стороне, которая поддерживала этическое превосходство романов над рыцарскими романами. Большая часть образования Кэтрин Морланд в «Нортенгерском аббатстве» Джейн Остин (1818), например, включает ее постепенное осознание неполноценности рыцарских романов. Ее ошибки продолжаются до тех пор, пока она ожидает вести жизнь, подобную жизни Эмили в «Тайнах Удольфо» Анны Радклиф (1794). Решающим для образования Кэтрин является ее открытие, «что человеческую природу, по крайней мере в центральных графствах Англии», не следует «искать» в рыцарских романах (гл. xxv). Рыцарские романы могут быть опасны, поскольку они часто предоставляют ошибочные модели морального действия для читателей, которые, вероятно, путают романтические приключения с ролями, которые они должны принять в реальной жизни. Эта атака на рыцарские романы в «Нортенгерском аббатстве», более того, не является ни новой, ни уникальной, Кэтрин Морланд — лишь литературный потомок таких «женских кихотов» восемнадцатого века, как Полли Пичем, Лидия Лэнгвиш, Полли Ханикомб и Лидия Мелфорд.

[8] Ивз и Кимпел, «Сэмюэл Ричардсон», стр. 129.

[9] Для более тщательного обсуждения исправлений Ричардсона см. Т. К. Дункан Ивз и Бен Д. Кимпел, «Исправления Ричардсоном Памелы», «Studies in Bibliography», 20 (1967), 61-88.

[10] Richardson's letter to William Warburton, 14 April 1748,
cited in Eaves and Kimpel, Samuel Richardson, p. 118.

[11] «Дефо, Ричардсон, Джойс и концепция формы в романе», в «Автобиография, биография и роман» (Лос-Анджелес: Мемориальная библиотека Уильяма Эндрюса Кларка, 1973), стр. 36.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКАЯ ЗАМЕТКА

Факсимиле «Порицания Памелы» (1741) воспроизведено с разрешения с копии (Шифр: *EC7/R3961/T741p) в библиотеке Хоутон, Гарвардский университет. Общая площадь печатной страницы (стр. 7) составляет 166 x 83 мм.

ПОРИЦАНИЕ ПАМЕЛЫ:

В ПИСЬМЕ К ИЗДАТЕЛЮ:

ПОКАЗЫВАЮЩЕЕ

Что под благовидным предлогом воспитания принципов добродетели в умах молодежи обоего пола передаются самые искусные и заманчивые любовные идеи.

И что, вместо того чтобы быть лишенными всех образов, которые имеют тенденцию воспламенять, ее письма изобилуют событиями, которые обязательно должны вызвать у неосторожной молодежи, читающей их, эмоции, далекие от принципов добродетели.

Проиллюстрировано многими цитатами, с критическим обзором и замечаниями по всему произведению.

Ridet hoc, inquam, Venus ipsa; rident

Simplices Nymphæ, ferus & Cupido,

Semper ardentes acuens Sagittas

Cote Cruenta.

HORAT.

ЛОНДОН:

Напечатано для Дж. Робертса, в «Оксфорд Армс», на Уорик-Лейн. 1741.

Преподобному

Доктору СЛОКОКУ,

Капеллану церкви Святого Спасителя в Саутурке.

Преподобный сэр,

Когда человек, чья профессия и характер в мире требуют почтения и внимания, усердно рекомендует произведение к нашему прочтению, он тем самым внушает к нему уважение, и, следовательно, мы побуждаемся быть более любопытными при его изучении; особенно если эта рекомендация подкреплена санкцией быть произнесенной с самого торжественного места, откуда мы должны ожидать только правду и добродетель. «Памела» была удостоена такой чести, как кафедра, так и пресса присоединились к ее похвалам и превозносили ее как самое совершенное произведение в своем роде. Это побудило меня к чтению, и, довольный тем, что этот век оказался способен произвести столько законченного совершенства, которое, как я заключил, должно быть таковым из-за необычайных похвал, столь щедро расточаемых на него, я открыл книгу с почтением, почти граничащим с благоговением; но при прочтении был поражен, обнаружив отрывки, которые джентльмен, отделенный и посвященный не только морали, но и строжайшей добродетели и благочестию, должен осознавать, что они несовместимы с тем и другим, и даже краснеть при них, пока читает: ни один священнослужитель, я полагаю, не рекомендовал бы ничего в своей священной функции, кроме того, что могло бы быть повторено там без оскорбления приличия и морали, по крайней мере, или того, что даже способно внушить в наши умы доктрину, там изложенную. То, что я считаю «Памелу» недостаточной в обоих отношениях, является поводом для этого обращения к Вам и предметом следующего послания к издателю, которое я представляю на Ваш суд; если я ошибаюсь в своих порицаниях, я так же охотно откажусь от них, как, надеюсь, все те, кто аплодировал ей как самому совершенному образцу добродетели и наставления, откажутся от своих чрезмерных похвал, когда обнаружат, что отрывки, которые я процитировал, скорее заслуживают исключения. Я, сэр,

Ваш покорный слуга,

«Порицание Памелы» и т. д.

СЭР,

Поскольку Вы сочли нужным в Вашем третьем издании «Памелы», или (как Вы называете) «Вознагражденной добродетели», вставить выдержки из нескольких любопытных рекомендательных писем, чтобы убедить нас, что ничто не может сравниться с этим произведением, я надеюсь, что, поскольку я не согласен с мнением этих джентльменов, Вы беспристрастно примете мои причины для этого; и не осудите меня меньше за честное неодобрение, чем Вы ласкаете их за льстивую похвалу.

Помпезное обещание Вашего титульного листа, манера, в которой оно представлено, и Ваше обязательство в серии привычных писем от прекрасной молодой девственницы к ее родителям внушить добродетель, само упоминание такого метода наставления, не сомневаюсь, побудило многих, как и меня, прочитать Вашу «Памелу» и, способствуя ее большому тиражу, заставило мир (как это обычно бывает) судить о ее достоинстве.

Крыльцо, возведенное с хитрой симметрией и сияющее приятными цветами, завлекает нас внутрь; природа, правда, добродетель и религия; слова, которые обязательно понравятся не только невинной молодежи, но и более мыслящему и опытному мудрецу, призваны на службу первой страницы; и так искусно расставлены, что они одновременно приглашают нас продолжить и уверяют нас, что произведение не может быть ничем иным, как чудом: более того, настолько Вы убеждены в его достоинстве, настолько счастливы в созерцании своих собственных заслуг, что, молча осуждая все прежние писания подобного рода, Вы присваиваете себе заслугу предписания добродетели и воспитания как ее, так и религии (которые, кстати, я никогда не знал, что они были отдельными раньше) в умах молодежи обоего пола, и что Вы имеете честь ныне впервые опубликовать эти вещи миру: разве никогда не был опубликован рыцарский роман или роман с целью рекомендовать моральную добродетель? — Является ли «Памела» первым в своем роде! Нет, конечно; что касается Вашего названия, «La Paysanne parvenue», ныне переведенная на английский язык, маленький французский роман, является чем-то более скромным и в такой же степени рассчитанным на поощрение добродетели. Это простая сказка, она рекомендуется и принимается как таковая, но «Памела» — это сначала серия писем от девушки к своим родителям, которые, как предполагается, предлагаются нам как оригиналы, а затем нам сразу говорят, что это повествование, которое имеет свое основание в истине и природе; теперь, что может любой человек, который хотел бы свести это к языку своего собственного мнения и суждения, назвать это, как не роман, сформированный в манере литературной переписки, основанный на сказке, которую автор слышал, и смоделированный в ее нынешнюю форму. Допуская это, что является самой скромной интерпретацией, которую я могу дать этому, и что это было основано на истине, тем не менее, несколько вещей могут быть и были добавлены к этому: искусство и изобретение были использованы; и как бы ни была истинна основа, тем не менее, несколько удалений и переходов могут заставить ее отклониться в откровенную ложь: во всех дополнениях, и в том, что некоторые могут назвать украшениями истории, фантазия должна занять место, и где она председательствует, любой джентльмен, который слишком обеспокоен ею, знает последствия: оттуда возникнут воображаемые персонажи, все еще распространяющиеся и увеличивающиеся, и занятый фантом всегда будет доволен теневыми существами своего собственного формирования; тем не менее, субстанция, которая дала эти тени, может быть основана на истине; но таким образом расширенная, как отражения от заходящего солнца летнего вечера, она может радовать детей своими кажущимися гигантскими высотами, в то время как люди признают это лишь как последние слабые усилия его света.

Но несмотря на все великие вещи, которые Вы обещаете нам вначале, об истине, добродетели и религии, и что Ваша книга полностью лишена всех тех образов, которые во многих произведениях имеют тенденцию только воспламенять ум, все же позвольте мне сказать, сэр, что я верю, что Вы найдете лишь немногие из многих произведений, которые Вы так самонадеянно осуждаете, которые изобилуют большим количеством примеров воспламеняющих чувств, чем Ваше собственное, как в ходе этого послания я укажу Вам.

И процесс Вашей работы не уступает Вашему первому начинанию; Вы там как издатель присваиваете себе всю похвалу, которую самые щедрые могли бы воздать Вашим заслугам, если бы они были реальными и молчаливыми; слава, основанная на дыхании незнакомца, звучит мелодично для уха, но самовосхваление становится резким и диссонирующим, и мы осуждаем самомнение и аффектацию того, что мы могли бы иначе ценить.

И здесь позвольте мне заметить, сэр, что хотя Ваша великая скромность по некоторым особым причинам, одна из которых, по-видимому, заключается в том, что Вы не могли бы иначе быть оправданы в невыносимом тщеславии, восхваляя себя так, как Вы это сделали, побудила Вас называть себя только издателем; все же, сэр, из нескольких предложений, непреднамеренно оброненных, где поток Вашей собственной приятной лести унес Вас за пределы Вашей глубины, я не могу не думать, что Вы больше, чем просто издатель. История может иметь свое основание в истине и природе; но надстройка — Ваша собственная; вымышленная Памела может нести сходство с какой-то счастливой сельской девушкой, которая за свою добродетель и красоту могла быть поднята с равнины к туалетному столику, от овчарни к особняку, но естественный воздух, достойная простота, размеренная полнота в ней должны быть должным образом приписаны Вам: я буду поэтому впредь обращаться с Вами как с полуиздателем, полуавтором «Памелы». Я не невежественен, какое искусство и усердие были использованы, чтобы в частном порядке намекнуть, что то, что дало начало этому неподражаемому и столь восхваляемому произведению, было событием подобного рода, которое произошло некоторое время назад в семье определенного знатного лорда; если это так, я должен признать, что это настолько сильно завуалировано, что контуры Ваших набросков почти скрыты и позволяют нам только догадываться о сходстве. И я не могу не присоединиться к одному из Ваших комплиментарных друзей и признать, что Ваша картина, напоминая жизнь, превосходит ее.

Сначала тогда, как издатель, Вы пускаетесь во все экстравагантные похвалы, которые когда-либо могли войти в сердце молодого автора, прежде чем его первое любимое произведение было осуждено публикой. В этой маскировке Вы берете полную цель, и, представляя своим читателям пролог к Вашей собственной похвале, Вы хотели бы предубедить их аплодисментами и с любовью пресытиться эхом. Многие панегирики в Вашем предисловии, изложенные с «если», и искусно в заключении возложенные на «Памелу», являются лишь абстракцией того, какими льстивыми похвалами автор в частном порядке развлекал бы себя, или, действительно, выглядят как то, что книготорговцы очень часто вынуждены говорить, чтобы сбыть плохую копию. Как бы они ни щекотали уши, они никогда не могут очаровать смысл, и на простом английском языке могут быть переданы так:

«Я, издатель, говорю вам и приказываю вам верить, что эта книга, называемая «Памела», будет развлекать, забавлять, наставлять и улучшать молодежь обоего пола.

«Это лучшая система религии и морали из существующих, восхитительная и полезная для младшего класса читателей, а также для тех, кто более зрелых лет и понимания.

