АМЕРИКАНСКИЕ ЗАПИСНЫЕ КНИЖКИ, ТОМ II

Натаниэль Готорн

[ИЗВЛЕЧЕНИЯ ИЗ ЕГО ЧАСТНЫХ ПИСЕМ.]

Брук-Фарм, Оук-Хилл, 13 апреля 1841 г. — . . . . Вот я и в полярном раю! Не знаю, как толковать этот лик природы — доброе ли это предзнаменование для нашего предприятия или злое. Но я вспоминаю, что плимутские пилигримы прибыли посреди бури и ступили на берег среди горных сугробов; и, тем не менее, они преуспели и стали великим народом — и, несомненно, так же будет и с нами. Впрочем, благодарю звезды, что вы не получите своих первых впечатлений о (возможно) нашем будущем доме в такой день, как этот. . . . Верой я продолжаю надеяться, что весна и лето придут в свой срок; но невозрожденный человек во мне дрожит и нашептывает сомнение: не забрел ли я в пределы Полярного круга и не выбрал ли себе наследие среди вечных снегов. . . . Запаситесь хорошим количеством мехов, и, если удастся раздобыть шкуру белого медведя, вы найдете, что это весьма подходящий летний наряд для здешних мест. . . .

Я еще не брал своего первого урока земледелия, если не считать того, что вчера после обеда ходил смотреть, как кормят наших коров. У нас их восемь, и теперь число это увеличилось благодаря трансцендентальной телке, принадлежащей мисс Маргарет Фуллер. Она, кажется, очень строптива и норовит опрокинуть ведро с молоком. . . . Я намерен сегодня вечером превратиться в доярку, но молю Небеса, чтобы мистер Рипли сподобился назначить мне самую смирную корову в стаде, иначе я буду исполнять свой долг со страхом и трепетом. . . .

Мне очень нравятся мои братья по несчастью; и, если бы вы видели, как мы сидим за столом во время еды перед большим кухонным очагом, вы назвали бы это отрадным зрелищем. Миссис Б——— — женщина, на которую приятно смотреть. Она выглядит так, будто ее дородная фигура набита нежностью, — право, словно она вся — одно большое доброе сердце.

          *     *     *     *     *     *

14 апреля, 10 часов утра. — . . . . Вчера вечером я не доил коров, потому что мистер Рипли побоялся доверить их моим рукам или меня их рогам, не знаю уж что именно. Но сегодня утром я совершил чудеса. Перед завтраком я вышел в сарай и начал рубить сено для скота, и трудился с такой «праведной яростью», как говорит мистер Рипли, что за десять минут сломал машину. Затем я принес дров и пополнил огонь; и, наконец, пошел завтракать и съел огромную гору гречневых оладий. После завтрака мистер Рипли вложил мне в руки четырехзубый инструмент, который, как он дал мне понять, называется вилами; и он сам и мистер Фарли, вооружившись подобным же оружием, втроем начали лихую атаку на кучу навоза. Когда это дело было закончено, а я привел себя в порядок, я сел дописывать это письмо. . . .

Корова мисс Фуллер бодает других коров, сделала себя главной в стаде и ведет себя весьма тиранически. . . . Из меня выйдет отличный земледелец — я чувствую, как во мне возрождается первозданный Адам.

16 апреля. — . . . . С тех пор как я писал в последний раз, наше сообщество пополнилось четырьмя джентльменами в черных одеждах, которые обещают стать одними из самых полезных и почтенных наших членов. Они прибыли вчера около полудня. Мистер Рипли предложил им присоединиться к нам только утром того же дня. Я немного побеседовал с ними после обеда и был рад услышать, что они выражают большое удовлетворение своим новым жилищем и всеми порядками. Впрочем, они не кажутся очень общительными — или, возможно, это просто внешняя сдержанность, подобная моей собственной, чтобы защитить свою деликатность. Некоторые их характерные черты, а также их черное облачение наводят меня на мысль, что они принадлежат к духовному сословию; но я еще не выяснил из их собственных уст, каков был их прежний образ жизни. Надеюсь, что получу большое удовольствие от их общества и что рано или поздно все мы почерпнем великую силу из общения с ними. Не могу не выразить высочайшего одобрения той готовности, с которой эти четыре джентльмена в черном отбросили все суетные причуды и мишуру, порожденные ложным состоянием общества. Когда я видел их в последний раз, они выглядели столь же героически равнодушными к пятнам и грязи, неизбежным в нашем ремесле, как и я, когда вышел из золотого рудника. . . .

Я подоил корову!!! . . . . Стадо взбунтовалось против узурпации телки мисс Фуллер; и всякий раз, когда их выпускают из сарая, она вынуждена искать убежища под нашей защитой. Она настолько мешала мне работать, держась рядом, что я счел необходимым дать ей два-три легких шлепка лопатой; но она все равно предпочла довериться моим милосердным рукам, нежели рисковать среди рогов стада. Она не самая любезная корова, но у нее очень умная морда, и кажется, что она склонна к размышлениям. Не сомневаюсь, что скоро она осознает целесообразность жить в ладу с остальными сестрами.

Я еще не отходил дальше двадцати ярдов от нашего дома и сарая, но начинаю понимать, что это прекрасное место. Пейзаж здесь мягкий и спокойный, в нем нет ничего дерзкого; но я думаю, что его красоты будут открываться нам все больше, и мы будем любить его тем сильнее, чем дольше здесь проживем. Рядом с домом есть ручей, так что летними вечерами мы будем слышать его журчание, . . . . но для сельскохозяйственных нужд его заставили течь прямо и прямоугольно, что бесконечно вредит ему как живописному объекту. . . .

Мне потребовалась минута-другая, чтобы сообразить, кого вы имеете в виду под мистером Мрачный Вид. Да ведь он один из лучших в нашем братстве, если говорить о жизнерадостности; ибо если он сам и не смеется, то заставляет нас всех смеяться без умолку. Это самый причудливый и странный персонаж, которого вы когда-либо видели, — полон сухих шуток, юмор которых настолько переплетен со странными гримасами его лица, что его изречения следовало бы записывать, сопровождая иллюстрациями Крукшенка. К тому же он постоянно цитирует бесчисленные латинские отрывки и делает классические аллюзии, пока мы перекапываем золотой рудник; и контраст между характером его занятий и характером его мыслей до смешного нелеп.

Я написал это послание в гостиной, пока фермер Рипли, фермер Фарли и фермер Мрачный Вид беседовали о своих сельскохозяйственных делах. Так что не удивляйтесь, если это не классическое произведение ни по мысли, ни по выражению.

Мистер Рипли купил четырех черных поросят.

22 апреля. — . . . . Какой же отвратительный почерк у меня получается! Но я все утро рубил дрова и крутил точильный камень; а такие занятия склонны нарушать равновесие мышц и сухожилий. Для меня бесконечная неожиданность, сколько работы в мире нужно сделать; но, слава Богу, я способен выполнить свою долю — и мои способности растут с каждым днем. Каким великим, широкоплечим, слоноподобным персонажем я стану со временем!

Сегодня утром я подоил двух коров и прислал бы вам немного молока, да только оно смешалось с тем, что надоили мистер Мрачный Вид и остальные братья.

28 апреля. — . . . . Я простудился во время поездки в Бостон. Простуда не поразила все мое тело, но полностью овладела головой, как самой слабой и уязвимой частью. Никто никогда не чихал с такой яростью и частотой; а мой бедный мозг был в густом тумане; или, вернее, казалось, что голова набита грубой шерстью. . . . Иногда мне хотелось оторвать ее и пнуть, как футбольный мяч.

Эта досада заставила меня переносить плохую погоду с еще меньшим, чем обычно, терпением; и моя вера истощилась настолько, что, когда вчера мне сказали, что солнце садится ясно, я даже не захотел повернуть глаз к западу. Но сегодня утром я словно заново родился и от моей простуды не осталось ничего, кроме того, что послужит оправданием для безделья в этот день.

Семья была мрачной и скорбной на протяжении всей бури. Позавчера вечером Уильяма Аллена оса ужалила в веко; после чего вся сторона его лица распухла до огромных размеров, так что за завтраком одна его половина выглядела как слепой великан (глаз был закрыт), а другая имела такой печальный и нелепый вид, что я был вынужден рассмеяться от чистой жалости. В тот же день в моей комнате обнаружили колонию ос, которые оставались там всю зиму, а теперь только начинали шевелиться, несомненно, с намерением жалить меня с головы до ног. Подобное открытие было сделано и в комнате мистера Фарли. Короче говоря, мы, кажется, поселились в осином гнезде. Вот видите, сельская жизнь — это не сплошной покой и безмятежность.

Если середина дня будет теплой и приятной, я обещаю себе прогуляться. . . . Я совершил одну прогулку с мистером Фарли; и не мог бы поверить, что на таком коротком расстоянии от большого города существует такое уединение. Многие места, кажется, не посещались веками — с тех пор как Джон Элиот проповедовал здесь индейцам. Если бы мы проехали тысячу миль, мы не смогли бы уйти от мира более полно, чем здесь.

          *     *     *     *     *     *

Я не читаю газет, едва помню, кто президент, и чувствую, что меня не больше заботит то, чем озабочены другие люди, чем если бы я жил на другой планете.

1 мая. — . . . . Каждый день моей жизни заставляет меня все больше чувствовать, как редко факт излагается точно; как почти неизменно, когда история проходит через ум третьего лица, она становится, в том, что касается впечатления, которое она производит при дальнейших повторениях, немногим лучше лжи, и это даже в том случае, если рассказчик — самый ищущий правды человек на свете. Как удивительна эта склонность! . . . Является ли истина фантазией, за которой мы должны гнаться вечно и никогда не достичь?

          *     *     *     *     *     *

Моя простуда почти полностью прошла. Будь день солнечным, я счел бы себя вполне годным для работы на открытом воздухе; но поскольку земля такая сырая, атмосфера такая холодная, а небо такое угрюмое, я намерен оставаться в списке больных еще один день, тем более что хочу почитать Карлейля «О героях».

          *     *     *     *     *     *

В этой округе был найден только один цветок — и это была анемона, бедный, бледный, дрожащий маленький цветок, который забился под каменную стену в поисках укрытия. Мистер Фарли нашел его, гуляя со мной.

. . . . Это Первое мая! Увы, какая разница между идеалом и реальностью!

4 мая. — . . . . Простуда меня больше не беспокоит, и все утро я работал под ясным голубым небом на склоне холма. Иногда казалось, что я работаю в самом небе, хотя материал, с которым я трудился, был рудой из нашего золотого рудника. Тем не менее, в этом роде труда нет ничего непристойного и неприятного, как вы могли бы подумать. Он пачкает руки, конечно, но не душу. Эта золотая руда — чистое и полезное вещество, иначе наша мать Природа не пожирала бы ее так охотно, не черпала бы из нее столько питания и не возвращала бы в ответ такое богатое изобилие хорошего зерна и кореньев.

Ферма становится очень красивой сейчас — не то чтобы мы уже видели что-то из посаженных нами гороха и картофеля; но трава зеленеет на склонах и в лощинах. Я написал слово «зеленеет» почти бессознательно; так что пусть оно останется как вдохновенное изречение.

Когда я выхожу в поле, . . . . я заглядываю под каменные стены, где зелень самая густая, в надежде, что там может оказаться маленькая компания фиалок или какой-нибудь одинокий бутон, предвещающий лето. . . . Но ни одного полевого цветка я еще не нашел. Один из мальчиков собрал немного желтых калужниц в прошлое воскресенье; но я вполне доволен, что не нашел их, ибо они не совсем то, что я хотел бы послать вам, хотя они заслуживают чести и похвалы, потому что приходят к нам, когда другие не приходят. У нас здесь гостиная украшена вечнозелеными растениями, как на Рождество. Эта красивая маленькая ваза для цветов . . . . стоит на письменном столе мистера Рипли, за которым я сейчас пишу. В ней несколько нарциссов и веточек ивы. Я принес ее сюда, а не оставил в своей комнате, потому что никогда там не сижу, и мне доставляет много приятных эмоций оглянуться и удивиться — ибо это часто бывает сюрпризом, хотя я хорошо знаю, что она там — чему-то, связанному с идеей [друга].

          *     *     *     *     *     *

Я не верю, что был бы здесь терпелив, если бы не был занят праведным и благословенным образом жизни. Когда я был в Таможне, а затем в Салеме, я не был и наполовину так терпелив. . . .

Вчера вечером у нас были живые картины, главные роли в которых исполнили мистер Фарли и мисс Эллен Слейд. Все прошло очень хорошо. . . .

Боюсь, мне пора — как бы я ни был привязан к земле — снова выходить в поле.

11 мая. — . . . . Сегодня утром я встал во время дойки в хорошем настроении для работы; и мы были заняты отчасти авгиевым трудом по расчистке дровяного сарая, отчасти перевозкой дубовых бревен. Сегодня после обеда надеюсь заняться чем-нибудь в поле, ибо эти дела по дому совсем не по мне.

1 июня. — . . . . Я был слишком занят, чтобы написать длинное письмо при этой возможности, ибо думаю, что нынешняя моя жизнь вызывает у меня отвращение к перу и чернилам, даже большее, чем мой опыт в Таможне. . . . Посреди тяжелого труда или после трудного дня работы на золотом руднике моя душа упорно отказывается изливаться на бумаге. Этот отвратительный золотой рудник! Слава Богу, мы надеемся избавиться от его сокровищ в течение двух-трех дней! Из всех ненавистных мест это худшее, и я никогда не утешусь тем, что провел там так много дней благословенного солнца. Мое мнение таково, что душа человека может быть похоронена и погибнуть под навозной кучей или в борозде поля точно так же, как под грудой денег.

Мистер Джордж Брэдфорд, вероятно, будет здесь сегодня, так что в будущем не будет опасности, что мне придется трудиться больше, чем мне хочется. Тем временем здоровье мое в порядке, а дух бодр, даже на золотом руднике.

12 августа. — . . . . Я очень здоров и совсем не устал, ибо вчерашний дождь дал нам выходной; к тому же работы на ферме не так напряженны, как были. И, радостная мысль! еще чуть больше двух недель, и я буду свободен от своего рабства — . . . . свободен наслаждаться Природой — свободен думать и чувствовать! . . . . Даже мой опыт в Таможне не был таким рабством и утомлением; мой ум и сердце были свободны. О, труд — это проклятие мира, и никто не может прикоснуться к нему, не став соразмерно огрубевшим! Похвально ли то, что я потратил пять золотых месяцев на обеспечение кормом коров и лошадей? Это не так.

18 августа. — Я очень здоров, только немного устал от ходьбы в полдюжины миль сразу после завтрака и сгребания сена с тех пор. На этой неделе мы совсем закончим сенокос, а потом не будет больше очень тяжелой или постоянной работы в течение той одной недели, что я останусь рабом.

22 августа. — . . . . У меня было неотложное дело на бобовом поле, куда я, впрочем, был рад отправиться, чтобы избежать сцены прощания с ———. Он был совсем не в себе накануне вечером, и я просидел с ним до глубокой ночи. На ферме стало приятнее теперь, когда он уехал; ибо его неутолимая печаль бросала тень на все вокруг. С тех пор как я писал в последний раз, мы закончили сенокос, и остаток моего рабства, вероятно, будет легким. Однако пройдет много времени, прежде чем я научусь с пользой распоряжаться досугом, как в плане наслаждения, так и в плане литературных занятий. . . .

Крайне сомнительно, удастся ли мистеру Рипли разместить свое сообщество на этой ферме. Он не может прийти ни к какому соглашению с мистером Э———, и чем больше они говорят об этом, тем дальше, кажется, они от решения. Мы должны строить другие планы для себя; ибо я вижу мало или вовсе не вижу признаков того, что Провидение намерено дать нам здесь дом. Я устал, устал, трижды устал ждать столько веков. Каковы бы ни были мои дарования, я до сих пор не проявил ни одного, которое могло бы помочь собрать золото. Признаюсь, у меня есть большие надежды на успех от этой договоренности с М———; но когда я смотрю на скудные доходы от моих прошлых литературных усилий, я не чувствую себя вправе ожидать многого от будущего. Что ж, увидим. Другие люди покупали большие поместья и строили великолепные особняки на такие маленькие книжки, какие я намерен написать; так что, возможно, не будет неразумным надеяться, что мои позволят мне построить маленький коттедж или, по крайней мере, купить или нанять его. Но я все больше убеждаюсь, что мы не должны опираться на это сообщество. Все, что должно быть сделано, должно быть сделано моей собственной нераздельной силой. Я не останусь здесь на зиму, если не будет абсолютной уверенности, что весной для нас будет готов дом. В противном случае я вернусь в Бостон — все еще, однако, считая себя членом сообщества, чтобы мы могли воспользоваться любым более благоприятным поворотом дел. Как много зависит от этих маленьких книжек! Мне кажется, если бы что-то могло вытянуть из меня всю мою силу, это были бы мотивы, которые сейчас давят на меня. И все же, в конце концов, я должен держать эти соображения вне своего ума, потому что внешнее давление всегда беспокоит, а не помогает мне.

Салем, 3 сентября. — . . . . Но на самом деле я бы решил, что прошло двадцать лет с тех пор, как я покинул Брук-Фарм; и я принимаю это как одно из доказательств того, что моя жизнь там была неестественной и неподходящей, а потому нереальной. Это уже выглядит как сон позади меня. Настоящий Я никогда не был членом сообщества; там было призрачное Явление, трубившее в рог на рассвете, доившее коров, половшее картофель и сгребавшее сено, трудившееся на солнце и делавшее мне честь носить мое имя. Но этот призрак был не я. Тем не менее, примечательно, что мои руки за прошедшее лето стали очень коричневыми и грубыми, до такой степени, что многие люди упорно верят, что я, в конце концов, и был вышеупомянутым призрачным трубачом, дояром, полольщиком картофеля и сгребателем сена. Но такие люди не отличают реальности от тени. Довольно чепухи. Не знаю точно, как скоро я вернусь на ферму. Возможно, не раньше, чем через две недели, начиная с завтрашнего дня.

Салем, 14 сентября. — . . . . Мастер Чивер — очень хороший объект для наброска, особенно если изобразить его в самый момент совершения правосудия над злодеем. Маленького сорванца можно положить ему на колени, а его руки и ноги, да и вся фигура, должны лететь в разные стороны в агонии нервного возбуждения и телесной боли. Мастер, с другой стороны, должен быть спокоен, суров, без гнева и жалости, само олицетворение того неумолимого закона, согласно которому страдание следует за грехом. Тем временем у львиной головы должен быть своего рода лукавый изгиб с одной стороны рта и подмигивание одного глаза, чтобы создать впечатление, что, в конце концов, преступление и наказание — не самые серьезные вещи в мире. Я мог бы сам сделать этот набросок, если бы только имел в распоряжении волшебные пальцы ———.

Тогда акадийцы очень хорошо подойдут для второго наброска. Их можно изобразить только что высадившимися на пристань; или представляющимися губернатору Ширли, сидящему в большом кресле. Другим сюжетом мог бы стать старый Коттон Мэзер, почтенный в треуголке и другом антикварном облачении, идущий по улицам Бостона и воздевающий руки, чтобы благословить народ, в то время как все они поносят его. Должна быть видна старуха, выплескивающая воду или опорожняющая флаконы с лекарством на его голову из решетчатого окна старомодного дома; и повсюду должны быть признаки чумы и траура — как гроб, который несут мимо, — женщина или дети, плачущие на пороге. Можно ли нарисовать звон колокола Старой Южной церкви?

Если не это, то можно взять военный совет, созванный в Бостоне графом Лаудоном и другими капитанами и губернаторами, его светлость в большом кресле, старомодная военная фигура со звездой на груди. Некоторые полководцы Людовика XV дадут костюм. На столе и разбросанные по комнате должны быть символы войны — мечи, пистолеты, шляпы с перьями, барабан, труба и свернутое знамя в одном углу. Было бы неплохо ввести вооруженную фигуру индейского вождя, как принимающего участие в совете — или стоящего отдельно от англичан, прямого и сурового.

Теперь о Дереве Свободы. В «Истории Бостона» Сноу есть гравюра этого знаменитого растения. Если изображать его, я не вижу, какая сцена может быть под ним, кроме бедного мистера Оливера, принимающего присягу. На нем должны быть парик с кошельком, кружевные манжеты, вышитый камзол и все подобные украшения, потому что он представитель аристократии и искусственной системы. Люди могут быть такими грубыми и дикими, какими их может сделать фантазия; тем не менее, среди них должны быть одна или две серьезные, пуританские фигуры. Такой человек мог бы сидеть в большом кресле и быть эмблемой того сурового, вдумчивого духа, который привел к Революции. Но это был бы трудный сюжет.

Но какой же я болван, что навязываю свои советы. . . .

16 сентября. — . . . . Я не очень хорошо помню месье дю Мируара, но что касается миссис Буллфрог, я отдаю ее на самое суровое порицание. Рассказ был написан как простой эксперимент в этом стиле; он не исходил из какой-либо глубины внутри меня — ни мое сердце, ни мой ум не имели к нему никакого отношения. Помню, что «Человек из адаманта» казался мне прекрасной идеей, когда я смотрел на него пророчески; но я потерпел неудачу в придании формы и содержания видению, которое я видел. Не думаю, что он может быть очень хорош. . . .

Я не могу верить во все эти истории о ———, потому что такой негодяй никогда не мог бы поддерживаться и одобряться почтенными людьми. Я считаю его ничуть не лучше и не хуже среднего представителя его племени. Однако я намерен оформить все свои авторские права на свое имя; и если он обманет меня хоть раз, я не буду иметь с ним больше ничего общего, а сразу же буду обманут каким-нибудь другим издателем — это, конечно, единственная альтернатива.

Молодая французская жена губернатора Ширли могла бы стать сюжетом одной из гравюр. Она должна сидеть в большом кресле — возможно, с туалетным зеркалом перед ней — и облаченная во всевозможные фантастические наряды, с французским шармом, в то время как старый губернатор нежно склоняется над ней, а один или два пуританских советника выражают свое отвращение на заднем плане. Негр-лакей и французская горничная могли бы присутствовать.

В «Дереве Свободы» могла бы быть виньетка, изображающая кресло в очень разбитом, потрепанном и жалком состоянии после того, как его выбросили из дома Хатчинсона. Это послужило бы тому, чтобы впечатлить читателя горестными превратностями земных вещей. . . .

Вы когда-нибудь видели такую гнусную писанину, как та, что я пишу с тех пор, как стал фермером? Мой почерк всегда был отвратительным, но теперь он просто возмутителен.

Брук-Фарм, 22 сентября 1841 г. — . . . . Вот я снова здесь, медленно приспосабливаюсь к жизни этого странного сообщества, откуда, кажется, я отсутствовал полжизни, настолько я отдалился от духа и нравов этого места. . . . Меня приняли очень любезно; и поля и леса выглядели очень приятно в ярком солнечном свете позавчера. У меня более дружелюбное расположение к ферме теперь, когда я больше не обязан трудиться в ее упрямых бороздах. Вчера и сегодня, однако, погода была невыносимой — холодной, промозглой, угрюмой, так что невозможно быть в дружеских отношениях с матерью Природой. . . .

Сомневаюсь, что мне удастся написать еще один том «Библиотеки дедушки», пока я остаюсь здесь. У меня нет чувства полного уединения, которое всегда было необходимо для моей способности что-либо создавать. Правда, никто не вторгается в мою комнату; но все же я не могу быть спокоен. Здесь ничего не устоялось; все только начинает устраиваться, и хотя кажется, что мне нет дела ни до чего, кроме собственных мыслей, все же я не могу не участвовать в брожении вокруг меня. Мой ум не может абстрагироваться. Я должен наблюдать, думать, чувствовать и довольствоваться тем, что ловлю проблески вещей, которые могут быть проработаны позже. Возможно, будет даже лучше, что я не могу серьезно заняться литературными занятиями в настоящее время. Будет хорошо иметь более длительный интервал между моим физическим трудом и трудом ума. Я буду работать с большей пользой после начала ноября. Тем временем я увижу этих людей и их предприятие под новым углом зрения и, возможно, смогу определить, есть ли у нас какое-либо призвание связать свою судьбу с ними.

          *     *     *     *     *     *

Я очень хочу, чтобы погода оставила это угрюмое настроение. Если бы не тепло и яркость понедельника, когда я прибыл сюда, я бы решил, что все солнце покинуло Брук-Фарм навсегда. У меня нет желания совершать долгие прогулки при таком состоянии неба; нет у меня и бодрости духа. Я очень скучный человек в это время.

25 сентября. — . . . . Одно можно сказать наверняка. Я не могу и не буду проводить здесь зиму. Время было бы абсолютно потрачено впустую, что касается какой-либо литературной работы, которую нужно выполнить. . . .

Вторжение внешней необходимости в труды воображения и интеллекта для меня очень болезненно. . . .

День или два назад у меня была довольно приятная прогулка на дальний луг, и мы нашли белый и фиолетовый виноград в большом изобилии, спелый, брызжущий богатым, чистым соком, когда рука сжимала гроздья. Знали ли вы, какие сокровища дикого винограда есть в этой земле? Если мы будем жить здесь, мы будем делать свое собственное вино. . . .

27 сентября. — . . . . Теперь, что касается дела с ———, я полностью доверяю вашему мнению, что он намерен заключить неравную сделку с бедным, простым, невинным мной, — никогда не сомневаясь в этом сам. Но как он собирается это осуществить? Я не нахожусь и не буду находиться в его власти, тогда как он, в определенной степени, находится в моей. Он мог бы объявить о своей планируемой Библиотеке с собой в качестве редактора во всех газетах вселенной; но все же я не был бы обязан становиться редактором, если бы не сделал этого сам; и у меня не было бы ни малейших угрызений совести отказаться от этого в последний момент, если бы он продолжал относиться ко мне несправедливо. Затем, что касается его печатания «Дедушкиного кресла», у меня авторское право в собственных руках, и я мог бы и предотвратил бы продажу или заставил бы его отчитаться передо мной за прибыль, в случае необходимости. Тем временем он делает приготовления к изданию Библиотеки, заключая контракты с другими книготорговцами, а также с печатниками и граверами, и с каждым шагом делает для себя все более трудным отступить. Я же, с другой стороны, не делаю ничего, чего не должен был бы делать, если бы дело с ——— было закончено; ибо, если я напишу книгу, она будет так же доступна для какого-нибудь другого издателя, как и для него. Вместо того чтобы получить меня в свою власть этой задержкой, он доверился моему невежеству и простоте и поставил себя в мою власть.

Он не лишен этого понимания. На нашей последней встрече он сам поднял тему сделки и, казалось, желал ее закрыть. Но я не был готов — среди прочих причин, потому что я еще не вижу, какие материалы у меня будут для переизданий в Библиотеке; работы, которые он мне показал, плохо подходят для этой цели; и я хочу сначала увидеть некоторые французские и немецкие книги, которые он заказал из Нью-Йорка. И, прежде чем заключать сделку, я обещал Джорджу Хилларду посоветоваться с ним и позволить ему вести дела. Разве это не высшая осмотрительность? и разве я не в полной безопасности? . . . . Я смотрю на дело с полным спокойствием, вижу всю свою позицию со всех сторон и знаю, что она неприступна.

          *     *     *     *     *     *

Вчера вечером меня избрали на две высокие должности — а именно: быть попечителем поместья Брук-Фарм и председателем Финансового комитета! . . . . По характеру своей должности я буду иметь главное руководство всеми денежными делами сообщества, заключением сделок, надзором за поступлениями и расходами и т. д., и т. д., и т. д. . . .

Мое вступление в эти августейшие должности вовсе не решает вопрос о моем постоянном пребывании здесь. Я сказал мистеру Рипли, что не могу провести зиму на ферме и что совершенно неясно, вернусь ли я весной. . . .

Не принимайте участия, умоляю вас, в этих магнитных чудесах. Я не хочу, чтобы над вами осуществлялась сила, о которой мы не знаем ни происхождения, ни последствий, и феномены которой, кажется, скорее призваны сбить нас с толку, чем научить нас каким-либо истинам о настоящем или будущем состоянии бытия. . . . Предполагая, что сила возникает из переливания одного духа в другой, мне кажется, что святость личности нарушается этим; в святая святых вторгся бы чужак. . . . У меня нет никакой веры в то, что люди возносятся на седьмое небо или вообще на какое-либо небо, или что они получают какое-либо понимание тайн жизни после смерти с помощью этой странной науки. Не сомневаясь в том, что феномены действительно имели место, я думаю, что их следует объяснять как результат материального и физического, а не духовного влияния. Опиум, я полагаю, порождал немало более ярких видений рая, и столь же подверженных доказательству, как эти. Это сны. . . . И какое заблуждение может быть более прискорбным и вредным, чем принять физическое и материальное за духовное? что может быть более жалким, чем потерять истинное, хотя и скрытое знание и осознание рая в тумане рожденного землей видения? Если мы хотим знать, что такое рай, прежде чем мы придем туда, давайте удалимся в глубины наших собственных душ, и мы найдем его там среди святых мыслей и чувств; но не будем унижать высокое небо и его обитателей до таких символов и форм, как описывает мисс Л———; не позволяйте земному истечению из телесной системы миссис П——— сбивать с толку и, возможно, осквернять что-то духовное и священное. Я бы с таким же успехом подумал о поиске откровений о будущем состоянии в гнили могилы — где так многие ищут его. . . .

Взгляд, который я принимаю на это дело, вызван не отсутствием веры в тайны; но глубоким почтением к душе и к тайнам, которые она знает внутри себя, но никогда не передает земному глазу и уху. Сохраняйте воображение здоровым — это одно из самых верных условий общения с небесами.

Брук-Фарм, 26 сентября. — Прогулка сегодня утром вдоль Нидемской дороги. Ясное, ветреное утро после почти недели облачной и дождливой погоды. Трава гораздо свежее и ярче, чем была в прошлом месяце, и деревья все еще сохраняют много своей зелени, хотя кое-где есть кустарник или ветвь, облаченная в алое и золото. Вдоль дороги, посреди утоптанной тропы, я увидел грибы, которые выросли, вероятно, за ночь.

Дома в этой округе многие из них довольно антикварные, с длинными, покатыми крышами, начинающимися в нескольких футах от земли и заканчивающимися высоким пиком. Некоторые из них имеют огромные старые вязы, затеняющие двор. Можно увидеть семейные сани возле двери, простоявшие там все лето, и, возможно, с сорняками, прорастающими сквозь щели в дне, выросшими за месяцы с тех пор, как сошел снег. Старые сараи, залатанные и поддерживаемые бревнами, прислоненными к стенам, и испачканные экскрементами прошлых веков.

До полудня я гулял по краю луга в сторону Коровьего острова. Большие деревья, почти лес, в основном из сосны, с перемежающимися зелеными пастбищными полянами, и пасущийся скот. Они перестают пастись, когда появляется чужак, и смотрят на него долгим и настороженным взглядом, затем снова склоняют головы к пастбищу. Там, где заканчивается твердая почва пастбища, начинается луг, рыхлый, губчатый, податливый под ногой, иногда позволяющий ноге погрузиться в черную грязь, или, возможно, по щиколотку в воду. Скотопрогонные тропы, несколько более твердые, чем общая поверхность, пересекают густой кустарник, который зарос на лугу. Этот кустарник состоит из маленькой березы, ольхи, клена и других деревьев, с кое-где белыми соснами большего размера. Все это запутано, дико и густо, так что необходимо раздвигать прижимающиеся стебли и ветви и продираться с треском. Есть ползучие растения различных видов, которые карабкаются по деревьям; и некоторые из них изменили цвет от легких заморозков, которые уже случились в этих низинах, так что видишь спиральный венок из алых листьев, обвивающийся до самой вершины зеленого дерева, смешивающий свои яркие оттенки с их зеленью, как будто все было одним целым. Иногда, вместо алого, спиральный венок бывает золотисто-желтого цвета.