«Все социальные обязанности в высокой и низкой жизни изложены в самых образцовых светах. Порок сделан отвратительным, добродетель поистине прекрасной; персонажи справедливо нарисованы и одинаково поддержаны; человек состояния, страсти или интриги правильно наставлен; практические примеры даны дамам в самых критических и волнующих случаях, будь то девственница, невеста или жена: они представлены в такой живой манере, что страсти каждого чувствительного читателя должны быть затронуты; а тех, чьи не затронуты, я объявляю дураком. И хотя страсти так сильно затронуты, нет ни одной идеи на протяжении всего целого, которая шокировала бы самую точную чистоту, и ни одна дама не будет приведена в замешательство, даже там, где она может очень естественно ожидать этого.

«Помимо всего прочего, поверьте мне, господа, каждое слово здесь — истинная правда; и я нисколько не сомневаюсь в успехе продаж, ибо с уверенностью утверждаю, что все желаемые цели в этих листах достигнуты; и если кто-либо станет это оспаривать, я убежу его двумя неоспоримыми доказательствами. Во-первых, я по собственным страстям знаю, что никогда не читал эти захватывающие сцены, не будучи необычайно взволнованным: и по этой причине я настаиваю на том, что каждый мужчина, который их прочтет, должен испытать то же самое. А во-вторых, что я, как издатель, сужу более беспристрастно, чем может судить автор».

Что за тщеславие! Разве оно когда-либо проявлялось более явно в чьих-либо сочинениях? Достойного джентльмена, назначенного председательствовать над британскими музами, часто обвиняли в том, что он является совершенным мастером в этом искусстве; более того, это до такой степени смягчает вину, что он признает за собой эту слабость. Его давно признали единоличным монархом в царстве наглости и тщеславия; но берегитесь, сударь, теперь у него появился грозный соперник.

Утверждать с полной уверенностью, что вещь совершенно безупречна и является единственной в своем роде, основываясь лишь на собственном «ipse dixit», — это нечто столь новое, а молчаливое объявление дураками всех, кто осмелится отклониться от этого мнения, придает ему такой вид значимости и несомненного успеха, что может убедить многих, кто не заглядывает дальше поверхности, поверить в то, что оно таковым и является; но для людей, которые могут быть столь же здравомыслящими, хотя, возможно, и не столь фанатично преданными одному мнению, как издатель, это может вызвать лишь смех и насмешки.

Если это не смехотворно (хотя что может быть слишком легким противовесом для такой пустой аффектации!), то однажды я услышал историю от одного честного деревенского жителя, которая кажется весьма применимой к данному случаю. Доктор, говорит фермер, однажды оказал нам честь своим визитом в нашу деревню; он появился во всем блеске наряда, необходимого для того, чтобы возбудить любопытство простых, недалеких простаков, и начал свою речь с того, что горько сетовал на ошибки и уловки своих собратьев-практиков: их советы были неполноценными, их лекарства — вредными, и вместо исцеления они лишь отравляли тело; он же прописывал только то, что нужно, и его тайное средство было великим восстановителем здоровья, впервые опубликованным с благотворной целью укрепить здоровье всей страны к полному разорению всех врачей, аптекарей и т. д. Назовите любую болезнь, и его маленькая пилюля была немедленным и верховным средством. Во время ораторства доктора за его спиной появился угрюмый малый, одетый во все снаряжение, которое только можно было собрать, чтобы придать ему грозный вид, однако сквозь все это можно было разглядеть хитрую, насмешливую ухмылку: не успел доктор объявить свое средство универсальным, как Эндрю (ибо он, по-видимому, был тем грозным героем в маскировке), выступив вперед с военным видом, взмахнул своим широким мечом над головой; и когда доктор мягко спросил его, что является причиной такого грозного вида, он смело ответил: «Чтобы убить любого, кто посмеет это оспорить».

Так и вы, сударь, как издатель, смело стоите швейцаром у собственных ворот, чтобы пригласить своих друзей с рекомендательными письмами и натужными хвалебными стихами в адрес себя как автора, дабы представить свое доблестное произведение миру.

Я пройдусь по ним бегло, поскольку они кажутся лишь пособниками и подстрекателями, а не главными действующими лицами; они лишь стремятся прославить книгу и сводятся к тому, что в народе называют «рекламной шумихой». Первый из них намекает на французский перевод, и, поскольку я вижу, что один уже анонсирован к публикации, было бы неплохо поздравить джентльмена, кем бы он ни был, с его удачной мыслью и пожелать ему такого же успеха в качестве переводчика, какого вы достигли в качестве издателя; хотя, поразмыслив, должен признаться, что это было бы ошибкой, ибо, поскольку я считаю, что книга имеет дурную направленность в целом (что я постараюсь доказать в ближайшее время), перенос ее на другой язык — это лишь дальнейшее распространение заразы.

Следующее послание изобилует той же приторной лестью, что и предыдущее, там говорится: «...полна наставлений и морали, — чистый, прозрачный источник истины и невинности; — кладезь добродетели и незапятнанных мыслей: — ВСЕ остальные стремятся лишь развратить наши принципы и ввести в заблуждение наши суждения, но «Памела» должна принести всеобщую пользу человечеству, она исправит порочных и улучшит век в целом».

Предисловие ко второму изданию рассчитано лишь на то, чтобы нагрузить нас еще большим количеством подобного материала; вам следовало бы, сударь, прежде чем так уверенно утверждать, что джентльмен, высказавший свое мнение по поводу предложенных возражений, является человеком выдающегося вкуса и способностей, либо дать нам знать, кто он такой, либо назвать некоторые из его прежних работ, которые могли бы убедить нас в этих способностях, ибо я думаю, что длинная тирада, предпосланная «Памеле», никогда не будет сочтена достаточным доказательством оных. Сам джентльмен признает, что «когда это весь день звучит в ушах, оно овладевает воображением всю ночь»; это, полагаю, способствует тому, чтобы его сны были несколько приятнее обычного; и мне жаль, если я ошибаюсь, но мне кажется, что он написал свою диссертацию полусонным, как раз когда его потревожили от одной из этих приятных грез. Его возвращение с прогулки по снегу и сделанное там размышление далеки от того, чтобы быть верными, если окажется, что автор «Памелы», вместо того чтобы быть отцом миллионов умов, служит лишь для того, чтобы внушить им мысли и идеи, которые неизбежно должны сделать разум подчиненным телу, а разум — не только пасть жертвой, но, будучи совершенно развращенным, потворствовать чувственным аппетитам.

Возражения, якобы сделанные анонимным джентльменом, на мой взгляд, были сформулированы исключительно ради ответов; поэтому, пропуская их: — «голубь пастора Уильямса без змеиной примеси», «естественная история маленького мальчика», для каковых любителей, по-видимому, «Памела» и предназначена, и т. д., — я перехожу к возражению, которое джентльмен делает сам себе, и которое, как мне кажется, не будет достаточно устранено никакими изменениями в начале другого издания, пока оно сохраняется в самом теле истории; привожу его возражение его собственными словами.

«Есть матери или бабушки (говорит он) во всех семьях с состоянием, которые, хотя у них может и не быть дерзости леди Даверс, будут склонны чувствовать один из ее страхов — что примеру джентльмена, столь любезного, как мистер Б., могут последовать их сыновья-шалопаи с чрезмерно слепой и бездумной готовностью; и ответ этого джентльмена на упрек своей сестры не совсем достигает той точки, на которой они будут настаивать: ибо, хотя действительно правда, что весь мир оправдал бы лучшего джентльмена, если бы он женился на такой горничной, как Памела, существует дурно различающая пристрастность в страсти, которая опрокинет всю силу этого аргумента: потому что каждая любимая служанка стала бы Памелой в суждении, ослепленном ее влиянием».

И я не думаю, что он изложил свое собственное возражение так сильно, как мог бы, или даже достаточно ответил на него в том виде, в каком оно есть, ибо где он рекомендует «целенаправленное возбуждение лиц в положении Памелы, путем подражания ее кротости, смирению, скромности, терпению и трудолюбию, чтобы достичь слабой надежды со временем оказаться в поле зрения ее счастья? — Какое восхитительное исправление, говорит он, мы увидели бы во всех семьях, где тщеславие их служанок не принимало бы оборота к амбициям угодить, кроме как такими невинными удовольствиями, как у Памелы».

Это, прежде всего, выдвижение возражения, а затем отрицание того, что оно таковым является; ибо что он защищает в последнем абзаце, как не то самое, что признается общей дурной направленностью книги, а именно: что каждая служанка, из какого бы низкого рода она ни происходила, если она хорошенькая, скромная и т. д., имеет несомненное право попытаться соблазнить своего хозяина на брак: — Более того, в том, что, как он допускает, предлагается для обучения светского общества и удачливых, он более конкретно признает, что это именно так: «Путем сравнения с той бесконечной отдаленностью ее положения от награды, которую приобрела ее добродетель, выводится одно великое доказательство (которое, говорит он прямо, является частью морали «Памелы»), что преимущества рождения и различие в состоянии не имеют никакой силы, когда рассматриваются против преимуществ поведения и склада ума: потому что там, где последние не добавлены, всеми первыми будут хвастаться напрасно. В то время как та, кто обладает последними, не чувствует недостатка в первых в своем влиянии». Если это надлежащие наставления для молодых леди, то я обманут, ибо по тому же правилу, по которому это может быть справедливо в отношении служанок, стремящихся заполучить своих молодых хозяев (что он назвал бы, как выше, — наградой, которую их добродетель приобрела для них), это должно в равной степени заставить леди прийти к выводу, что если они могут найти что-то более заслуживающее внимания в своих лакеях, чем в молодых джентльменах, которые по соответствующему рангу и состоянию предназначены быть их женихами, они не обязаны выбирать последних, а заслуженно отбрасывают всякое различие в происхождении и связываются с первыми.

Столь многое, сударь, я счел уместным заметить в отношении ваших помощников; теперь позвольте мне сказать, что я считаю вашу «Памелу» настолько далекой от того, чтобы быть подходящим развлечением для молодежи обоих полов, особенно молодых леди, что бесспорно: ни одна молодая девушка, какой бы невинной она ни была, в возрасте, когда природа смягчает и формирует нежное, податливое сердце к любви, не может прочитать несколько отрывков в ней, на которые я укажу, не восприняв идей, о которых она, возможно, никогда бы не мечтала; и вместо того чтобы рекомендовать ее своим дочерям, я бы держал ее подальше от их глаз, как слишком пагубную для них.

Но прежде чем я перейду к каким-либо частным моментам, я сделаю краткое резюме всей повести, как вы охотно хотели бы ее представить, с моими возражениями к ней, и в чем, по моему мнению, вы не дотягиваете до того, что обещали на титульном листе, и что прямо противоположно восхвалениям, расточенным в вашем предисловии.

Основа истории Памелы — истина и природа, как вы изложили это вначале; в соответствии с этим вы хотели представить нам в нарисованных вами персонажах молодую девушку, рожденную от честных, но бедных родителей, которая тем или иным образом добыла для своего единственного выжившего ребенка место в семье модной леди, где ее воспитание и растущая красота как раз в ее цветущем возрасте, из-за смерти ее старой госпожи, оставили ее теплым искушением для последующего наследника, который соединил все предрассудки современного светского воспитания с оскорбительным богатством состояния; он, соответственно, среди сокровищ своей покойной матери находит эту прекрасную девственницу и, думая, что его состояние или юношеская веселость могут привлечь ее как легкую, преданную добычу для его любовных наклонностей, пробует все искусства, чтобы соблазнить ее на это, но, находя их все неэффективными, он в конце концов прибегает даже к угрозам и гневу, чтобы заставить ее удовлетворить тогда бушующую животную страсть, которая стала слишком свирепой, чтобы ее терпеть, и слишком преобладающей, чтобы ее подавить или преодолеть, и чтобы привести ее к согласию, он виновен в гнуснейшем предательстве и вероломстве; ибо вместо того, чтобы позволить ей вернуться в безопасности к отцу и матери, как он обещал ей, и что более благовидно, чтобы заставить ее поверить, он дополняет ее своей собственной каретой, чтобы отвезти ее, но в то же время дает тайные приказы своим слугам отвезти ее далеко от места, куда она желает отправиться, там быть замурованной, как заключенная, и все это в надежде принудить ее к согласию. Там, переданная под надежную опеку швейцара и той, кто не лучше старой сводни, там тысяча трудностей окружают ее; бедная, бесхитростная девушка, все еще не знакомая с любовью и всеми ее маленькими уловками, здесь натыкается на священника, который, заявляя о своей ценности и уважении к ней, берется, рискуя и ценой собственного благополучия и существования, вступить в ее дело и добыть ей свободу; но, встретившись с суровым разочарованием, вплоть до его тогда кажущегося полного разорения, замысел оказывается тщетным, и бедная девушка все еще остается для дальнейших и ужасных испытаний своей целомудренности; пока, наконец, преодолев все, она пленяет своего тирана, связывает его мягкими оковами любви, когда он только намеревается поработить ее в цепях похоти. Таким образом, быстрым переходом от служанки она становится законной хозяйкой жилища, в котором она так недавно прислуживала; и предполагается, что она дает столь же отличный пример как жена, какой она дала пример целомудрия как служанка. И так добродетель вознаграждена.

Самые пылкие из ваших поклонников не могли бы, я полагаю, более беспристрастно изложить дело, как оно было представлено ими от вашего имени. Теперь давайте рассмотрим, каково мнение стольких же людей с другой стороны. Их первое великое обвинение заключается в том, что в повествовательной части ее писем вы перемежали слишком много сцен, которые прямо направлены на то, чтобы воспламенить умы молодежи: далее, что Памела, вместо того чтобы быть бесхитростной и невинной, начинает с самого начала с таким знанием искусств города, как если бы она родилась и выросла в Ковент-Гардене всю свою жизнь; что ваш прекрасный джентльмен не соответствует характеру, который вы так хотели бы, чтобы он, как предполагается, принял, что его сестра леди Даверс немногим лучше, чем отъявленная рыночная торговка, а ее бедный лорд — единственный, кто вызывает жалость. Что миссис Джукс могла бы взять Кольбранда с собой и обосноваться в доме где-нибудь в окрестностях Сент-Джайлса, в то время как честная матушка Джервис могла бы выйти замуж за Джонатана и, возможно, получить в управление небольшой трактир сквайра Б. в деревне, даже тот, в котором миссис Памела останавливалась во время своего путешествия в Линкольнширское поместье. Так, сударь, многие вступают в разговор с характером людей вкуса и приятности, находят недостатки в противовес чрезмерным похвалам, расточенным «Памеле» другими.

Я, однако, был гораздо больше доволен мнением одного степенного, трезвого джентльмена, которого тогда призвали высказать свои чувства, хотя я не посылаю это вам как отрывок из любопытного письма, и оно не было представлено ему как джентльмену самого выдающегося вкуса и способностей. Но, насколько я помню, он выразился примерно следующим образом.

«Я не одобряю, — сказал он, — тех крайностей, в которые люди впали по обе стороны вопроса в отношении «Памелы», ни тех, кто превозносил ее как шедевр в своем роде и самую совершенную вещь, которая когда-либо была опубликована; ни тех, кто принижает ее как самую незначительную безделицу, с которой они когда-либо встречались, и едва ли заслуживающую внимания; напротив, я думаю, что она очень искусно проработана, и страсти так сильно затронуты, что молодежи невозможно читать ее без сочувствия и даже желания оказаться в такой ситуации, что должно повлечь за собой очень плохие последствия. Памела под видом добродетельной скромной девушки будет введена во все семьи, и когда она туда попадет, какие сцены она представит? Ну, прекрасный молодой джентльмен, пытающийся развратить красивую девушку шестнадцати лет. Ухаживания регулярны, а любовные конфликты так приятно и тепло изображены, что молодой джентльмен-читатель в лучшем случае будет искушен повторить некоторые из тех же сцен с какой-нибудь Памелой или другой в семье, а скромная молодая леди никогда не сможет прочитать описание обнаженной груди, по которой проводят рукой, и поцелуев, данных с такой жадностью, что они прилипают к губам, чтобы ее собственная нежная грудь не вздымалась от этой идеи и тайно не вздыхала о том же давлении; что же она может сделать, когда дойдет до более близких постельных сцен, где нежная девственница лежит, тяжело дыша и обнаженная, если не до последнего завоевания (которого, я думаю, автор едва избежал), то, по крайней мере, до всех вольностей, которые, как предполагается, должны позволить себе необузданные руки решительного любовника? Если она довольствуется лишь желанием такого же испытания, чтобы показать стойкость своей добродетели, этого достаточно; но если природа окажется слишком сильной, а природа в шестнадцать лет — очень грозный враг, хотя стыд и порицание мира могут удержать ее от открытого удовлетворения преступной мысли, все же она втайне может искать средства, которые могут довести ее до самых неестественных крайностей».

«Это, — сказал он, — вкратце мое мнение о «Памеле»; что история рассказана мило, страсти прекрасно проработаны, а катастрофа красиво завершена, но в ходе повествования, и почти перемешанные по всему целому, есть такие сцены любви и такие непристойные идеи, которые должны наполнить молодежь, читающую их, чувствами и желаниями хуже, чем Рочестер может, и по этой причине они вздрогнут от грубого выражения, которое, если оно тонко и искусно передано, они будут смаковать с восторгом. Поэтому я считаю ее совершенно непригодной для молодежи и заявляю свободно, что ни в коем случае не доверил бы своим дочерям читать ее».

Мнение этого джентльмена побудило меня перечитать вашу «Памелу», и я действительно нахожу его слишком верным: здесь есть целая система интриг, и они начинаются так мягко, постепенно, и методично подводятся к последней великой атаке, и это с любовными атаками в поле зрения, даже сквозь самые серьезные сентенции морали, что невозможно читать ее, не пытаясь удовлетворить страсть, которую он возбудил; давайте же взглянем на Памелу, лишенную драпировки, в которую она заключена, хотя и не скрыта, и тогда ее прелести предстанут так: мудрый отец никогда не сочтет ее подходящей для кабинета своего сына, а заботливая мать изгонит ее вместе с другими романами и рыцарскими романами из шкатулки своей дочери.

ПАМЕЛА начинается со смерти ее госпожи, и хотя она ведет повествование от своего лица, давайте воспримем это только как сказку, без всякого учета того, что она эпистолярная, и свободные образы будут более связаны и будут сиять сильнее; что, мистер издатель, чтобы я не исказил, я процитирую вашими собственными словами и сделаю замечания по ним, как они встречаются.

Молодой джентльмен, приходящий вступить во владение своим сокровищем, находит эту молодую девственницу среди него, добрая старая дама на смертном одре рекомендует ее его заботе с одним замыслом, а он принимает ее совсем с другим. Вот прекрасное поле, открытое для сочной сказки, дичь спугнута, и автор, как заправский охотник, ни разу не теряет ее из виду; — мистер Б. начинает очень нежно: после небольших заигрываний, поцелуев и т. д. он делает мисс подарок из нескольких прекрасных вещей, и здесь, говорит автор, я просто дам своим читателям легкое прикосновение, чтобы увидеть, как они будут развлекаться любовными размышлениями; стр. 12. «Я внутренне стыдилась взять чулки; ибо миссис Джервис не было; если бы она была, это было бы ничто. Я верю, что приняла их очень неловко; ибо он улыбнулся моей неловкости и сказал: «Не красней, Памела: думаешь, я не знаю, что хорошенькие девушки носят туфли и чулки?» Да, конечно, и подвязки, и нагрудники, и сорочки, — но ола! маленькая мисс закричала бы, это плохое слово, и моя мама не позволит мне читать такие непослушные книги!

Ну! Молодой джентльмен становится немного смелее, его сестра, действительно, добрая леди Даверс! Она думает, что бедная девушка предназначена быть погубленной: и она не делает ничего, чтобы предотвратить это, кроме как качает головой и кричит: «Ах, брат!» Теперь мисс работает в летнем домике, и давайте посмотрим на интервью, уверяю вас, сцена немного поднимается, и невинная девушка кажется очень искусной; стр. 17, 18. «Я видела некоторые причины подозревать; ибо он смотрел на меня, всякий раз, когда видел меня, таким образом, который показывал нехорошее; и наконец он подошел ко мне, когда я была в летнем домике в маленьком саду, за работой с моей иглой, и миссис Джервис только что ушла от меня; и я хотела выйти; но он сказал: «Нет, не уходи, Памела; у меня есть кое-что сказать тебе; и ты всегда убегаешь от меня, когда я подхожу к тебе, как будто ты боишься меня». Я была очень смущена, вы можете хорошо подумать; но сказала наконец: «Вашей слуге не подобает оставаться в вашем присутствии, сэр, без вашего дела, требующего этого; и я надеюсь, что всегда буду знать свое место». «Ну, — говорит он, — мое дело требует этого иногда, и я хочу, чтобы ты осталась послушать, что я должен сказать тебе». Я стояла вся смущенная и начала дрожать, и тем более, когда он взял меня за руку; ибо теперь ни души не было рядом с нами. «Моя сестра Даверс, — сказал он (и казался, я думала, столь же потерянным в словах, как и я), — хотела бы, чтобы ты жила с ней; но она не сделала бы для тебя того, что я решил сделать, если ты будешь продолжать быть верной и услужливой. Что скажешь, моя девочка?» — сказал он с некоторым рвением; — «не лучше ли тебе остаться со мной, чем идти к моей сестре Даверс?» Он смотрел так, что наполнил меня испугом; я не знаю как; дико, я думала. Я сказала, когда могла говорить: «Ваша честь простит меня; но так как у вас нет леди, которой я могла бы прислуживать, и моя добрая леди умерла уже двенадцать месяцев назад, я бы предпочла, если бы это не расстроило вас, прислуживать леди Даверс, потому что...» — я продолжала, и он сказал немного поспешно: «Потому что ты маленькая дурочка и не знаешь, что хорошо для тебя. Я говорю тебе, я сделаю из тебя джентльменку, если ты будешь услужливой и не будешь стоять на своем пути», и, сказав это, он положил свою руку вокруг меня и поцеловал меня! Теперь вы скажете, вся его порочность проявилась ясно. Я боролась и дрожала и была так онемела от ужаса, что опустилась, не в обморок, и все же не в себе; и я обнаружила себя в его объятиях, совершенно лишенной сил; и он целовал меня два или три раза с пугающей жадностью. — Наконец я вырвалась от него и собиралась выйти из летнего домика; но он удержал меня и закрыл дверь». Затем он велит ей перестать реветь и предлагает ей немного денег. После этого мисс боится лежать одна и хочет конфидентку. Ну, добрая миссис Джервис, конечно, рада предложению, и некоторое время проходит, пока сквайр снова не приезжает в город. И здесь автор (боясь, что его читатели-мужчины не получат никакого развлечения, так как предыдущее было более приспособлено для улучшения женского пола) придумывает дать нам представление о скрытых прелестях Памелы и очень прилично разложить ее на полу для всех, кто заглянет через дверь, чтобы пресытиться зрелищем; но сначала заботится о том, чтобы привести их в жизнь волнением, чтобы они не казались слишком мертвыми и вялыми: стр. 30. «Наконец он вошел снова, но, увы! со злом в сердце! и, поднимая меня, он сказал: «Встань, Памела, встань; ты сама себе враг. Твое извращенное безумие будет твоей погибелью; я говорю тебе это, что я очень недоволен вольностями, которые ты позволила себе с моим именем по отношению к моей экономке, а также к твоему отцу и матери; и ты могла бы так же хорошо иметь реальную причину позволить себе эти вольности со мной, как и заставлять мое имя страдать за воображаемые». И, сказав это, он предложил взять меня на колено с некоторой силой. О, как я была напугана! Я сказала, как я читала в книге за ночь или две до этого: «Ангелы, и святые, и все воинство небесное, защитите меня! И пусть я никогда не переживу ни одного момента, того рокового, в который я лишусь своей невинности». «Милая дурочка! — сказал он, — как ты лишишься своей невинности, если ты вынуждена уступить силе, которой не можешь противостоять? Будь спокойна, — сказал он, — ибо пусть случится худшее, что может, у тебя будет заслуга, а у меня вина; и это будет темой для писем твоему отцу и матери, и сказкой в придачу для миссис Джервис». Он силой целовал мою шею и губы; кто даже обвинял Лукрецию, но только насильник? И я довольна взять всю вину на себя; так как я уже понесла слишком большую долю за то, что заслужила. «Могу ли я, — сказала я, — подобно Лукреции, оправдать себя своей смертью, если со мной обращаются варварски?» «О, моя добрая девочка! — сказал он насмешливо, — ты хорошо читаешь, я вижу; и мы составим между нами, прежде чем закончим, хорошую историю в рыцарском романе, я гарантирую тебе». Затем он положил свою руку мне в корсаж, и негодование придало мне двойную силу, и я освободилась от него резким прыжком и выбежала из комнаты, а следующая комната была открыта, я ухитрилась попасть в нее и захлопнула дверь; и ключ был изнутри, она заперлась; но он последовал за мной так близко, что схватил мое платье и оторвал кусок, который висел снаружи двери. Я только помню, что попала в комнату; ибо я ничего больше не знала об этом деле до тех пор, потом; ибо я упала в обморок от своего испуга и ужаса, и там я лежала, пока он, как я полагаю, глядя через замочную скважину, не высмотрел меня, лежащую во всю длину на полу, вытянутую во весь рост; и тогда он позвал миссис Джервис ко мне, которая, с его помощью выломав дверь, ушел, я, казалось, приходила в себя; и велел ей ничего не говорить об этом деле, если она была мудра. Бедная миссис Джервис думала, что это было хуже».