В пределах луга, в основном возле твердого берега пастбищной земли, я нашел несколько виноградных лоз, увешанных обилием крупного фиолетового винограда. Лозы ухватились за клены и ольху и взобрались на самую вершину, извиваясь вокруг и переплетая свои скрученные складки настолько тесно, что было нелегко отличить паразита от поддерживающего дерева или кустарника. Иногда одна и та же лоза окутывала несколько кустарников и вызывала странную, запутанную путаницу, превращая все эти бедные растения в средство для собственной поддержки и мешая им расти для собственной пользы и удобства. Широкие виноградные листья, некоторые из них желтые или с желтоватым оттенком, казалось, росли на тех же стеблях, что и листья серебристого клена и других кустарников, таким образом соединенные против их воли супружеским переплетением; и фиолетовые гроздья винограда свисали сверху и посредине, так что можно было «собирать виноград», если не «с терновника», то с таких же чуждых кустов.

Одна лоза взобралась почти до самой верхушки большой белой сосны, раскинув свои листья и свесив фиолетовые гроздья среди всех ее ветвей — все еще карабкаясь и цепляясь, как будто она не успокоится, пока не увенчает самую вершину венком из собственной листвы и гроздьями винограда. Я взобрался высоко на дерево и ел плоды там, в то время как лоза вилась еще выше в глубины над моей головой. Виноград был кислым, так как еще не полностью созрел. Некоторые из них, однако, были сладкими и приятными.

27 сентября. — Поездка в Брайтон вчера утром, так как это был день еженедельной ярмарки скота. Уильям Аллен и я поехали в фургоне, везя теленка на продажу на ярмарку. Теленок не завтракал, так как его мать опередила его в Брайтоне, и он выражал свой голод и дискомфорт громким, звучным мычанием, особенно когда мы проезжали мимо скота в полях или на дороге. Коровы, пасущиеся в пределах слышимости, проявляли большой интерес, и некоторые из них прискакали к обочине дороги, чтобы посмотреть на теленка. Маленькие дети, также идущие в школу, останавливались, чтобы посмеяться и показать пальцем на бедную маленькую Бесси. Он был мило ведущим себя сорванцом и постоянно просовывал свою волосатую морду между Уильямом и мной, по-видимому, желая, чтобы его погладили и похлопали. Была уродливая мысль, что его доверие к человеческой природе и природе в целом будет так плохо вознаграждено, как перерезанием горла и продажей его по частям. Это, я полагаю, было его судьбой еще до сих пор!

Это было прекрасное утро, ясное как кристалл, с бодрящей, но не неприятной прохладой. Общий вид страны был таким же зеленым, как летом — даже зеленее, чем в середине или конце лета, — и временами встречались вкрапления блестящих оттенков осени, которые делали пейзаж более красивым, как визуально, так и по настроению. Мы не видели вдоль дороги абсолютно убогих или бедно выглядящих жилищ. Там были теплые и уютные фермерские дома, древние, с крыльцом, покатой крышей, антикварным пиком, сгруппированной дымовой трубой старых времен; и современные коттеджи, нарядные и со вкусом; и виллы с террасами перед ними, густой тенью, деревянными урнами на столбах и другими подобными признаками знатности. Приятные дубовые и ореховые рощи также были там, иногда простираясь вдоль долин, иногда поднимаясь на холм и одевая его со всех сторон, так что он становился большой группой зелени. Часто мы проезжали мимо людей с коровами, волами, овцами или свиньями на Брайтонскую ярмарку.

Прибыв в Брайтон, мы обнаружили, что деревня заполнена людьми, лошадьми и транспортными средствами. Вероятно, нет места в Новой Англии, где характер сельскохозяйственного населения можно изучить так хорошо. Почти все фермеры в разумных пределах, я полагаю, считают своим долгом довольно часто посещать Брайтонскую ярмарку, если не по делам, то как любители. Затем есть все скотоводы и мясники, которые снабжают Бостонский рынок, и торговцы издалека и вблизи; и каждый человек, у которого есть корова или пара волов, чтобы продать или купить, едет в Брайтон в понедельник. В обширных загонах, принадлежащих владельцу таверны, была тысяча или две голов скота, не считая многих, которые стояли вокруг. Нельзя было сделать и шагу, не наткнувшись на рога той или иной дилеммы в виде вола, коровы, быка или барана. Фермеры-собственники, казалось, были в своей стихии больше, чем я когда-либо видел их где-либо еще, кроме, конечно, работы — больше, чем на смотрах и подобных увеселительных собраниях. И все же это был своего рода праздничный день, а также день бизнеса. Большинство людей были крупного телосложения, с большим количеством костей и мышц, и некоторым запасом жира, как будто они жили на мясной диете; с пятнистыми лицами, тоже, твердыми и красными, как у людей, которые придерживались старой моды питья спиртного. Большие, пузатые деревенские сквайры были там тоже, сидя под крыльцом таверны или ковыляя вокруг, с кнутом в руке, обсуждая достоинства скота. Были также фермеры-джентльмены, опрятно, аккуратно и модно одетые, в красивых сюртуках и брюках, застегнутых под сапогами. Фермеры-собственники, тоже, в своих черных или синих воскресных костюмах, сшитых деревенскими портными и неловко надетых. Другие (как я) были в синих рабочих блузах, которые они носят в полях, самых удобных одеждах, которые когда-либо были изобретены. Деревенские бездельники были среди толпы — люди, которые с тоской смотрели на спиртное в баре и ждали, что какой-нибудь друг пригласит их выпить — бедные, потрепанные, оборванные дьяволы. Также денди из города, в корсетах и накрахмаленные, которые пришли посмотреть на юмор Брайтонской ярмарки. Все эти и другие разновидности человечества либо толпились в просторном баре отеля, выпивая, куря, разговаривая, торгуясь, либо ходили среди загонов для скота, глядя знающими глазами на рогатый народ. Владельцы скота стояли поблизости, ожидая предложений. Было что-то невыразимое в их облике, что показывало, что они владельцы, хотя они смешивались с толпой. Скот, привезенный с сотни отдельных ферм, или, скорее, с тысячи, казалось, очень хорошо ладил друг с другом, нисколько не ссорясь. У них почти у всех была история, без сомнения, если бы они могли ее рассказать. Каждая корова давала свое молоко, чтобы прокормить семьи — бродила по пастбищам и возвращалась домой в скотный двор, на нее смотрели как на своего рода члена семейного круга, и ее знали по имени, как Бриндл или Черри. Волы, с шеями, согнутыми тяжелым ярмом, трудились на пашне и во время сенокоса много лет и знали стойло своего хозяина так же хорошо, как хозяин знал свой собственный стол. Даже молодые бычки и маленькие телята имели что-то от домашней святости; ибо дети наблюдали за их ростом, ласкали их и играли с ними. И вот они все здесь, старые и молодые, собранные из своих тысяч домов на Брайтонскую ярмарку; откуда велика была вероятность, что они отправятся на бойню, а оттуда будут переданы в виде филе, суставов и таких кусков к столам бостонских жителей.

Уильям Аллен приехал купить четырех поросят на замену тем четырем, что уже выросли на нашей ферме и через несколько недель должны быть откормлены и забиты. В загонах, отведенных для них, находились несколько сотен поросят, которые хрюкали вразнобой и, по-видимому, были не в духе ни со своими сородичами, ни с окружающим миром. Большинство или многие из этих поросят были привезены из штата Нью-Йорк. Погонщики отправляются в путь с большим стадом и распродают их по дороге, пока не доберутся до Брайтона с остатком. Уильям выбрал четырех и купил их по пять центов за фунт. Этих бедных маленьких свинок тут же схватили за хвосты, связали им ноги и бросили в наш фургон, где они продолжали хрюкать и визжать, пока мы не добрались до дома. Двое из них были желтоватого, или светло-золотистого цвета, другие двое — в черно-белую крапинку; и все четверо имели весьма поросячий вид и повадки. Один из них злобно щелкнул зубами, пытаясь укусить Уильяма за палец, и прокусил его до кости.

Вся сцена ярмарки была очень характерной и своеобразной — к тому же веселой и оживленной под ярким теплым солнцем. Я должен увидеть это снова, ибо это стоит изучить.

28 сентября. — Вчера в лесу был пикник в честь дня рождения маленького Фрэнка Даны, которому исполнилось шесть лет. После обеда я прогулялся с мистером Брэдфордом, и на уединенной поляне мы встретили привидение индейского вождя, одетого в подобающий костюм из одеяла, перьев и красок, вооруженного мушкетом. Почти в то же время из-за деревьев вышла юная цыганка-гадалка и предложила погадать мне. Пока она это делала, богиня Диана пустила стрелу и ловко попала мне в руку. Гадалка и богиня составляли прекрасный контраст: Диана была блондинкой, светлокожей, тихой, с умеренным спокойствием, а цыганка (О. Г.) — яркой, оживленной, темноволосой девицей с богатым цветом лица; обе они были очень хорошенькими, по крайней мере, достаточно хорошенькими, чтобы сделать пятнадцать лет очаровательными. Сопровождаемые этими обитателями дикого леса, мы пошли дальше и вышли к компании фантастических фигур, расположившихся в кругу для танца или игры. Там были швейцарская девушка, индейская скво, негр в духе Джима Кроу, один или два лесника и несколько человек в христианском облачении, помимо детей всех возрастов. Затем последовали детские игры, в которых взрослые принимали участие с достаточным весельем, в то время как я, чья натура — быть лишь зрителем как спорта, так и серьезных дел, лежал под деревьями и наблюдал. Тем временем мистер Эмерсон и мисс Фуллер, прибывшие часом или двумя ранее, вышли на маленькую поляну, где мы собрались. Здесь завязался долгий разговор. Церемонии дня завершились холодным угощением из пирожных и фруктов. Все было довольно приятно — отличная работа, «хоть бы она была закончена!». Она оставила фантастическое впечатление в моей памяти: это смешение диких и сказочных персонажей с реальными и простыми в уединенном уголке леса. Я помню их, когда солнечный свет пробивался сквозь затеняющие ветви, и они появлялись и исчезали в беспорядке — возможно, возникая из-под земли, словно повседневные законы природы были приостановлены по этому особому случаю. Там были и дети, смеющиеся и резвящиеся, как будто они были дома среди таких странных фигур, — и то и дело разражающиеся громким воплем, когда грубые игры веселых лучников случайно опрокидывали их. А в стороне, с проницательным янки-наблюдением за сценой, стоит наш друг Оранж, коренастая, крепкая фигура, наслаждающийся весельем, но скорее смеющийся над его бессмысленностью, чем полностью погружающийся в дух происходящего.

Сегодня утром я помогал собирать яблоки. Основные сельскохозяйственные работы в это время — вспашка под озимую рожь, вскрытие дерна под урожай картофеля на следующий год, сбор тыкв, и больше ничего особенного, за исключением таких круглогодичных занятий, как дойка. Урожай ржи, конечно, обмолачивают в свободные промежутки времени.

Я должен был упомянуть среди разнообразных и несочетаемых участников пикника двух наших испанских мальчиков из Манилы: Лукаса с его тяжелыми чертами лица и почти мулатским цветом кожи; и Хосе, более стройного, с довольно женственным лицом — не веселым, девичьим, а серьезным, замкнутым, иногда смотрящим на вас с искренним, но скрытным выражением, заставляющим задаться вопросом, что он за человек.

Пятница, 1 октября. — Я осматривал наших четырех свиней — не из последней партии, а тех, что на откорме. Они лежат среди чистой ржаной соломы в хлеву, прижавшись друг к другу, ибо, кажется, это животные, чувствительные к холоду, а сегодня ясное, яркое, хрустальное утро с прохладным северо-западным ветром. Итак, лежат эти четыре черные свиньи, зарывшись в солому как можно глубже, — сущие символы ленивой неги и чувственного комфорта. Кажется, они буквально подавлены и перегружены этим комфортом. Они быстро замечают приближение любого человека и издают низкое хрюканье — не делая для этого специального вдоха, а хрюкая обычным дыханием, — в то же время обращая на посетителя наблюдательный, хотя и тусклый, вялый взгляд. Они кажутся погруженными и погребенными в собственную телесную субстанцию и смутно взирают на внешний мир. Они дышат не легко, но и не с трудом или дискомфортом; ибо сама неготовность и тяжесть, с которыми выходит их дыхание, по-видимому, заставляют их ощущать глубокое чувственное удовлетворение, которое они испытывают. Помои, остатки их последней трапезы, остаются в корыте, что свидетельствует о том, что еды у них больше, чем может потребовать даже свинья. Вскоре они засыпают, делая короткие и тяжелые вдохи, от которых их огромные бока вздымаются вверх и вниз; но при малейшем шуме они вяло открывают глаза и издают еще одно тихое хрюканье. Они также хрюкают между собой без всякой внешней причины, просто чтобы выразить свое свиное сочувствие. Полагаю, именно осознание того, что эти четыре хрюкающих существа обречены умереть в течение двух или трех недель, придает им в моем представлении некую зловещность. Это заставляет меня противопоставлять их нынешнюю грубую субстанцию плотской жизни ничтожности, которая скоро наступит. Тем временем четыре недавно купленных поросенка бегают по коровьему двору, худые, активные, пронырливые, исследующие все, как и положено их природе. Когда я бросаю среди них яблоко, они дерутся друг с другом за добычу, а победитель убегает, чтобы съесть ее не спеша. Они суют свои пятачки в грязь и выуживают зерно кукурузы из мусора. Ничего в пределах своей сферы они не оставляют без внимания, хрюкая все время с бесконечным разнообразием выражений. Их язык — самый богатый из всех четвероногих, и, действительно, в свином племени есть что-то глубоко и необъяснимо интересное. Они кажутся тем большей загадкой, чем дольше на них смотришь. Кажется, что в них есть важный смысл, если бы только можно было его найти. Одна интересная черта в них — их совершенная независимость характера. Они не заботятся о человеке и не будут приспосабливаться к его представлениям, как другие звери, но верны себе и действуют согласно своей свиной натуре.

7 октября. — С прошлой субботы (сегодня четверг) я был в Бостоне и Салеме, и все это время стоял сильный шторм и шел дождь. Это утро светило так ярко, словно намеревалось компенсировать всю мрачность прошедших дней. Наш ручей, который летом перестал быть бегущим потоком, а стоял лужами вдоль своего галечного русла, теперь полон от одного травянистого берега до другого и стремительно несется вперед с рокочущим шумом. Он будет продолжать разливаться, полагаю, и зимой и весной затопит все широкие луга, через которые протекает.

Сегодня до полудня я совершил долгую прогулку по Нидемской дороге, перешел через мост, а затем направился по проселочной дороге через лес, параллельно реке, которую я снова пересек у Дедхэма. Большая часть дороги пролегала через поросль молодых дубов. Они все еще сохраняют свою зелень, хотя, если присмотреться, можно заметить прерывистый солнечный свет, падающий на несколько сухих или ярко окрашенных пучков кустарника. В низких, болотистых местах, на краю лугов или вдоль берега реки, осенние изменения гораздо более заметны. Целые ряды кустов там раскрашены множеством пестрых линий, не самых ярких оттенков, но спокойной жизнерадостности. Полагаю, это связано скорее с недавними дождями, чем с морозом; ибо сильный дождь несколько меняет листву в это время года. Первый заметный мороз был в прошлую субботу утром. Вскоре после восхода солнца он лежал, белый как снег, на всей траве, на верхушках заборов, во дворе, на куче дров. В воскресенье, кажется, был снегопад, который, однако, ни на мгновение не задержался на земле.

Нет такого времени года, когда можно было бы найти столь приятные и солнечные места, производящие столь приятное впечатление на чувства, как сейчас, в октябре. Солнечный свет по-особенному ласков; и в защищенных местах, например, на склоне берега, или у сарая, или дома, начинаешь знакомиться и дружить с солнечным светом. Он кажется добрым и домашним. А зеленая трава, усыпанная несколькими увядшими листьями, выглядит от них еще зеленее и красивее. Летом или весной природа дальше от человеческих симпатий.

8 октября. — Еще один мрачный день, нависший предвестиями близкого дождя. Сегодня утром я поднялся на пастбища и немного осмотрелся. Леса сейчас выглядят очень разнообразно, пожалуй, с большим количеством оттенков, чем им суждено носить в более поздний период. Есть сильные желтые тона и глубокий красный; есть бесчисленные оттенки зеленого, некоторые из которых сохраняют глубину лета; другие, частично изменившиеся в сторону желтого, выглядят свежими и зелеными с нежным оттенком раннего лета или мая. Затем есть торжественный и темно-зеленый цвет сосен. Эффект заключается в том, что каждое дерево в лесу и каждый куст среди зарослей имеет отдельное существование, поскольку, беспорядочно перемешанные, каждый носит свой особый цвет, вместо того чтобы теряться во всеобщем изумруде лета. И все же есть и единство эффекта, когда мы решаем посмотреть на весь лесной массив, а не анализировать составляющие его деревья. Разбросанные по пастбищу, которое недавние дожди сохранили довольно зеленым, есть пятна или островки темно-красного цвета — глубокая, существенная линия, очень подходящая для того, чтобы быть близко к земле, — в то время как желтые и светлые, фантастические оттенки зеленого устремляются вверх к небу. Эти красные пятна — кусты черники и голубики. Сладкий папоротник в основном стал рыжим, но все еще сохраняет свой дикий и восхитительный аромат, если растереть его в руке. Дикие китайские астры разбросаны повсюду, но начинают увядать. Некоторое время назад грибы или поганки были очень многочисленны вдоль лесных тропинок и по обочинам дорог, особенно после дождя. Некоторые были безупречно белыми, некоторые желтыми, а некоторые алыми. Они всегда остаются для меня загадками и объектами интереса, возникая так внезапно без корня или семени, и растут — удивляешься почему. Я также думаю, что некоторые разновидности — это красивые объекты, маленькие сказочные столики, центральные столики, стоящие на одной ножке. Но их рост, кажется, сейчас приостановился, и они имеют коричневый оттенок и выглядят подгнившими.

Фермерское дело сегодня — копать картофель. Я немного поработал над этим. Процесс заключается в том, чтобы схватить все стебли куста и вытянуть их. Множество картофелин вытягиваются таким образом, цепляясь за стебли и друг за друга в причудливых формах — длинные красные штуки и маленькие круглые, застрявшие в земле, которая цепляется за корни. Когда их отрывают, остальной картофель выкапывают из холмика мотыгой, а ботву бросают в кучу для коровьего двора. По пути домой я остановился, чтобы осмотреть поле тыкв. Некоторые тыквы лежали кучами, как их собрали, представляя большое разнообразие форм и оттенков — золотисто-желтые, как большие куски золота, темно-зеленые, полосатые и пестрые; некоторые были круглыми, а некоторые лежали, изгибая свои длинные шейки, словно прижимаясь друг к другу, и казались живыми.

Во время вчерашней утренней прогулки я прошел мимо старого дома, который казался совершенно заброшенным. Это был двухэтажный деревянный дом, темный и обветренный. Передние окна, некоторые из них, были разбиты и открыты, другие заколочены досками. Деревья и кустарник росли в запустении, так что совсем загораживали нижнюю часть. Рядом был старый сарай, настолько ветхий, что его пришлось подпереть. Там были две старые телеги, обе лишившиеся колеса. Все было в гармонии. Сначала я предположил, что в таком полуразрушенном месте не может быть обитателей; но, проходя мимо, я оглянулся и увидел дряхлого и немощного старика в углу дома, его подходящего обитателя. Трава, однако, была очень зеленой и красивой вокруг этого жилища, и, когда на нее ярко падал солнечный свет, весь эффект был веселым и приятным. Казалось, мир был настолько рад, что это пустынное старое место, где никогда больше не будет надежды и счастья, никак не могло уменьшить общее ощущение радости.

Я нашел маленькую черепаху у обочины дороги, куда она выползла погреться в ласковых лучах солнца. У нее была черная спина, а под панцирем она была желтой, по краям — ярко-алой. Голова, хвост и когти были в полоску желтого, черного и красного цветов. Она втянула себя как можно глубже в панцирь и наотрез отказалась выглядывать, даже когда я опустил ее в воду. В конце концов, я бросил ее в глубокий пруд и оставил. Эти бронированные джентльмены, размером от фута или более до дюйма, были очень многочисленны весной; а теперь снова появляются мелкие виды.

Суббота, 9 октября. — По-прежнему мрачная погода. Наше хозяйство, состоящее в значительной степени из детей и молодежи, в целом довольно веселое, даже в пасмурную погоду. Последнюю неделю нас особенно радовала маленькая швея из Бостона, лет семнадцати, но такой миниатюрной фигуры, что на первый взгляд можно было принять ее едва ли за подростка. Она очень оживленная и бойкая, все время смеется, поет и разговаривает — разговаривает разумно, но все же воспринимает вещи так, как естественно воспринимала бы городская девушка. Если бы она была крупнее, чем есть, и менее приятной наружности, думаю, она могла бы быть невыносимой; но будучи такой маленькой, со светлой кожей и здоровой, как полевой цветок, она действительно очень приятна; и смотреть на ее лицо — все равно что быть освещенным солнечным лучом. Она никогда не ходит, а прыгает и танцует, и это движение в ее миниатюрной особе не производит впечатления резкости. Она похожа на птичку, перелетающую с ветки на ветку и весело щебечущую все время. Иногда она бывает довольно вульгарна, но даже это вполне вписывается в ее характер и соответствует ему. При постоянном наблюдении обнаруживаешь, что она не маленькая девочка, а действительно маленькая женщина, со всеми прерогативами и обязанностями женщины. Это придает ей новый облик, в то время как девичье впечатление все еще остается и странно сочетается с ощущением, что у этой резвой девицы есть задатки для серьезного поведения жены. Она возится с мальчиками, бегает с ними наперегонки во дворе, вверх и вниз по лестнице, и слышно, как она смеясь бранит их за грубые игры. Она просит Уильяма Аллена посадить ее «на спину той лошади», после чего он обхватывает ее талию своими большими коричневыми руками и, раскачивая ее туда-сюда, поднимает на лошадь. Уильям грозится приклепать две подковы ей на шею за то, что она вместе с другими девочками и мальчиками забралась на воз сена, из-за чего оный воз потерял равновесие и соскользнул с телеги. Она нанизывает семена роз, делая из них алое ожерелье, которое застегивает на горле. Она собирает цветы бессмертника, чтобы носить их в своем капоре, расставляя их с мастерством модистки. Вечером она часами сидит и поет с музыкальной частью нашего заведения, часто разражаясь смехом, к чему ее побуждают проделки мальчиков. Последнее, что слышишь о ней, — это как она, легко ступая, поднимается по лестнице в спальню, разговаривая или напевая; и встречаешь ее утром, само воплощение яркого утра, бодро улыбающуюся тебе, так что принимаешь ее за обещание бодрости на весь день. Скажем ко всему прочему, что в ее поведении есть совершенная девичья скромность. Она только что уехала, и последнее, что я видел, — это ее оживленное лицо, выглядывающее из-за занавески кабриолета и кивающее веселое прощание семье, которая выкрикивала свои адью у дверей. При всех прочих достоинствах, она отличная дочь и содержит мать трудом своих рук. Трудно было бы заранее представить, сколько можно добавить к удовольствию домочадцев одной лишь солнечностью характера и живостью нрава; ибо ее интеллект весьма обычен, и она никогда не говорит ничего стоящего того, чтобы слушать, или даже смешного само по себе. Но сама она — выражение, достойное изучения.

Брук-Фарм, 9 октября. — Прогулка сегодня днем на Коровьи острова. Облака к полудню рассеялись, выпустив несколько солнечных лучей, и все больше голубого неба осмеливалось появиться, пока, наконец, не стало по-настоящему тепло и солнечно — действительно, даже слишком тепло в защищенных лощинах, хотя восхитительно быть слишком тепло сейчас, после стольких штормовых холодов. О, красота травянистых склонов и полых путей тропинок, вьющихся между холмами, и промежутков между дорогой и лесными участками, где Лето задерживается и садится, рассыпая одуванчики золота и синие астры как свои прощальные дары и памятные знаки! Я подошел к виноградной лозе, которую уже посещал несколько раз, и обнаружил, что некоторые гроздья винограда все еще остались и теперь полностью созрели. Увидев реку, я заметил несколько диких уток в тени противоположного берега, который был высоким и покрытым сосновой рощей. Я бы не обнаружил уток, если бы они не поднялись и не заскользили по поверхности зеркального потока, разрывая его темную воду яркой полосой, и, сделав круг, постепенно поднялись достаточно высоко, чтобы улететь. Я также спугнул куропатку прямо на краю леса, а в другом месте большая белка перебежала лесную тропинку из одного укрытия деревьев в другое. Маленькие птицы стайками перелетали по полям, ища и находя не знаю какую пищу. Были там и маленькие рыбки, снующие стайками через заводи и глубины ручьев, которые теперь наполнены до краев и устремляются к реке быстрым, янтарного цвета течением.

Коровьи острова — это не остров, по крайней мере, в это время года, хотя, я полагаю, во время паводков болотистая Чарльз затапливает луга вокруг него и расширяется через его сообщение с материком. Путь к нему очень уединенный, проходящий через сосновый лес и как раз такой ширины, чтобы пропустить возы лугового сена, которые везут с топкого берега реки. На острове растут величественные сосны с высокими и тяжелыми стволами, стоящие на достаточном расстоянии, чтобы позволить глазу путешествовать далеко среди них; и, поскольку нет подлеска, эффект чем-то похож на взгляд среди колонн церкви.

Я вернулся домой по большой дороге. Справа от меня, отделенная от дороги ровным полем, возможно, в пятьдесят ярдов шириной, тянулась полоса молодых лесных деревьев, одетых в свой наряд осенней славы. Солнце светило прямо на них; а солнечный свет — как дыхание жизни для великолепия осени. В его отсутствие сомневаешься, есть ли хоть какая-то правда в том, что поэты рассказывали о великолепии американской осени; но когда добавляется это очарование, чувствуешь, что эффект выше всяких описаний. Как я созерцал это сегодня, не было ничего ослепительного; это было нежно и мягко, хотя и блестяще и разнообразно, и имело самое тихое и задумчивое влияние. И все же были некоторые деревья, которые казались действительно сделанными из солнечного света, а другие были солнечного красного цвета, и вся картина была написана с небольшим облегчением темных линий, только несколько вечнозеленых растений. Но не было ничего негармоничного; и при ближайшем рассмотрении оказалось, что все оттенки имеют связь между собой. И это, я полагаю, причина того, что, хотя природа кажется разбрасывающей их так небрежно, они все же никогда не шокируют зрителя своими контрастами, не тревожат, а только успокаивают. Ярко-алый и ярко-желтый — это разные линии кленовых листьев, и первые превращаются в последние. Я видел один клен, его центр желтый, как золото, в обрамлении красного. У местных тополей разные оттенки зеленого, переходящие в желтый, и они очень веселы на солнце. Большинство дубовых листьев все еще имеют глубокую зелень лета; но там, где произошли изменения, они стали рыжевато-красными, теплыми, но трезвыми. Эти цвета, бесконечно варьирующиеся в зависимости от прогресса, который разные деревья сделали в своем увядании, составляют почти всю славу осенних лесов; но невозможно представить, сколько делается с такими скудными материалами. За всю свою прогулку я видел только одного человека, и он был вдалеке, в неясности деревьев. У него была лошадь и телега, и он собирал воз сухого хвороста.

Воскресенье, 10 октября. — Сегодня днем я посетил свою виноградную лозу и съел последние гроздья. Эта лоза вьется вокруг молодого клена, который теперь надел желтый лист. Листья лозы более увядшие, чем у клена. Оттуда на Коровьи острова, торжественная и вдумчивая прогулка. Вернулся по другой тропинке шириной с телегу, проходящей через рощу твердых пород деревьев, светлые оттенки которых делают прогулку более веселой, чем среди сосен. Корни дубов выходили из почвы и извивались поперек тропинки. Солнечный свет также пробивался пятнами, а в других местах тень была глубокой; но все же было достаточно смешения ярких оттенков, чтобы удержать уныние от всего пути.

Ручьи и заводи имеют своеобразный вид в это время года. Знаешь, что вода должна быть холодной, и немного дрожишь при виде ее; и все же трава вокруг заводи может быть глубочайшего зеленого цвета, и солнце может светить в нее. Увядшие листья, которые нависающие деревья сбрасывают на ее поверхность, вносят большой вклад в эффект.

Насекомые в основном исчезли в полях и лесах. Я все еще слышу саранчу, поющую в солнечные часы, и сверчки еще не закончили свою песню. Время от времени я вижу гусеницу — сегодня днем, например, красную, волосатую, с черной головой и хвостом. Они не кажутся активными, и становится немного меланхолично смотреть на них.

Вторник, 12 октября. — Карканье вороны разносится по лесам. Часовой замечает ваше приближение издалека и громко и нетерпеливо подает сигнал тревоги своим товарищам — Кар, кар, кар! Немедленно весь конклав отвечает, и вы видите их, поднимающихся над деревьями, хлопающих темными крыльями и направляющихся в более глубокие уединения. Иногда, однако, они остаются, пока вы не подойдете достаточно близко, чтобы разглядеть их черную серьезность вида, каждый занимает отдельную ветку или, возможно, опаленную верхушку сосны. По мере вашего приближения одна за другой с громким карканьем хлопает крыльями и бросается в воздух.

Вряд ли есть более яркая черта в ландшафте в наши дни, чем красные пятна кустов черники и голубики, как видно на наклонном склоне холма, словно островки среди травы, с растущими на них деревьями; или венчающие вершину голого, коричневого холма своей несколько рыжеватой живостью; или кружащиеся вокруг основания вросшего в землю камня. На расстоянии этот оттенок, одевающий пятна и участки земли, выглядит больше как картина, чем что-либо другое, — но такая картина, какой я никогда не видел написанной.

Дубы теперь начинают выглядеть сухими, и их листья имеют увядшие края. Приятно заметить широкий круг более зеленой травы под окружностью нависающего дуба. Проходя мимо сада, слышишь беспокойный шорох в деревьях, и не как будто они боролись с ветром. Разбросаны бочки для сбора яблок; и, возможно, большая куча золотых или алых яблок собрана в одном месте.