Разве сквайр не был очень скромным, чтобы удалиться? ибо она лежала в такой милой позе, что миссис Джервис думала, что это было хуже, а миссис Джервис была женщиной проницательной; но, однако, Памела не сделала ничего больше того, что леди моды делают своим лакеям каждое утро, показывая себя в неглиже или около того.

Молодая леди, таким образом обнаруживая несколько скрытых прелестей, как снежный цвет ее конечностей и прекрасную симметрию и пропорцию, которую девушка около пятнадцати или шестнадцати лет должна, как предполагается, показать, кувыркаясь назад, после того как ее привел в волнение ее любовник и взволновал до высокой степени, берет свою нюхательную соль, разрезает свои шнурки и все те милые маленькие необходимые вещи, которые самое сочное и теплое описание может нарисовать или самое нежное воображение представить. Как искусно автор ввел образ, который ни один юноша не может прочитать без эмоций! Идея подглядывания через замочную скважину, чтобы увидеть прекрасную женщину, растянутую на полу в позе, которая должна естественно возбуждать страсти желания, может, конечно, быть прочитана кем-то в его великом климактерическом возрасте, не желая видеть кого-то в такой же ситуации, но издатель «Памелы» направляет себя к молодежи обоих полов, поэтому все наставление, которое они могут получить из этого отрывка, — это, во-первых, молодым людям, что чем больше они стремятся обнаружить скрытые прелести своих возлюбленных, тем больше они должны одобрять их; и для этой цели все, что им нужно сделать, — это побудить их некоторыми любовными ласками дать им мимолетный взгляд на удовольствие, которое они впоследствии должны пожинать от любимого объекта. И во-вторых, молодым леди, что какие бы прелести они ни обнаруживали своим любовникам, при условии, что они не предоставляют последнюю услугу, они только больше обеспечивают своих поклонников; и проблеском счастья лучше пленяют своего жениха. Так что молодой любовник, чтобы поощрить свою растущую добродетель, не виноват, если видит свою возлюбленную в сорочке, ни молодая леди, чтобы позволить это, если она может благоразумно сделать это так, чтобы не дать ему подумать, что она осознает это, это все равно что сказать: «О, распутники! Поднимайте склонность девушек, пока они едва могут отказаться от согласия, затем пусть они бегут от вас в свои комнаты и там открывают в частном порядке вашему тоскующему взору прелести, с которыми ни при каких обстоятельствах они не стали бы открыто развлекать вас».

Прекрасная, невинная Памела, после того как ее хозяин увидел ее, как новую рожденную Венеру, поднимающуюся из волн, как выражается один из поэтов, кажется, ничего не знает об этом деле, и все же со всей немыслимой непоследовательностью выражает себя так хитро и знающе по этому предмету, как могла бы сделать самая воспитанная городская девица из всех них: сквайр предлагает ей деньги, от которых она отказывается; и в своем разговоре с миссис Джервис по этому поводу она выражается так: стр. 41. «После таких предложений и таких угроз, и его сравнения себя с порочным насильником, в самое время его последнего предложения; и делания шутки из меня, что мы составим хорошую историю в рыцарском романе; могу ли я остаться и быть в безопасности? Разве он не унизил себя дважды? И мне следует остерегаться третьего раза, из страха, что он расставит свои сети вернее; ибо, может быть, он не ожидал, что бедная служанка будет сопротивляться своему хозяину так сильно. И разве это не должно рассматриваться как своего рода ордер на такие действия, если я останусь после этого? Ибо я думаю, когда одна из нашего пола обнаруживает, что ее пытаются соблазнить, это поощрение для человека продолжать, если кто-то ставит себя на пути к этому, когда кто-то может помочь этому; и это показывает, что можно простить то, что, короче говоря, не должно быть прощено: что является немалым потворством гнусным действиям, уверяю вас».

И все же, несмотря на все это, ее добродетель основана только на стыде, и она, кажется, подразумевает, что если бы она могла быть в безопасности от порицания мира, она не колебалась бы совершить грех, стр. 44. «Ну, но, миссис Джервис, — сказала я, — позвольте мне спросить вас, если он может опуститься до того, чтобы полюбить такую бедную девушку, как я, как, возможно, он может (ибо я читала о вещах почти столь же странных, от великих людей к бедным девицам), для чего это может быть? — Он может снизойти, может быть, думать, что я могу быть достаточно хороша для его блудницы; и эти вещи не позорят мужчин, которые губят бедных женщин, как идет мир. И так, если бы я была достаточно порочной, он держал бы меня, пока я не была бы погублена, и пока его ум не изменился; ибо даже порочные люди, я читала, скоро устают от порочности одного сорта и любят разнообразие. Ну тогда, бедная Памела должна быть выгнана и рассматриваться как гнусное заброшенное создание, и все презирали бы ее; ай, и справедливо тоже, миссис Джервис; ибо та, кто не может сохранить свою добродетель, должна жить в позоре». Прекрасное наставление, поистине! То есть: мой хозяин полюбил меня, он сделал бы из меня блудницу, но тогда, если бы я согласилась, он может устать, возможно, через месяц или два, или встретить кого-то, кто ему нравится больше, тогда бедная Памела будет выгнана, и мир назовет ее дурой.

Я должен теперь обратиться к вам, сэр, как к автору, и признать, что ваше мастерство в интриге наиболее очевидно, не довольствуясь тем, что позволили нам наполнить наше воображение обнаженными прелестями прекрасной Памелы, роскошной в вашем искусстве, вы придумываете дать нам ее портрет в простом сельском платье; сквайр, воспламененный видом этих прекрасных конечностей, все еще поддерживается в тепле разнообразием, и, одетые в маскировку, они снова должны атаковать его в другой форме: она, которая могла очаровывать так сильно в свободном неглиже на полу, должна, несомненно, поддерживать этот пыл живым, одетая в непринужденные украшения опрятной деревенской девушки. И хотя служанка могла не понравиться, дочь фермера должна неизбежно поймать деревенского сквайра; однако как искусно введен этот маскарад! Бедная девушка за то, что не согласилась сразу на его просьбу, угрожается быть выгнанной и, соответственно, отправиться домой к отцу и матери, в состоянии, соответствующем их, одевается в самый соблазнительный наряд, который ее обстоятельства могут позволить: стр. 63. «Я нарядилась как могла в свой наряд и надела свою шапочку с круглыми ушами; но с зеленым бантом, однако, и мое домотканое платье и юбку, и простые кожаные туфли; но все же они то, что они называют испанской кожей, и мои обычные чулки, обычные, я имею в виду, к тому, к чему я была в последнее время привычна; хотя я буду думать, что хорошая пряжа может очень хорошо подойти для каждого дня, когда я приду домой. Простой муслиновый платок я надела и мое черное шелковое ожерелье, вместо французского ожерелья, которое дала мне моя леди; и вынула серьги из ушей; и когда я была совсем снаряжена, я взяла свою соломенную шляпу в руку, с ее двумя синими лентами, и посмотрела вокруг себя в зеркало, такая гордая, как что-либо... По правде говоря, я никогда не нравилась себе так хорошо в своей жизни».

ПАМЕЛА теперь стала красивой молодой простушкой, каждая скрытая грация и каждый цветущий шарм призваны ранить, не в притворном наряде, а в искусной простоте; и не менее ваше поведение, сэр, в представлении ее сквайру: прелести, которые могли бы стать привычными для глаза и притупиться для страсти от частого видения в одном наряде, таким образом измененные, берут более верную цель, чтобы поразить. — Наставление здесь, таким образом, для леди, что, изменяя свой внешний вид, они с большей вероятностью поймают привязанности своего любовника, чем будучи всегда одинаковыми; и что опрятная, краснощекая деревенская девица, семенящая вдоль с соломенной шляпой в руке, может соблазнить, когда, возможно, бледнолицая придворная леди могла бы быть презираема; и я смею сказать, что нет молодого джентльмена, который читает это, который не желал бы оказаться на месте миссис Джервис, чтобы повернуть Памелу туда и сюда и осмотреть весь ее наряд до нижней юбки.

Следующая вещь — как представить ее сквайру, и в этом миссис Джервис так прилично втянута в качестве сводни, как только может быть; он видит ее разговаривающей с миссис Джервис и, думая, что она свежая леди, посылает за миссис Джервис к нему, которая, несмотря на то, что она сделала бы все, что может, чтобы сохранить добродетель девицы, все же настаивает на том, чтобы она пошла к нему в своем новом наряде, хотя она, должно быть, определенно знала, что это может только способствовать воспламенению его желания еще больше и побудить его к еще большим вольностям: стр. 65, 66: «Она подошла ко мне и сказала, что я должна пойти с ней к моему хозяину; но, — сказала она, — ради всего святого, пусть он не узнает тебя; ибо он не знает тебя. О, фи, миссис Джервис, — сказала я, — как вы могли так поступить со мной? Кроме того, это выглядит слишком свободно как во мне, так и к нему». «Я говорю тебе, — сказала она, — ты должна прийти; и, пожалуйста, не открывай себя, пока он не узнает тебя». Так я пошла, глупая, как я была; хотя я должна была быть увиденной им в другое время, если бы не тогда. И она заставила меня взять мою соломенную шляпу в руку. Я сделала низкий реверанс, но не сказала ни слова. Я смею сказать, он узнал меня, как только увидел мое лицо; но был так же хитер, как Люцифер. Он подошел ко мне и взял меня за руку, и сказал: «Чья ты хорошенькая девица? — Я смею сказать, ты сестра Памелы, ты так похожа на нее. Такая опрятная, такая чистая, такая хорошенькая! Почему, дитя, ты далеко превосходишь свою сестру Памелу!» Я была вся в смущении и хотела бы заговорить, но он взял меня за шею; «Почему, — сказал он, — ты очень хорошенькая, дитя; я не был бы так свободен с твоей сестрой, ты можешь поверить; но я должен поцеловать тебя». «О, сэр, — сказала я, — я Памела, действительно я Памела, она сама!» Он целовал меня, несмотря на все, что я могла сделать; и сказал: «Невозможно! Ты вдвое более прекрасная девушка, чем Памела; и, конечно, я могу быть невинно свободным с тобой, хотя я не сделал бы ей такой милости». Это был печальный укус для меня, действительно, и чего я не могла ожидать; и миссис Джервис выглядела как дура так же, как я, за свою назойливость. Наконец я ушла и выбежала из гостиной, очень печально расстроенная, как вы можете хорошо подумать».

Это вызвало в нем эмоцию, которая восхитительно описана, но в произведении, предназначенном только для поощрения добродетели, никоим образом не необходимо быть введенной: стр. 67. «Затем он взял меня в свои объятия и вскоре оттолкнул меня от себя. «Миссис Джервис, — сказал он, — убери маленькую ведьму от меня; я не могу ни выносить, ни воздержаться от нее!» (Странные слова эти!) — «Но останься, ты не уйдешь! Но уходи! — Нет, вернись снова». Я думала, он был сумасшедшим, с моей стороны; ибо он не знал, чего хотел. Но я уходила, однако, и он последовал за мной, и схватил меня за руку, и привел меня снова: я уверена, он сделал мою руку черной и синей; ибо следы на ней до сих пор. «Сэр, сэр, — сказала я, — пожалуйста, имейте милосердие; я буду, я приду!» Он сел и посмотрел на меня, и, как я думала впоследствии, так же глупо, как такая бедная девушка, как я».

Огненные поцелуи Ната Ли, тающие восторги и самые роскошные цветы любовной риторики не могут более полно выразить начало угасающей, подавленной страсти, разгоревшейся вновь; теплую борьбу, внезапный захват и томный глаз едва ли можно нарисовать в более сильных выражениях: и хотя я думаю, что это красивое раскрашивание, все же мне было бы жаль, если бы мой сын или дочь были восхищены этим. Что следует за этим, это то, что любой мог бы ожидать, сквайр, воспламененный этим видом своей Памелы, становится более жаждущим осуществить свои замыслы; но чтобы читатель не ошибся в смысле автора, он заботится о том, чтобы сообщить им об этом устами миссис Джервис: стр. 73, 74. «Честное слово, — говорит она, — Памела, я не удивлена, что он любит тебя; ибо, без лести, ты очаровательная девушка! И я никогда не видела тебя более прекрасной в моей жизни, чем в том же новом наряде твоем. И тогда это был такой сюрприз для нас всех! — Я верю, действительно, ты обязана некоторой частью своей опасности прекрасному виду, который ты создала».

Сквайр Б., предполагаемый быть совершенно нетерпеливым, как я заметил ранее, теперь решил сделать последнее испытание; и для этой цели спрятался в комнате, где лежала Памела; стр. 71. «Я пошла в комнату миссис Джервис; и, о мой дорогой отец и мать, мой порочный хозяин спрятал себя, подлый джентльмен, как он есть! В ее шкафу, где у нее есть несколько книг, и комод, и тому подобное. Я мало подозревала это; хотя я привыкла, до этой печальной ночи, всегда заглядывать в этот шкаф, другой в комнате, и под кровать, с тех пор как трюк в летнем домике, но никогда не находила ничего; и поэтому я не сделала этого тогда, будучи полностью решившей сердиться на миссис Джервис за то, что случилось днем, и поэтому не думала ни о чем другом. Я села на одну сторону кровати, а она на другую, и мы начали раздеваться». Очень прекрасное наставление этот отрывок должен дать нам, поистине! Здесь он снова должен пировать глазами ее обнаженными прелестями и подождать лишь немного дольше, прежде чем он вырвется, чтобы захватить их как свои собственные: стр. 74. «Тише! — сказала я, — миссис Джервис, ты не слышала, что-то зашевелилось в шкафу?» «Нет, глупая девочка! — сказала она; — твои страхи всегда бодрствуют». — «Но действительно, — сказала я, — я думаю, я слышала, что-то зашуршало». — «Может быть, — говорит она, — кошка могла попасть туда: но я ничего не слышу». Я была тиха, но она сказала: «Прошу тебя, моя добрая девочка, поторопись в постель. Посмотри, заперта ли дверь». Так я сделала и думала заглянуть в шкаф; но, не слыша больше шума, подумала, что это излишне, и поэтому пошла снова и села на край кровати и продолжала раздеваться. И миссис Джервис, будучи к этому времени раздетой, шагнула в постель и велела мне поторопиться, ибо она была сонная. Я не знаю, что было делом; но мое сердце печально предчувствовало; но записка мистера Джонатана была достаточна, чтобы заставить его сделать это, с тем, что миссис Джервис сказала. Я сняла корсет и чулки; и всю мою одежду до нижней юбки; и затем, слыша шуршание в шкафу; я сказала: «Небеса защитите нас! но прежде чем я скажу свои молитвы, я должна заглянуть в шкаф». И так собиралась к нему в туфлях, когда, о ужасно! вырвался мой хозяин, в богатом шелковом и серебряном утреннем халате. Я закричала и побежала к кровати; и миссис Джервис тоже закричала; и он сказал: «Я не причиню тебе вреда, если ты воздержишься от этого шума; но иначе прими то, что следует:» Мгновенно он подошел к кровати (ибо я вползла в нее, к миссис Джервис, с моим пальто на мне, и моими туфлями) и, взяв меня в свои объятия, сказал: «Миссис Джервис, встань и просто поднимись наверх, чтобы удержать служанок от спуска вниз при этом шуме; я не причиню вреда этому бунтарю».

Здесь прекрасная нимфа раздета в своей спальне, без резерва, и делает сотню маленьких действий, которые воображение каждого должно помочь ему сформировать, кто читает этот отрывок, и в разгар всего этого введен сквайр: И как бы она и миссис Джервис ни старались удержать нижнюю юбку, все же немногие юноши не пожелали бы тайно оказаться на месте сквайра и естественно заключили бы, что они не позволили бы нимфе сбежать так легко. — Теперь сцена поднимается, цвета начинают светиться и подниматься к жизни: стр. 75. «Я обнаружила его руку в моем корсаже, и когда мой испуг дал мне знать об этом, я была готова умереть; и я вздохнула, и закричала, и упала в обморок. И все же он держал свои руки вокруг моей шеи; и миссис Джервис была около моих ног, и на моем пальто. И вся в холодном липком поту была я. «Памела! Памела!» — сказала миссис Джервис, как она говорит мне с тех пор, «О-о», и издала другой крик, «моя бедная Памела мертва наверняка!» — И так, конечно, я была на время; ибо я ничего больше не знала об этом деле, один обморок следовал за другим, пока около трех часов спустя, как оказалось, я обнаружила себя в постели, и миссис Джервис сидела на одной стороне, со своей накидкой вокруг нее, и Рейчел на другой». Ощупывание груди, падение в обморок и умирание могут, по вашему мнению, сэр, быть возбуждениями к добродетели, но они являются слишком добродетельным описанием в моем уме для любого молодого незапятнанного ума, чтобы изучать.

После этого девица чувствует себя плохо, и когда она проплакала три или четыре дня, сквайр, чтобы привести ее в чувство и привлечь ее воображение, старается предстать перед ней во всем блеске своих нарядов и украшений; стр. 81: «Вчера ему принесли богатый костюм, который называют праздничным». Здесь мы видим контраст с простой опрятностью Памелы; он обнаружил, что ее миловидная фигура вызвала в нем новые чувства, и, следовательно, вообразил, что его собственный вид должен произвести на нее такой же эффект. Стр. 81: «Ему принесли эту одежду, и он примерил ее. И прежде чем снять, он послал за мной, когда в гостиной, кроме него, никого не было: Памела, сказал он, ты так опрятна и так изящна в своем собственном платье (увы, я и не знала, что это так!), что должна быть судьей нашего. Как сшито это платье? Хорошо ли оно на мне сидит? Я не судья, сказала я, с вашего позволения, сударь; но мне кажется, оно выглядит очень нарядно. Его жилет был расшит золотым кружевом, и он выглядел очень величественно».

И в то же время, когда он пытается очаровать ее своей особой, он столь же искусно соблазняет ее самой приторной лестью: стр. 83: «Ну, сказал он, ты неблагодарная девчонка; но я думаю, было бы жаль, если бы с такими нежными руками и такой прекрасной кожей (как он выразился, взяв меня за руку) ты снова вернулась к тяжелой работе, как тебе придется, если ты уедешь к отцу; и поэтому я бы посоветовал ей снять дом в Лондоне и сдавать комнаты нам, членам парламента, когда мы приезжаем в город; а такая хорошенькая дочь, как ты, всегда будет наполнять ее дом, и она заработает много денег».

Этот комплимент был несколько грубоват для светского джентльмена! Но самое возмутительное еще впереди: после нескольких колких реплик и острот, автор, по-видимому, предается своему гению со всем восторгом сладострастной изобретательности: стр. 84, 85: «Я хотел бы, сказал он (мне почти стыдно это писать, дерзкий джентльмен), я хотел бы, чтобы ты была так же быстра в другом, как в своих репликах... И он рассмеялся, а я вырвала свои руки из его рук и убежала так быстро, как могла. Ах! подумала я, женатый? Я уверена, что вам пора жениться, иначе при таком образе жизни ни одна честная девушка не должна с вами жить!» Вот добродетель, поощряемая с лихвой, и самая непристойная идея, выраженная двусмысленностью, которая немногим уступает самой грубой брани; и все же «Памела» призвана исправить вкус и нравы времени, наставлять и поощрять молодежь в добродетели; если бы это было так, то, по моему мнению, не было никакой необходимости вставлять этот отрывок. Как искусно построен оборот двусмысленности для наставления обоих полов. Юный джентльмен поймет желание сквайра как то, что его возлюбленная Памела должна оставить холодный вид сдержанной скромности, немедленно уступить его желаниям и встретить его в любовной схватке со всей живостью, которую может внушить простая природа, не стесненная искусством. А юная девица, которая только начинает вздыхать и желать неизвестно чего, будет поощрена желать мужа и сочтет двусмысленность строго добродетельной, даже если она вращается вокруг тайных отношений между полами: и если кто-либо, кому поручено ее воспитание, сообщит ей, что она неправа, или попытается сдержать зарождающуюся страсть, не ответит ли она дерзко: «Ну конечно! В этом нет никакого вреда, ведь Памела так делает; в этой хорошей книге есть несколько таких вещей, и моя мать рекомендовала мне ее читать, да и священник говорит, что это лучшая книга в мире, за исключением Библии».

Мисс Памела, хотя и очень сердится на своего хозяина, все же в некоторой степени склонна оправдывать его: «Он действительно очень порочен, говорит она, но ведь есть и другие не лучше, ему действительно пора жениться; ибо он становится таким необузданным, что иначе перепортит всю округу, но если он это сделает, найдутся и другие, которые поддержат его в этом; есть сквайр Мартин, он содержит собственный сераль, и, кажется, в его доме за эти три месяца было три роженицы; и есть еще несколько товарищей моего хозяина, которые так же плохи, как он. Увы! В каком мире мы живем! Стало большим чудом, что мужчины встречают сопротивление, чем то, что женщины уступают». Действительно, мистер Памела очень проницателен для своего возраста!

Миссис Джервис, несмотря на свою материнскую доброту, по-прежнему кажется обычной сводней, хотя, правда, она не проявляет себя столь расторопной, как впоследствии миссис Джукс; но стала бы какая-нибудь благоразумная матрона после всех попыток, которые предпринимались ранее, до такой степени потакать распущенным наклонностям своего хозяина, чтобы впустить его в чулан подслушать частный разговор ее подопечной? Но пять гиней, которые сквайр дал ей при подведении годовых счетов, по-видимому, сделали ее несколько более расположенной к его интересам, ибо на стр. 95 она проводит его в Зеленую комнату, где были застекленная дверь и занавеска, удобно расположенные так, чтобы он мог и слышать, и видеть, хотя Памела признается, что у нее были основания помнить прошлую работу в чулане.