Среда, 13 октября. — Хороший вид с возвышенности нашего пастбища через долину реки Чарльз. Там луг, ровный как пол, и устланный зеленью, возможно, в двух милях от возвышенности на этой стороне реки до той, что на противоположной. Поток вьется посреди плоского пространства, совсем без берегов; ибо он заполняет свое русло почти до краев и омывает луговую траву с обеих сторон. Пучок кустарника, с прерывистыми интервалами, разбросан вдоль его границы; и так он меандрирует вяло вдоль, без другой жизни, кроме той, что он получает от блеска на солнце. Теперь, на широкий, гладкий луг, как в озеро, мысы и мысы выставляют себя, и берега твердого леса граничат с ним, покрытые пестрой листвой, делая контраст настолько сильнее их высоты и грубого очертания с ровным распространением равнины. И за пределами, и далеко, поднимается длинная, постепенная возвышенность страны, покрытая, по-видимому, густой порослью листвы на мили, пока горизонт не заканчивает ее; и здесь и там есть дом, или, возможно, два, среди смежности деревьев. Везде деревья носят свой осенний наряд, так что весь ландшафт красный, рыжий, оранжевый и желтый, смешивающийся вдали в богатый оттенок коричнево-оранжевого, или почти такой, — за исключением зеленого пространства, так определенно ограниченного более высокой землей.

Сегодня утром я совершил долгую прогулку, сначала дойдя почти до Ньютона, оттуда почти до Брайтона, оттуда до Джамейка-Плейн, и оттуда домой. Это было прекрасное утро с северо-западным ветром; прохладно, когда стоишь лицом к ветру, но тепло и очень приятно в защищенных местах; и достаточно тепло везде, пока я был в движении. Я прошел по большинству проселочных дорог, которые предлагались мне; и, проходя по одной, в которой была двойная линия травы между колеями колес и следами лошадиных ног, я пришел туда, где когда-то стоял фермерский дом, который, казалось, был недавно снесен. Большая часть старого леса и досок была вывезена; куча его, однако, осталась. Погреб дома был открыт, и рядом с ним стояло основание и средняя высота дымохода. Печь, в которой ежедневно пекли домашний хлеб, а также пудинги, пирожные и веселые тыквенные пироги для праздников, открывала свой рот, будучи лишенной железной дверцы. Камин был рядом. Вокруг места дома было приятное, солнечное, зеленое пространство, со старыми фруктовыми деревьями в довольно хорошем состоянии, хотя и старыми. Был сарай, также старый, но в приличном ремонте; и разрушающийся навес, на углу которого был прибит мальчишеский ветряк, где он, вероятно, вращался и гремел годами, пока теперь не стал черным от времени и погодных пятен. Он был сломан, но все еще вращался, когда ветер шевелил его. Место было полностью уединенным, так как в радиусе мили или двух не было другого дома.

Никакой язык не может дать представление о красоте и славе деревьев именно в этот момент. Было бы легко, путем процесса мазни слов, записать запутанную группу великолепных цветов, как пучок запутанных мотков яркого шелка; но нет ничего от реальности в блеске, который был бы таким образом произведен. И все же великолепие как отдельных кластеров, так и целых сцен непревзойденно. Дубы сейчас далеко продвинулись в своем изменении оттенка; и, в определенных положениях относительно солнца, они загораются и блестят самым великолепным глубоким золотом, варьирующимся в зависимости от того, находятся ли части листвы в тени или на солнце. На сторонах, которые получают прямые лучи, эффект совершенно богат; и в других точках зрения он одинаково красив, если менее блестящ. Этот цвет дуба более великолепен, чем более светлый желтый кленов и грецких орехов. Весь ландшафт теперь покрыт этим неописуемым великолепием; он виден на возвышенностях вдалеке; и Блю-Хилл в Милтоне, на расстоянии нескольких миль, фактически блестит богатым, темным светом — нет, не блестит, и не сверкает — но, возможно, сказать светится приглушенно будет более верным выражением для него.

Встретил немного людей сегодня утром; взрослая девушка в компании маленького мальчика, собирающая барбарис в уединенном переулке; дородный, осенний джентльмен, завернутый в шинель, который спросил дорогу к мистеру Джозефу Годдарду; и рыбная тележка из города, водитель которой трубил в свой рог вдоль одинокого пути.

Понедельник, 18 октября. — Была череда дней, которые были холодными и яркими до полудня, и серыми, угрюмыми и холодными к ночи. Леса теперь приняли более трезвый оттенок, чем они носили на мою последнюю дату. Многие из кустарников, которые выглядели ярче всего некоторое время назад, теперь полностью лишены листьев. Дубы обычно имеют рыжевато-коричневый оттенок, хотя некоторые из них все еще зеленые, как и другие разбросанные деревья в лесах. Яркий желтый и богатый алый больше не видны. Едва ли кто-либо из них теперь выдержит пристальное рассмотрение; ибо это показывает их грубыми, увядшими и выцветшего, обмороженного оттенка; но на расстоянии, и в массе, и оживленные солнцем, они все еще имеют некоторое разнообразие великолепия, которое отличало их неделю назад. Удивительно, какую разницу делает солнечный свет; он как лак, выявляющий скрытые вены в куске богатого дерева. В холодной, серой атмосфере, такой как большинство наших дней сейчас, ландшафт лежит темным — коричневым, и в гораздо более глубокой тени, чем если бы он был одет в зеленое. Но, возможно, луч солнца падает на определенное место далекого кустарника или леса, и мы видим, как он светлеет многими линиями, выделяясь заметно из тусклости вокруг него. Солнечный свет постепенно распространяется, и вся мрачная сцена меняется на пеструю картину — солнце выявляет многие оттенки цвета, и превращает его мрачность в почти смеющуюся жизнерадостность. В такие моменты я почти сомневаюсь, потеряла ли листва хоть какую-то часть своего блеска. Но облака снова перехватывают солнце, и вот! старая Осень появляется, одетая в свой плащ рыжевато-коричневого цвета.

Красиво сейчас, пока весь ландшафт лежит в тени, выглядит вершина далекого холма (скажем, в миле отсюда), с солнечным светом, освещающим деревья, которые покрывают его. Примечательно, что очертания холмов, и весь их объем на расстоянии нескольких миль, становятся сильнее, плотнее и существеннее в этой осенней атмосфере и в этих осенних оттенках, чем летом. Тогда они выглядели синими, туманными и тусклыми. Теперь они показывают свои большие горбы более отчетливо, как будто они приблизились к нам.

Пустошь из кустарника и небольших деревьев, такая как переполняет границы лугов на многие мили вместе, выглядит гораздо более грубой, дикой и дикой в своем нынешнем коричневом цвете, чем когда одета в зеленое.

Вчера я прошел через очень приятную лесную тропинку, довольно закрытую и защищенную деревьями, которые не сбросили свои желтые одежды. Солнце сильно светило среди них и довольно зажгло их; так что тропинка была ярче из-за их тени, чем если бы она была полностью открыта солнцу.

На деревенском кладбище, которое прилегает к улице, я видел человека, копающего могилу, и один житель за другим сворачивал со своего пути, чтобы заглянуть в могилу и поговорить с копателем. Я слышал, как он смеется, с традиционной веселостью людей этой профессии.

В лощине леса, вчера днем, я долго лежал, наблюдая за белкой, которая прыгала вокруг деревьев над моей головой (дубы и белые сосны, так близко друг к другу, что их ветви переплетались). Белка, казалось, не одобряла моего присутствия, ибо она часто издавала резкий, быстрый, сердитый шум, похожий на шум колеса точильщика ножниц. Иногда я мог видеть ее, сидящую на нависающей ветке, с хвостом над спиной, глядящую вниз пытливо на меня. Кажется, это естественная поза для нее, сидеть на задних лапах, держа передние лапы. Вскоре, с особенно быстрым стартом, она карабкалась вдоль ветки и терялась из виду в другой части дерева, откуда снова слышалось ее пронзительное стрекотание. Затем я видел, как она быстро спускалась по стволу и бежала по земле; и мгновение спустя, подняв глаза вверх, я видел ее порхающей, как птица, среди высоких ветвей на вершине, прямо надо мной. Впоследствии она, по-видимому, привыкла к моему обществу и занялась какими-то своими делами. Она спустилась на землю, взяла кусок гнилой ветки (тяжелая ноша для такой маленькой особы) и, с этим во рту, снова взобралась вверх и перешла с ветвей одного дерева на ветви другого, и так далее и далее, пока не скрылась из виду. Вскоре после этого она вернулась за другой ношей, и это она повторяла несколько раз. Я полагаю, она строила гнездо — по крайней мере, я не знаю, какая еще могла быть ее цель. Никогда не было такого активного, веселого, холерического, постоянно находящегося в движении парня, как эта маленькая рыжая белка, разговаривающая сама с собой, стрекочущая на меня, и такая общительная в своей собственной персоне, как если бы у нее было полдюжины компаньонов, вместо того чтобы быть одной в одиноком лесу. Действительно, она порхала так быстро и показывалась в разных местах так внезапно, что я был в некотором сомнении, не было ли их две или три.

Я должен упомянуть снова очень красивый эффект, производимый массами ягодных кустов, лежащих как алые острова посреди увядшей пастбищной земли, или венчающих вершины бесплодных холмов. Их оттенок, на расстоянии, блестящий алый, хотя он не выглядит почти таким ярким и великолепным, когда рассматривается вблизи. Но на правильном расстоянии это красивая бахрома на юбке Осени.

Пятница, 22 октября. — Продолжающаяся череда неприятных, ноябрьских дней, и осень быстро продвинулась в работе увядания. Теперь это своего рода редкая удача найти зеленую, травянистую точку, на каком-то склоне, или в лощине; и даже такие редко встречающиеся оазисы усыпаны сухими коричневыми листьями — которые, однако, мне кажется, делают короткую, свежую траву выглядящей зеленее вокруг них. Сухие листья теперь обильны везде, кроме тех мест, где нет ничего, кроме сосен. Они шуршат под шагом, и нет ничего более осеннего, чем этот звук. Тем не менее, в прогулке сегодня днем, я видел два дуба, которые сохранили почти зелень лета. Они росли близко к огромной Каменной Кафедре, так что части их стволов, казалось, охватывали грубую поверхность; и они были укоренены под ней, и, поднимаясь высоко в воздух, затеняли серую скалу зеленью. Другие дубы, здесь и там, имеют несколько зеленых листьев или веток среди своей шуршащей и грубой тени.

Тем не менее, какими бы унылыми ни были леса в мрачный, угрюмый день, есть очень своеобразное чувство тепла и своего рода богатство эффекта на склоне берега и в защищенных местах, где падает яркий солнечный свет, и коричневая дубовая листва радуется ему. Есть тогда чувство комфорта, и, следовательно, сердечного тепла, которое нельзя испытать летом.

Я гулял сегодня днем по приятной лесной тропинке, мягко извивающейся, так что мало что из нее можно было увидеть за раз, и поднимающейся и опускающейся по маленьким холмикам, то погружаясь в более густую тень, то выходя из нее. Часть пути была усыпана темными, желтыми листьями белых сосен — сброшенными одеждами прошлого года; часть пути — зеленой травой, коротко подстриженной и очень свежей для этого времени года. Иногда деревья встречались поперек нее; иногда она граничила с одной стороны старым забором из мшистого кедра, с кустами, прорастающими под ним и просовывающими свои ветви сквозь него; иногда каменной стеной неизвестной древности, старше леса, который она закрывала. Каменная стена, когда вокруг нее вырос кустарник и просунул свои корни под нее, становится очень приятным и медитативным объектом. Она не принадлежит слишком очевидно человеку, будучи построенной так давно. Она кажется частью природы.

Вчера я нашел два гриба в лесу, вероятно, выросших за предыдущую ночь. Также я видел комара, прибитого морозом, и настолько жалкого, что я почувствовал себя отомщенным за все травмы, которые его племя нанесло мне прошлым летом, и поэтому не стал беспокоить этого одинокого выжившего.

Грецкие орехи в своих зеленых кожурах падают с деревьев, и так же каштановые колючки.

Я нашел кленовый лист сегодня, желтый весь, кроме его самой крайней точки, которая была ярко-алой. Это выглядело так, как будто капля крови свисала с него. Первое изменение кленового листа — на алый; следующее — на желтый. Затем он увядает, вянет и опадает, как большинство из них уже сделали.

27 октября. — Бахромчатые горечавки — я нашел последние, вероятно, которые будут видны в этом году, растущие на краю ручья.

1842. — Какой-то человек сильного характера приказывает человеку, морально подчиненному ему, совершить какой-то поступок. Командующий человек внезапно умирает; и, на всю оставшуюся жизнь, подчиненный продолжает выполнять этот поступок.

«Соломон умирает во время строительства храма, но его тело остается опирающимся на посох и наблюдающим за рабочими, как будто оно живое».

Трехнедельная газета, которая будет называться «Терцианская лихорадка».

Тема для картины — повторное появление Сатаны в Пандемониуме, сияющего из тумана, с «формой, яркой как звезда».

Пять пунктов теологии — Пять пунктов в Нью-Йорке.

Кажется большей жалостью, что искусный работник руками должен погибнуть преждевременно, чем человек большого интеллекта; потому что интеллектуальные искусства могут культивироваться в следующем мире, но не физические.

Проследить влияние ужасного и позорного преступления в унижении и разрушении характера, естественно высокого и благородного, причем виновный человек один осознает преступление.

Человек, добродетельный в своем общем поведении, но совершающий привычно какое-то чудовищное преступление — как убийство — и делающий это без чувства вины, но с мирной совестью — привычка, вероятно, примиряющая его с этим; но что-то (например, открытие) происходит, чтобы сделать его чувствительным к его чудовищности. Его ужас тогда.

Странность, если бы их можно было предвидеть и обдумать, событий, которые не кажутся такими странными после того, как они произошли. Как, например, размышлять над детской колыбелью и предвидеть всех людей в разных частях мира, с которыми он будет иметь отношения.

Человек, проглотивший маленькую змею — и это должно быть символом лелеемого греха.

Вопросы относительно нерешенных моментов истории и тайн природы, которые нужно задать загипнотизированному человеку.

Гордье, молодой человек с острова Джерси, ухаживал за молодой леди из Гернси. Он посетил последний остров, намереваясь жениться. Он исчез по пути от пляжа к резиденции своей возлюбленной и был впоследствии найден мертвым в полости скал. Через некоторое время Галльярд, торговец из Гернси, ухаживал за молодой леди; но она всегда чувствовала сильную, необъяснимую антипатию к нему. Он подарил ей красивую безделушку. Мать Гордье, случайно увидев эту безделушку, узнала ее как купленную ее мертвым сыном в качестве подарка для своей возлюбленной. Она скончалась, узнав об этом; и Галльярд, будучи подозреваемым в убийстве, совершил самоубийство.

Кюре из Монтрё в Швейцарии, девяноста шести лет, все еще энергичный умом и телом, и способный проповедовать. У него был брат-близнец, также проповедник, и точное подобие его самого. Иногда незнакомцы видели беловолосого, почтенного, духовного персонажа, почти столетнего возраста; и, проехав еще несколько миль, были удивлены встретить снова этого беловолосого, почтенного, столетнего персонажа.

Когда тело лорда Мохуна (убитого на дуэли) принесли домой, кровоточащим, в его дом, леди Мохун была очень сердита, потому что его «бросили на лучшую кровать».

Пророчество, несколько в стиле Свифта о Партридже, но охватывающее различные события и персонажей.

Инцидент, который случился с доктором Харрисом, когда он был младшекурсником в колледже. Будучи в большой нужде в деньгах, чтобы купить рубашки или другие предметы первой необходимости, и не зная, как их получить, он отправился на прогулку из Кембриджа в Бостон. По пути он срезал палку и, пройдя небольшое расстояние, заметил, что что-то прикрепилось к ее концу. Это оказалось золотое кольцо с девизом: «Бог поможет тебе, друг».

Бробдингнег лежал на северо-западном побережье американского континента.

Люди с фальшивыми волосами и другими ухищрениями могут предполагаться обманывающими саму Смерть; так что она не знает, когда пришел их час.

Пчелы иногда тонут (или задыхаются) в меде, который они собирают. Так некоторые писатели теряются в своих собранных знаниях.

Совет отца леди Пепперелл при ее замужестве — никогда не работать ни минуты после заката в субботу — никогда не откладывать вязание, кроме как посередине спицы — всегда вставать с солнцем — проводить час ежедневно с экономкой — посещать каждую комнату ежедневно от чердака до погреба — самой заниматься варкой пива и выпечкой хлеба — и обучать каждого члена семьи их религиозным обязанностям.

Столовый сервиз, преподнесенный городом Лондоном сэру Уильяму Пеппереллу, вместе со столом из цельного серебра. Стол очень узкий, но длинный; предметов сервиза множество, но они небольшого размера — супница вмещает не более трех пинт. В конце Революции, когда имущество Пеппереллов и Спархоков было конфисковано, этот сервиз отправили внуку сэра Уильяма в Лондон. Он был настолько ценен, что шериф Моултон из старого Йорка в сопровождении шести хорошо вооруженных людей доставил его в Бостон. Единственная дочь Пепперелла вышла замуж за полковника Спархока, видного джентльмена того времени. Эндрю Пепперелл, сын, был отвергнут молодой леди (впоследствии матерью миссис генерала Нокса), на которой собирался жениться, из-за его пристрастия к сомнительным компаниям и низменным удовольствиям. Два дня спустя влюбленный был сражен солнечным ударом на улицах Портсмута и упал замертво. Сэр Уильям построил элегантный дом для сына и его будущей жены, но после смерти первого он никогда в него не входил. Он утратил жизнерадостность и общительность и перестал поддерживать отношения с людьми, кроме как по делам. Он очень стремился обеспечить сохранность своего имущества для потомков согласно положениям своего завещания, которое составил судья Сьюэлл, тогда еще молодой юрист. Однако судья дожил до того времени, когда двое внуков сэра Уильяма оказались в такой нужде, что их должны были причислить к городским беднякам, и лишь частная благотворительность спасла их от этой участи.

Герб и девиз семьи Пепперелл были изображены над дверью каждой комнаты в доме сэра Уильяма. В доме полковника Спархока было сорок портретов, большинство из них в полный рост. Дом, построенный для сына сэра Уильяма, во время Революции использовался как казарма и сильно пострадал. Через несколько лет после заключения мира он был разрушен сильной бурей, и в конечном итоге от него не осталось и следа, сохранились лишь летний домик и семейная усыпальница.

После смерти сэра Уильяма его особняк был обит черной тканью, а тело в течение недели находилось в парадном зале для прощания. Все портреты Спархоков были покрыты черным крепом, а семейная церковная скамья задрапирована черным. Были зажарены два быка, а жидкое гостеприимство разливалось в соответствующих пропорциях.

Наряд старой леди семьдесят или восемьдесят лет назад. Коричневое парчовое платье, с изящным батистовым платком и фартуком — короткие рукава с небольшим оборкой чуть ниже локтя — черные митенки — батистовый чепец с богатой кружевной каймой — черный бархатный капюшон на затылке, завязанный черной лентой под подбородком. Она сидела в старомодном кресле в маленькой низкой гостиной — обшивка стен была выкрашена в сплошной черный цвет, а стены оклеены темными бархатными обоями.

Стол, стоящий на одном месте с момента постройки дома, тянущийся во всю длину комнаты. Один конец был поднят на две ступени выше остальной части. Леди Урсула, героиня раннего колониального периода, имела обыкновение обедать в верхнем конце, в то время как ее слуги сидели внизу. Это было на кухне. Старый сад, летний домик, розы, кусты смородины и тюльпаны, которые леди Урсула привезла из Грондейлского аббатства в Старой Англии. Хотя прошло сто пятьдесят лет и их корни распространились по всей округе, они все еще процветали в первоначальном саду. Эта леди Урсула была дочерью лорда Томаса Каттса из Грондейлского аббатства в Англии. Она была влюблена в офицера по имени Фаулер, который, как предполагалось, погиб в бою. После смерти отца и матери леди Урсула приехала в Киттери, привезя с собой двадцать слуг-мужчин и нескольких женщин. Спустя некоторое время пришло письмо от ее возлюбленного, который не был убит, а лишь находился в плену у французов. Он сообщил о своем намерении приехать в Америку, где должен был оказаться в октябре. Через несколько дней после получения письма она выехала в низкой коляске навестить своих работников и благословляла еду для их обеда, когда упала замертво, сраженная индейским томагавком, как и все остальные, кроме одного. Их похоронили там, где произошла резня, и установили камень, который (возможно) сохранился до сих пор. Семья леди имела дарственную от сэра Фердинандо Горджеса на прилегающую территорию, и ее брат также приехал и поселился поблизости. Я мало верю в эту историю. Много позже, примерно в начале Революции, потомок Фаулера приехал из Англии и обратился к судье по делам о наследстве с просьбой поискать в записях завещание, которое, как предполагалось, леди Урсула составила в пользу своего возлюбленного, как только узнала, что он жив. Тем временем поместье было продано полковнику Уипплу. Завещание найти не удалось. (Леди Урсула была старой миссис Каттс, вдовой президента Каттса.)

Образ жизни брата леди Урсулы в Киттери. Подъемный мост к дому, который поднимали каждый вечер и опускали утром, чтобы рабочие и семья могли выходить. Они держали тридцать коров, сто овец и несколько лошадей. Дом просторный — одна комната достаточно велика, чтобы вместить сорок или пятьдесят гостей. Два серебряных подсвечника — стены украшены картинами и вышивкой. Полы ежедневно натирали воском, и они блестели, как стол из красного дерева. Домашний капеллан, который читал молитвы каждое утро и вечер в небольшой комнате, называемой часовней. Также управляющий и дворецкий. Семья посещала Епископальную церковь на Рождество, Пасху и Страстную пятницу и давала грандиозный прием раз в год.

Мадам Каттс на последнем из этих приемов была в черном камчатном платье, с манжетами с двойными кружевными оборками, бархатных туфлях, синих шелковых чулках, белом с серебром стомаке. Дочь и внучки — в богатой парче и желтом атласе. Старый майор Каттс — в коричневом бархате, расшитом золотом, и в большом парике. Пастор — в шелковой сутане, а его супруга — в коричневой камке. Старый генерал Аткинсон — в алом бархате, а его жена и дочери — в белой камке. Губернатор — в черном бархате, а его леди — в малиновой табби, отороченной серебром. Дамы носили кринолины, туфли на высоком каблуке, пряжки со стразами, шелковые чулки и невероятно высокие прически, с которых до талии свисали кружевные наколки из Брюсселя.

Среди угощений — серебряная кадка емкостью четыре галлона, наполненная пирамидой блинов, посыпанных белым сахаром.

Дата, приписываемая всему этому — около 1690 года.

Какова цена дневного труда в Лапландии, где солнце не заходит шесть месяцев?

Мисс Асфиксия Дэвис!

Жизнь, в целом окрашенная в мрачные тона, можно сказать, расшита случайными забавами и фантазиями.

Духовник — его размышления о характере и контрасте между внутренним человеком и внешним, когда он оглядывает свою паству, чьи тайные грехи ему известны.

Человек с ледяной рукой — его правая рука, которую люди запоминают навсегда, стоит им только пожать ее.

Печь, одержимая Дьяволом.

1 июня 1842 г. — Одно из моих главных развлечений — смотреть, как мальчики пускают свои миниатюрные суда на Лягушачьем пруду. У молодежи большое разнообразие судов, и они, по-видимому, обладают значительными знаниями в искусстве управления ими. Есть полнопарусный военный корабль, у которого, кажется, есть каждая мачта, веревка и парус, который иногда появляется; и, совершая плавание через пруд, он настолько идентично напоминает большой корабль, за исключением размера, что производит впечатление картины. Все его движения — подбрасывание на маленьких волнах, погружение и подъем на спокойной зыби, крен на ветру — весь эффект, короче говоря, как у настоящего корабля в море; при этом, более того, есть нечто, что разжигает воображение больше, чем это сделала бы реальность. Если мы видим настоящий, большой корабль, разум охватывает и удерживает в своем реальном захвате все, что в нем есть; в то время как здесь игрушечный корабль — это представление идеального, и поэтому он доставляет нам большее воображение удовольствие. Есть много шхун, которые снуют туда-сюда по пруду, и лоцманских катеров, все идеально оснащенные. На днях я видел гонку между вышеупомянутым кораблем и лоцманским катером, в которой последний вышел победителем. Мальчики, кажется, хорошо знакомы со всеми веревками и парусами и могут называть их своими морскими именами. Один из владельцев судов остается на одной стороне пруда, а другой — на противоположной, и так они посылают маленькие суденышки туда-сюда, как купцы разных стран, доверяя свои суда друг другу.

Обычно, когда на пруду находится какое-либо судно, есть взрослые зрители, которые наблюдают с таким же интересом, как и сами мальчики. Ближе к закату это особенно заметно: ибо тогда можно увидеть молодых девушек и их возлюбленных; матерей с маленькими мальчиками за руку; школьниц, гоняющих обручи вокруг и время от времени подбегающих к краю пруда; грубых матросов, или, возможно, капитанов или молодых помощников капитанов, которые делают замечания о миниатюрном судоходстве и иногда дают профессиональные советы навигаторам; приезжих из деревни; молодых джентльменов в перчатках и с тростями — короче говоря, все останавливаются, чтобы взглянуть. Тем временем собаки постоянно прыгают в пруд и плавают вокруг, задрав носы вверх, и хватают плавающие щепки; затем, выбравшись, они отряхиваются, разбрызгивая горизонтальный душ на чистые платья дам и брюки джентльменов; затем носятся по траве с радостным лаем.

Некоторые мальчики забрасывают бечевки с крючками из булавок и, возможно, вытаскивают сомика — это, я думаю, единственный вид рыбы, обитающий в Лягушачьем пруду.

Вышеупомянутый военный корабль имеет около трех футов от носа до кормы, или, возможно, на несколько дюймов больше. Это, если я не ошибаюсь, был размер линейного корабля во флоте Лилипутии.

Фантастические картины знакомых мест, в которых никогда не бывал, например, артистическая уборная театра и т. д.

Знаменитые исторические персонажи — представить их духи ныне существующими на земле в облике различных общественных или частных лиц.

Случай, описанный в «Физиологии» Комба, о молодом человеке с большими талантами и глубокими познаниями в химии, который задумывал некое важное новое открытие. Чтобы привести свой ум в состояние наивысшей активности, он заперся на несколько дней подряд и использовал различные методы возбуждения. У него была певица, он пил спиртное, вдыхал пронзительные запахи, разбрызгивал одеколон по комнате и т. д. Восемь дней прошли таким образом, когда с ним случился приступ безумия, который закончился манией.

«Плоть и Кровь» — фирма мясников.

Мисс Полли Силлабл, школьная учительница.

Человечество — это глиняные кувшины, внутри которых заключены духи.

Расточитель — в некотором смысле он получает то, за что заплатил, приобретая большие партии раскаяния и других скорбных товаров.

Символизировать моральную или духовную болезнь через болезнь тела; например, так — когда человек совершает какой-либо грех, это может проявиться в какой-то форме на теле — это нужно проработать.

«Кричащая рыба» — странная идея Ли Ханта.

В моем музее — все герцогские кольца, которые были брошены в Адриатическое море.

Ассоциация литераторов на том свете — или диалоги мертвых, или что-то в этом роде.

Воображаемые болезни, излечиваемые невозможными средствами — например, доза Великого Эликсира в желтке яйца Феникса. Болезнь может быть как моральной, так и физической.

Врач для лечения моральных болезней.

Указать на моральное рабство того, кто считает себя свободным человеком.

Случайный лист из книги судеб, подобранный на улице.

Конкорд, 5 августа. — Дождливый день, дождливый день. Мне велено взяться за перо, и поэтому я сослан в маленькую десятифутовую комнату, ошибочно называемую моим кабинетом; но, возможно, мрачность дня и скука моего одиночества станут главными характеристиками того, что я напишу. И о чем писать? Счастье не имеет последовательности событий, потому что оно — часть вечности; и мы живем в вечности с тех пор, как приехали в этот старый дом. Подобно Еноху, мы, кажется, были перенесены в иное состояние бытия, не проходя через смерть. Наши духи, должно быть, ускользнули бессознательно, и мы можем осознать, что сбросили свою смертную оболочку, лишь по более реальной и искренней жизни наших душ. Внешне наш Рай очень похож на приятный старый дом на земле. Этот антикварный дом — ибо он выглядит антикварным, хотя был создан Провидением специально для нас и именно в то время, когда он нам был нужен — стоит за величественной аллеей деревьев бальзама Галаадского; и когда нам случается наблюдать проходящего путника сквозь солнечный свет и тень этой длинной аллеи, его фигура кажется слишком тусклой и далекой, чтобы нарушить чувство блаженного уединения. Немногие, поистине, смертные осмеливаются войти в наши священные пределы. Джордж Прескотт, который, полагаю, еще не стал достаточно земным, чтобы ему запретили случайные визиты в Рай, приходит ежедневно, чтобы принести три пинты молока от какой-нибудь амброзиальной коровы; иногда он также делает подношение земными цветами. Мистер Эмерсон приходит иногда и был угощен нашим нектаром и амброзией. Мистер Торо дважды слушал музыку сфер, которую для нашего личного удобства мы упаковали в музыкальную шкатулку. Э. Х., которая гораздо больше чувствует себя как дома среди духов, чем среди плотских тел, приходила сюда несколько раз просто чтобы приветствовать нас в эфирном мире; но в последнее время она исчезла в какой-то другой области бесконечного пространства. Один безрассудный смертный во второе воскресенье после нашего прибытия навязался к нам в двуколке. С тех пор было три или четыре посетителя, которые нелепо думают, что на любезности низшего мира должны отвечать люди, чей дом в Раю. Я не должен забывать упомянуть, что мясник приходит два или три раза в неделю; и мы настолько превзошли обычай Адама и Евы, что обычно украшаем наши пиры порциями какого-нибудь нежного теленка или ягненка, чья незапятнанная невинность дает им право на счастье стать нашим пропитанием. Если бы мне было позволено записать небесные деликатесы, которые доброе Небо предоставило нам в первый день нашего прибытия! Никогда, конечно, о такой еде не слышали на земле — по крайней мере, я. Что ж, вышеупомянутые лица — почти все, кто вошел в освященную тень нашей аллеи; за исключением, конечно, некоего грешника, который пришел торговаться за траву в нашем саду, и другого, который пришел с новой цистерной. Ибо один из недостатков нашего Эдема в том, что в нем нет воды, пригодной ни для питья, ни для купания; так что ливни стали, по правде говоря, даром божьим. Интересно, почему Провидение не заставит чистый холодный фонтан забить у нашего порога; мне кажется, было бы неразумно молиться о такой милости. В настоящее время мы находимся в нелепой необходимости посылать за водой во внешний мир. Только представьте Адама, тащащегося из Рая с ведром в каждой руке, чтобы достать воды напиться или для Евы, чтобы искупаться! Невыносимо! (хотя наша крепкая служанка действительно приносит нам воду.) В остальном Провидение обошлось с нами довольно сносно; но здесь я буду ожидать, что будет сделано что-то еще. Также, в качестве будущих милостей, котенок был бы очень кстати. Животные (кроме, пожалуй, свиньи) никогда не кажутся неуместными, даже в самых райских сферах. И, кстати, молодой жеребенок время от времени подходит по нашей аллее, чтобы пощипать редко топтанную траву; так же поступает и компания коров, чье сладкое дыхание хорошо вознаграждает нас за пищу, которую они получают. Есть также несколько кур, чье тихое кудахтанье приятно слышится вокруг дома. Черная собака иногда стоит в дальнем конце аллеи и с тоской смотрит сюда; но когда я свищу ей, она поджимает хвост и убегает. Глупая собака! если бы у нее было больше веры, у нее было бы достаточно костей.