Ее безобидная болтовня над вещами, пока она отделяла их от тех, что намеревалась оставить, лишь подлила масла в огонь сквайра; и здесь он впервые набирается смелости, чтобы сделать открытое признание в любви. Стр. 102, 103: «Он взял меня за руки, более ласково, чем когда-либо, и сказал: Закрой дверь, Памела, и иди ко мне в мой чулан: я хочу серьезно поговорить с тобой. Как я могу, сударь, сказала я, как я могу? и заломила руки! О, умоляю, сударь, позвольте мне уйти из вашего присутствия, я прошу вас. Клянусь Богом, который создал меня, сказал он, я не причиню тебе вреда, закрой дверь в гостиную и иди ко мне в мою библиотеку. Затем он вошел в свой чулан, который является его библиотекой и полон богатых картин; благородные покои, хотя и называются чуланом, и примыкают к частному саду, в который ведет дверь. Я закрыла дверь в гостиную, как он велел; но стояла в нерешительности. Окажи мне некоторое доверие, конечно, сказал он, ты можешь, когда я говорил так торжественно. И я поползла к нему на дрожащих ногах, а сердце мое колотилось через платок. Входи, сказал он, когда я велю. Я сделала это. Прошу вас, сударь, сказала я, пожалейте и пощадите меня. Я сделаю это, сказал он, как надеюсь на спасение. Он сел на богатую кушетку, взял меня за руку и сказал: Не сомневайся во мне, Памела. С этого момента я больше не буду считать тебя своей служанкой; и я желаю, чтобы ты не отвечала неблагодарностью на ту доброту, которую я собираюсь проявить к тебе. Это немного придало мне смелости; и он сказал, держа обе мои руки в своих: У тебя слишком много ума и здравого смысла, чтобы не обнаружить, что я, вопреки своему сердцу и всей своей гордости, не могу не любить тебя. Да, посмотри на меня, моя миловидная девушка! Я должен сказать, что люблю тебя; и я вел себя с тобой так, что это было против моего сердца, в надежде запугать тебя, чтобы добиться своих целей. Ты видишь, я признаюсь в этом чистосердечно».

Таким образом он убеждает служанку остаться еще на две недели, и тогда впервые появляется священник Уильямс: думает он, если я смогу соблазнить эту девушку, то потом просто выдам ее замуж за своего капеллана, дам ему хороший приход, и все будет в порядке; и это он подкрепляет предложением пятидесяти гиней. Однако ничего не выходит, и она должна уйти, когда пожелает; по какому меланхолическому случаю мисс должна стать поэтичной и развлечь нас песенкой.

Интриги сквайра автор сам поместил в центр повествования; приведем их его собственными словами: стр. 114, 115: «Здесь необходимо заметить, что испытания прекрасной Памелы еще не закончились; но худшее из всего было еще впереди, в то время, когда она думала, что они подошли к концу и что она возвращается к отцу: ибо когда ее хозяин обнаружил, что ее добродетель не сломить, и он тщетно пытался победить свою страсть к ней, будучи джентльменом интриг, он приказал своему линкольнширскому кучеру привезти оттуда его дорожную карету, не желая доверять своему основному кучеру, который, вместе с остальными слугами, так сильно любил и почитал прекрасную девицу; и, дав ему соответствующие инструкции и запретив другим своим слугам, под предлогом недовольства поведением Памелы, сопровождать ее хоть часть пути, он провез ее пять миль по дороге к отцу; а затем, свернув, пересек местность и повез ее дальше к своему линкольнширскому имению. Следует также заметить, что посыльный, доставлявший ее письма отцу, который так часто ссылался на дела в ту сторону, был орудием в руках своего хозяина и использовался им для этой цели; и который всегда сначала отдавал письма ему, а его хозяин имел обыкновение вскрывать и читать их, а затем отправлять дальше».

Не говоря уже о мелких происшествиях в дороге, целомудренной беседе в гостинице, ее встрече с миссис Джукс и т. д., мы теперь переносим сцену из Бедфордшира в особняк в Линкольншире, где бедная горлица теперь заперта; и, безусловно, следует признать, что автор сумел усилить свою любовную историю правильными ступенями, чтобы одновременно и разжечь ожидание, и поднять пылкие страсти до такой степени, что они почти неизбежно должны вспыхнуть пламенем.

Миссис Джукс берется за дело со всей уверенностью опытной сводни. Было подстроено так, чтобы мисс остановилась в гостинице на дороге, которую содержала ее сестра, и там миссис Джукс принимает свою прекрасную подопечную: стр. 136: «Непослушная женщина подошла ко мне с видом уверенности и поцеловала меня: Смотри, сестра, сказала она, вот прелестное создание! Разве не соблазнила бы она лучшего лорда в стране сбежать с ней? О, ужас! подумала я; вот и признание дела сразу: я теперь пропала, это точно. И поэтому была совершенно молчалива и смущена; и, не видя помощи (ибо она не хотела отпускать меня из виду), я была вынуждена отправиться с ней в карете».

Ее поведение там было под стать первому натиску; стр. 137: «То и дело она смотрела мне в лицо в карете, сжимала мою руку и говорила: Ну, ты очень хорошенькая, моя молчаливая дорогая! И однажды она предложила поцеловать меня. Но я сказала: Мне не нравится такой род обращения, миссис Джукс; это не похоже на двух лиц одного пола. Она очень уверенно рассмеялась и сказала: Это мило сказано, клянусь! Значит, ты предпочла бы, чтобы тебя поцеловал другой пол? «Ей-богу, я хвалю тебя за это!» В настоящее время, к сожалению, слишком много тех, кто принимает характер женщин типа миссис Джукс, я имею в виду любительниц своего пола. Памела, кажется, знакома с этим и, действительно, проявляет столько добродетели, что у нее нет возражений против мужского пола, как у слишком многих ее собственных.

Памела теперь начинает проявлять свое мастерство в интригах. Избитое наблюдение, что заточение и ограничение доведут женщину до самых отчаянных способов поиска спасения. Она заперта, и никакая испанская дама не могла бы быть заперта ближе самой бдительной дуэньей; но мисс утешает себя тем, что она окажется хитрее их всех: стр. 157: «Ну, подумала я, я все еще надеюсь, Аргус, оказаться хитрее тебя. Теперь Аргус, говорят поэты, имел сто глаз и был создан, чтобы следить ими всеми, как она и делает». Священник здесь выведен на сцену, и вместо безобидного голубя, высиживающего благочестие и привязанность, он вмешивается в дела своего покровителя с таким показным рвением, что становится скорее помехой, чем другом. Кстати, прекрасный комплимент духовенству!

Миссис Джукс использует все возможности, чтобы внушить мысли о хороших качествах своего хозяина, особенно о его мужской силе, и Памела, кажется, так же жаждет их услышать: стр. 163: «Ну, ну, ягненочек (как часто называет меня эта глупая), если бы я была на его месте, он не позволил бы долго сомневаться в своих правах на тебя. Ну, а что бы вы сделали, сказала я, если бы были им? — Не стояла бы в нерешительности, как он; а избавила бы и тебя, и себя от мучений».

После длинной серии интриг, проводимых между ней и священником, без всякой цели, кроме как раздуть горчичное зерно до двух томов, в качестве помощника стражи вводится швейцарец, и мисс тогда начинает видеть сны: стр. 221: «Мне приснилось, что они оба подходят к моей постели с худшими намерениями; и я вскочила с постели во сне и напугала миссис Джукс; пока, проснувшись от ужаса, я не рассказала ей свой сон: и порочное создание только рассмеялось и сказало: Все, чего я боялась, было лишь сном, как и это; и когда все закончилось и я была в полном сознании, я должна была бы посмеяться над этим как над таковым!» Эти слова, хотя и произнесенные миссис Джукс в характере падшего распутника, все же не могут принести никакой пользы молодежи, которая может взять только последнюю часть и быть склонна заключить, что вся добродетель — лишь сон; и, безусловно, их было бы гораздо лучше опустить, чем вставить.

Ну, наконец, сквайр прибывает в своей прекрасной карете, и теперь траншеи снова открыты, и любовная война ведется с большей энергией, чем когда-либо; стр. 247, 248: «Когда он поужинал, он встал и сказал: О, как это счастливо для тебя, что ты можешь по желанию заставлять свои говорящие глаза переполняться таким образом, не теряя при этом своего блеска! Тебе, полагаю, говорили, что ты наиболее прекрасна в своих слезах! — Видела ли ты когда-нибудь, сказал он ей (которая все это время стояла в одном углу гостиной), более прелестное создание, чем это? Стоит ли удивляться, что я унижаюсь до того, чтобы обращать на нее внимание! — Смотри, сказал он, взял стакан одной рукой, а другой повернул меня, какая фигура! какая шея! какая рука! и какой румянец на этом прекрасном лице! — Но кто может описать уловки и хитрости, которые скрываются в ее маленьком, интригующем, коварном сердце! Неудивительно, что бедный священник был ею очарован — Я виню его меньше, чем ее; ибо кто мог ожидать такой хитрости в столь юной колдунье! Подойди сюда, негодница, сказал он; у нас с тобой ужасный счет. Почему ты не подходишь, когда я велю тебе? — Стыд и позор! Миссис Памела, сказала она, что! Не шелохнуться, когда его честь приказывает вам подойти к нему! — Кто знает, может, его доброта простит вас? Он подошел ко мне (ибо у меня не было сил пошевелиться) и обнял меня за шею, и хотел поцеловать меня; и сказал: Ну, миссис Джукс, если бы не мысль об этом проклятом священнике, я верю в своем сердце, так велика моя слабость, что я мог бы еще простить эту интригующую маленькую дрянь и прижать ее к своей груди. О, сказал сикофант, вы очень добры, сударь, очень великодушны, действительно! — Но иди, добавил распутный негодяй, я надеюсь, вы будете так добры, что прижмете ее к своей груди; и что к завтрашнему утру вы приведете ее к лучшему пониманию своего долга!»

Затем следует пространное предложение склонить ее стать содержанкой: подробности которого автор полностью изложил, чтобы наставить молодых джентльменов с состоянием, как действовать в таком случае, и чтобы молодые девушки с небольшим состоянием могли видеть, на что им приходится рассчитывать. Правда, он заставляет ее отказаться, но с намеком, что предложения очень выгодны.