Суббота, 6 августа. — Все еще пасмурный день, грозящий дождем, но без достаточной энергии характера, чтобы пойти дождем окончательно. Однако вчера было достаточно ливней, чтобы обеспечить нас их благодатным излиянием. Что касается новой цистерны, то она кажется заколдованной; ибо, хотя желоб льет в нее как водопад, она все еще остается почти пустой. Интересно, где мистер Хосмер ее взял; возможно, у Тантала, под карнизом дворца которого она, должно быть, когда-то стояла; ибо, как и его чаша для питья в Аиде, она обладает свойством наполняться вечно и никогда не быть полной.

После завтрака я взял удочку и спустился через наш сад к берегу реки; но так как три или четыре мальчика уже заняли лучшие места вдоль берега, я не стал рыбачить. Эта наша река — самый вялый поток, который я когда-либо знал. Я провел три недели у ее берегов и каждый день переплывал ее, прежде чем смог определить, в какую сторону течет ее течение; и тогда я был вынужден решить этот вопрос по свидетельству других, а не по собственному наблюдению. Из-за этой вялости потока у нее нигде нет яркого галечного берега, и нет даже узкой полоски блестящего песка ни на одной части ее течения; но она дремлет вдоль широких лугов, или целует спутанную траву сенокосных полей и пастбищ, или омывает нависающие ветви бузины и других влаголюбивых растений. Флаги и камыши растут вдоль ее мелкого края. Желтая кувшинка расстилает свои широкие плоские листья на поверхности; и ароматная белая кувшинка встречается во многих излюбленных местах — обычно выбирая место как раз настолько далеко от края реки, что ее нельзя достать, не рискуя окунуться. Но спасибо прекрасному цветку за то, что он вообще растет. Это чудо, откуда он черпает свою красоту и аромат, прорастая из черной грязи, над которой спит река, и из которой желтая лилия также черпает свою нечистую жизнь и зловоние. Так обстоит дело со многими людьми в этом мире; одна и та же почва и обстоятельства могут порождать доброе и прекрасное, и злое и уродливое. Некоторые обладают способностью усваивать только то, что есть зло, и поэтому они становятся такими же зловонными, как желтая кувшинка. Некоторые усваивают только добрые влияния, и их эмблема — ароматная и безупречная кувшинка, чье дыхание само по себе является благословением для всей округи. . . . Среди произведений речного берега я не должен забывать сорняк-пикерель, который растет прямо на краю воды и выпускает длинный стебель, увенчанный синим шпилем, среди больших зеленых листьев. И цветок, и листья хорошо смотрятся в вазе с кувшинками и разбавляют неизменную белизну последних; и, будучи все одинаково детьми вод, они идеально сочетаются друг с другом. . . .

Я купаюсь один, а часто и дважды в день в нашей реке; но одно окунание в соленое море стоило бы больше, чем целая неделя отмокания в таком безжизненном потоке. Я читал о реке где-то (будь то в классических регионах или среди наших западных индейцев, я не знаю), которая, казалось, растворяла и крала бодрость у тех, кто в ней купался. Возможно, обнаружится, что наш поток обладает этим свойством. Его вода, однако, приятна по своему непосредственному воздействию, будучи мягкой, как молоко, и всегда теплее воздуха. Ее оттенок имеет легкий золотистый оттенок, и мои конечности, когда я созерцаю их через эту среду, выглядят смуглыми. Я не знаю, чтобы жители Конкорда напоминали свою родную реку в каких-либо своих моральных характеристиках. Их предки, безусловно, кажется, обладали энергией и напором горного потока, а не вялостью этого безразличного потока — как это было доказано кровью, которой они окрасили свою реку Мира. Говорят, в ней полно рыбы; но моими самыми важными уловами до сих пор были болотная черепаха и огромный угорь. Первая сбежала в свою родную стихию — последнего мы съели; и поистине он имел вкус всей реки в своей плоти, с очень заметным привкусом ила. В целом, река Конкорд не является моим большим фаворитом; но я рад иметь хоть какую-то реку так близко, так как она находится прямо у подножия нашего сада. Также она не лишена степени и вида живописности, как в своей близости, так и в отдалении, когда синий отблеск с ее поверхности, среди зеленых лугов и лесов, кажется открытым глазом на лике Земли. Приятно также видеть маленькую плоскодонную лодку, скользящую по ее груди, которая лениво поддается удару весла и позволяет лодке идти против течения почти так же свободно, как и с ним. Приятно также наблюдать за рыболовом, когда он бродит вдоль берега, иногда укрываясь за кустом и волоча свою леску по воде в надежде поймать пикереля. Но, беря реку в целом, я не могу найти ничего более подходящего для сравнения, чем один из полувялых дождевых червей, которых я выкапываю для наживки. Червь вялый, и река тоже — река мутная, и червь тоже. Вы едва ли знаете, живы они или мертвы; но все же, с течением времени, им обоим удается уползти. Лучший вид на Конкорд — когда дует северо-западный ветер, рябящий ее поверхность в яркий солнечный день. Тогда она приобретает живость, не свойственную ей. Лунный свет также придает ей красоту, как и всему пейзажу земли или воды.

Воскресенье, 7 августа. — На закате вчера вечером я поднялся на вершину холма напротив нашего дома; и, глядя вниз на длинный участок реки, меня поразило, что я поступил с ней несправедливо в своих замечаниях. Возможно, как и другие мягкие и тихие характеры, она будет лучше оценена, чем дольше я буду с ней знаком. Конечно, когда я созерцал ее тогда, она была одной из самых прекрасных черт в пейзаже большой сельской красоты. Она была видна на протяжении двух или трех миль, описывая полукруг вокруг холма, на котором я стоял, и являясь центральной линией широкой долины с обеих сторон. Вдали она выглядела как полоска неба, вставленная в землю, которую она так эфиризировала и идеализировала, что казалась родственной верхним регионам. Ближе к основанию холма я мог различить тени каждого дерева и камня, изображенные с отчетливостью, которая делала их даже более очаровательными, чем реальность; потому что, зная, что они несущественны, они принимали идеальность, которой душа всегда жаждет при созерцании земной красоты. Все небо, также, и богатые облака заката отражались в мирной груди реки; и, конечно, если ее грудь может дать такое адекватное отражение небес, она не может быть такой грубой и нечистой, как я описал ее вчера. Или, если так, это будет для меня символом того, что даже человеческая грудь, которая может казаться наименее духовной в некоторых аспектах, все еще может иметь способность отражать бесконечные небеса в своих глубинах, и поэтому наслаждаться ими. Это утешительная мысль, что самая маленькая и мутная лужа может содержать свою собственную картину небес. Давайте помнить об этом, когда мы чувствуем склонность отрицать всякую духовную жизнь у некоторых людей, в которых, тем не менее, наш Отец, возможно, видит образ Своего лица. У этой скучной реки есть своя глубокая религия: так, давайте верить, есть и у самой скучной человеческой души, хотя, возможно, бессознательно.

Пейзаж Конкорда, каким я созерцал его с вершины холма, не имеет очень выраженных характеристик, но имеет много тихой красоты, в гармонии с рекой. Есть широкие и мирные луга, которые, я думаю, являются одними из самых удовлетворяющих объектов в природном пейзаже. Сердце покоится на них с чувством, которое мало что еще может дать, потому что почти все другие объекты резкие и четко определенные; но луг простирается как маленькая бесконечность, но с безопасной домашностью, которую мы не находим ни в просторе воды, ни воздуха. Холмы, которые граничат с этими лугами, — это широкие вздутия земли, или длинные и постепенные хребты, некоторые из них густо покрыты лесом. Белая деревня, вдали слева, кажется, находится в окружении лесистых холмов. Зелень страны гораздо более совершенна, чем обычно в это время года, когда осенний оттенок обычно уже значительно продвинулся по деревьям и траве. Вчера вечером, после обильных ливней предыдущих двух дней, она была достойна начала июня, или, действительно, только что созданного мира. Если бы я тогда не был один, у меня было бы гораздо более глубокое чувство красоты, ибо я бы смотрел через призму другой души. Вдоль горизонта были массы тех глубоких облаков, в которых воображение может увидеть образы всех вещей, которые когда-либо существовали или о которых мечтали. Над нашим старым домом, от которого я мог уловить лишь проблеск среди его укрывающих деревьев, появилась невероятно гигантская фигура гончей, присевшей с поднятой головой, как будто охраняющей, пока хозяин особняка был в отъезде. . . . Как сладко было приближаться к моему собственному дому, после того как так долго жил бездомным в мире! . . . . С мыслями, подобными этим, я спустился с холма, перелез через каменную стену, пересек дорогу и поднялся по нашей аллее, в то время как причудливый старый дом принял вид приветствия.

Понедельник, 8 августа. — Я хотел бы дать описание нашего дома, ибо он действительно имеет свой собственный характер, что больше, чем можно сказать о большинстве зданий в наши дни. Он двухэтажный, с третьим этажом чердачных комнат в двускатной крыше. Когда я впервые посетил его, в начале июня, он выглядел почти так же, как во время жизни старого священника, показывая всю пыль и беспорядок, которые можно было предположить, накопились вокруг него за шестьдесят лет проживания. Комнаты, казалось, никогда не были покрашены; во всяком случае, стены и панели, а также огромные поперечные балки имели почтенный и самый мрачный коричневый оттенок. Мебель состояла из стульев с высокими спинками, короткими ножками, ревматических стульев, маленьких старых столов, кроватей с высокими столбиками, величественных комодов, зеркал в антикварных черных рамах, все из которых, вероятно, были модными во времена предшественника доктора Рипли. Требовалась некоторая энергия воображения, чтобы представить идею превращения этого древнего здания в комфортабельную современную резиденцию. Однако это было успешно осуществлено. Спальню старого доктора, которая была передней комнатой на первом этаже, мы превратили в гостиную; и с помощью веселой краски и обоев, радостного ковра, картин и гравюр, новой мебели, безделушек и ежедневного запаса цветов, она стала одной из самых красивых и приятных комнат во всем мире. Тень нашего ушедшего хозяина никогда не будет преследовать ее; ибо ее вид был изменен так же полностью, как декорации театра. Вероятно, призрак бросил один взгляд в нее, издал стон и исчез навсегда. Противоположная комната была превращена в кладовую. Через дом, как на первом, так и на втором этаже, проходит просторный холл или прихожая, занимающая больше места, чем обычно отводится для такой цели в наше время. Эта особенность способствует тому, чтобы придать всему дому воздушный, просторный и удобный вид; мы можем дышать свободнее с помощью широкого прохода. Передняя дверь холла выходит на величественную аллею, о которой я уже упоминал; а противоположная дверь открывается в сад, через который тропинка спускается к реке. На втором этаже мы в настоящее время оборудовали три комнаты — одна из которых наша собственная спальня, а противоположная — гостевая комната, которая содержит наиболее презентабельную из старой мебели доктора до Революции. В конце концов, современные люди не изобрели ничего лучшего в качестве спальной мебели, чем эти комоды, которые стоят на четырех тонких ножках и возводят абсолютную башню из красного дерева до потолка, все заканчивающееся фантастически резной вершиной. Такая почтенная структура украшает нашу гостевую комнату. В задней части дома находится маленькая комната, которую я называю своим кабинетом, и которая в свое время была свидетелем интеллектуальных трудов лучших студентов, чем я сам. Она содержит, с некоторыми дополнениями и изменениями, мебель моей холостяцкой комнаты в Бостоне; но теперь есть более счастливое расположение вещей. На одном из книжных шкафов стоит маленькая ваза с цветами, а на комоде — большая бронзовая ваза с изящными папоротниками. По размеру комната именно такая, какой должна быть; ибо я никогда не мог сжать свои мысли достаточно, чтобы писать в очень просторной комнате. В ней три окна, два из которых затенены большим и красивым ивовым деревом, которое подметает нависающие карнизы. С этой стороны у нас есть вид на сад, а за ним — проблеск реки. Другое окно — то, из которого мистер Эмерсон, предшественник доктора Рипли, наблюдал за первым сражением Революции — что он вполне мог сделать, так как британские войска были выстроены в ста ярдах от дома; и, выглянув сейчас, я все еще мог различить западные устои старого моста, проход через который оспаривался. Новый памятник виден от основания до вершины.

Несмотря на все, что мы сделали, чтобы модернизировать старое место, мы, кажется, едва ли нарушили его атмосферу древности. Очевидно, что другие супружеские пары проводили здесь свои медовые месяцы, что здесь рождались дети, и люди старели и умирали в этих комнатах, хотя ради нашего блага те же самые комнаты согласились снова выглядеть весело. Затем есть темные шкафы и странные закоулки и углы, где призраки бывших обитателей могли бы прятаться днем и бродить, когда ночь скрывает все наши святотатственные улучшения. Мы пока не видели никаких привидений; но мы слышим странные шумы, особенно на кухне, и прошлой ночью, сидя в гостиной, мы слышали стук и грохот, как будто кто-то работал в моем кабинете. Более того, если я не ошибаюсь (ибо я был наполовину спящим), был звук, как будто кто-то комкал бумагу в руке в нашей самой спальне. Это, должно быть, был старый доктор Рипли с одной из своих проповедей. На чердаке есть целый сундук с ними; но ему не нужно опасаться, что мы их потревожим. Я сам никогда не видел старого патриарха, о чем сожалею, так как был бы рад ассоциировать его почтенную фигуру в девяносто лет с домом, в котором он жил.

Внешне дом представляет тот же вид, что и во времена доктора. Когда-то он был покрыт слоем белой краски; но бури и солнце многих лет почти стерли его и создали трезвый, сероватый оттенок, который полностью соответствует античной форме структуры. Перекрасить его почтенное лицо было бы настоящим святотатством. Он выглядел бы как старый доктор Рипли в коричневом парике. Я едва ли знаю, почему наш веселый и светлый ремонт и улучшения внутри дома кажутся в совершенно хорошем вкусе, хотя тяжелые старые балки и высокая обшивка стен говорят об ушедших веках. Но так оно и есть. Веселые обои имеют вид принадлежности к старым стенам; и такие модернистские вещи, как астральные лампы, карточные столы, позолоченные одеколонные бутылки, серебряные подсвечники и бронзовые и алебастровые вазы для цветов, совсем не кажутся неуместными. Именно так пожилой человек может сохранять свое сердце теплым для новых вещей и новых друзей, и часто снабжать себя новыми идеями; хотя было бы не изящно для него пытаться приспособить свою внешность к проходящим модам дня.

9 августа. — Наш сад в свое время был очень продуктивным и прибыльным; и нам сказали, что в один год он принес доктору Рипли сто долларов, помимо покрытия расходов на ремонт дома. Сейчас он давно прошел свой расцвет: многие деревья покрыты мхом, и имеют мертвые и гнилые ветви, перемешанные среди зеленых и плодоносных. И это вполне может быть так; ибо я полагаю, что некоторые из деревьев могли быть посажены мистером Эмерсоном, который умер в первый год Революционной войны. Также фрукты, вероятно, не выдержат сравнения с нежными произведениями современной помологии. Большинство деревьев, кажется, имеют обильные бремена на себе; но это простые румяные яблоки, пригодные только для выпечки и готовки. (Но нам еще предстоит получить практический опыт наших фруктов.) Сад судьи Шэллоу, с его отборными пиппинами и кожаными пальто, был, несомненно, намного лучше. Тем не менее, мне приятно думать о добром священнике, гуляющем в тени этих старых, причудливо сформированных яблонь, здесь срывая некоторые фрукты на вкус, там обрезая слишком роскошную ветвь, и все время подсчитывая, сколько бочек может быть наполнено и какая большая сумма будет добавлена к его жалованью от их продажи. И те же деревья предлагают свои фрукты мне так же свободно, как они делали это ему — их старые ветви, как иссохшие руки и кисти, протягивающие яблоки того же вкуса, что они протягивали доктору Рипли при его жизни. Таким образом, деревья, как живые существа, образуют особую связь между мертвыми и нами. Мое воображение всегда находило что-то очень интересное в саду. Яблони и все фруктовые деревья имеют домашний характер, который приводит их в отношения с человеком. Они потеряли, в значительной степени, дикую природу лесного дерева и выросли очеловеченными, получая заботу человека и внося вклад в его нужды. Они стали частью семьи; и их индивидуальные характеры так же хорошо поняты и оценены, как и характеры человеческих членов. Одно дерево суровое и сварливое, другое мягкое; одно скупое и нелиберальное, другое истощает себя своими чистосердечными щедротами. Даже формы яблонь имеют большую индивидуальность, в такие странные позы они ставят себя и просовывают свои искривленные ветви так гротескно во всех направлениях. И когда они стояли вокруг дома много лет и вели беседу с последовательными династиями обитателей, и радовали их сердца так часто в плодоносную осень, тогда казалось бы почти святотатством срубить их.

Помимо яблонь, есть различные другие виды фруктов в непосредственной близости к дому. Когда мы впервые прибыли, было несколько деревьев спелой вишни, но такой кислой, что мы позволили им засохнуть на ветвях. Два длинных ряда кустов смородины снабжали нас обильно почти четыре недели. Есть довольно много персиковых деревьев, но все старой даты — их ветви гнилые, липкие и мшистые — и их фрукты, я боюсь, будут очень низкого качества. Они производят, однако, наиболее обильно — персики почти так же многочисленны, как листья; и даже побеги и отпрыски от корней старых деревьев имеют фрукты на себе. Затем три грушевых дерева разных видов и одно или два айвовых дерева. В целом, эти фруктовые деревья и другие предметы и дополнения места передают очень приятную идею о внешнем комфорте, в котором добрый старый доктор, должно быть, провел свою жизнь. Все, кажется, выпало на его долю, что можно было предположить, чтобы сделать жизнь сельского священника легкой и процветающей. Есть сарай, который, вероятно, раньше ежегодно наполнялся его сеном и другими сельскохозяйственными продуктами. Есть сараи, и курятник, и голубятня, и старый каменный свинарник, открытая часть которого заросла высокими сорняками, указывая на то, что ни один хрюкающий не занимал его недавно. . . . У меня есть серьезные мысли о введении нового жильца в эту часть дома священника. Наш долг — содержать свинью, даже если у нас нет намерения пировать на ней; и, со своей стороны, я испытываю большое сочувствие и интерес ко всей расе свиней и имел бы много развлечения в изучении характера свиньи. Возможно, я мог бы попытаться выявить его моральную и интеллектуальную природу и культивировать его привязанности. Кошка, а также, возможно, собака, были бы желательными дополнениями к нашему домашнему хозяйству.

10 августа. — Естественный вкус человека к занятию первоначального Адама быстро развивается во мне. Я обнаруживаю, что я довольно заинтересован в нашем саду, хотя, поскольку он был посажен до того, как мы приехали сюда, я не чувствую той же привязанности к растениям, которую я бы чувствовал, если бы семена были посеяны моими собственными руками. Это что-то вроде воспитания и обучения чужих детей. Тем не менее, это был очень приятный момент, когда я собрал первые стручковые бобы, которые были самым ранним съедобным продуктом, который сад внес на наш стол. И я люблю наблюдать за последовательным развитием каждого нового овоща и отмечать его ежедневный рост, который всегда поражает меня. Как будто что-то создается под моим собственным наблюдением и частично с моей помощью. Однажды, возможно, я смотрю на свои бобовые лозы и вижу только зеленые листья, карабкающиеся по шестам; снова, завтра, я бросаю второй взгляд, и там нежные цветы; и третий день, при несколько более внимательном наблюдении, я обнаруживаю нежные молодые бобы, прячущиеся среди листвы. Затем, каждое утро, я наблюдаю за набуханием стручков и рассчитываю, как скоро они будут готовы отдать свои сокровища. Все это придает удовольствие и идеальность, доселе немыслимые, делу обеспечения пропитания для моей семьи. Я полагаю, Адам чувствовал это в Раю; и из чисто и исключительно земных наслаждений есть немногие более чистые и безвредные, которые можно испытать. Говоря о бобах, кстати, это классическая пища, и их культура, должно быть, была занятием многих древних мудрецов и героев. Летние тыквы — очень приятный овощ, с которым можно познакомиться. Они растут в формах урн и ваз — некоторые мелкие, другие глубже, и все с красиво фестончатым краем. Почти любая тыква в нашем саду могла бы быть скопирована скульптором и выглядела бы прекрасно в мраморе или фарфоре; и, если бы я мог себе это позволить, я бы имел точные имитации настоящего овоща как части моего обеденного сервиза. Они были бы очень подходящими блюдами для хранения садовых овощей. Помимо летних тыкв, у нас есть зимняя тыква с изогнутой шеей, на которую я всегда с удовольствием смотрю, когда она поворачивает свою большую округлость, чтобы созреть на осеннем солнце. Кроме тыквы, нет такого овощного продукта, который придавал бы такую идею тепла и комфорта созерцателю. Наш собственный урожай, однако, не обещает быть очень обильным; ибо листья образовали такую излишнюю тень над молодыми цветами, что большинство из них опало, не произведя зародыша фрукта. Вчера и сегодня я срезал огромное количество листьев и таким образом дал оставшимся цветам шанс воспользоваться воздухом и солнечным светом; но сезон слишком далеко зашел, я боюсь, чтобы тыквы достигли большого объема и пожелтели на солнце. У нас есть мускусные дыни и арбузы, которые обещают обеспечить нас таким количеством, сколько мы можем съесть. В конце концов, самый большой интерес к этим овощам, кажется, не состоит в том, что они являются продуктами питания. Скорее, мы любим видеть что-то рожденное в мире; и когда производится большая тыква или дыня, это большое и осязаемое существование, за которое воображение может ухватиться и радоваться. Я люблю также видеть, как мои собственные работы способствуют жизни и благополучию живой природы. Приятно, когда пчелы прилетают и сосут мед из моих тыквенных цветов, хотя, когда они нагрузили себя, они улетают в какой-то неизвестный улей, который не даст мне ничего взамен за то, что мой сад дал им. Но в мире есть гораздо больше меда, и поэтому я доволен. Индийская кукуруза, в расцвете и славе своей зелени, — очень красивый овощ, как рассматриваемый в отдельном растении, так и в массе на широком поле, шуршащий и машущий, и вздымающийся вверх и вниз на ветру и солнце летнего дня. У нас есть около пятидесяти холмов, я думаю, которые дадут нам обильный запас. Молитесь Небесам, чтобы мы смогли съесть все это! ибо неприятно думать, что что-то, что Природа приложила усилия произвести, должно быть выброшено. Но куры будут рады нашему избытку, и свиньи тоже, хотя у нас нет ни кур, ни свиней своих. Но кур мы обязательно должны держать. Есть что-то очень общительное и тихое, и успокаивающее тоже, в их монологах и беседах между собой; и, в праздном и полумедитативном настроении, очень приятно наблюдать за партией кур, подбирающих свое ежедневное пропитание, с галантным петухом посреди них. Мильтон, очевидно, созерцал такую картину с восторгом.

Я обнаруживаю, что не дал очень полного представления о нашем саду, хотя он, безусловно, заслуживает обширной записи в этой хронике, поскольку мои труды в нем — единственные нынешние труды моей жизни. Помимо того, что я упомянул, у нас есть огуречные лозы, которые сегодня дали нам первый огурец сезона, грядка свеклы, и другая моркови, и еще одна пастернака и репы, ни одна из которых не обещает нам очень обильного урожая. По правде говоря, почва истощена, и, более того, получила очень мало удобрений в этом сезоне. Также у нас есть капуста в излишнем изобилии, поскольку мы оба не имеем ни малейшей привязанности к ней; и было бы неразумно ожидать, что Сара, кухарка, съест пятьдесят кочанов капусты. Помидоры тоже у нас будут со временем. По нашему первому прибытию мы нашли зеленый горошек, готовый к сбору, и это, вместо стручковых бобов, было первым подношением сада к нашему столу.

Суббота, 13 августа. — Моя жизнь в это время внешне больше похожа на жизнь мальчишки, чем когда-либо с тех пор, как я действительно был мальчиком. Обычно считается, что заботы приходят вместе с женитьбой, но я, кажется, отбросил все заботы и живу с таким безмятежным доверием к Провидению, какое только мог испытывать Адам, еще не узнавший, что за пределами Рая существует целый мир. Моя главная тревога — следить за тем, как процветают мои овощи, наблюдать, как на них влияют дождь или солнце, сокрушаться о гибели одного кабачка и радоваться роскошному росту другого. Словно в моем случае восстановились первоначальные отношения между человеком и Природой, и словно я должен искать поддержки для моей Евы и для себя исключительно у нее — полагаться на нее в том, что касается пищи, одежды и всего необходимого, с полной уверенностью, что она меня не подведет. Борьба с миром — схватка человека среди людей — агония всеобщего стремления вырвать средства к существованию у сонма алчных соперников — все это кажется мне сном. Мое дело — просто жить и наслаждаться, а все, что существенно для жизни и наслаждения, придет так же естественно, как роса с небес. Такова, по крайней мере на практике, моя вера. И потому я просыпаюсь по утрам с мальчишеской беззаботностью относительно того, как будут обеспечены расходы дня и как будут гарантированы его доходы. После завтрака я выхожу в сад и собираю все, что щедрая Мать приготовила для нашего нынешнего пропитания; в последние дни она обычно дает мне два кабачка и огурец, а в самом скором времени обещает зеленый горошек и фасоль. Затем я спускаюсь через наш фруктовый сад к реке и брожу вдоль берега в поисках цветов. Обычно я замечаю ароматную белую лилию, то тут, то там вдоль берега, растущую со сладостной чопорностью, вне досягаемости смертной руки. Но от меня она не ускользнет. Я знаю ее истинное предназначение лучше, чем сам этот глупый цветок, поэтому я захожу в воду, не заботясь о мокрых брюках, и хватаю застенчивую лилию за тонкий стебель. Так я добываю пять или шесть штук — столько их обычно расцветает в пределах моей досягаемости за одно утро; некоторые из них частично изъедены червями или увяли, словно девы с точащей сердце печалью; другие — прекрасны и совершенны, как сама идея Природы, когда она впервые вообразила этот прелестный цветок. Совершенная кувшинка — самый желанный из цветов. Помимо них, я собираю все, что еще прекрасного растет на влажной почве у реки — земноводное плечо, но с большей пышностью и грацией, чем полевые цветы глубоких сухих лесов и живых изгородей — иногда белую стрелолистку, всегда синие соцветия и широкие зеленые листья понтедерии, которые так хорошо контрастируют и гармонируют с белыми лилиями. Последние два-три дня я находил разбросанные стебли лобелии кардинальской, роскошный алый цвет которой — радость даже просто вспоминать. Мир становится ярче и солнечнее от цветов такого оттенка. Даже аромат, который в остальном является душой и духом цветка, может быть излишен, когда он облачается в эту алую славу. Это цветок мысли и чувства; кажется, что его корни уходят глубоко в сердца тех, кто на него смотрит. Другие яркие цветы иногда кажутся мне лишенными чувства, но с этим — не так.

Что ж, составив свой букет, я возвращаюсь с ним домой... Затем я поднимаюсь в свой кабинет и обычно читаю или, быть может, пописываю в этот дневник, и позволяю Времени беспрепятственно тянуться своим чередом до обеденного часа. В погожие дни главное событие второй половины дня и самое счастливое время дня — наша прогулка... Так наступает ночь, и я оглядываюсь на день, проведенный в том, что мир назвал бы праздностью, и для чего я сам не могу подобрать более подходящего эпитета, но, тем не менее, не могу чувствовать, что он был потрачен зря. Правда, в таком мире, как наш, было бы грехом и позором проводить так всю жизнь, но несколько летних недель хорошо пожить так, словно этот мир — рай. Так оно и есть, и так оно и будет, хотя вскоре мимолетная тень земных забот и трудов смешается с нашей реальностью.

Понедельник, 15 августа. — Джордж Хиллард с женой прибыли из Бостона в сумерках субботнего вечера, чтобы провести с нами воскресенье. Это было приятное ощущение, когда экипаж прогрохотал по нашей аллее и развернулся у дверей; ибо я почувствовал, что меня считают человеком с семьей, человеком, имеющим осязаемое существование и место в мире — когда друзья приехали, чтобы воспользоваться нашим гостеприимством. Это было своего рода признание и принятие нас в круг женатых людей — санкция, отнюдь не существенная для нашего мира и благополучия, но все же довольно приятная. Мы радушно встретили их у дверей, проводили в гостиную, а вскоре и в столовую... Ночь промелькнула над всеми нами и прошла, и взошло серое и угрюмое утро... и у нас был великолепный завтрак из оладий, или блинчиков, и черники, которую я собрал на соседнем холме, и окуней, лещей и сомиков, которых я выудил из реки накануне вечером. Около девяти часов Хиллард и я отправились на прогулку к Уолденскому озеру, по пути заглянув к мистеру Эмерсону, чтобы получить его советы или указания, и он сопровождал нас в своей собственной прославленной особе. Мы немного свернули с пути, чтобы навестить мистера ———, фермера-собственника, о чьей простой и самостоятельно обретенной мудрости мистер Эмерсон очень высокого мнения. Мы застали его за работой в поле, невысокого, крепкого и коренастого мужчину средних лет, с лицом, выражающим проницательность и доброту, и манерами естественной учтивости. У него была очень свободная речь; ибо, с небольшим наводящим вопросом от мистера Эмерсона, он начал рассуждать о состоянии нации, сельском хозяйстве и делах в целом, высказывая мысли, которые приходили ему за плугом и которые имели своего рода привкус свежей земли. Его взгляды были здравыми и характерными, и выросли в той почве, где мы их нашли; ...и он, безусловно, человек интеллектуальной и моральной субстанции, твердый факт, реальность, нечто такое, что можно почувствовать и потрогать, чьи идеи, кажется, выкапываются из его ума так же, как он выкапывает картофель, свеклу, морковь и репу из земли.

Покинув мистера ———, мы направились по лесным тропинкам к Уолденскому озеру, по пути собирая ежевику огромных размеров. Само озеро было прекрасно и освежало мою душу после столь долгого и исключительного знакомства с нашей желтоватой и ленивой рекой. Оно лежит, укрытое среди лесистых холмов, оно не очень обширно, но достаточно велико, чтобы волны плясали на его поверхности, и чтобы оно выглядело как кусочек голубого небосвода, окруженный землей. У берега есть узкая галечная полоса, на которую стоило потратить день пути, чтобы посмотреть ради контраста между ней и заросшей, илистой кромкой реки. Глубже в его пучине вы замечаете дно из чистого белого песка, сверкающее сквозь прозрачную воду, которая, как мне показалось, была самой чистой жидкостью в мире. После того как мистер Эмерсон покинул нас, Хиллард и я искупались в озере, и действительно кажется, что мой дух, как и телесная оболочка, освежились этим купанием. На моей душе скопилось немало грязи и речной тины, но эти светлые воды смыли их все.