Далее следует грандиозный coup d'eclat: сцена, так тонко проработанная, что самое горячее воображение едва ли могло создать более убедительную в деле порока. Правда, фразы искусно завернуты, но являются ли идеи, лишенные их мишурных украшений и покрытий, слишком грубыми, чтобы развлекать, и тем более способными наставлять молодежь обоих полов? Возьмите собственные слова автора, и пусть беспристрастный мир решит, по крайней мере, пусть каждый отец или мать семейства прочитает их и серьезно скажет, должны ли они ради этого и предыдущих цитат принимать «Памелу» в чуланы своих детей или предать ее огню вместе с самыми похотливыми произведениями, когда-либо появлявшимися в печати? Сквайр, создав предлог для отъезда в деревню еще на день или два, с помощью миссис Джукс (которая ухитряется напоить Нэн, свою коллегу по охране), проникает в комнату в одежде служанки, она терпеливо сидит и видит, как прелестное создание раздевается и т. д., но возьмите ее собственное скромное повествование: стр. 270, 271, 272, 273, 274: «Итак, я заглянула в чуланы и опустилась на колени, как обычно, чтобы помолиться, и это в нижнем белье, совсем раздетая; и прошла мимо бедной спящей девки, как я думала, на обратном пути. Но, о! мало я думала, что это мой порочный, порочный хозяин в ее платье и юбке, и ее фартуке на лице и плечах. Миссис Джукс к этому времени легла в постель, на дальнюю сторону, как обычно; и, чтобы освободить место для служанки, когда она проснется, я легла в постель и прижалась к ней. И я сказала: Где ключи? хотя, сказала я, я не так сильно боюсь сегодня ночью. Вот, сказала порочная женщина, положи свою руку под мою, и ты найдешь их на моем запястье, как обычно. Так я и сделала, и отвратительный заговорщик держал мою руку своей правой рукой, так как моя правая рука была под ее левой. Менее чем через четверть часа я сказала: Вон бедная Нэн проснулась; я слышу, как она шевелится. Давай спать, сказала она, и не обращай на нее внимания; она придет в постель, когда совсем проснется. Бедняжка! сказала я, ручаюсь, у нее завтра будет ужасно болеть голова от этого! Молчи, сказала она, и спи; ты не даешь мне спать; и я никогда не находила тебя в таком разговорчивом настроении в своей жизни. Не ругай меня, сказала я; я скажу только одно: думаешь ли ты, что Нэн могла слышать, как я говорила о предложениях моего хозяина? Нет, нет, сказала она; она спала мертвым сном. Я рада этому, сказала я; потому что я не хотела бы выставлять своего хозяина перед его обычными слугами, и я знала, что ты не чужда его прекрасным статьям. Сказала она, я думаю, это были прекрасные статьи, и ты была заколдована, что не согласилась на них: Но давай спать. Итак, я замолчала; и притворная Нэн (О порочный, низкий, подлый заговорщик! Какой заговор, какой неожиданный заговор был этот!) казалась просыпающейся; и миссис Джукс, отвратительное создание! сказала: Иди, Нэн! — Что, ты наконец проснулась? Прошу тебя, иди в постель; ибо миссис Памела в разговорчивом настроении и не собирается спать в ближайшее время. На это притворная Она подошла к кровати; и, сев на стул, где ее скрывала занавеска, начала раздеваться. Сказала я, бедная миссис Энн, ручаюсь, ваша голова болит самым печальным образом! Как вы себя чувствуете? — Она не ответила ни слова. Сказала супер-порочная женщина: Ты знаешь, я приказала ей не отвечать тебе. И этот заговор, конечно, был составлен, когда она дала ей эти приказы, накануне вечером. Я слышала, как она, как мне показалось, дышала все быстро и коротко: Действительно, сказала я, миссис Джукс, бедная служанка нездорова. Что с вами, миссис Энн? И все еще не было ответа. Но я дрожу, рассказывая это! притворная Она легла в постель; но дрожала как осиновый лист; и я, бедная дурочка, какой я была! жалела ее очень. — Но хорошо мог варварский обманщик дрожать от своего гнусного притворства и низких замыслов. Какие слова я найду, моя дорогая мать (ибо мой отец не должен видеть эту шокирующую часть), чтобы описать остальное и мое замешательство, когда виновный негодяй взял мою левую руку и положил ее под свою шею, как гнусная сводня держала мою правую; и затем он обхватил меня вокруг талии! Сказала я, девка сошла с ума! Что еще за дерзость? думая все еще, что это была Нэн. Но он поцеловал меня с пугающей яростью; и затем его голос разразился надо мной, как удар грома. Теперь, Памела, сказал он, пришло ужасное время расплаты, которым я угрожал. — Я закричала так, как никто никогда не слышал подобного. Но не было никого, кто мог бы помочь мне: И обе мои руки были связаны, как я сказала. Конечно, никогда бедная душа не была в таких агониях, как я. Порочный человек! сказала я; порочная, отвратительная женщина! О Боже! мой Боже! в этот раз, в этот один раз! избавь меня от этого бедствия! или убей меня в этот момент. И затем я снова и снова кричала. Говорит он, одно слово с тобой, Памела; одно слово, выслушай меня только; и до сих пор ты видишь, я ничего не предлагаю тебе. Это ничего, сказала я, быть здесь в постели? Держать мои руки между вами? Я буду слушать, если вы немедленно покинете постель и заберете эту подлую женщину от меня. Сказала она (О позор женского рода!) Что делаете, сударь, делайте; не стойте, не медлите. Она не может восклицать хуже, чем она уже сделала. И она будет спокойнее, когда узнает худшее. Молчать! Сказал он ей; я должен сказать одно слово тебе, Памела; оно таково: Ты видишь, теперь ты в моей власти! — Ты не можешь уйти от меня или помочь себе: И все же я не предложил тебе ничего плохого. Но если ты решишь не соглашаться на мои предложения, я не упущу эту возможность: Если ты согласишься, я еще оставлю тебя. О сударь, сказала я, оставьте меня, оставьте меня только, и я сделаю все, что должна сделать. Поклянись тогда мне, сказал он, что ты примешь мои предложения! — И затем (ибо все это была отвратительная гримаса) он положил свою руку мне на грудь. От борьбы, испуга, ужаса я упала в обморок совсем и не пришла в себя скоро; так что они оба, от холодного пота, в котором я была, думали, что я умираю — И я не помню больше ничего, кроме того, что, когда с большим трудом они привели меня в чувство, она сидела на одной стороне кровати, в своей одежде, а он на другой, в своей, и в своем халате и туфлях. Твоя бедная Памела не может отвечать за вольности, взятые с ней в ее плачевном состоянии смерти. И когда я увидела их там, я села в своей постели, не обращая внимания на то, как я выгляжу, и ничего на моей шее; и он, успокаивая меня, с видом жалости и беспокойства, я положила свою руку ему на рот и сказала: О, скажи мне, но не говори мне, что я перенесла в этом бедствии! И я говорила совсем дико и не знала что; ибо, конечно, я была на грани безумия. Он торжественно и с горьким проклятием поклялся, что не предлагал ни малейшей непристойности; что он был напуган ужасным образом, в котором я была охвачена припадком: Что он откажется от своей попытки; и просил только видеть меня спокойной и тихой, и он немедленно оставит меня и пойдет в свою постель. О тогда, сказала я, уберите от меня эту самую порочную женщину, эту подлую миссис Джукс, как залог того, что я могу поверить вам! И будете ли вы, сударь, сказала порочная негодница, из-за припадка или двух, отказываться от такой возможности, как эта? — Я думала, вы знали пол лучше. — Она теперь, вы видите, снова совсем здорова! Это я слышала; больше она могла сказать; но я упала в обморок еще раз, при этих словах и при том, что он снова обхватил меня своими руками. И когда я немного пришла в себя, я увидела его сидящим там, и служанку Нэн, держащую нюхательную соль к моему носу, и никакой миссис Джукс».

Является ли это волнующим инцидентом, полностью лишенным всех вольных образов? Возьмет ли кто-нибудь в здравом уме на себя сказать так? Может ли какая-либо молодежь вынести образ видящей ее обнаженной на коленях, пусть даже во время молитвы, без эмоций: распутная сцена плохо сочетается с религией; и что за противоречивая смесь того и другого это? Ее укладывание в постель и надлежащая поза, в которой она уложена, могут быть скромными, но я бросаю вызов самой невинной девственнице прочитать это в компании, не будучи вынужденной подавить сознательный румянец; или в своем чулане, не вызвав сердцебиения, которое должно равняться немногим меньше, чем жгучее желание; как тогда можно сказать что-либо, поощряющее добродетель, что неизбежно должно пробудить каждую скрытую порочную наклонность в сердце? Дыхание быстрое и короткое; — раскинутые руки, пока они оба в постели вместе; — обхватывание вокруг талии; — рука на груди, — борьба — падение в обморок совсем — пока она сама не признается, что не может отвечать за вольности, взятые с ней в этом плачевном состоянии смерти. Это образы, которые, я думаю, никакой юноша не может прочитать без эмоций, и все же я боюсь, что они такие, с которыми они предпочтут общаться, а не с какими-либо другими в книге. Ибо здесь цветущая нимфа, долгожданный объект страсти жадного любовника, лежит обнаженной, беззащитной и открытой в постели, он бросается на нее со всем пылающим жаром необузданной страсти, и хотя автор с большим трудом только что спас ее от изнасилования, все же это с величайшим трудом, и к тому же с явным подтверждением, что все вольности были взяты, кроме последней: И даже за это миссис Джукс заставляют упрекать его, как того, кто должен знать пол лучше. Однако, если бы на этом все закончилось, мы были бы лишены еще одного тома; так что во всяком случае она должна быть спасена еще немного, и бедный сквайр удаляется, поджав хвост, как собака, которая обожгла свой хвост.

Он достаточно долго пытался силой; чтобы растянуть повествование, он должен применить другой метод и попробовать, что сделают искусные намеки и убеждения; стр. 280: «После прогулки он повел меня в небольшую беседку — Он начал очень дразнить и заставил меня сесть к нему на колено, и так часто целовал меня, что я сказала: Сударь, мне совсем не нравится быть здесь, уверяю вас. Действительно, вы пугаете меня! — И что сделало меня еще более испуганной, так это то, что он однажды сказал миссис Джукс и не думал, что я слышу его. — Сказал он, я попробую еще раз; но я начал неправильно. Ибо я вижу, что ужас только добавляет к ее холоду; но она прелестная девушка, и может быть оттаяна добротой; и я должен был растопить ее любовью, вместо того чтобы замораживать ее страхом».

Это ведет нас к успокоениям и ласкам, пока он не создает ловушку, в которую попадает сам, и создает введение для новых персонажей; но даже среди всего этого он не может удержаться, чтобы время от времени не срываться на частично склонное к непристойности; ибо он предполагает, что если бы Памелы не было с ним, она могла бы быть женой какого-нибудь пахаря. И на ее ответ, что если бы это было так, она была бы довольна, он отвечает (Т. II, стр. 18), намекая, что все поместье должно быть в распоряжении лорда. На стр. 20 бедная Памела должна быть раздавлена до смерти; стр. 21 он опускается до того, чтобы спросить, где она носит подвязки, и хочет осмотреть ее колени. Что, кстати, показывает сквайра немного невежественным, или, безусловно, видя ее раздетой дважды, он мог бы знать.

После большого количества болтовни и ухаживаний мы наконец прибыли к назначению последнего священного обряда: — Но чтобы показать склонность нашего автора к шутке (ибо он, несомненно, должен быть очень веселым человеком), он заставляет честного сэра Саймона Дарнфорда хвалить ее пальцы и, смеясь, говорит ей, что они были созданы, чтобы касаться любой клавиши: Трепет сердца перед браком мило описан, страсть леди Даверс, хотя и немного слишком сильная и доведенная до самой высокой экстравагантности природы, дает нам повод для развлечения, как и ее бег наперегонки с Колбрандом от смеха. — Памела сама на стр. 167 говорит нам, что она не сомкнет глаз в первую ночь, но заключает с этим утешительным размышлением, что она предполагает, что все юные девицы такие же; и поэтому очень благоразумно решает перенести это. Но чтобы поощрить ее, сквайр просит добрую миссис Джукс (которая теперь ее главный фаворит) развлечь ее какими-нибудь приятными историями, подходящими к случаю. А его желание испортить прелестную талию своей Памелы, стр. 216, настолько далеко от того, чтобы заставить половину женщин в Англии навредить себе тугой шнуровкой, что я придерживаюсь мнения, большинство из них, при помощи этого и некоторых других предыдущих отрывков, скорее постарались бы расширить себя в этой части, чем уменьшить. И мистер Лонгман, и миссис Джервис, кажется, не придерживаются мнения, противоположного сквайру, но оба шутливо пьют за здоровье Hans in Kelder.

Таким образом, сударь, через серию интриг, переплетенных с любовными инцидентами, мы проследили прекрасную Памелу от служанки до хозяйки особняка, и, поскольку я думаю, что отметил несколько отрывков, которые стремятся только разжечь без всякого вида на наставление, что образы, которые они представляют, настолько далеки от того, чтобы быть невинными, они не могли быть сильнее придуманы или более естественно выражены, чтобы возбудить сладострастие в умах молодежи обоих полов. Я закончу в настоящее время, надеясь, что в вашем следующем издании вы либо исправите их, либо полностью вычеркнете; не то чтобы я указал все, что считаю предосудительным, так как это было бы слишком долго для вещи такого рода, и придерживаюсь мнения, что есть достаточно ошибок разных сортов, которые могут, возможно, быть предметом второго послания: В то же время позвольте мне обратиться самым серьезным образом к тем более зрелых лет, кто может оказаться вашими читателями, чтобы они взвесили, что такое добродетель и насколько эти любовные выражения могут способствовать развращению их детей, прежде чем они позволят им прочитать это, и не быть увлеченными легкой вуалью нескольких религиозных чувств, которые тонко разбросаны по ним, чтобы позволить молодежи под их опекой обнаружить обнаженные прелести разжигающей страсти, которая слишком сильно обнажена почти на каждой странице этой столь восхищаемой Памелы. Я, СУДАРЬ,

Ваш и т. д.