Мы вернулись домой как раз к обеду... К моему несчастью, однако, оказалось, что ящик средиземноморского вина подвергся уксусному брожению, так что блеск праздника несколько померк. Тем не менее, мы пообедали с хорошим аппетитом, а после все отправились на свои сиесты. Тем временем прошел ливень, который так окропил траву и кустарник, что для нашей послеобеденной прогулки стало довольно сыро. Главным результатом прогулки стало то, что мы принесли домой огромную охапку цветущего ломоноса, которым сегодня утром украшены все наши подставки для цветов и вазы. По возвращении мы застали мистера и миссис С——— и Э. Х———, которые вскоре откланялись, и мы засиделись допоздна, рассказывая истории о привидениях. Сегодня утром, в семь часов, наши друзья покинули нас. Мы оба остались довольны визитом, и, думаю, наши гости тоже.

          *     *     *     *     *     *

Понедельник, 22 августа. — Вчера днем я прогулялся через лес к мистеру Эмерсону с книгой, которую Маргарет Фуллер оставила после визита в субботу вечером. Я пропустил ближайшую дорогу и забрел в очень уединенную часть леса; ибо лесом его можно было справедливо назвать, столь густой и мрачной была тень дубов и сосен. Однажды я забрел в участок, настолько заросший кустами и подлеском, что едва мог пробиться сквозь него. Нет ничего более раздражающего, чем прогулка такого рода, когда тебя мучает бесчисленное множество мелких препятствий. Это одновременно злит и подавляет меня. Всегда, когда я барахтаюсь посреди кустов, которые переплетаются вокруг моих ног, хлещут по лицу и цепляются за одежду своими бесчисленными хватками — всегда в такой трудности я чувствую, что почти так же хорошо было бы лечь и умереть в ярости и отчаянии, чем сделать еще один шаг. Смешно, когда я выбираюсь из этой суматохи, думать, как жалко это подействовало на меня в тот момент; но мне лучше научиться терпению заранее, ибо в этой округе, на краях лугов, много таких заросших участков, и мои прогулки часто будут приводить меня в них. Выбравшись из кустов, я вскоре вышел на открытое пространство среди леса — очень прелестное место, где высокие старые деревья стояли вокруг так тихо, словно никто не вторгался туда в течение всего лета. Стая ворон справляла свой шабаш на их вершинах. По-видимому, они чувствовали себя оскорбленными или обиженными моим присутствием; ибо, с общего согласия, они начали: «Кар! Кар! Кар!» — и, угрюмо бросившись в воздух, улетели в более безопасное уединение. Моя фигура, вероятно, была первой человеческой, которую они видели за весь день — по крайней мере, если они оставались на этом месте; но, возможно, они пролетели мили и мили над страной, позавтракали на вершине Грейлока и пообедали у подножия Вачусетта, а сюда прилетели лишь поужинать и поспать среди тихих лесов Конкорда. Но у меня в то время сложилось впечатление, что они сидели неподвижно и молча на верхушках деревьев весь день субботы, и я чувствовал себя как человек, который нечаянно потревожил собрание верующих. Ворона, однако, не имеет реальных претензий на религию, несмотря на серьезность своего вида и черные одежды. Вороны, безусловно, воры, и, вероятно, неверующие. Тем не менее, их голоса вчера были в восхитительном согласии с влиянием тихого, солнечного, теплого, но осеннего дня. Они были так высоко над моей головой, что их громкий крик добавлял тишины сцене, вместо того чтобы нарушать ее. Не было другого звука, кроме песни сверчка, которая есть лишь слышимая тишина; ибо, хотя она очень громкая и слышна издалека, ум не отмечает ее как звук, настолько полностью она смешивается и теряет свою индивидуальность среди других характеристик наступающей осени. Увы, лето! Трава все еще зелена на холмах и в долинах; листва деревьев так же густа, как всегда, и так же зелена; цветы в изобилии вдоль края реки, в живых изгородях и глубоко в лесах; дни тоже так же знойны, как были месяц назад; и все же в каждом дуновении ветра и в каждом луче солнца есть осеннее влияние. Не знаю, как это описать. Мне кажется, есть своего рода прохлада посреди всей жары и мягкость в самом ярком солнечном свете. Ветерок не может шелохнуться, не пронзив меня дыханием осени, и я созерцаю ее задумчивую славу в далеких золотых отблесках среди длинных теней деревьев. Цветы, даже самые яркие из них — золотарник и роскошные кардиналы — самые славные цветы года — имеют эту нежную печаль посреди своей пышности. Задумчивая осень выражена в сиянии каждого из них. Я чувствовал это влияние в некоторые годы раньше, чем в другие. Иногда осень можно заметить даже в ранние дни июля. Нет другого чувства, подобного тому, что вызвано этим слабым, сомнительным, но реальным восприятием, или, скорее, пророчеством об увядании года, столь восхитительно сладким и печальным одновременно.

Оставив книгу у мистера Эмерсона, я вернулся через лес и, войдя в Сонную Лощину, заметил даму, отдыхающую недалеко от тропинки, которая изгибается вдоль ее края. Это была сама Маргарет. Она была там весь день, размышляя или читая; ибо у нее в руке была книга с каким-то странным названием, которого я не понял и забыл. Она сказала, что никто не нарушал ее уединения, и только что высказывала теорию, что никто из жителей Конкорда никогда не посещал Сонную Лощину, когда мы увидели группу людей, входящих в священные пределы. Большинство из них пошли по тропинке, которая увела их от нас; но старик прошел мимо нас и улыбнулся, увидев Маргарет, отдыхающую на земле, и меня, сидящего рядом с ней. Он сделал какое-то замечание о красоте дня и удалился в тень леса. Затем мы говорили об осени, о прелестях того, чтобы заблудиться в лесу, о воронах, чьи голоса слышала Маргарет; о переживаниях раннего детства, влияние которых остается на характере после того, как воспоминания о них проходят; о виде гор издалека и виде с их вершин; и о других вопросах высокой и низкой философии. Посреди нашего разговора мы услышали шаги над нами, на высоком берегу; и пока человек был еще скрыт среди деревьев, он окликнул Маргарет, которую мельком увидел. Затем он вышел из зеленой тени, и, о чудо! это был мистер Эмерсон. Казалось, он приятно провел время; ибо сказал, что сегодня в лесу были Музы и в ветерке можно было услышать шепот. Поскольку было уже почти шесть часов, мы расстались — Маргарет и мистер Эмерсон направились к его дому, а я — к своему...

Вчера вечером был самый прекрасный лунный свет, который когда-либо освящал этот земной мир; и когда я пошел купаться в реке, которая была спокойна, как смерть, казалось, будто я погружаюсь в небо. Но я предпочел бы быть на земле, чем даже на седьмом небе, прямо сейчас.

Среда, 24 августа. — Я вышел из дома в пять часов утра, чтобы поймать рыбу к завтраку. Я потряс нашу летнюю яблоню и съел золотое яблоко, которое упало с нее. Мне кажется, эти ранние яблоки, которые приходят как золотое обещание перед сокровищами осенних плодов, почти вкуснее всего, что приходит потом. У нас в саду только одно такое дерево; но оно снабжает нас ежедневным изобилием и, вероятно, будет делать это по крайней мере еще неделю. Тем временем другие деревья начинают сбрасывать свои созревающие падалицы на траву; и когда я пробую их и ощущаю их мягкий вкус и чернеющие семена, я чувствую себя несколько подавленным надвигающейся щедростью Провидения. Полагаю, Адаму в Раю не нравилось видеть, как его плоды гниют на земле после того, как он наблюдал за ними в солнечные дни первого лета мира. Впрочем, насекомые, в худшем случае, устроят на них пир, так что они не пропадут в великом замысле Природы. Более того, у меня есть одно преимущество перед первобытным Адамом, поскольку есть шанс избавиться от моих излишков фруктов среди людей, которые не населяют никакого Рая.

Пройдя немного вниз по берегу реки, я закинул удочку и вскоре вытащил одну из самых маленьких рыбок. Казалось, это было довольно хорошее утро для рыболова — осенняя прохлада в воздухе, чистое небо, но с туманом над низинами и на поверхности реки, который легкий ветерок иногда сгущал в венки. Сначала я едва мог разглядеть противоположный берег реки; но по мере того как солнце поднималось, испарения постепенно рассеивались, пока вдоль поверхности воды не остался лишь теплый, дымный оттенок. Фермерские дома на той стороне реки показались из темного облака; были слышны голоса мальчишек, кричащих на скот, когда они гнали его на пастбища; человек точил косу и принимался за работу на соседнем лугу. Тем временем я продолжал стоять на илистой кромке ручья, соблазняя маленькую рыбешку; и хотя чешуйчатые обитатели нашей реки отчасти разделяют характер своей родной стихии и клюют довольно вяло, все же мне удалось вытащить около двух дюжин. Все они были лещами, широкой, плоской, почти круглой рыбой, по форме во многом напоминающей камбалу, но плавающей на ребре, а не на боку. Что касается чистого удовольствия, то в нашей реке едва ли стоит рыбачить, это так похоже на ужение в луже; и не возникает идеи свежести и чистоты рыбы, как мы относимся к тем, что обитают в быстрых, прозрачных потоках или населяют берега великого соленого моря. Стоя на заросшей кромке и забрасывая леску через кусты бузины, которые окунаются в воду, кажется, будто мы не можем поймать ничего, кроме лягушек и болотных черепах или рептилий, родственных им. И даже когда вытаскиваешь рыбу достойного вида, чувствуешь неловкость, прикасаясь к ней. Что касается нашей реки, то ее характер был превосходно выражен вчера вечером кем-то, кто сказал, что «она слишком ленива, чтобы содержать себя в чистоте». Я мог бы написать страницы и страницы, и лишь затемнить впечатление, которое передает эта короткая фраза. Тем не менее, мы осмелились съесть немного моей рыбы на завтрак и нашли ее очень вкусной; а остальная часть получит должное внимание за обедом, вместе с фасолью, зеленым горошком и огурцами из нашего сада; так что еда этого дня приходит непосредственно и полностью от благодетельной Природы, без вмешательства какого-либо третьего лица между ней и нами.

Суббота, 27 августа. — Персиковое дерево, которое растет рядом с нашим домом и касается окна, настолько нагружено плодами, что мне пришлось подпереть его. Я никогда не видел более великолепных на вид персиков — большие, круглые, с малиновыми щечками красавцы, гроздьями облепившие все дерево. Грушевое дерево также созревает, неся щедрое бремя мелких, сладких плодов, которые нужно будет съесть примерно в то же время, что и персики. Есть что-то приятно раздражающее в этом избыточном изобилии; это как стоять под деревом спелых яблок и потрясти его с намерением сбить одно, когда, глядь, дюжина с грохотом падает нам на уши. Но идею бесконечной щедрости и неисчерпаемого изобилия нашей Матери-Природы стоит постичь; и я никогда не чувствовал ее так живо, как сейчас, когда обнаружил, что я, с немногими ртами, которые должен кормить, являюсь единственным наследником богатства плодов старого священника. Его дети, его друзья в деревне и церковные гости, которые приезжали проповедовать с его кафедры, все привыкли есть и насыщаться с этих деревьев. Теперь все эти сердечные старые люди ушли, а вместо них — одинокая пара, чьи аппетиты более чем удовлетворены падалицами, которые деревья бросают к их ногам. Как бы то ни было, у нас будет время от времени гость, чтобы наши персики и груши не сгнили.

Г. Б———, мой старый товарищ по работе в общине в Брук-Фарм, заходил ко мне вчера вечером и обедал здесь сегодня. Этим летом он выращивал овощи в Плимуте и продавал их на рынке. Какой странный образ жизни для человека образованного и утонченного — проводить дни в тяжелом и усердном физическом труде, а затем перевозить продукты своего труда в тачке на общественный рынок и там распродавать их в розницу — фунт гороха или фасоли, пучок репы, кабачок, дюжину початков зеленой кукурузы! Немногие люди, без некоторой эксцентричности характера, имели бы моральную силу делать это; и очень поразительно находить такую силу в сочетании с величайшей мягкостью и необычайной регулярностью натуры. Время от времени он возвращается на день или два, чтобы возобновить свое место среди ученых и праздных людей, как, например, на этой неделе, когда он отложил лопату и мотыгу, чтобы посетить выпускной в Кембридже. Он редкий человек — совершенный оригинал, но без какой-либо одной выдающейся черты; характер, который нужно почувствовать и понять, но почти невозможно описать: ибо, если вы ухватитесь за какую-либо характеристику, она неизбежно будет изменена и искажена в процессе записи.

Наши немногие оставшиеся летние дни в последнее время прискорбно омрачены облаками. Сегодня был час или два жаркого солнца; но солнце взошло среди облаков и тумана, и прежде чем оно успело высушить влагу от вчерашнего ночного ливня на деревьях и траве, облака снова собрались между ним и нами. Сегодня днем вдалеке гремит гром, и я полагаю, упало несколько капель дождя; но основная тяжесть ливня разразилась в другом месте, оставив нам лишь свою угрюмую мрачность. В атмосфере стоит душное тепло, которое отнимает всю бодрость и живость у ума и тела.

Воскресенье, 28 августа. — Снова дождливый день — самый сильный дождь, я полагаю, который выпал с тех пор, как мы приехали в Конкорд (не два месяца назад). Никогда не было более мрачного вида всей внешней природы. Я несколько безутешно смотрю из открытого окна своего кабинета и наблюдаю за большой ивой, которая затеняет дом и которая поймала и удержала целый водопад дождя среди своих листьев и ветвей; и все фруктовые деревья тоже постоянно капают, даже в короткие промежутки, когда облака дают нам передышку. Если их потрясти, чтобы сбить плоды, они обрушат ливень на голову того, кто стоит внизу. Дождь теплый, приходящий из какого-то южного региона; но ива свидетельствует, что это осеннее ненастье, разбрасывая не редкое множество желтых листьев, которые ложатся на покатую крышу дома и устилают гравийную дорожку и траву. Другие деревья еще не сбрасывают свои листья, хотя в некоторых из них заметен более светлый оттенок зелени, стремящийся к желтому. Весь день мы слышим, как вода капает, капает, капает, плещет, плещет, плещет с карнизов и журчит и пенится в бочках, которые были выставлены, чтобы принять ее. Старые неокрашенные гонты и доски особняка и флигелей черны от влаги, которую они впитали. Глядя на реку, мы замечаем, что ее обычно гладкая и зеркальная поверхность размыта бесконечностью капель дождя; весь пейзаж — трава, деревья и дома — имеет совершенно промокший вид, словно земля промокла насквозь. Лесистый холм, примерно в миле отсюда, куда мы ходили собирать чернику, имеет туман на своей вершине, словно демон дождя восседает там; и если мы посмотрим на небо, кажется, будто вся вода, которая была вылита на нас, — ничто по сравнению с тем, что должно прийти. Раз в какое-то время, правда, появляется просвет неба вдоль горизонта или полувеселое, полуугрюмое освещение атмосферы; капли дождя перестают барабанить, за исключением тех случаев, когда деревья стряхивают нежный ливень; но вскоре мы слышим широкое, тихое, медленное и верное возобновление дождя. Река, если я не ошибаюсь, значительно поднялась за день, и ее течение приобретет некоторую степень энергии.

В эту мрачную погоду, когда некоторые смертные почти забывают, что когда-либо было золотое солнце или когда-либо будет в будущем, другие, кажется, излучают его из своих собственных сердец и умов. Мрак не может проникнуть в них; они побеждают его и изгоняют из своей сферы, и создают моральную радугу надежды на самой черной туче. Что касается меня, то я в такие времена немногим больше, чем облако, но такие люди умудряются сделать меня солнечным, светящимся насквозь. И так, даже без поддержки постоянного занятия, я переживаю эти угрюмые дни и счастлив.

Сегодня утром мы читали Нагорную проповедь. В течение первой половины дня дождь на время утих, и я вышел, собрал немного кукурузы и летних кабачков, подобрал падалицы яблок, груш и персиков. Мокро, мокро, мокро — все было мокро; листья стеблей кукурузы намочили меня; мокрая трава пропитала мои ботинки насквозь; деревья обрушили свои припасенные ливни на мою голову; и вскоре безжалостный дождь начался снова и загнал меня в дом. Когда мы снова сможем прогуляться к далеким холмам, погрузиться в глубокие леса и собрать еще кардиналов вдоль края реки? Тропа, по которой мы шли, вероятно, сейчас под водой. Как негостеприимна Природа во время дождя! В знойную жару солнечных дней она все еще сохраняет некоторую степень милосердия к нам; у нее есть тенистые места, куда солнце не может проникнуть; но она не предоставляет укрытия от своих штормов. Заставляет дрожать мысль о том, как пропитаны влагой те глубокие, тенистые уголки, те затененные берега, где мы находим такое наслаждение в знойные дни. И что становится с птицами в такой проливной дождь, как этот? Настолько ли надежда и инстинктивная вера смешаны с их природой, что они могут быть утешены мыслью, что солнце вернется? Или они думают, как почти думаю я, что солнца больше не будет? Очень безутешными должны они быть среди капающих листьев; и когда одно лето составляет столь важную часть их жизни, кажется тяжелым, что так много его должно раствориться в дожде. Я, точно так же, жаден до летних дней ради самого себя; жизнь человека не содержит их так много, чтобы одним можно было пожертвовать без сожаления.

Вторник, 30 августа. — Мне было обещано посреди воскресного дождя, что понедельник будет ясным, и, глядь! солнце вернулось к нам и принесло один из самых совершенных дней, когда-либо созданных с тех пор, как Адам был изгнан из Рая. Кстати, был ли когда-нибудь дождь в Раю? Если так, насколько неуютным должен был быть шалаш Евы! и какое жалкое и ревматическое время должно было быть у них на их постели из мокрых роз! Меня бросает в дрожь при мысли об этом. Что ж, казалось, будто мир был заново создан вчера утром, и я созерцал его рождение; ибо я встал до того, как солнце поднялось над холмом, и отправился рыбачить. Как мгновенно вся тоска и тяжесть духа земли улетучились перед одной улыбкой благодетельного солнца! Это доказывает, что всякий мрак — лишь сон и тень, а жизнерадостность — реальная истина. Требуется много облаков, долго висящих над нами, чтобы сделать нас печальными, но одного луча солнца всегда достаточно, чтобы оживить пейзаж. Берега реки буквально смеялись, когда на них падало солнце; и сама река была живой и веселой, и, ради шутки и развлечения, она смыла много венков лугового сена, старых, гнилых веток деревьев и всякого такого хлама. Эти предметы плыли вниз, кружась в водоворотах или спеша вперед в основном течении; и многие из них, до этого времени, вероятно, были унесены в Мерримак и будут несены дальше к морю. Места, где я стоял рыбачить во время своей предыдущей экскурсии, теперь были под водой; и верхушки многих кустов вдоль края реки едва выступали из потока. Большие пространства луга затоплены.

Весь день дул северо-западный ветер; и поскольку много облаков, остатков ушедшего мрака, были разбросаны по небу, ветерок постоянно гнал их через солнце. По большей части они исчезали в мгновение ока; но иногда тень оставалась достаточно долго, чтобы заставить меня бояться возвращения угрюмой погоды. Затем следовал всплеск солнечного света, заставляя меня чувствовать, будто дождливый день отныне невозможен...

После обеда заходил мистер Эмерсон, приведя мистера ———. Это вполне себе заурядный пастор, хорошо подходящий для увеличения запаса рукописных проповедей, которых, должно быть, уже пугающее количество в мире. Мистер ———, однако, вероятно, один из лучших и самых полезных в своем классе, потому что никакое подозрение в необходимости его профессии, в том виде, как она сейчас существует, для человечества, и в его собственной полезности и успехе в ней, до сих пор не беспокоило его; и поэтому он трудится с верой и уверенностью, как священники сто лет назад.

После того как посетители ушли, я сидел у окна галереи, глядя вниз по аллее; и вскоре появилась пожилая женщина — простая, приличная старая матрона, одетая в темное платье, и с чем-то похожим на рукописную книгу под мышкой. Ветер играл с ее платьем и дул вуалью ей в лицо, и, казалось, насмехался над ней, хотя при ближайшем рассмотрении она выглядела как печальное старое создание с бледным, худым лицом и несколько диким и блуждающим выражением. У нее была странная походка, она шаталась, так сказать, и все же не совсем шаталась, из одной стороны тропинки в другую; идя вперед, как будто не имело большого значения, идет ли она прямо или криво. Таковы были мои наблюдения, пока она приближалась сквозь рассеянный солнечный свет и тень нашей длинной аллеи, пока, достигнув двери, она не постучала и не спросила хозяйку дома. Ее рукопись содержала свидетельство, гласящее, что старая женщина — вдова из чужой страны, которая недавно потеряла сына и теперь совершенно лишена друзей и родственников, и без средств к существованию. К свидетельству был приложен список имен людей, которые оказали ей благотворительность, с суммами их отдельных пожертвований — ни одно, насколько я помню, не превышало двадцати пяти центов. Вот странная жизнь и характер, подходящий для романа и поэзии. Вся ранняя часть ее жизни, полагаю, и большая часть ее вдовства были проведены в тишине дома, с родней вокруг нее, и детьми, и пожизненными знакомыми, с которыми некоторые женщины всегда создают вокруг себя сплетни. Но на склоне лет она ушла от всего этого и от самой своей родной страны, и является бродягой, но с чем-то от простоты и приличия облика, принадлежащего той, кто был женой и матерью и имел собственную крышу над головой — и, со всем этим, дикость, свойственная ее нынешней жизни. Я питаю симпатию к бродягам всех сортов и никогда, насколько я знаю, не отказывал в своей лепте странствующему нищему, когда у меня было что-то в собственном кармане. В мире так много несчастий, что мы можем смело верить на слово любому смертному, заявляющему о необходимости нашей помощи; и даже если мы будем обмануты, все же добро для нас самих, проистекающее из доброго поступка, стоит больше, чем мелочь, за которую мы его покупаем. Желательно, я думаю, чтобы таким людям было позволено бродить по нашей земле изобилия, рассеивая семена нежности и милосердия, как перелетные птицы несут семена драгоценных растений из страны в страну, даже не мечтая о той службе, которую они выполняют.

Четверг, 1 сентября. — Мистер Торо обедал с нами вчера... Он проницательный и тонкий наблюдатель природы — подлинный наблюдатель, — что, я подозреваю, почти такой же редкий характер, как даже оригинальный поэт; и Природа, в ответ на его любовь, кажется, принимает его как свое особенное дитя и показывает ему секреты, которые немногим другим позволено видеть. Он знаком со зверем, рыбой, птицей и рептилией и имеет странные истории, чтобы рассказать о приключениях и дружеских отношениях с этими низшими братьями смертности. Трава и цветок, точно так же, где бы они ни росли, будь то в саду или в диком лесу, являются его близкими друзьями. Он также в близких отношениях с облаками и может предсказать знамения штормов. Характерная черта, что он имеет большое уважение к памяти индейских племен, чья дикая жизнь так подошла бы ему; и, странно сказать, он редко ходит по вспаханному полю, не подняв наконечник стрелы, наконечник копья или другую реликвию красного человека, как будто их духи хотели, чтобы он был наследником их простого богатства.

При всем этом у него есть больше чем налет литературы — глубокий и истинный вкус к поэзии, особенно к старым поэтам, и он хороший писатель — по крайней мере, он написал хорошую статью, пространное рассуждение о Естественной истории, в последнем «Дайале», которая, по его словам, была в основном составлена из дневников его собственных наблюдений. Мне кажется, эта статья дает очень верный образ его ума и характера — столь верный, врожденный и буквальный в наблюдении, но дающий дух, а также букву того, что он видит, даже как озеро отражает свои лесистые берега, показывая каждый лист, но давая дикую красоту всей сцены. Затем в статье есть отрывки облачной и мечтательной метафизики, а также отрывки, где его мысли, кажется, измеряют и настраивают себя в спонтанный стих, как они по праву могут, поскольку в них есть настоящая поэзия. В статье также есть основа здравого смысла и моральной истины, что также является отражением его характера; ибо он не неразумен в мышлении и чувствах, и я нахожу его здоровым и полезным человеком для знакомства.

После обеда (на котором мы разрезали первый арбуз и дыню, которые выросли в нашем саду), мистер Торо и я прогулялись вверх по берегу реки, и в определенной точке он позвал свою лодку. Тотчас молодой человек переправил ее, и мистер Торо и я отправились дальше вверх по течению, которое вскоре стало красивее любой картины, с его темным и тихим зеркалом воды, наполовину затененным, наполовину солнечным, между высокими и лесистыми берегами. Недавние дожди так вздули поток, что многие деревья стоят по колено, так сказать, в воде, а ветви, которые недавно качались высоко в воздухе, теперь окунаются и глубоко пьют проходящую волну. Что касается бедных кардиналов, которые сияли на берегу несколько дней назад, я мог видеть лишь несколько их алых шляпок, выглядывающих над приливом. Мистер Торо управлял лодкой так идеально, либо двумя веслами, либо одним, что она казалась наделенной его собственной волей и не требовала физических усилий для управления ею. Он сказал, что, когда несколько лет назад индейцы посетили Конкорд, он обнаружил, что приобрел, без учителя, их точный метод гребли и управления каноэ. Тем не менее, он желал продать лодку, которой был столь искусным лоцманом и которая была построена его собственными руками; поэтому я согласился взять ее и, соответственно, стал обладателем «Маскетакида». Я хотел бы приобрести водное мастерство первоначального владельца.

2 сентября. — Вчера днем мистер Торо прибыл с лодкой. Поскольку прилегающий луг был затоплен из-за подъема потока, он подплыл прямо к подножию фруктового сада и причалил у перекладин, проплыв сорок или пятьдесят ярдов воды там, где люди недавно заготавливали сено. Я вошел в лодку с ним, чтобы получить пользу от урока гребли... Мне, действительно, удалось привести лодку в движение, гребя двумя веслами, но использование одного весла совершенно за пределами моего нынешнего мастерства. Мистер Торо заверил меня, что достаточно только пожелать лодке двигаться в любом конкретном направлении, и она немедленно примет этот курс, как будто наделенная духом рулевого. Может быть, так и есть с ним, но это, безусловно, не так со мной. Лодка казалась заколдованной и поворачивала нос в любую точку компаса, кроме правильной. Затем он сам взял весло, и, хотя я не мог заметить ничего особенного в его управлении им, «Маскетакид» немедленно стал послушным, как обученный скакун. Я подозреваю, что она еще не перенесла свою привязанность от своего старого хозяина к новому. Постепенно, когда мы лучше узнаем друг друга, она станет более послушной... Мы предлагаем изменить ее название с «Маскетакид» (индейское название реки Конкорд, означающее реку лугов) на «Кувшинка», что будет очень красиво и уместно, так как в летний сезон она будет привозить домой не один груз кувшинок с заросшего берега реки. Не очень вероятно, что я буду совершать в ней такие долгие путешествия, как совершал мистер Торо. Он однажды проследовал по нашей реке вниз до Мерримака, а оттуда, я полагаю, до Ньюберипорта в этом маленьком суденышке.

Вечером заходил ———, желая поговорить со мной о бостонском периодическом издании, о котором он слышал, что я должен быть редактором, и в которое он желал внести свой вклад. Он странный и умный молодой человек, в котором нет ничего очень особенного — некоторая оригинальность и самовдохновение в его характере, но никакой, или очень мало, в его интеллекте. Тем не менее, сам парень, кажется, чувствует, будто он гений. Мне он, однако, нравится достаточно; но, в конце концов, эти оригиналы в малом масштабе, после того как увидишь нескольких из них, становятся более скучными и банальными, чем даже те, кто придерживается обычного пути жизни. У них есть правило и рутина, которым они следуют с таким же малым разнообразием, как другие люди следуют своему правилу и рутине; и когда мы однажды постигли их тайну, ничто не может быть более утомительным. Врожденное восприятие и отражение истины дают единственный сорт оригинальности, который в конечном итоге не становится невыносимым.

4 сентября. — Я совершил путешествие на «Кувшинке» совсем один вчера утром и был очень ободрен своим успехом в том, что заставил лодку идти туда, куда я хотел. Мне всегда нравилось быть на плаву, но я думаю, что никогда не представлял себе этого наслаждения в полной мере до сих пор, когда начинаю чувствовать власть над тем, что поддерживает меня. Полагаю, я должен был чувствовать что-то вроде этого чувства триумфа, когда впервые научился плавать; но я забыл это. О, если бы я мог жить дико! — то есть, если бы я мог поставить себя в истинное отношение с Природой и быть в дружеских отношениях со всеми родственными элементами.

Вчера вечером у нас была гроза; а сегодня был прохладный, ветреный осенний день, такой, какой любят моя душа и тело.

18 сентября. — Как летнее время пролетает, даже когда оно, кажется, медлит, идя рука об руку с осенью! В последнее время я мало гулял по холмам и через леса, мое свободное время в основном занято моей лодкой, которой я теперь научился управлять с терпимым мастерством. Вчера днем я совершил путешествие в одиночку вверх по Северному рукаву реки Конкорд. Сильный западный ветер дул прямо против меня, что вместе с течением, усиленным высотой воды, сделало первую часть пути довольно утомительной. Черная река была вся в ямочках от маленьких водоворотов и вихрей; и ветерок, кроме того, заставлял волны бить о нос лодки со звуком, похожим на хлопанье крыла птицы. Водные сорняки, где они были различимы сквозь желтоватую воду, были прямо вытянуты силой течения, выглядя так, словно они были вынуждены держаться за свои корни изо всех сил. Если на мгновение я переставал грести, нос лодки сметался объединенной мощью ветра и прилива. Однако я упорно трудился вперед и, войдя в Северный рукав, вскоре обнаружил, что плыву тихо вдоль спокойного потока, укрытого от ветра лесами и высоким холмом. Течение, точно так же, задерживалось так нежно, что было просто удовольствием двигать лодку против него. Я никогда не мог представить, что в Конкорде есть такая красивая речная сцена, как эта на Северном рукаве. Поток течет через самое уединение и глубочайшее сердце леса, который, словно лишь наполовину удовлетворенный его присутствием, спокойным, нежным и ненавязчивым, каким он является, кажется, теснится к нему и едва позволяет ему проход; ибо деревья укоренены на самом краю воды и окунают свои свисающие ветви в нее. С одной стороны высокий берег, образующий сторону холма, индейское название которого я забыл, хотя мистер Торо сказал мне его; и здесь, в некоторых случаях, деревья стоят, склонившись над рекой, вытягивая свои руки, словно собираясь нырнуть вниз головой. С другой стороны берег почти на уровне с водой; и там тихая конгрегация деревьев стояла ногами в потоке и окаймлена листвой до самой ее поверхности. Лозы то тут, то там переплетаются вокруг кустов или осин или ольховых деревьев и свисают своими гроздьями (хотя скудными и редкими в этом сезоне) так, что я могу достать их из своей лодки. Я едва ли помню сцену более полного и прекрасного уединения, чем проход реки через этот лес. Даже индейское каноэ, в старые времена, не могло бы плыть вперед в более глубоком уединении, чем моя лодка. У меня никогда больше не было такой возможности наблюдать, насколько красивее отражение, чем то, что мы называем реальностью. Небо и гроздья листвы с обеих сторон, и эффект солнечного света, когда он пробивался сквозь тень, давая светлые оттенки в контрасте с тихой глубиной преобладающих тонов — все это казалось непревзойденно красивым, когда созерцалось в верхнем воздухе. Но при взгляде вниз, там они были, те же самые до мельчайших подробностей, но облаченные в идеальную красоту, которая удовлетворяла дух несравненно больше, чем фактическая сцена. Я наполовину убежден, что отражение — это действительно реальность, реальная вещь, которую Природа несовершенно изображает для нашего более грубого чувства. Во всяком случае, бестелесная тень ближе всего к душе.

В этой красивой картине было много признаков осени. Два или три дерева были действительно одеты в свои пальто многих цветов — настоящий алый и золотой, которые они носят, прежде чем надеть траур. Они стояли на низких, болотистых местах, где мороз, вероятно, уже коснулся их. Другие были светло-свежего зеленого цвета, напоминая оттенки весны, хотя это, точно так же, признак увядания. Большая масса листвы, однако, кажется неизменной; но то и дело вниз падал желтый лист, наполовину порхая в воздухе, наполовину падая сквозь него, и наконец оседая на воду. Множество их плавало то тут, то там вдоль реки, многие из них закручивались вверх, чтобы образовать маленькие лодочки, подходящие для фей, чтобы путешествовать в них. Они выглядели странно красивыми, с еще меланхоличной красотой, когда они плыли вдоль. Общий вид реки, однако, отличался лишь немного от летнего — по крайней мере, разница не поддается выражению. Это больше в характере богатого желтого солнечного света, чем в чем-либо другом. Вода потока теперь имеет трепет осенней прохлады; однако всякий раз, когда широкий отблеск падал через нее, сквозь промежуток листвы, множество насекомых носились туда-сюда по ее поверхности. Солнечный свет, таким образом падающий через темную реку, имеет самый красивый эффект. Он полирует ее, так сказать, и все же оставляет ее такой же темной, как всегда.

Вернувшись, я позволил лодке плыть почти по воле течения и наловил рыбы, которой хватило на сегодняшний завтрак. Но, отчасти из угрызений совести, я в конце концов выпустил их всех обратно в воду и смотрел, как они уплывают, словно ничего не случилось.

Понедельник, 10 октября. — Прошло немало времени с моей последней записи. Но погода в основном стояла солнечная и приятная, хотя часто было очень холодно; и я не могу позволить себе тратить что-то столь драгоценное, как осеннее солнце, сидя в доме. Поэтому почти все светлое время суток я проводил на свежем воздухе. Моим главным развлечением были прогулки на лодке вверх и вниз по реке. Неделю или две назад (27 и 28 сентября) я отправился в пешую прогулку с мистером Эмерсоном; мы отсутствовали два дня и одну ночь — это была первая и единственная ночь, которую я провел вне дома. Ту ночь мы провели в деревне Гарвард, а на следующее утро прошли еще три мили до деревни шейкеров, где позавтракали. У мистера Эмерсона была богословская дискуссия с двумя братьями-шейкерами, но подробности ее изгладились из моей памяти; да и все остальные приключения той поездки теперь утратили свою свежесть, так что я не могу их должным образом вспомнить. Посему пусть они останутся нерассказанными. Я не помню ничего лучше, чем вид горечавки бахромчатой, которую мы видели растущей у дороги; она была так прекрасна, что мне хотелось вернуться и сорвать ее. После утомительного путешествия мы благополучно вернулись домой во второй половине дня второго дня — впервые в жизни я вернулся домой, ибо прежде у меня никогда не было дома. В субботу той же недели мой друг Д. Р. приехал навестить нас и остался до утра вторника. В среду в деревне была сельскохозяйственная выставка, о которой я бы рассказал, если бы в ней было хоть что-то примечательное. Таковы главные внешние события нашей жизни.

Тем временем осень наступала, и говорят, что в этом году она пришла на месяц раньше обычного. Более двух недель назад у нас были заморозки, достаточные, чтобы погубить бобы и тыквы; но с тех пор стояла одна из самых восхитительных погожих осенних дней, какие мне когда-либо доводилось видеть, — мягкие, нежные, совершенные дни, когда теплое солнце, казалось, обнимало землю и всех земных детей с любовью и нежностью. Впрочем, в целом ясные дни омрачались ветрами с северо-запада, порой слишком резкими и сильными для комфорта. Эти ветры усыпали нашу аллею увядшими листьями, хотя деревья все еще сохраняют некоторую густоту листвы, которая теперь побурела или иным образом расцветилась осенью. Наши яблоки тоже падали, падали, падали; и мы собирали самые лучшие из них с росистой травы и складывали в кладовую и другие места. В четверг Джон Флинт начал собирать те, что остались на деревьях; полагаю, их наберется около двадцати бочек, а может, и больше. Как обычно, когда мне нужно что-то продать, цены на яблоки очень низкие, и больше доллара за бочку мне не выручить. Я продал свою долю картофельного поля за двадцать долларов и десять бушелей картофеля для собственного потребления. Этого может быть достаточно для экономической истории нашей недавней жизни.

12 часов дня. — Только что я услышал резкий стук в окно моего кабинета и, подняв глаза от книги (том Рабле), увидел голову маленькой птички, которая, казалось, просила впустить ее! Вероятно, она пыталась поймать муху, сидевшую на стекле, в которое стучала; при моем первом же движении пернатая гостья вспорхнула. Этот случай произвел на меня странное впечатление. Мне показалось, будто птица была духовным посетителем, до того странно было, что это маленькое дикое существо, по-видимому, просит нашего гостеприимства.

8 ноября. — Мне жаль, что наш дневник оказался так заброшен, но я не вижу возможности исправить это. Все мои писательские наклонности будут более чем удовлетворены написанием чепухи для печати, так что любой безвозмездный труд пером становится особенно неприятным. С момента последней записи мы совершили девятидневную поездку в Бостон и Салем, откуда вернулись неделю назад, в прошлый понедельник. Таким образом, мы потеряли больше недели восхитительной осенней погоды, которую следовало бы провести в лесу или на реке. Однако с момента нашего возвращения и до сегодняшнего дня стояла череда настоящих погожих осенних дней с легкими ветрами или полным штилем и туманной атмосферой, которая идеализирует всю природу, и мягким, благодатным солнцем, приглашающим прилечь в укромном уголке и забыть обо всех земных заботах. Сегодня небо темное и хмурое, время от времени проливается несколькими угрюмыми слезами. Полагаю, теперь мы должны попрощаться с бабьим летом и не ждать больше любви и нежности от Матери-Природы до тех пор, пока весна не вступит в свои права. Она уже сделала свой внешний вид настолько неприглядным, насколько это возможно. Вчера мы прогулялись в Сонную Лощину и почти не увидели ничего зеленого, кроме вечной зелени сосновых деревьев, которые, право, являются деревьями, за которые стоит благодарить Бога в это время года. Ряд молодых берез сохранил довольно обильную окраску желтых или рыжеватых листьев, которые очень радовали глаз на солнце. Было одно или два дуба, чья листва все еще сохраняла глубокий, темный красный цвет, выглядевший богато и тепло; но большинство дубов достигли последней стадии осеннего увядания — тускло-коричневого оттенка. Миллионы их листьев устилают лес и шуршат под ногами, но достаточно их остается на ветвях, чтобы издавать меланхоличный звон, когда над ними проносится ветер. На лугу мы нашли несколько горечавок бахромчатых, большинство из них были побиты и увяли, но несколько были совсем идеальными. На днях, после нашего возвращения из Салема, я нашел фиалку; однако в тот день было так холодно, что большая лужа воды в тени деревьев оставалась замерзшей с утра до полудня. Лед был настолько толстым, что его не могли пробить палки и мелкие камни, которые я в него бросал. Но лед и снег скоро станут для нас обычным делом.

За последнюю неделю мы установили три печи, и отныне никакой свет веселого огня не будет радовать нас по вечерам. Печи отвратительны во всех отношениях, за исключением того, что они обеспечивают нам полный комфорт.

Четверг, 24 ноября. — Сегодня День благодарения, старый добрый праздник, и мы отметили его в своих сердцах, а кроме того, устроили себе пир с индейкой, пудингом, пирогами и заварным кремом, хотя за нашим столом не сидел никто, кроме нас двоих. Мне кажется, появилось новое и более живое чувство того, что мы наконец обрели дом и что с прошлого Дня благодарения у нас сложилась новая семья. В последнее время было много ярких холодных дней — настолько холодных, что требовался довольно быстрый шаг, чтобы согреться во время прогулки. Позавчера я видел группу мальчишек, катавшихся на коньках на пруду, который разлился по соседнему лугу. Проточная вода еще не замерзла. Растительность почти остановилась в своем развитии, за исключением нескольких защищенных мест. В глубокой канаве мы нашли высокое растение самого свежего и здорового зеленого цвета, которое выглядело так, будто выросло за последние несколько недель. Мы бродим по лесным тропинкам, которые очень приятны в солнечное время дня, деревья выглядят богато и тепло — я имею в виду те из них, что сохранили свои рыжие листья; и там, где листья усыпают тропинки или лежат грудами в какой-нибудь лощине среди холмов, это зрелище не лишено очарования. Сегодня утро началось с дождя, который сменился снегом и слякотью; и теперь пейзаж настолько уныл, насколько это можно вообразить — белый, с проглядывающими повсюду коричневой почвой и увядшей травой. Разлившаяся река свинцового цвета угрюмо волочится прочь; и это можно назвать первым зимним днем.

Пятница, 31 марта 1843 года. — Первый месяц весны уже прошел, а снег все еще лежит глубоко на холмах и в долинах, и река все еще скована льдом от берега до берега, хотя недавний дождь привел к тому, что на поверхности льда стоят лужи, а луга превратились в широкие озера. Столь затяжной зимы не было по меньшей мере двадцать лет. Я почти забыл лесные тропинки и тенистые места, которые так хорошо знал прошлым летом; и мой кругозор настолько ограничен внутренним пространством нашего особняка, что иногда, глядя в окно, я удивляюсь, замечая дома на небольшом расстоянии, которые совсем изгладились из моей памяти. Судя по всему, еще одного месяца едва ли хватит, чтобы смыть весь снег с открытой местности, а в лесах и лощинах он может задержаться еще дольше. Зима продлится не менее пяти месяцев, и было бы справедливо назвать ее семимесячной. Великий срок, чтобы лишиться улыбки Природы в течение одного года человеческой жизни. Даже посреди счастья я иногда вздыхал и стонал, ибо люблю солнце, зеленые леса и сверкающую голубую воду; и кажется, что картина нашего внутреннего блаженства должна быть заключена в красивую раму внешней природы... Что касается повседневного хода нашей жизни, я писал с весьма похвальным усердием, уделяя этому в среднем от двух до четырех часов в день, и результат виден в различных журналах. Я мог бы написать больше, если бы это казалось стоящим; но я довольствовался тем, что зарабатывал лишь столько золота, сколько было нужно для наших насущных нужд, имея перспективу официальной должности и жалования, которые избавили бы от необходимости писать ради хлеба насущного. Эти перспективы еще не осуществились, и мы вполне довольны ожиданием, потому что должность неизбежно оторвала бы нас от нашего нынешнего счастливого дома — по крайней мере, от внешнего дома; ибо есть внутренний, который будет сопровождать нас, куда бы мы ни отправились. Тем временем журнальные люди не платят по своим долгам, так что мы вкушаем некоторые неудобства бедности. Это досада, а не беда.

Каждый день я бреду через снег и слякоть в деревню, заглядываю на почту и провожу час в читальном зале, а затем возвращаюсь домой, обычно не сказав ни слова ни одной живой душе... В качестве упражнения я пилю и колю дрова, и физически я никогда не был в лучшем состоянии, чем сейчас. Это, несомненно, главным образом благодаря удовлетворенному сердцу, которому помогает вышеупомянутая физическая нагрузка и вполне справедливая доля интеллектуального труда.

9-го числа этого месяца мы снова покинули дом, чтобы навестить Бостон и Салем. Я один отправился в Салем, где почти на две недели возобновил все свои холостяцкие привычки, ведя ту же жизнь, в которой десять лет моей юности пролетели, как сон. Но насколько я изменился! Наконец я ухватился за реальность, которую у меня уже никто не мог отнять. Было хорошо вот так отстраниться от своего счастья, чтобы созерцать его. 21-го числа я вернулся в Бостон и поехал в Кембридж обедать с Лонгфелло, которого не видел с момента его возвращения из Европы. На следующий день мы вернулись в наш старый дом, который все это время пустовал, так как наш слуга ездил с нами в Бостон.

Пятница, 7 апреля. — Моя жена уехала в Бостон навестить свою сестру М., которая через две-три недели выходит замуж, а затем сразу же отправляется в Европу на шесть месяцев... Я принялся за распилку и колку дров, так как внутри была какая-то тревога, требовавшая активного движения, и я пилил, кажется, бодрее, чем когда-либо прежде. Когда я вернулся в дом, на душе было несколько тоскливо, но в то же время смешано с удовольствием, поскольку я яснее осознавал, что всякая разлука временна и едва ли реальна, даже на то короткое время, что она может продлиться. После своего одинокого обеда я прилег с «Дайлом» в руках и попытался уснуть, но сон не шел... Поэтому я встал и начал эту запись в дневнике, почти в самом начале которой меня прервал визит мистера Торо, который пришел вернуть книгу и объявить о своем намерении поселиться на Статен-Айленде в качестве частного учителя в семье брата мистера Эмерсона. Мы немного побеседовали на эту тему, а также о духовных преимуществах смены места, о «Дайле», о мистере Олкотте и других родственных или связанных темах. Я рад за самого мистера Торо, что он уезжает, так как он нездоров и переезд может пойти ему на пользу, но, с моей точки зрения, мне хотелось бы, чтобы он остался здесь, ибо он один из немногих людей, общение с которыми, как мне кажется, подобно слушанию ветра в ветвях лесного дерева; и при всей этой дикой свободе в нем есть также высокая и классическая образованность...

У меня было намерение, если обстоятельства позволят, провести весь срок отсутствия жены, не сказав ни слова ни одной живой душе, но теперь мой пифагорейский обет был нарушен через три или четыре часа после ее отъезда.

Суббота, 8 апреля. — Вчера после ведения дневника я вышел и пилил и колол дрова до самого чая, затем изучал немецкий (переводил «Ленору»), изредка поглядывая на прекрасный закат, которым не мог насладиться в одиночку настолько, чтобы отложить книгу. После того как зажег лампу, закончил «Ленору» и задремал над «Кандидом» Вольтера, время от времени освежая себя мелодией из музыкальной шкатулки мистера Торо, которую он оставил на мое попечение. Вечер был скучноват.

Я лег спать вскоре после девяти и почувствовал некоторое опасение, что призрак старого Доктора воспользуется этим случаем, чтобы навестить меня; но я скорее думаю, что его прежние визиты не предназначались мне и что я недостаточно духовен для общения с призраками. Во всяком случае, я не встретил никаких беспокойств такого рода и проспал достаточно крепко до шести часов или около того. До полудня я провел с пером в руке, и иногда у меня мелькала искра идеи, и я пытался материализовать ее в словах; но в целом мой ум был лениво блуждающим и отказывался работать над какой-либо систематической целью. Между одиннадцатью и двенадцатью я ходил на почту, но не нашел письма; затем провел больше часа за чтением в Атенеуме. По дороге домой я впервые за многие недели встретил мистера Флинта, хотя он наш ближайший сосед в одном направлении. Я спросил, не может ли он продать нам немного картофеля, и он пообещал прислать полбушеля на пробу. Также он обнадежил меня, что, возможно, купит бочку наших яблок. После встречи с мистером Флинтом я вернулся в наше одинокое старое аббатство, открыл дверь без обычного душевного подъема, поднялся в свой кабинет и начал читать сказку Тика. Медленная работа, да и скучная тоже! Вскоре Молли, кухарка, позвонила к обеду — роскошный банкет из тушеной телятины и макарон, к которому я сел в гордом одиночестве. Аппетит позволил мне поесть, но не для удовольствия. В моем нынешнем вдовьем состоянии ничто не доставляет радости. [До этого места я написал, когда зашел мистер Эмерсон.] После обеда я прилег на кушетку с «Дайлом» в руке в качестве снотворного и немного вздремнул; затем начал вести дневник.

Пришел мистер Эмерсон с солнечным лучом на лице, и у нас состоялся такой хороший разговор, какой я только помню с ним. Он говорил о Маргарет Фуллер, которая, по его словам, заметно поднялась на более высокую ступень с момента их последней встречи. [Звенит колокольчик к чаю.] Затем мы рассуждали об Эллери Чаннинге, том стихов которого должен быть немедленно опубликован с правками самого мистера Эмерсона и мистера Сэма Г. Уорда... Он называет их «поэзией для поэтов». Затем обсуждался мистер Торо и его предстоящий отъезд, в отношении чего мы довольно хорошо сошлись во мнениях... Мы говорили о Брук-Фарм и тех своеобразных моральных аспектах, которые она представляет, и о том, как желательно, чтобы ее прогресс и развитие наблюдались, а история была написана; также о К. Н., который, по-видимому, проходит через новую моральную фазу. Он молчалив, невыразителен, говорит мало или вовсе не говорит и слушает без ответа, за исключением сардонического смеха; и некоторые из его друзей думают, что он погружается в постоянное затмение. Рассматривались или затрагивались и другие вопросы, и, наконец, между пятью и шестью часами мистер Эмерсон откланялся. Затем я пошел колоть дрова, время для чего было сильно сокращено его визитом; но я не жалел об этом. Я продолжал вести дневник несколько минут перед чаем и закончил эту запись в лучах заходящего солнца и сгущающихся сумерках...

Салем. — ...Вот я и в своей старой комнате, где создал те грандиозные художественные произведения, которые с тех пор поразили вселенную изумлением и трепетом! В эту комнату, несомненно, во все последующие века будут приходить паломники, чтобы воздать дань почтения; они будут снимать обувь на пороге, боясь осквернить потертые старые ковры! «Там, — будут восклицать они, — та самая кровать, на которой он дремал и где его посещали те эфирные видения, которые он впоследствии навсегда запечатлел в ярких словах! Там умывальник, у которого эта возвышенная особа очищалась от земных пятен и делала свой внешний облик достойным выражением чистой души внутри. Там, в своей красного дерева раме, зеркало, которое часто отражало этот благородный лоб, эти гиацинтовые локоны, этот рот, сияющий улыбками или дрожащий от чувств, этот сверкающий или тающий глаз, этот — короче говоря, каждый предмет великодушного лица этого несравненного человека. Там сосновый стол — там старый стул с плетеным сиденьем, на котором он сидел и за которым писал во время своих мук вдохновения! Там старый комод, в котором он хранил те рубашки, которые, как можно предположить, были у бедного автора! Там шкаф, в котором хранился его потертый черный костюм! Там изношенная щетка для обуви, которой этот отполированный писатель полировал свои сапоги. Там —» но я полагаю, это будет почти все, так что здесь я закрываю каталог...

Облачная завеса простирается над бездной моей натуры. Однако я не питаю любви к скрытности и тьме. Я рад думать, что Бог видит мое сердце, и если какой-нибудь ангел имеет силу проникнуть в него, он может знать все, что там есть. Да, и любой смертный, способный к полному сочувствию и потому достойный войти в мои глубины, тоже может. Но он должен найти свой собственный путь туда. Я не могу ни направлять, ни просвещать его. Именно эта непроизвольная сдержанность, полагаю, придала объективность моим писаниям; и когда люди думают, что я изливаю себя в рассказе или эссе, я просто рассказываю то, что свойственно человеческой природе, а не то, что присуще мне самому. Я сочувствую им, а не они мне...

Недавно здесь, в моем родном городе, обо мне читали лекции и проповеди; проповедником был преподобный мистер Фокс из Ньюберипорта; но как он умудрился вставить меня в проповедь, я не знаю. Надеюсь, он взял за основу текст: «Вот подлинно Израильтянин, в котором нет лукавства».

Салем, 12 марта. — ...Этот бедный дом! Как он теперь опустел! Прошлой ночью, будучи в бодрствовании... мои мысли устремились обратно в одинокий старый дом священника; и казалось, будто я брожу вверх и вниз по лестнице совсем один. Мое воображение почти боялось быть там в одиночестве. Я мог видеть каждый предмет в тусклом, сером свете — нашу комнату, кабинет, все в беспорядке; гостиную с остатками того неудачного завтрака на столе, драгоценные серебряные вилки и старую бронзовую статуэтку, одиноко стоящую на каминной полке. Затем, мне показалось, пришла несчастная Вигвигги, запрыгнула на подоконник и цеплялась там передними лапами, жалобно мяукая, прося впустить ее, чего я не мог ей позволить, будучи там сам лишь в духе. А потом пришел призрак старого Доктора, вышагивая по галерее, вниз по лестнице и заглядывая в гостиную; и хотя я был совершенно бодр и осознавал, что нахожусь за много миль от этого места, все же было довольно жутко думать, что призрак имеет полное владение нашим домом; ибо я не мог полностью отделиться от него, в конце концов. Почему-то Доктор и я, казалось, были там тет-а-тет... Я полагаю, у меня не было никаких фантазий о призрачной кухарке; но я надеюсь, Мэри оставила утюги в пределах ее досягаемости, чтобы она могла перегладить все свое белье, пока нас нет, и никогда больше не беспокоить нас в полночь. Полагаю, она приходит туда, чтобы гладить свой саван, а может быть, также, чтобы разгладить ленту Доктора. Вероятно, при жизни она позволяла ему ходить на какую-нибудь ординацию или другое торжественное церковное празднование в помятом белье, и с тех пор, и на протяжении всей земной вечности (по крайней мере, пока стоит дом), она обречена на ночной труд с духовным утюгом. Бедная грешница! — и, несомненно, Сатана нагревает для нее утюги. Что за чепуха все это! Но, право, меня бросает в дрожь при мысли об этом нашем бедном доме.

16 марта. — ...Что касается этого мистера ———, я хотел бы, чтобы он не был таким назойливым. Его план вполне хорош и, возможно, мог бы стать популярным; но он не имеет никаких особых преимуществ по отношению ко мне, да и темы его предлагаемых книг не особенно подходят моему вкусу как темы для написания. Кто-то другой ответит его целям так же хорошо; и я предпочел бы писать книги собственного воображения, чем быть нанятым для развития идей гравера; тем более что денежная перспектива не лучше, а то и хуже, чем могла бы быть в другом месте. Я намерен придерживаться своего прежнего плана написания одной или двух мифологических книг рассказов, которые будут опубликованы под эгидой О'Салливана в Нью-Йорке — это единственное место, где книги могут быть опубликованы с шансом на прибыль. Из вежливости я могу зайти к мистеру ———, если будет время; но я не намерен связываться с этим делом.

Воскресенье, 9 апреля. — ...Закончив свою запись в дневнике, я долго сидел в бабушкином кресле, думая о многом... Мое настроение было на более низком уровне, чем когда-либо, когда я не один; тем не менее, я не был абсолютно печален. Много раз я заводил и перезаводил маленькую музыкальную шкатулку мистера Торо; но, безусловно, ее особая сладость испарилась, и я почти уверен, что выбросил бы ее в окно, если бы был обречен слушать ее долго и часто. У нее нет бесконечной души. Когда стало почти так темно, как позволял лунный свет, я зажег лампу и продолжил читать сказку Тика, медленно и мучительно, часто желая помощи в своих трудностях. Наконец я решил выучить немного о местоимениях и глаголах, прежде чем двигаться дальше, и взял разговорник, с которым был похвально занят, когда около четверти девятого раздался стук в дверь моего кабинета, и, смотрите, там была Молли с письмом! Как она его получила, я не спрашивал, довольствуясь предположением, что его принес небесный посланник. Я не ожидал письма; и каким утешением оно было для меня в моем одиночестве и мрачности! Я позвал Молли забрать ее записку (вложенную), которую она приняла с лицом, сияющим от восторга, широким и ярким, как кухонный огонь. Затем я читал, и перечитывал, и перечитывал, и в четвертый, пятый и шестой раз перечитывал свое послание, пока не выучил его наизусть, а затем продолжал перечитывать ради почерка. Потом я снова взял разговорник, но не мог учиться, и поэтому умылся и лег спать, было уже недалеко до десяти часов. Я много бодрствовал ночью, но призрака не видел.

Я встал около семи и обнаружил, что верхняя часть моего носа и область вокруг него сильно обесцвечены; а у угла левого глаза есть большое пятно почти черно-фиолетового цвета, и широкая полоса того же оттенка полукругом под каждым глазом, в то время как зеленый, желтый и оранжевый цвета распространились по окружающей местности. Это выглядит не иначе как великолепный закат, бросающий свое великолепие на небо моего лица. Мне придется показываться как можно реже, иначе люди подумают, что я участвовал в генеральном сражении... Черт возьми эту деревяшку! Что я сделал, что она так меня изувечила? Впрочем, боли нет, хотя, думаю, есть очень легкое поражение глаз.

Сегодня до полудня я начал писать и ухватил за хвост идею, которую намерен удержать, хотя она и борется, чтобы вырваться. Поскольку она еще не была готова к тому, чтобы быть перенесенной на бумагу, я взял «Дайл» и закончил чтение статьи о мистере Олкотте. Она не очень удовлетворительна, и многому меня не научила. Затем я прочитал статью Маргарет о Канове, которая хороша. Около этого времени прозвенел обеденный колокол, и я спустился без особого рвения, хотя и с хорошим аппетитом... Именно в углу моего правого глаза, а не левого, собрался самый черный фиолетовый цвет. Но оба они выглядят как сам черт.

Половина шестого. — После написания вышесказанного... я снова принялся за сказку Тика и промучился через несколько страниц; а затем, в половине пятого, распахнул одно из западных окон моего кабинета и вышел, чтобы поймать солнце. Я спустился через сад к берегу реки. Садовая тропинка все еще глубоко покрыта снегом; как и вся видимая вселенная, за исключением полос на склонах холмов и пятен в солнечных лощинах, где проглядывает коричневая земля. Река, которая несколько дней назад была полностью скована, теперь разбила свои оковы; но полоса льда протянулась поперек от подножия памятника до опоры старого моста и выглядела настолько твердой, что я полагал, она пролежит еще день или два. Большие глыбы и массы льда плыли вниз по течению, которое, хотя и не очень бурное, неслось гораздо быстрее, чем обычное течение нашей ленивой речной богини. Эти ледяные массы, когда они ударялись о вышеупомянутый ледяной барьер, действовали на него как таран и сами выбрасывались высоко из воды или иногда уносились под основной пласт льда. Наконец, вниз по течению пришла огромная масса льда и, ударив барьер примерно в центре, заставила его уступить, и все было сметено вместе, оставив реку совершенно свободной, лишь кое-где тихо плыла льдина. Огромное скопление в своем движении вниз ударилось о дерево, стоявшее посреди течения, и заставило его дрожать, как тростник; и оно пронеслось прямо над кустарником, который окаймлял то, что летом является берегом реки, а теперь почти центром потока. Наша река в своем нынешнем состоянии имеет довольно благородную ширину. Маленький холмик, который образовывал опору старого моста, теперь является островом с пучком деревьев. Вдоль ближнего берега ряд деревьев стоит по колено, а меньшие — по пояс в воде; и вдалеке, на поверхности потока, мы видим пучки кустов, появляющиеся, высовывающие свои головы, как бы для того, чтобы дышать. Вода переливается через каменную стену и вторгается на несколько ярдов в границы нашего сада. [Здесь прозвенел колокол к ужину.] Если бы наша лодка была в хорошем состоянии, я бы сейчас отправился в путешествие с целью открытия и посетил укромные уголки на границах лугов, которые вскоре будут в миле или двух от края воды. Но она в очень плохом состоянии, полна воды и, несомненно, дырява, как решето.

Вернувшись с ужина, я обнаружил, что маленькая Киска устроилась в кабинете, вероятно, с намерением провести здесь ночь. Сейчас она лежит на подставке для ног между моими ногами, мурлыча очень громко. В день отъезда моей жены она подошла ко мне, говоря с величайшей серьезностью; но было ли это для того, чтобы посочувствовать мне в моей потере, или потребовать удвоенной заботы о себе, я не мог понять. Поскольку Киска теперь составляет третью часть семьи, это упоминание о ней не покажется неуместным. Чем занимается Молли, я не знаю. Раз в какое-то время я слышу, как дверь хлопает, как удар грома; но она никогда не показывает своего лица и не говорит ни слова, если только не объявить о посетителе или не доставить письмо. Этот день, с моей стороны, пройдет без обмена словом ни с одним человеком, если только что-то непредвиденное не потребует упражнения в речи до сна.

Понедельник, 10 апреля. — Я сидел до восьми часов, размышляя об этом мире и следующем... и иногда смутно вырисовывая сцены рассказа. Затем принялся за немецкий разговорник. Ах! это лишь тоскливые вечера. Лампа не хотела скрасить мое настроение, хотя была должным образом заправлена... Это утро было проведено в писанине, отнюдь не к моему удовлетворению, до одиннадцати часов, когда я отправился в деревню. В нашем ящике на почте ничего не было. Я читал в течение обычного часа или более в Атенеуме и вернулся, не сказав ни слова смертному. Я понял из разговора, который слышал, что сын Адама должен быть похоронен сегодня днем из молитвенного дома; но имя покойного ускользнуло от меня. Это не имеет большого значения, лишь бы оно было записано в Книге Жизни.

Мое пестрое лицо сегодня выглядит несколько более человечным; хотя мне было искренне стыдно встречать чей-либо взгляд, и поэтому я как можно больше поворачивался спиной или плечом к миру. За обедом — смотрите, огромный кусок жареной телятины! Я охотно принял бы помощь в обсуждении этого большого куска теленка. Мне стыдно есть в одиночестве; это становится простым удовлетворением животного аппетита — данью, которую мы вынуждены платить нашей более грубой натуре; тогда как в компании другого человека это облагораживается, морализуется и одухотворяется; и над нашей земной снедью (или, скорее, витлами, ибо первое — очень глупый способ написания) — над нашей земной снедью разливается соус возвышенных и нежных мыслей, и жесткое мясо смягчается нежными чувствами. Но о! эти одинокие трапезы — самая унылая часть моего нынешнего опыта. Когда компания встала из-за стола, они все, в моем единственном лице, поднялись в кабинет и занялись чтением статьи об Орегоне в «Демократическом обозрении». Затем они брели дальше в суровых и запутанных глубинах сказки Тика до пяти часов, когда, по общему согласию, вышли колоть дрова. Это был серый день, время от времени с краплением снежинок в воздухе... Сегодня, как и вчера, я не сказал ни слова смертному... Сейчас закат, и я должен медитировать до темноты.

11 апреля. — Я медитировал соответственно, но без какого-либо удивительного результата. Затем в восемь часов мучил себя до девяти с этой вечной сказкой Тика. До полудня я провел в писанине; но в одиннадцать часов мои мысли перестали течь — действительно, их течение было горестно прервано все время, — поэтому я бросил перо и отправился в ежедневное путешествие в деревню. Ужасная ходьба! Я потратил обычный час в Атенеуме и вернулся домой, если это теперь можно назвать домом. До обеда я работал над сказкой Тика и возобновил это приятное занятие после банкета.