ПРИМЕЧАНИЯ К «ПАМЕЛЕ ПОРИЦАЕМОЙ»

Титульный лист

Эпиграф взят из «Од» Горация II. viii. 13-16: «Все это лишь забавляет Венеру (честное слово, это так!), и простодушных нимф, и жестокого Купидона, вечно точащего свои огненные стрелы на окровавленном камне» (Гораций: Оды и эподы, пер. К. Э. Беннетта [Кембридж, Массачусетс: Harvard Univ. Press, Loeb Classics, 1952], стр. 127).

Титульный лист

Мало что известно о Джеймсе Робертсе, книготорговце (см. Генри Р. Пломер, Словарь печатников и книготорговцев, работавших в Англии, Шотландии и Ирландии с 1668 по 1725 год, под ред. Арунделла Эсдейла [Оксфорд: Oxford Univ. Press, 1922], стр. 255). Несомненно знакомый с Ричардсоном, Робертс продавал «Weekly Miscellany», который Ричардсон печатал в 1730-х годах, и он напечатал «Virgin in Eden» (1741) Чарльза Пови, которая, подобно «Памеле порицаемой», нападает на мораль романа Ричардсона.

Посвящение

После рекомендации «Памелы» со своей кафедры некоторое время до 6 января 1741 года, доктор Бенджамин Слокок (1691-1753) заработал незаслуженную репутацию того, что ему заплатил Ричардсон за эту похвалу (см. Ивз и Кимпел, Сэмюэл Ричардсон, стр. 123-24).

5.1-2

Третье (двенадцатимо) издание «Памелы», опубликованное 12 марта 1741 года, практически идентично по содержанию и коллации второму изданию, опубликованному менее чем за месяц до этого (см. Уильям Мерритт Сейл-младший, Сэмюэл Ричардсон: Библиографическая запись [Нью-Хейвен: Yale Univ. Press, 1936], стр. 18-19).

6.9-8.17

Нападение на различные обещания, данные Ричардсоном на титульном листе «Памелы».

8.18-12.27

Нападение на «Предисловие издателя» к «Памеле». Относительно этих возражений «Введение» к «Поведению Памелы в высшем свете» находит недостатки у автора «Памелы порицаемой»: «Я пропущу его противоречия в отношении характера, который он рисует издателю, или, как он хочет, автору, который предстает в его пестром письме очень искусным, глупым писателем, человеком тонкого ума и превосходным в своем методе ведения всего произведения, но в то же время тщеславным, невежественным и неточным» (I, xiii).

9.26

«Определенный знатный лорд» — это, вероятно, либо сэр Артур Хесилридж, либо лорд Гейнсборо (см. Маккиллоп, Сэмюэл Ричардсон, стр. 27-29).

10.1-3

Цитата из «Абстракта второго письма от того же джентльмена» во «Введении к этому второму изданию». «Комплиментарный» друг — Аарон Хилл.

10.21-12.5

Парафраз «Предисловия издателя» Ричардсона.

12.8

Колли Сиббер (1671-1757), «достойный джентльмен», который тогда председательствовал над музами как поэт-лауреат, часто упоминает свое собственное тщеславие в «Апологии жизни мистера Колли Сиббера, комедианта» (1740).

14.16

Рекламируемый весной 1741 года, первый французский перевод «Памелы» не появлялся до конца октября 1741 года (см. Маккиллоп, Сэмюэл Ричардсон, стр. 92). Жан Батист де Фреваль, автор «Издателю произведения под названием Памела; или, Добродетель вознаграждена», вероятно, имел по крайней мере некоторое отношение к этому французскому переводу (см. Поль Доттен, Сэмюэл Ричардсон [Париж: Perrin et Cie., 1931], стр. 117).

15.2-10

Частично парафраз, частично цитата из «Моему достойному другу, издателю Памелы и т. д.»

15.17-19.2

Нападение на «Введение к этому второму изданию». Аарон Хилл — «личность с выдающимся вкусом и способностями».

22.22-24

«Памела порицаемая» здесь отказывается использовать тактику Памелы по включению частей писем для поддержки мнений.

26.7-13

Цитата из письма VII.

26.13-25

«Поведение Памелы в высшем свете» клеймит замечания на этой странице как «слишком бедные для порицания» и «совершенно глупые» (I, xiii).

26.26-28.17

Цитата из письма XI.

28.22-29.1

Этот комментарий, согласно «Поведению Памелы в высшем свете», «подобен римскому преследованию христиан, которые зашивали их в медвежьи шкуры, а затем травили их. Как он несправедлив и сколько в его конституции от козла — видно» (I, xiii).

29.1-30.27

Цитата из письма XV. Относительно этого отрывка «Поведение Памелы в высшем свете» спрашивает: «Что в этом рассказе непристойного, что может возбудить какие-либо страсти, кроме жалости к добродетельному юному созданию и негодования к тираническому похотливому человеку с состоянием? Как испуг, ужас и опасения беззащитной девственницы разжигают желание? И когда они лишили ее чувств, как мы можем справедливо из слов письма Памелы сделать вывод, что она упала в непристойной позе?» «Теплота воображения этого добродетельного порицателя», — продолжает «Поведение Памелы в высшем свете», — «дополняет остальное: он не может предположить, что она могла упасть иначе, чем он ее нарисовал, и если издатель был дефектным в ПЕРЕДАЧЕ САМЫХ ИСКУСНЫХ И ПРИВЛЕКАТЕЛЬНЫХ ЛЮБОВНЫХ ИДЕЙ, если письма не изобилуют инцидентами, которые должны обязательно вызвать у неосторожной молодежи, читающей их, ЭМОЦИИ, далекие от ПРИНЦИПОВ ДОБРОДЕТЕЛИ. Если они не полны образов для разжигания, порицатель пытается исправить ошибку[. О]н, а не издатель, придумывает дать представление о скрытых прелестях Памелы и хотел бы, чтобы вы вообразили, что она лежит в самой непристойной позе, такой, что миссис Джервис подумала, что дело зашло дальше, но можно ли это сделать вывод из рассказа Памелы, или этот добродетельный порицатель не пытается запечатлеть в умах молодежи, читающей его защиту скромности и добродетели, ОБРАЗЫ, которые могут разжигать? Разве не был, говорит он, сквайр очень скромным, чтобы удалиться? ибо она лежала в такой прелестной позе, что миссис Джервис подумала, что это хуже. Почему миссис Джервис подумала это из прелестной позы? Более того, как она могла подумать это из какой-либо позы? когда тот же рассказ говорит нам, что она и сквайр были вынуждены выломать дверь, чтобы миссис Джервис могла войти к ней на помощь; разве не разумнее для миссис Джервис сделать вывод, как она сделала, из необузданной беззаконной страсти, которой, как она знала, мучился ее хозяин, из упрямства его характера и из надежд, которые он мог питать, будучи хозяином большого состояния, что он мог, подкрепленный этим, остановить прилив справедливости и совершить величайшее злодейство безнаказанно? Нам говорят в письмах, что она упала в обморок и упала на пол, вытянувшись во всю длину, и так как ее платье зацепилось и было порвано дверью, она должна была упасть слишком близко к ней, в какой бы позе, чтобы показать какие-либо скрытые прелести, но что в этом рассказе непристойного? Описана ли какая-либо конкретная поза? О, но порицатель укладывает ее в ту, которая может разжигать, вы должны вообразить так же сладострастно, как он; если письмо не раскрыло достаточно, благочестивый порицатель протягивает руку и пытается пресытить ваше зрение, приподнимая покрытие, которое было оставлено издателем, и рукой буйного насильника пользуется возможностью того, что Памела в обмороке, чтобы — —» (I, xiv-xv).

30.28

Относительно того, «не был ли сквайр скромным», «Поведение Памелы в высшем свете» объясняет, что мистер Б. «показывает, что у него была некоторая человечность, и он был тронут раскаянием из-за бедствия, которое он сам вызвал. Это, несомненно, порицатель, который кажется столь же лишенным человечности, как и незнакомым с добродетелью или даже приличием, винит сквайра в своем сердце, считает его глупым деревенским болваном, полумерным грешником, маменькиным сынком, способным на сострадание, и, несомненно, с радостью хотел бы, чтобы он дошел до конца, чтобы он мог иметь удовольствие воображаемого сводничества и пресытить свое зрение» (I, xv-(xvi)).

31.6-32.19

Относительно этого отрывка «Поведение Памелы в высшем свете» резюмирует свой аргумент, говоря: «Но этот несправедливый порицатель, боясь, что он еще не разогрел воображение своих читателей, укладывает Памелу в позу и детализирует ее скрытые прелести, стр. 31, а затем приписывает свою собственную роскошную фантазию автору, как он называет издателя» (I, [xvi]).

33.1-20

Цитата из письма XVIII.

33.25-34.13

Цитата из письма XIX. Относительно этого отрывка «Поведение Памелы в высшем свете» восклицает: «Памела говорит очень рационально с миссис Джервис, предвидит последствия и заключает: та, кто не может сохранить свою добродетель, должна жить в позоре. На это наш порицатель восклицает: Прекрасные наставления, поистине!» С этим «Поведение Памелы в высшем свете» наносит свой прощальный удар по «Памеле порицаемой»: «Но невозможно с приличием следовать за этим сладострастным порицателем, действительно, у меня едва хватило терпения читать, и поэтому вы не будете ожидать, что я буду дольше копаться в его грязи. Я написал достаточно, чтобы показать вам, какого сорта все клеветники добродетельной Памелы. Насколько чувственны и грубы их идеи, насколько бесчеловечны их чувства, насколько аморальны их принципы, насколько подлы их усилия, насколько несправедливы их цитаты, насколько распутны и слабы их замечания» (I. [xvi]).

35.12-29

Цитата из письма XXIV.

37.2-38.6

Цитата из письма XXIV.

38.10-25

Цитата из письма XXIV.

39.12-20

Цитата из письма XXV.

39.24-40.10

Цитата из письма XXV.

40.15-41.19

Цитата из письма XXV.

42.2-17

Цитата из письма XXV.

42.26-28

Цитата из письма XXVII.

43.5-16

Цитата из письма XXVII.

43.20-44.3

Цитата из письма XXVII.

44.9-17

Цитата из письма XXVII.

45.20-46.3

Цитата из письма XXVII.

46.19-20

Ссылка на письмо XXIX.

46.26-48.4

Цитата из письма XXX.

48.17-49.15

Цитата из повествовательного перерыва в конце письма XXXI.

50.3-13

Цитата из письма XXXII.

50.15-25

Цитата из письма XXXII.

51.10-14

Цитата из записи в дневнике за «ВТОРНИК и СРЕДУ», 6-й и 7-й дни «Неволи».

51.23-52.2

Цитата из записи в дневнике за «ЧЕТВЕРГ», 8-й день «Неволи».

52.7-15

Цитата из записи в дневнике за «ПОНЕДЕЛЬНИК, ВТОРНИК, 25-й и 26-й дни моего тяжелого заточения».

52.25-54.5

Цитата из записи в дневнике за «СУББОТНЕЕ УТРО», 37-й день «Неволи».

55.10-60.4

Цитата из записи в дневнике за «ВТОРНИЧНУЮ НОЧЬ», 40-й день «Неволи».

61.18-62.2

Цитата из записи в дневнике за «СРЕДНЕЕ УТРО», 41-й день «Неволи».

62.11-16

Ссылки на запись в дневнике за «СУББОТУ, шесть часов», 44-й день «Неволи».

63.2-6

Ссылка на запись в дневнике за «СРЕДНИЙ ВЕЧЕР», ночь перед свадьбой Памелы.

63.10-11

Ссылка на запись в дневнике за «ВОСКРЕСЕНЬЕ, четвертый день моего счастья».