Как раз когда я был на грани того, чтобы подавиться огромным немецким словом, Молли объявила мистера Торо. Он хотел совершить прогулку на лодке, возможно, в последний раз перед отъездом из Конкорда. Поэтому мы вычерпали из нее воду и отправились в наше путешествие. Она протекает, но не больше, чем осенью. Мы догребли до подножия холма, который граничит с Северным рукавом, и там высадились, и взобрались на влажный и заснеженный склон холма ради вида. Глядя вниз по реке, ее вполне можно было принять за морской залив, настолько широк теперь ее разлив; и я мог бы вообразить, что за еще одним мысом могучий океан раскинется перед глазами. На обратном пути мы взобрались на большую льдину, которая плыла вниз по реке, и были доставлены ею прямо к нашему собственному причалу, с лодкой, буксируемой позади.

Расставшись с мистером Торо, я провел полчаса за рубкой дров, когда Молли сообщила мне, что мистер Эмерсон хочет меня видеть. Он принес письмо Эллери Чаннинга, написанное в стиле очень приятного юмора. После того как оно было прочитано и обсуждено, вместе с несколькими другими вопросами, он откланялся, с тех пор я занимался своим дневниковым долгом; и таким образом эта запись доведена до настоящего момента.

25 апреля. — Весна наступает, иногда с солнечными днями, а иногда, как сейчас, с холодными, влажными, угрюмыми. В этом сезоне есть влияние, которое делает почти невозможным для меня сосредоточить свой ум на литературной работе; возможно, потому, что несколько месяцев довольно постоянной работы истощили этот вид энергии — возможно, потому, что весной естественнее активно трудиться, чем думать. Но мой импульс сейчас — быть совсем бездельным — лежать на солнце, или бродить вокруг и смотреть на возрождение Природы из ее смертного сна, или быть унесенным течением реки в моей лодке. Если бы у меня были крылья, я бы с радостью полетел; но предпочел бы быть унесенным бризом, иногда приземляясь на клочок зеленой травы, а затем мягко уносимым в еще более солнечное место... О, как блажен был бы я, если бы нечего было делать! Тогда я бы наблюдал за каждым дюймом и волоском прогресса сезона; и ни один лист не появился бы в окрестностях нашего старого особняка без моего замечания. Но теперь, с бременем постоянной задачи на мне, у меня нет свободы ума для таких наблюдений. Я просто вижу, что происходит в очень общем виде. Снег, который две или три недели назад покрывал холм и долину, теперь уменьшился до одного или двух одиноких пятен в видимом пейзаже; хотя, несомненно, в тенистых местах в лесу все еще есть его кучи. Не было сильных дождей, чтобы смыть его: он уменьшался постепенно, дюйм за дюймом, день за днем; и я заметил вдоль дороги, что зеленые травинки иногда прорастали на самом краю сугроба в тот момент, когда земля обнажалась.

Пастбища и луга еще не имеют общего эффекта зелени; у них нет и того безрадостного коричневого оттенка, который они носят в поздней осени, когда растительность полностью прекратилась. Сейчас есть подозрение на зелень — слабый ее оттенок, — но не теплая реальность. Иногда, в счастливом месте — есть такой участок через реку, тщательно возделанное поле для сенокоса перед старой красной усадьбой, — такие участки земли носят красивый и нежный зеленый цвет, с которым не сравнится ни один другой сезон; потому что, пусть трава будет зеленой, как она может быть в будущем, она не будет так выделяться на фоне окружающей бесплодности. Деревья в нашем саду и в других местах пока не имеют листьев; однако самому небрежному глазу они кажутся полными жизни и растительной крови. Кажется, что одним волшебным прикосновением они могли бы мгновенно выпустить всю свою листву, и ветер, который сейчас вздыхает в их голых ветвях, мог бы сразу обнаружить, что ему препятствуют бесчисленные листья. Это внезапное развитие было бы едва ли более удивительным, чем блеск зелени, который часто вспыхивает, как бы в одно мгновение, вдоль склона берега или дороги. Это как луч солнечного света. Только что он был коричневым, как и остальной пейзаж: посмотрите снова, и вот явление зеленой травы. Весна, без сомнения, наступает более быстрыми шагами, потому что Зима затянулась так долго, что в лучшем случае она едва может вернуть половину отведенного срока своего правления.

Река в этом сезоне вторглась на землю дальше, чем это было известно за последние двадцать лет. Она образовала вдоль своего течения череду озер с течением посередине. Моя лодка лежала на дне сада, в очень удобной близости к дому. Она несла меня через каменные заборы; и несколько дней назад Эллери Чаннинг и я прошли через два рельса на большую северную дорогу, вдоль которой мы гребли некоторое расстояние. Деревья имеют странный вид посреди вод. Сокращение их стволов совершенно разрушает пропорции всего дерева; и мы осознаем регулярность и уместность форм Природы благодаря эффекту этого сокращения. Воды сейчас отступают, но постепенно. Острова присоединяются к материку, а другие острова появляются из потока и вскоре также будут соединены с континентом. Мы видели в малом масштабе процесс потопа и теперь можем наблюдать процесс повторного появления земли.

Вороны посещали нас задолго до того, как сошел снег. Кажется, они по большей части улетели сейчас или же удалились в отдаленные глубины лесов, где они обитают все лето. Утки прилетали в больших количествах, и многие спортсмены преследовали их вдоль реки; но они также исчезли. Чайки прилетают с моря и парят высоко над головой, хлопая своими широкими крыльями в верхнем солнечном свете. Они одни из самых живописных птиц, которых я знаю; действительно, самые живописные, потому что манера их полета делает их почти неподвижными частями пейзажа. У воображения есть время отдохнуть на них; они не улетели в одно мгновение. Вы поднимаетесь в облака, хватаете этих парящих чаек и отдыхаете с ними в поддерживающей атмосфере. Птиц поменьше — птиц, которые строят свои гнезда на наших деревьях и поют для нас на утренней заре, — я описывать не буду... Но я должен упомянуть большие компании черных дроздов — больше, чем знаменитые «четырежды двадцать», которые были запечены в пироге, — которые собираются на верхушках соседних деревьев и кричат со всем шумом бурного политического собрания. Политика, безусловно, должна быть предметом таких бурных дебатов; но все же есть мелодия в каждом индивидуальном высказывании и гармония в общем эффекте. Мистер Торо говорит мне, что эти шумные собрания состоят из трех разных видов черных дроздов; но я забыл остальные два. Малиновки давно среди нас, а ласточки прибыли совсем недавно.

26 апреля. — Вот еще один туманный день, приглушающий солнце. Кусты сирени под окном моего кабинета почти в листве. Через два-три дня я могу протянуть руку и сорвать зеленую ветку. Эта сирень кажется очень старой и потеряла пышную листву своего расцвета. Старость имеет странный аспект у сирени, розовых кустов и других декоративных кустарников. Кажется, что такие вещи, поскольку они растут только для красоты, должны процветать в бессмертной юности или, по крайней мере, умереть до своей дряхлости. Они — деревья Рая и поэтому не подвержены естественному распаду; но потеряли свое первородство, будучи пересаженными сюда. Есть своего рода нелепая неуместность в идее почтенного розового куста; и есть что-то аналогичное этому в человеческой жизни. Люди, которые могут быть только грациозными и декоративными — которые могут дать миру только цветы, — должны умирать молодыми и никогда не быть увиденными с седыми волосами и морщинами, не больше, чем цветущие кустарники с мшистой корой и скудной листвой, как сирень под моим окном. Не то чтобы красота не была достойна бессмертия. Ничто другое, действительно, не достойно его; и отсюда, возможно, чувство неуместности, когда мы видим, что время торжествует над ней. Яблони, с другой стороны, стареют без упрека. Пусть они живут столько, сколько могут, и искривляются, как им угодно, они все еще респектабельны, даже если они дают нам только яблоко или два в сезон, или вообще ничего. Человеческие цветущие кустарники, если они хотят стареть на земле, должны, помимо своих прекрасных цветов, приносить какой-то плод, который удовлетворит земные аппетиты; иначе люди не будут удовлетворены тем, что мох собирается на них.

Зима и Весна сейчас борются за господство в моем кабинете; и я уступаю несколько каждому, и полностью ни одному. Окно открыто, и в печи горит огонь. День, когда окно впервые распахивается, должен быть эпохой в году; но я забыл записать его. Семьдесят или восемьдесят весен посещали этот старый дом; и шестьдесят из них застали здесь старого доктора Рипли — не всегда старого, это правда, но постепенно приобретающего морщины и седые волосы и выглядящего все больше и больше картиной зимы. Но он не был цветущим кустарником, а одним из тех фруктовых или лесных деревьев, которые приобретают грацию со своей старостью. Прошлая Весна застала этот дом одиноким впервые с момента его постройки; и теперь снова она заглядывает в наши открытые окна и находит здесь новые лица...

Примечательно, как много нечистот приносит с собой зима или оставляет после себя... Двор, сад и аллея, которые должны быть моим ведомством, требуют большого количества труда. Аллея усыпана увядшими листьями — весь урожай, по-видимому, прошлого года, — некоторые из которых теперь сгребаются в кучи; и мы намерены устроить из них костер... Есть количества гнилых ветвей, которые одна буря за другой сбросила, черных и гнилых. В саду старая капуста, которую мы не сочли нужным собирать прошлой осенью, и сухие бобовые лозы, и увядшие стебли спаржевой грядки; короче говоря, все обломки ушедшего года — его тлеющие реликвии, его сухие кости. Жаль, что мир нельзя переделать заново каждую весну. Затем, во дворе, есть кучи дров, которые я должен был распилить и бросить в сарай давным-давно, но которые будут обременять землю, боюсь, по крайней мере до июня. Количества щепы разбросаны повсюду, и, убирая их, мы находим желтые стебли травы, прорастающие под ними. Природа делает все возможное, чтобы украсить этот беспорядок. Трава прорастает очень усердно, особенно в защищенных и солнечных углах зданий или вокруг порогов — место, которое кажется особенно благоприятным для ее роста; ибо она уже достаточно высока, чтобы наклоняться и развеваться на ветру. Я был удивлен, заметив, что некоторые сорняки (особенно растение, которое окрашивает пальцы своим желтым соком) жили и сохранили свою свежесть и сок так же идеально, как летом, сквозь все морозы и снега прошлой зимы. Я видел их, последнюю зелень, осенью; и вот они снова, первые весной.

Четверг, 27 апреля. — Вчера в полдень я прогулялся по полям и вокруг нашего холма, что напротив, но не сделал никаких примечательных наблюдений. Лягушки начали свои концерты, хотя хор еще не полный. Я не нашел ни фиалок, ни анемонов, ни чего-либо похожего на цветок, хотя внимательно осматривал укрытия у каменных оград и все места, казавшиеся благоприятными. Я поднялся на холм и увидел широкую панораму разлива реки, простирающейся вокруг меня полукругом на три-четыре мили, что делало вид гораздо более живописным, чем летом, если бы только была листва. Это казалось сотворением нового мира: повсюду возникали острова, мысы выдавались в половодье; и эти участки, отвоеванные таким образом у водной стихии, были одними из самых зеленых в пейзаже. Как только потоп отступает, природа заявляет на них свои права, покрывая зеленью; или, возможно, трава росла под водой. На вершине холма, где я стоял, трава едва начала пробиваться; и я заметил, что даже те места, которые издали казались самыми зелеными, при ближайшем рассмотрении были покрыты травой лишь скудно. Это надежда раскрасила их в такие яркие тона.

Вчера вечером мы видели яркий свет на реке, означавший, что лодочники бьют рыбу острогой. Это выглядело как упавшая звезда — как красный Марс, — и, поскольку вода была совершенно гладкой, отблеск отражался в глубине. Это очень живописное зрелище. В глубокой тишине ночи я внезапно услышал легкую и оживленную трель птицы с соседнего дерева — настоящее пение, подобное тем, что приветствуют пурпурный рассвет или сливаются с желтым солнечным светом. Что могла означать эта маленькая птичка, изливая свою песню в полночь? Вероятно, трель вырвалась из самого сердца сна, в котором она воображала себя в раю со своей подругой; и, внезапно проснувшись, обнаружила, что находится на холодной, лишенной листвы ветке, а новоанглийский туман проникает сквозь ее перья. Это был печальный обмен воображения на реальность; но если она нашла свою подругу рядом, все было хорошо.

Это еще одно туманное утро, неприветливое на вид, но более доброе, чем кажется; ибо оно раскрашивает холмы и долины более богатой кистью, чем мог бы солнечный свет. Зелени сейчас больше, чем когда я выглядывал из окна час назад. Ива напротив окна моего кабинета готова распустить листья. Есть некоторые возражения против ив. Это не сухое и чистое дерево; оно вызывает у меня ассоциацию со слизью; и я думаю, что никакие деревья не могут быть вполне удовлетворительными, если у них нет твердой и жесткой текстуры ствола и ветвей. Но ива почти раньше всех распускает листья и последней сбрасывает их на землю; а в течение всей зимы ее желтые прутья придают ей солнечный вид, что не лишено ободряющего влияния, если смотреть с правильной точки зрения. Наш старый дом многое бы потерял, если бы эту иву срубили — с ее золотой короной над крышей зимой и грудой летней зелени. Нынешний мистер Рипли посадил ее пятьдесят лет назад, или около того.

Пятница, 2 июня. — Прошлой ночью были заморозки, которые нанесли большой ущерб моему саду. Фасоль очень сильно пострадала, хотя, к счастью, взошло не более половины того, что я посадил. Кабачки, как летние, так и зимние, по-видимому, почти погибли. Что касается других овощей, то вреда мало — картофель еще не взошел, за исключением двух-трех кустов; а горох и кукуруза — более выносливые культуры. Печально, что природа так играет с нами, бедными смертными, завлекая нас солнечными улыбками, чтобы мы доверились ей, а затем, когда мы полностью в ее власти, наносит удар в самое сердце. Наше лето начинается в конце июня и заканчивается где-то около первого августа. Во всем году, безусловно, наберется не более шести недель, когда заморозки можно считать чем-то необычным.

Пятница, 23 июня. — Наконец наступило лето — самые длинные дни, с палящим солнцем и знойной жарой. Вчера все пылало, как расплавленная медь. Прошлая ночь была самой невыносимо душной и бессонной из всех, что мы пережили с тех пор, как поселились в Конкорде; и сегодня снова зной. Я нахожу своего рода удовольствие в этих семижды раскаленных печах середины лета, даже если они заставляют меня поникнуть, как жаждущее растение. Солнечный свет вряд ли может быть слишком жгучим на мой вкус; но я не враг летним ливням. Если бы только у меня была свобода быть совершенно праздным сейчас — никаких обязанностей, никакой умственной или физической работы, — я был бы счастлив, как кабачок, и примерно в том же духе; но необходимость заставлять свой мозг работать разъедает мой комфорт, как жуки-кабачковые едят сердцевину лоз. Я пребываю в беспокойстве и произвожу мало, и почти ничего такого, что стоило бы производить.

Сад сейчас выглядит хорошо: картофель процветает; ранняя кукуруза колышется на ветру; кабачки, как для летнего, так и для зимнего использования, более развиты, подозреваю, чем у любого из моих соседей. Я вынужден, однако, вести непрерывную войну с кабачковыми жуками, которые, если бы я оставил их в покое хоть на день, возможно, полностью уничтожили бы перспективы всего лета. Невозможно не чувствовать гнева на этих бессовестных насекомых, которые не стесняются причинять мне такой чрезмерный вред, имея от этого лишь выгоду в виде пары приемов пищи для себя. Ради них самих им следовало бы по крайней мере подождать, пока кабачки лучше вырастут. Интересно, почему природа создала такое множество врагов для каждого полезного овоща, в то время как сорнякам позволено расти беспрепятственно, и они наделены такой цепкостью к жизни и такими способами размножения, что садовник должен вести непрерывную борьбу, иначе они безнадежно подавят его? Какая скрытая добродетель есть в этих вещах, что им дано сеять себя ветром, вцепляться в землю с этой неумолимой упрямостью, процветать вопреки препятствиям и никогда не страдать от порчи ни под каким солнцем или тенью, но всегда насмехаться над своими врагами той же порочной пышностью? Это поистине тайна, а также символ. В них есть некая священность. Возможно, если бы мы могли проникнуть в тайны природы, мы бы обнаружили, что то, что мы называем сорняками, более существенно для благополучия мира, чем самый драгоценный фрукт или зерно. В этом, однако, можно усомниться, ибо существует несомненная аналогия между этими порочными сорняками и дурными привычками и греховными склонностями, которые захлестнули моральный мир; и мы можем с таким же успехом вообразить, что есть добро в одном, как и в другом.

Наш горох в таком состоянии, что я не удивлюсь, если через неделю он будет у нас на столе. Фасоль взошла плохо, и я посадил новую партию только позавчера. У нас хорошо развиваются арбузы, а также дыни, которые поспеют через три или четыре дня. Вчера вечером я высадил немного помидоров, а также каперсы. Я намерен посадить еще кукурузы в конце месяца или раньше. Должна вестись запись о цветнике и о смене диких цветов, по крайней мере, такая же подробная, как об овощах и пряных травах. Прежде всего, не следует упускать из виду появление первых роз; а также аретузы, одного из самых нежных, грациозных и во всех отношениях прекраснейших цветов из всего рода. Последние две недели я находил ее на болотистых лугах, растущую по «подбородок» в кучах влажного мха. Ее оттенок — нежно-розовый, различных глубин тени, и несколько напоминает форму греческого шлема. Описать ее — задача, превосходящая мои силы. Также следовало бы описать визит двух друзей, которых вполне можно упомянуть среди цветов: миссис Ф. С. и мисс А. С. Также я забыл упомянуть о рождении маленького белого голубя.

Я никогда не замечал до нынешнего сезона, как долго и поздно задерживаются сумерки в эти самые длинные дни. Оранжевая полоса западного горизонта остается до десяти часов, по крайней мере, а насколько позже — не могу сказать. Позавчера вечером я мог различать буквы при этом затянувшемся отблеске между девятью и десятью часами. Рассвет, полагаю, показывается уже в два часа, так что абсолютное владычество ночи свелось почти к нулю. Кажется, также уменьшилась необходимость, или, во всяком случае, гораздо меньше возможности для сна, чем в другие периоды года. Я почти не получаю крепкого отдыха сейчас. Это лето, а не зима, крадет жизнь смертных. Что ж, мы получаем ценность того, что у нас отнимают.

Суббота, 1 июля. — Вчера у нас было первое блюдо из зеленого горошка (очень маленькое). Каждый день последней недели был невероятно жарким; и наш сад процветает, как сам Эдем, только Адам вряд ли был обречен бороться с такой свирепой бандой сорняков.

Воскресенье, 9 июля. — Не знаю, что сказать, и все же не могу успокоиться, не отметив словом или двумя эту годовщину... Но жизнь сейчас вздымается и колышется подо мной, как океан, полный до краев; и попытка вместить хоть какую-то ее часть в слова подобна попытке зачерпнуть океан кубком... Да благословит и сохранит нас Господь! Ибо в счастье есть нечто более пугающее, чем в печали: последняя земна и конечна, первое же соткано из субстанции и текстуры вечности, так что духи, еще воплощенные, вполне могут трепетать перед ним.

18 июля. — Сегодня утром я собрал наши первые летние кабачки. Мы должны были получить их на несколько дней раньше, если бы не потеря двух лоз — либо из-за болезни корней, либо из-за этих адских жуков. У нас уже несколько раз были репа и морковь. Смородина сейчас созрела, и мы в полной мере наслаждаемся вишней, которая оказалась гораздо более восхитительной, чем я ожидал. Джордж Хиллард и миссис Хиллард нанесли нам визит в прошлую субботу. В понедельник после обеда он уехал от нас, а миссис Хиллард все еще остается здесь.

Пятница, 28 июля. — Вчера у нас на обед была зеленая кукуруза, и сегодня будет еще, не совсем дозревшая, но достаточно, чтобы быть съедобной. Уже много недель не было дождя, за исключением одного умеренного ливня; и земля, кажется, истощается в медленной лихорадке. Эта погода, я думаю, очень неблагоприятно влияет на настроение. Есть какая-то тягостность, беспокойство, всепроникающее недовольство, вместе с абсолютной неспособностью направить ум на какое-либо серьезное усилие. У меня, что касается литературного творчества, лето было невыгодным; и я лишь надеюсь, что мои силы восстанавливаются для осени и зимы. В будущем я буду стараться быть настолько прилежным девять месяцев в году, чтобы позволить себе полный и свободный отпуск на остальные три.

Понедельник, 31 июля. — Вчера у нас был первый огурец. В субботу были признаки дождя, и с тех пор погода была такой влажной, какой только могла пожелать самая жаждущая душа.

Среда, 13 сентября. — По словам Джорджа Прескотта, позапрошлой ночью были заморозки; но в нашем саду их следов не было видно. Прошлой ночью, однако, были еще одни, которые прихватили листья зимних кабачков и огурцов, но, кажется, не причинили другого ущерба. Это прекрасное утро, и оно обещает стать одним из тех небесных дней, которые делают осень, в конце концов, самым восхитительным временем года. Мы собираемся совершить путешествие по реке сегодня после обеда.

Воскресенье, 23 сентября. — Сегодня я собрал два последних наших летних кабачка. Они продержались с 18 июля, и их было пятьдесят восемь съедобных штук отличного качества. В прошлую среду, кажется, я собрал наши зимние кабачки — шестьдесят три штуки, в основном прекрасного размера. Наша последняя партия зеленой кукурузы, посаженная около 1 июля, была пригодна для еды два или три дня назад. У нас все еще есть фасоль; и наши помидоры, хотя и поздние, снабжают нас блюдом каждые день или два. Мой урожай картофеля обещает быть хорошим; и, в целом, мой первый независимый эксперимент в сельском хозяйстве вполне успешен.

Это славный день — яркий, очень теплый, но с невыразимой мягкостью как в тепле, так и в яркости. В такие дни невозможно не любить природу, ибо она явно любит нас. В другие времена года она не производит на меня такого впечатления, или лишь в очень редкие промежутки; но в эти счастливые осенние дни, когда она завершила урожай и выполнила все необходимое, что должна была сделать, она переполняется благословенным избытком любви. Хорошо быть живым сейчас. Слава Богу за дыхание — да, за простое дыхание! — когда оно состоит из такого небесного ветерка, как этот. Он касается щеки настоящим поцелуем; он задержался бы ласково вокруг нас, если бы мог; но, поскольку он должен уйти, он ласкает нас всем своим добрым сердцем и проходит дальше, чтобы ласкать также следующее, что встретит. Всепроникающее благословение разлито по всему миру. Я смотрю в окно и думаю: «О, совершенный день! О, прекрасный мир! О, добрый Бог!» И такой день — обещание блаженной вечности. Наш Создатель никогда не сотворил бы такой погоды и не дал бы нам глубокого сердца, чтобы наслаждаться ею, выше и за пределами всякой мысли, если бы не хотел, чтобы мы были бессмертны. Он открывает врата небес и дает нам заглянуть далеко внутрь.

Помилуй меня! Этот полет унес меня далеко; так что теперь позвольте мне вернуться к нашему старому аббатству. Наш сад быстро созревает; и яблоки и большие увесистые груши устилают траву в таком изобилии, что становится почти хлопотно — хотя и приятно — собирать их. Этот счастливый ветерок тоже стряхивает их, как будто бросает нам фрукты с неба; и часто, когда воздух совершенно неподвижен, я слышу тихий стук падающего большого яблока. Что ж, мы богаты благословениями, хотя и бедны деньгами...

Пятница, 6 октября. — Вчера после обеда я совершил одинокую прогулку к Уолденскому озеру. Это был прохладный, ветреный день с тяжелыми облаками, катящимися и кувыркающимися по небу, но все же преобладал приятный осенний солнечный свет. Поля все еще зелены, и огромные массивы лесов еще не надели свои разноцветные одежды; но кое-где встречаются одинокие дубы глубокого, насыщенного красного цвета, или клены более яркого оттенка, или каштаны — желтые или более нежного зеленого цвета, чем летом. Некоторые деревья, кажется, возвращаются к своему майскому или раннеиюньскому оттенку, прежде чем облачиться в более яркие осенние тона. В некоторых местах, вдоль границ низких и влажных земель, целый ряд деревьев был облачен в совершенную роскошь осени, всех оттенков яркого цвета, выглядя как палитра, на которой природа расставляла оттенки, чтобы написать картину. Эти цвета казались брошенными вместе без замысла; и все же между ними была совершенная гармония, и мягкость, и деликатность, состоящая из тысячи различных яркостей. Я думаю, что между этими цветами нет такого большого контраста, как могло бы показаться на первый взгляд. Чем больше вы их рассматриваете, тем больше кажется, что у них есть один общий элемент, и именно поэтому самый яркий их вид успокаивает наблюдателя, вместо того чтобы возбуждать его. И я не знаю, является ли это больше моральным эффектом или физическим, воздействующим только на глаз; но это задумчивая веселость, которая часто вызывает вздох, но никогда — улыбку. Мы никогда не воображаем, например, что эти ярко одетые деревья могли бы превратиться в юных девиц в праздничных нарядах и пуститься в пляс на равнине. Если бы они подверглись такой трансформации, они бы наверняка выстроились в похоронную процессию и печально побрели бы, волоча свои пурпурные, алые и золотые одежды по увядающей траве. Когда на них падает солнечный свет, они, кажется, улыбаются; но это так, словно у них разбито сердце. Но тщетно я пытаюсь описать эти осенние блески или передать впечатление, которое они на меня производят. Я пробовал тысячу раз, и всегда без малейшего удовлетворения собой. К счастью, нет нужды в такой записи, ибо природа обновляет картину год за годом; и даже когда мы уйдем из мира, мы сможем духовно воссоздать эти сцены, так что мы можем обойтись без всяких усилий облечь их в слова.

Уолденское озеро было прозрачным и прекрасным, как обычно. Оно искушало меня искупаться; и, хотя вода была пронзительно холодной, это было похоже на трепет счастливой смерти. Никогда не было такой прозрачной воды, как эта. Я бросал в нее палки и видел, как они плавают, подвешенные в почти невидимой среде. Казалось, что чистый воздух был под ними, так же как и над ними. Она подходит для крещений; но не хотелось бы, чтобы ее осквернили, смывая в нее грехи. Никто, кроме ангелов, не должен купаться в ней; но благословенных младенцев можно было бы окунуть в ее лоно.

В маленькой и уединенной лощине, которая выходит к самой красивой бухте всего озера, есть небольшая деревушка из хижин или лачуг, населенная ирландцами, работающими на железной дороге. Есть три или четыре таких жилища, самые грубые, я полагаю, которые когда-либо создавали для себя цивилизованные люди, — построенные из грубых досок с выступающими концами. К некоторым из них земля насыпана до самой крыши, или почти до нее; и когда трава успеет прорасти на них, они будут выглядеть как маленькие естественные холмики или разновидность муравейников — нечто, в чем природа имеет большую долю, чем человек. Эти хижины расположены под деревьями — дубами, грецкими орехами и белыми соснами — везде, где стволы дают им место стоять; и, приспосабливаясь таким образом к естественным промежуткам, вместо того чтобы создавать новые, они не нарушают и не тревожат уединение и безмятежность этого места. Слышны голоса, крики и смех детей, которые играют вокруг, подобно солнечным лучам, проникающим сквозь ветви. Женщины стирают на открытых пространствах, и длинные веревки с выбеленным бельем протянуты от дерева к дереву, развеваясь и резвясь на ветру. Свинья, в загоне, еще более импровизированном, чем лачуги, хрюкает и тычется рылом в щели своего жилища. Домашние горшки и чайники видны у дверей; а взгляд внутрь показывает грубые скамьи, которые служат стульями, и кровать на полу. Нос посетителя отмечает аромат трубки. И все же, со всеми этими домашними предметами, покой и святость старого леса, кажется, не разрушены и не осквернены. Он осеняет этих бедных людей и каким-то образом уподобляет их характеру своих естественных обитателей. Их присутствие не шокировало меня больше, чем если бы я просто обнаружил беличье гнездо на дереве. Конечно, это мучение — видеть огромную, высокую, уродливую насыпь железной дороги, которая здесь вклинивается в озеро или вдоль его края, в непосредственной близости от этой живописной маленькой деревушки. Я редко видел что-либо более прекрасное, чем бухта, на берегу которой расположены хижины; и чем больше я смотрел, тем прекраснее она становилась. Деревья глубоко осеняли ее; но с одной стороны был какой-то блестящий кустарник, который, казалось, освещал всю картину эффектом сладкой и меланхоличной улыбки. Я чувствовал, как будто там были духи — или как будто эти кусты имели духовную жизнь. Короче говоря, впечатление было неопределимым; и, долго глядя и размышляя, я прошел обратно через ирландскую деревушку и поплелся дальше по лесной тропинке.

Согласно моему неизменному обычаю, я сбился с пути и, выйдя на дорогу, повернулся спиной, а не лицом к Конкорду, и очень усердно шагал, пока указатель не сообщил мне о моей ошибке. Затем я повернул обратно и вскоре был настигнут старым фермером в экипаже, который любезно предложил меня подвезти и вскоре высадил в деревне.

[ВЫДЕРЖКИ ИЗ ПИСЕМ.]

Салем, 14 апреля 1844 г. — ... Я зашел в офис Джорджа Хилларда, и он с неумолимой решимостью говорил о необходимости моего похода на обед к Лонгфелло перед возвращением в Конкорд; но у меня есть почти чудесная способность избегать необходимостей такого рода. Сама судьба часто терпела поражение в попытках вытащить меня на обед. Возможно, однако, я пойду. После этого я зашел к полковнику Холлу, который долго удерживал меня разговорами о политике и прочих «сладостях». Затем я заглянул на книжный аукцион, не чтобы купить, а просто понаблюдать, и через несколько мгновений, кто бы вы думали вошел, с улыбкой сладкой, как сахар (хотя и отдающей скорее патокой), но, к моему ужасу и оцепенению, — — —! Я ожидал много скуки и беспокойства; но, по милости Небес, он лишь произнес несколько слов и оставил меня. Это так не похоже на его поведение в прошлые времена, что я подозреваю, что «Небесная железная дорога» должна была вызвать у него досаду; и, если так, я буду чувствовать, что Провидение достаточно вознаградило меня за этот благочестивый труд.

В течение первой половины дня я встретил мистера Хауза на улице. Он выглядел крайне подавленным и, с особенным нажимом пожимая мне руку, сказал, что находится в великом горе, только что услышав о смерти своего сына Джорджа на Кубе. Он казался охваченным и подавленным этим несчастьем и идет по улице, словно в тяжелом облаке собственного горя, из которого он протянул руку, чтобы встретить мое рукопожатие. Я выразил свое сочувствие, которое, как я сказал ему, я теперь способен чувствовать в отцовском страдании тем более, что сам являюсь отцом маленькой девочки, — и, действительно, быть родителем дает человеку свободу более широкого диапазона печали, а также счастья. Он снова пожал мне руку и оставил меня...

Когда я добрался до Салема, была великая радость, как вы можете себе представить... Мать намекнула на опасение, что бедного ребенка испортят, на что я непочтительно заметил, что, испортив своих собственных троих детей, ей естественно полагать, что все другие родители сделают то же самое; на что она заявила, что невозможно испортить таких детей, как Э. и я, потому что она никогда не могла ничего с нами поделать... Я едва мог убедить их, что Уна начала улыбаться так рано. Это удивило мою мать, хотя ее собственные дети, по-видимому, были яркими образцами младенчества.

Э. могла ходить и говорить в девять месяцев. Я не думаю, что был таким же чудом скороспелости, но не считаю это невозможным, поскольку говорят, что из скороспелых мальчиков получаются глупые мужчины.

27 мая 1844 г. — ... Мой повар прекрасно справляется со своей должностью. Он приготовил то, что я должен признать лучшим блюдом из жареной рыбы и картофеля на обед сегодня, которое я когда-либо пробовал в этом доме. Я едва узнал рыбу нашей собственной реки. Я заставляю его готовить все обеды, в то время как сам ограничиваюсь гораздо более легкой задачей — завтраком и чаем. Он также по очереди моет посуду.

У нас был очень приятный обед у Лонгфелло, и миссис Лонгфелло мне очень понравилась. Обед был поздним, и мы сидели долго; так что С. и я не добрались до Конкорда до половины десятого, и поистине старый Мэнс казался несколько темным и пустынным. На следующее утро пришел Джордж Прескотт с Львом Уны, который приветствовал меня очень ласково, но скулил и стонал, как будто скучал по кому-то, кто должен был быть здесь. Я не так строг, как следовало бы, не пуская его в дом; но я сочувствую ему и себе, ибо разве мы оба не осиротели? С., которого я не могу удержать от курения больше, чем кухонную трубу, только что вошел в кабинет с сигарой, которая могла бы надушить это письмо и заставить вас подумать, что оно исходит от моей собственной невоспитанности, так что я, пожалуй, остановлюсь здесь.

29 мая. — С. покидает меня, к моему невыразимому облегчению; ибо у него была сильная простуда, из-за чего он был гораздо более хлопотным и менее забавным, чем могло бы быть в противном случае.

31 мая. — ... Я справляюсь восхитительно и в данный момент присматриваю за солониной, которая была на огне, как мне кажется, с начала времен, и не проявляет никаких признаков готовности до скончания века. Миссис Хейл говорит, что она должна вариться, пока не станет мягкой; так и будет, если я смогу найти дрова, чтобы поддерживать огонь.

Тем временем я остаюсь на своем посту в столовой и читаю или пишу так же спокойно, как в своем собственном кабинете. Только что раздался очень важный стук в парадную дверь, и я бросил копченую сельдь, которую начал есть, так как надежды на солонину сегодня нет, и пошел впустить посетителя. Кто бы это мог быть, как не Бен Б., с очень своеобразной и загадочной ухмылкой на лице! Он вложил мне в руку послание, адресованное «Мистеру и миссис Готорн». В нем была маленькая карточка, извещающая, что доктор Л. Ф. и мисс С. Б. принимают своих друзей в четверг вечером, 6 июня. Боюсь, я буду слишком занят мытьем посуды, чтобы наносить много визитов. Мытье посуды кажется мне самым абсурдным и неудовлетворительным делом, за которое я когда-либо брался. Если бы, будучи однажды вымытой, она оставалась чистой вечно (что она по всей справедливости должна делать, учитывая, сколько с ней хлопот), было бы меньше поводов ворчать; но как только это сделано, требуется делать снова. В целом, я пришел к решению не использовать более одной тарелки за каждым приемом пищи. Однако я глубоко морализирую по этому и другим поводам и обнаружил, что все беды и страдания в мире происходят от необходимости смывать наши земные пятна.

Вчера я съел последний кусочек хлеба и поздравляю себя с тем, что теперь сведен к самому краю необходимости. Нет ничего хуже, согласно обычным способам мышления, чем нуждаться в хлебе; но, как и большинство невзгод, это больше в перспективе, чем в реальности. Я нашел один крекер в супнице и ликовал над ним, как будто это было золото. Однако я отправил прошение миссис П., излагая свое бедственное положение и умоляя о помощи; и, пока она не прибудет, я буду поддерживать себя сельдью и яблоками, вместе с частью пинты молока, которую делю с Лео. Он сейчас моя большая забота, хотя и отличный компаньон. Но нелегко найти для него еду, если только я не даю ему то, что подходит для христиан, — хотя, если на то пошло, он кажется таким же хорошим христианином, как большинство мирян или даже некоторые из духовенства. Вчера я пожарил для него немного налимов и угрей, ибо он не любит сырую рыбу. Они были очень хороши, но я вряд ли стал бы брать на себя этот труд ради себя.

Джордж П. только что пришел сказать, что у миссис П. в настоящее время нет хлеба и она уехала сегодня после обеда, но что она пришлет мне немного завтра. Я намерен иметь регулярные поставки из того же источника... Вы не можете себе представить, насколько присутствие Лео облегчает чувство полного одиночества. Он настаивает на том, чтобы все время быть со мной в комнате, кроме ночи, когда он спит в сарае, и я не нахожу в себе достаточно строгости, чтобы выгнать его. Он сопровождает меня также во всех моих прогулках в деревню и в другие места; и, короче говоря, все время держится у моих ног, кроме тех случаев, когда я спускаюсь в погреб. Тогда он стоит у подножия лестницы и воет, как будто никогда не ожидал увидеть меня снова. Он явно впечатлен нынешним одиночеством нашего старого аббатства, как ради себя, так и ради меня, и чувствует, что может позволить себе большую степень близости, чем было бы допустимо в противном случае. Он легко вернется к старым правилам после вашего возвращения.

P. S. 3 часа. — Говядина готова!!!

Конкорд. Старый Мэнс. 2 июня. — ... У меня все идет хорошо. Во время написания моего последнего письма я был без хлеба. Что ж, как раз к ужину пришла миссис Б. с большой накрытой тарелкой, в которой оказались особенно хорошие оладьи, с пылу с жару, приготовленные, полагаю, прекрасными руками мисс Марты или мисс Эбби, ибо миссис П. не было дома. Они послужили мне и ужином, и завтраком; и я поблагодарил Провидение и молодых дам и сравнил себя с пророком, которого кормили вороны, — хотя это сравнение скорее воздает должное мне, а не щедрым дарителям оладий. На следующее утро сама миссис П. принесла две большие буханки хлеба, которых мне хватит на неделю, если только у меня не будет гостей, которых нужно обеспечить. Я также нашел запас крекеров в одной из накрытых тарелок; так что старый замок достаточно обеспечен провизией, чтобы выдержать долгую осаду. Солонина изысканно приготовлена и нежна, как сердце молодой леди, и все благодаря моей искусной кулинарии; ибо я советовался с миссис Хейл на каждом шагу и точно следовал ее указаниям. По правде говоря, я считаю это таким шедевром в своем роде, что кажется непочтительным есть его. Вещи, на которые потрачено так много мыслей и труда, должны, безусловно, быть бессмертными... Лео и я посетили божественную службу сегодня утром в храме, не сделанном руками. Мы отправились в самую дальнюю оконечность тропы Питера и там лежали вместе под дубом, на краю широкого луга.

Конкорд, 6 июня. — ... Мистер Ф. прибыл вчера и, казалось, был в самом отличном здравии и счастлив, как солнечный свет. Первое, что он сделал, — это помыл посуду; и он действительно неутомим на кухне, так что я совсем джентльмен досуга. До его приезда я не разводил огня целых четыре дня и все это время жил на солонине, за исключением одного дня, когда Эллери и я отправились вниз по реке на рыбалку. Вчера мы сварили немного баранины, которую будем есть холодной на обед сегодня. Сегодня утром мистер Ф. пожарил роскошное блюдо из угрей на завтрак. Миссис П. продолжает быть орудием Провидения, и вчера прислала нам очень хороший сливовый пудинг,

Я сказал мистеру Ф., что буду занят в первой половине дня, и он должен сам распоряжаться своими занятиями и развлечениями в это время...

Лео, к моему сожалению, попал под подозрение в очень тяжком преступлении — не меньше, чем убийство, — «птичье» преступление, как его вполне можно назвать, ибо это убийство одной из кур мистера Хейворда. Его видели гоняющимся за курами несколько раз, а на днях одну из них нашли мертвой. Возможно, он невиновен, и, поскольку нет ничего, кроме косвенных улик, это должно остаться на его собственной совести.

Тем временем мистер Хейворд, или кто-то другой, кажется, дал ему такую трепку, что он совершенно одеревенел и ходит, как старый ревматик. Боюсь также, что он неисправимый вор. Эллери говорит, что видел, как он шел по аллее с целой телячьей головой в пасти. Как она к нему попала, лучше всего известно самому Лео. Если бы он был собакой с безупречной репутацией, было бы не более чем милосердием заключить, что он либо купил ее, либо она была ему дана; но с другими обвинениями против него это склоняет меня к большому недоверию к его моральным принципам. Как бы то ни было, он распорядился своим запасом провизии очень экономно — закапывая его в землю и съедая часть всякий раз, когда чувствовал аппетит. Если он настаивает на том, чтобы жить разбоем на большой дороге, было бы хорошо заставить его делиться добычей с нами...

10 июня. — ... Мистер Ф. в полном здравии и абсолютно на седьмом небе, и он говорит, и говорит, и говорит, и говорит; а я слушаю, и слушаю, и слушаю с терпением, за которое, вопреки всем моим грехам, я твердо рассчитываю быть допущенным в обители блаженных. И действительно, есть удовлетворение в том, чтобы иметь возможность сделать этого бедного, измученного миром, безнадежного, полусумасшедшего человека таким совершенно довольным, каким он кажется здесь. Он восхитительный повар. У нас была жареная телятина и запеченный рисовый пудинг в воскресенье, действительно прекрасный обед, приготовленный в лучшем стиле, чем может сравниться Мэри; и Джордж Кертис приходил обедать с нами. Как и все повара-мужчины, он довольно расточителен и имеет склонность к потреблению яиц в своих различных смесях... У меня были свои мечты о великолепии; но я никогда не ожидал дойти до достоинства содержания повара-мужчины. Сначала у нас было три приема пищи в день, но теперь только два...

          *     *     *     *     *     *

Мы обедали у мистера Эмерсона на днях, в компании с мистером Хеджем. Мистер Брэдфорд приходил к нам два или три раза... Он выглядит худее, чем когда-либо.

[ЗАПИСИ ИЗ ЗАПИСНЫХ КНИЖЕК.]

5 мая 1850 г. — Я покинул Портсмут в прошлую среду, в четверть первого, по железной дороге Конкорда, которая в Нью-Маркете соединяется с железной дорогой Бостона и Мэна примерно в десяти милях от Портсмута. Станция в Нью-Маркете — это небольшое деревянное здание, с одной железной дорогой, проходящей с одной стороны, и другой — с другой, и обе пересекаются под прямым углом. На небольшом расстоянии стоит черная, большая, старая деревянная церковь с квадратной башней, разбитыми окнами и огромной трещиной через середину крыши, все в стадии мрачного разрушения и упадка. Фермерский дом старого стиля, с длинной покатой крышей и такой же черный, как церковь, стоит на противоположной стороне дороги, со своими сараями; и это все постройки, видимые со станции железной дороги. На рельсах Конкорда, в составе поездов, с пыхтящим локомотивом, выпускающим пар и создающим большой шум в этом уединенном месте, в то время как вдоль другой железной дороги тянется пустынный путь, с засохшими сорняками, растущими между двумя линиями железа, все так пустынно. И вскоре вы слышите низкий гром, бегущий вдоль этих железных рельсов; он становится громче; объект виден издалека; он быстро приближается и несется на вас, как судьба, стремительно и неизбежно. В одно мгновение он проносится перед зданием станции и останавливается, локомотив шипит и дымится в своем нетерпении ехать дальше. Сколько жизни пришло сразу в это уединенное место! Четыре или пять длинных вагонов, в каждом, возможно, по пятьдесят человек, читающих газеты, читающих брошюры-романы, болтающих, спящих; все это видение проходящей жизни! Проходит мгновение, пока багажники грузят сундуки и пакеты; затем колокол бьет несколько раз, и поезд снова уходит, быстро скрываясь из виду тех, кто остался позади, в то время как одиночество часов снова опускается на здание станции, которое на мгновение таким образом было приведено в общение с далекими городами, а затем остается само по себе, со старой, черной, разрушающейся церковью и черным старым фермерским домом, оба построенные много-много лет назад, прежде чем о железных дорогах даже мечтали. Тем временем пассажир, сходящий с уединенной станции в поезд, оказывается в центре нового мира в одно мгновение. Он вырывается из одиночества в деревню; оттуда, через леса и холмы, в большой внутренний город; рядом с Мерримаком, который вышел из берегов и кружится, мутный, как огромное грязевое пятно, иногда почти омывая порог дома, и с деревьями, стоящими в потоке до половины их стволов. Мальчики с газетами на продажу или яблоками и леденцами; много пассажиров, уезжающих и прибывающих на каждой новой станции; более постоянный пассажир, с чеком или билетом, воткнутым в ленту шляпы, где кондуктор может его видеть. Группа девушек, играющих в мяч с молодым человеком. В целом, это сцена бурной жизни, с которой человеку, долго ждавшему прихода поезда, может быть трудно сразу слиться.

Это мрачный, гнетущий день, и начинает идти дождь, когда поезда проходят дальше. Чуть более чем через два часа мы оказываемся в Бостоне, окруженные нетерпеливыми извозчиками.

Вчера я ходил в Атенеум и, будучи принят с большой любезностью мистером Фолсомом, был показан по всему зданию, от самого низа до самого верха, откуда я смотрел на Бостон. Это замечательная точка обзора; но, поскольку день был пасмурный и туманный, я не получил от нее полной выгоды. Библиотека находится в благородном зале и выглядит великолепно со своей перспективой альковов. Самым примечательным зрелищем, однако, был мистер Хилдрет, пишущий свою историю Соединенных Штатов. Он сидит за столом, у входа в один из альковов, со своими книгами и бумагами перед собой, такой же тихий и поглощенный, как если бы он был в самом уединенном кабинете; то консультируясь с авторитетом, то записывая предложение или абзац, не осознавая, кажется, ничего, кроме своего предмета. Очень любопытно таким образом иметь возможность заглянуть в книгу в процессе создания на глазах. Не знаю, сколько часов он там сидит; но пока я видел его, он был образцом прилежания и неблуждающей мысли. Он вывел себя из эпохи и поместил, полагаю, в ту, о которой писал. Будучи глухим, ему гораздо легче абстрагироваться. Тем не менее, это чудо. Он худой мужчина средних лет, в черном, с умным лицом, скорее рассудительным, чем ученым.

Мистер Фолсом сопровождал меня, чтобы нанести визит мистеру Тикнору, историку испанской литературы. У него прекрасный дом на углу Парк-стрит и Бикон-стрит, возможно, самое лучшее положение в Бостоне. Мраморный зал, широкая и удобная лестница, почтенный старый слуга, очевидно, давно чувствующий себя как дома в особняке, чтобы впустить нас. Мы вошли в библиотеку, мистер Фолсом значительно впереди, как знакомый с домом; и я слышал, как мистер Тикнор приветствовал его дружелюбным тоном, их ученые и библиографические занятия, полагаю, часто сводили их вместе. Затем меня представили, и я был принят с большим отличием, но все же без всякого показного проявления любезности. У мистера Тикнора большая голова, и его волосы седые или сероватые. Вы сразу узнаете в нем человека, знающего мир, ученого также, что, вероятно, является его более отличительным характером, хотя и немного более скрытым под поверхностью. Он был в домашних туфлях; том его книги был открыт на столе, и, по-видимому, он был занят его пересмотром или аннотированием. Его библиотека — величественная и красивая комната для частного жилища, и сама по себе выглядит большой и богатой. Камин имеет белую мраморную раму вокруг него, украшенную фигурами и рельефами. Над ним висел портрет сэра Вальтера Скотта, копия, я думаю, того, который представляет его в Мелроузском аббатстве.

Мистер Тикнор был очень любезен в своей готовности решить вопрос, по которому мистер Фолсом от моего имени консультировался с ним (относительно того, был ли какой-либо английский перевод «Сказок» Сервантеса); и очень щедр в своих предложениях книг из своей библиотеки. Безусловно, он прекрасный пример ученого с щедрыми принципами, стремящегося помочь человеческому интеллекту в его усилиях и исследованиях. Мне кажется, он должен был прожить счастливую жизнь (как счастье понимается среди смертных), написав свою большую трехтомную книгу за двадцать лет; написав ее не ради хлеба и не из-за какого-либо беспокойного желания славы, а только с целью достичь чего-то истинного и долговечного. Он, я полагаю, человек большой культуры и утонченности, и с достаточной субстанцией, чтобы быть отполированным и утонченным, не будучи слишком истонченным в процессе, — человек общества. Он рассказал странную историю о своей попытке познакомиться со мной много лет назад, когда он принял моего родственника Эбена за меня.

В половине пятого я пошел к мистеру Томпсону, художнику, который попросил написать мой портрет. Это был второй сеанс. Портрет смутно проступал с холста, как из облака, с чем-то, что я мог узнать как свой контур, но пока без сильного сходства. У меня было три портрета до этого — картина маслом, миниатюра и эскиз мелками, — ни один из них не был удовлетворительным для тех, кто наиболее знаком с моей физиономией. На самом деле, нет такой вещи, как истинный портрет; все они — заблуждения, и я никогда не видел двух одинаковых, и вряд ли двух, которые я бы узнал, просто по портретам, как одного и того же человека. Бюст имеет больше реальности. Этот художник — человек мысли, и с не самым низким представлением о своем искусстве; сведенборгианец, или, как он предпочитает называть себя, член Новой Церкви; и я обычно находил что-то заметное в людях, которые принимают эту веру. Он написал хорошую картину Брайанта. Он кажется мне обладающим истиной в самом себе и стремящимся к ней в своих художественных начинаниях.

6 мая. — Сегодня утром восточный дождь (юго-восточный, я должен сказать сейчас, в двенадцать часов), и я пошел в девять, по договоренности, позировать для своей картины. Художник писал некоторое время; но вскоре обнаружил, что у него не так много света, как хотелось бы, и жаловался, что его оттенки такие же мутные, как погода. Дальнейшее позирование было поэтому отложено до завтра до одиннадцати. Это будет хорошая картина; но я не вижу уверенности, пока, в сходстве. Квартира художника всегда очень интересна для меня, с ее картинами, законченными и незаконченными; ее маленькими фантазиями в живописном плане — как здесь два эскиза детей среди цветов и листвы, представляющие Весну и Лето, Зима и Осень еще должны выйти из ума художника; портреты его жены и детей; здесь священник, там поэт; здесь женщина с печатью реальности на ней, там женская концепция, которая, как мы чувствуем, не существовала. Был младенец Христос, или, скорее, ребенок Христос, не некрасивый, но едва ли божественный. Я люблю запах краски в комнате художника; его палитра и все другие инструменты имеют для меня таинственное очарование. Это занятие всегда интересовало мое воображение больше, чем любое другое, и я помню, перед тем как мой первый портрет был написан, в этой идее было большое колдовство, как будто это был магический процесс. Даже сейчас это не без интереса для меня.

Я ушел от мистера Томпсона до десяти часов и направился по грязным улицам к Атенеуму, где просмотрел газеты и журналы и обнаружил два моих старых рассказа («Питер Голдтуэйт» и «Шейкерская свадьба»), опубликованных как оригинальные произведения в последнем номере лондонского «Метрополитен»! Англичане — куда более беспринципные и нечестные пираты, чем мы сами. Впрочем, если они настолько бедны, что вынуждены украшать себя подобными фальшивыми перьями, да поможет им Господь! Я бегло просмотрел эти рассказы, и они показались мне мучительно холодными и скучными. Тем более странно, что их опубликовали таким образом, ведь вся книга была переиздана в Лондоне всего несколько месяцев назад. Мистер Филдс говорит мне, что два лондонских издателя анонсировали «Алую букву» как готовящуюся к печати, причем каждая книга стоит всего шиллинг.

          *     *     *     *     *     *

Безусловно, жизнь становится гораздо более сносной, а человек гораздо больше уважает себя, когда принимает пищу с известной долей порядка и достоинства. В этих делах должен существовать священный закон; и в качестве освящения всего процесса предварительная молитва является добрым и подлинным установлением. Прогресс человека от дикого, животного состояния можно измерить его манерой и моралью обеденного стола не хуже, чем любым другим обстоятельством. У мистера Филдса, вскоре после того как я вошел в дом, я услышал бодрые и веселые трели канарейки, поющей с большим оживлением и заставляющей свой голос эхом разноситься по большим комнатам. Это было очень приятно в конце дождливого дня с восточным ветром и, казалось, наполнило жилище солнечным светом.

7 мая. — Вчера после обеда я не выходил, но после чая отправился к Паркеру. Заведение, где пьют и курят, — неплохое место, чтобы увидеть одну из сторон жизни. Переднее помещение предназначено для питья. Дверь выходит на Корт-сквер, и ее обычно обозначают изысканные образцы деликатесов, выставленные в окнах или висящие рядом с дверным косяком; например, пара уток-каролинок, которых можно узнать по их нежно-пестрым перьям; превосходный кусок сырого бифштекса; ветчина, уже вареная, с причудливыми узорами из специй на внешнем слое жира; половина, а то и целый крупный лосось, когда на них сезон; связка куропаток и т. д. Прямо перед дверью стоит ширма, скрывающая внутреннее убранство от взора варвара снаружи. У стойки почти в любое время — во всяком случае, во все часы, когда мне случалось наблюдать, — стоят выпивохи: одни пьют в одиночку, другие угощают всех вокруг, ветераны-пьяницы, щеголеватые молодые люди, приезжие из сельской местности, различные мелкие чиновники, связанные с законом, которых сюда привлекает близость здания суда. В основном они пьют простые спиртные напитки: джин, бренди или виски, иногда «Том и Джерри», коктейль из джина (который бармен готовит артистично, перебрасывая его широкой параболой из одного стакана в другой, пока тот не станет пригоден для питья), бренди-смеш и множество других смесей. Все это пьянство происходит без какого-либо заметного оживления духа; да и не похоже, чтобы это было целью — скорее, я полагаю, это делается для того, чтобы вызвать легкое раздражение слизистой оболочки желудка и общее чувство бодрости, не воздействуя при этом на мозг. Очень редко кто-то становится буйным и неуправляемым.

Внутренняя комната увешана картинами и гравюрами самого разного рода: живописное изображение призового быка, литография турка и турецкой дамы... и различные броско оформленные рекламные объявления портных и другие торговые листки; среди них — небольшая картина с изображением пьяницы, спящего на скамье рядом с кабаком, — оборванный, полураздетый, одутловатый, красноносый, веселый и в то же время жалкий на вид черт, очень хорошо исполненный и странно подходящий к комнате, в которой он висит. Вдоль стен расставлено с полдюжины столов с мраморными столешницами, а посредине — центральный стол; большинство из них завалено театральными и другими афишами; а на стенах висят большие театральные плакаты с их гигантским, солидным и черным шрифтом.

Вчера вечером, когда я вошел, там был один гость, несколько перебравший спиртного и дремавший, откинувшись на спинку стула у одного из мраморных столов. Через четверть часа он очнулся (простой мужчина средних лет) и вышел нетвердой походкой с горячим красным лицом. Один или двое других курили и просматривали газеты или поглядывали на театральную афишу. Из центра потолка спускалась ветвь с двумя газовыми горелками, которые достаточно освещали каждый угол комнаты. Ничто так не поражает в этих барах и питейных заведениях, как царящий там идеальный порядок: если человек напивается, это заметно лишь по тому, что он засыпает или не может идти.

Шагая по тротуару перед этим кабаком Паркера (или иногда, в холодные и дождливые дни, занимая место внутри), обычно можно заметить пожилого оборванца в поношенной, помятой шляпе, старом сюртуке и в целом весьма потрепанном виде; худое лицо и красный нос, повязка на одном глазу, а другой наполовину утопает в слезах. Он опирается на палку, слегка сгорбившись, заброшенный и молчаливый, ни к кому не обращаясь, но фиксируя свой единственный влажный глаз на вас с некоторой пристальностью. Это человек, который в какой-то период своей жизни был в приличном положении, но, придя в упадок (возможно, из-за слишком частых визитов в бар Паркера), теперь околачивается здесь, как призрак околачивается в месте, где его убили, «чтобы собрать свою ренту», как говорит Паркер, — то есть чтобы выудить случайные девять пенсов у кого-нибудь из сердобольных знакомых или стакан спиртного в баре. Слово «оборванец», которое я использовал выше, не совсем точно описывает этого человека, потому что вокруг него есть некая тень или иллюзия респектабельности, а также трезвость и своего рода приличие в его пьяной и красноносой нищете.

Под землей, под залами для питья и курения, находится обеденный зал Паркера, простирающийся до самой Корт-стрит. Там можно отведать всякой всячины, и гурман может пировать за любую цену, какую пожелает.

Я проявляю интерес ко всем закоулкам и каждому развитию городов; поэтому здесь я пытаюсь описать вид из задних окон дома в центре Бостона, на который я сейчас поглядываю в перерывах между письмом. Вид ограничен, примерно в тридцати ярдах, рядом противоположных кирпичных домов, стоящих, кажется, на Темпл-Плейс; домов высшего разряда, с признаками благородных семейств, видимыми во всех комнатах между подвалами и чердачными окнами в крыше; зеркальные стекла в задних гостиных, цветочные горшки в некоторых окнах верхних этажей. Иногда мелькает женская фигура — то сидящая, то проходящая с легкой грацией, или смутно проявляющаяся в глубине комнаты. Балкон с кованой железной оградой тянется вдоль ряда окон гостиных над подвалом. В пространстве между противоположным рядом домов и тем, в котором нахожусь я, расположены низкие флигели вышеописанных домов с плоскими крышами или сплошными кирпичными стенами, по которым проложены дорожки, с высокими перилами, для удобства прачек, развешивающих белье. В промежутках — лужайки, уже зеленые, потому что они защищены от ветра; и фруктовые деревья, которые сейчас начинают выпускать листья, а одно из них, вишня, почти в полном цвету. Птицы порхают и поют среди этих деревьев. Я бы счел это место хорошим для выращивания нежных фруктов; ибо, будучи со всех сторон окруженным домами, губительные ветры не могут повредить деревьям. Большая часть дня они освещены солнцем, хотя тень, должно быть, ложится рано, и я полагаю, что вокруг корней богатая почва. Я вижу виноградные лозы, карабкающиеся по одной стене, а также выглядывающие из-за другой, где основная часть лозы мне не видна. В другом месте сооружена рама для виноградной лозы, и, вероятно, она даст такие же богатые гроздья, как лозы Мадейры, здесь, в самом сердце города, на этом маленьком клочке плодоносящей земли, в то время как вокруг него со всех сторон грохочут колеса. Деревья не все фруктовые. Одно довольно взрослое платановое дерево тянется вверх над крышами домов. В полном летнем убранстве между ближним и дальним рядом домов будет настоящая масса или занавес из листвы.

После обеда. — В одиннадцать часов я отправился к мистеру Томпсону на сеанс позирования для моего портрета. Мне нравится этот художник. Он, как я уже говорил, кажется, чтит свое искусство и стремится в нем к истине; к тому же человек мягкого нрава, простой в жизни и характере. Я уселся в живописное кресло, и единственный свет в комнате падал на меня из высокого проема почти у самого потолка, так как остальная часть единственного окна была закрыта ставнями. Он начал работать, и мы беседовали в праздной и отрывистой манере — ни один из нас не чувствовал себя особенно разговорчивым, — что он приписал атмосфере, так как день был яркий, с западным ветром и бодрящий. Мы говорили о картинах с изображением Христа и о том, насколько они неадекватны и неправдивы. Он сказал, что, по его мнению, художникам следует пытаться писать только Христа-ребенка, поскольку человеческие силы не способны справиться с задачей изображения такой чистоты и святости в мужском облике. Затем он сказал, что идея картины пришла ему в голову тем утром, когда он читал главу из Нового Завета — о том, как «делили одежды Его между собою, и об одежде Его бросали жребий». Его картина должна была изображать солдата, которому досталась нешвеная одежда, после того как он принес ее домой, осмотрел и проникся чувством святости бывшего владельца. Я не совсем понимаю, как он заставит такую картину рассказывать свою собственную историю, но я нахожу эту идею наводящей на размышления, и думаю, что мог бы что-то из нее сделать. Мы говорили о физиогномике и впечатлениях о характере — о первых впечатлениях — и о том, как часто они оказываются верными перед лицом самого пристального последующего наблюдения.

Во время сеанса было несколько посетителей, один из них — джентльмен, родственник из деревни, с которым художник беседовал о семейных делах и личных вопросах, отмечая скудость своих собственных дел и то, что он подумывает о возвращении в Нью-Йорк. Хотелось бы, чтобы его ждал больший успех. Заглянули также две или три дамы. Тем временем мистер Томпсон писал со все возрастающим рвением, бросая быстрые, острые взгляды на меня, а затем делая поспешные мазки на картине, как будто желая закрепить кистью то, что схватил глазом. Он заметил, что только сейчас начинает увлекаться работой, и я узнал в нем чувство, родственное тому, что испытывал сам в пылу сочинительства. Тем не менее он, казалось, был способен говорить о посторонних вещах, несмотря ни на что. Он продолжал писать в этой быстрой манере до самого момента окончания сеанса, когда снял холст с мольберта, не дав мне времени заметить, какого прогресса он достиг, как это было в прошлый раз.

Художник среднего роста, худощавый, немного сутулый, с быстрыми, нервными движениями. У него черные волосы, не густые, борода под подбородком, маленькая голова, но хорошо развитый лоб, черные брови, глаза острые, но добрые, и смуглое лицо, не свидетельствующее о крепком здоровье, но приятное по выражению. Голос у него мягкий и приятный, такой, какой исходит от человека с утонченными чувствами. Одевается он очень просто и неброско, в серый сюртук или мешковатую куртку, и, кажется, не думает о том, чтобы самому выглядеть как картина.

Сегодня за обедом был молодой француз, которому ——— оказал поддержку год или около того назад, когда у него не было ни одного друга в Америке, и устроил его на работу в крупный магазин мануфактурных товаров. Это молодой человек лет восемнадцати, с гладкими черными волосами, опрятно одетый; его лицо выражает добрый нрав, но в нем нет ни интеллекта, ни характера. Забавно думать об этом бедном маленьком французе, к тому же парижанине, поедающем нашу совсем не французскую пищу — наши бифштексы, жаркое, различные домашние пудинги и ветчину, и все вещи, совершенно не соответствующие его наследственному желудку; но, тем не менее, он ест очень весело и без жалоб. У него нет большой доли французской живости, он никогда не болтает, не танцует и не разражается вспышками веселья и песен; напротив, я никогда не знал юноши его возраста более порядочного и благопристойного. Он добросердечен и благодарен, и проявляет свою благодарность матери семейства и своей благодетельнице случайными подарками, которые не так уж малы, если судить по его небольшому жалованью в пять долларов в неделю. Как раз сейчас он прикован к постели недомоганием, вызванным, как подозревают, кутежом в прошлое воскресенье. Наши грубые саксонские оргии вскоре погубили бы его французскую конституцию.

Мысль на сегодня. Великие люди должны быть подняты на плечи всего мира, чтобы они могли задумать свои великие идеи или совершить свои великие дела. То есть вокруг них должна быть атмосфера величия. Герой не может быть героем, если он не находится в героическом мире.

8 мая. — Вчера вечером я ходил в Национальный театр смотреть пантомиму. Это был «Джек — победитель великанов», довольно тяжеловесный и утомительный. Публика была более примечательна, чем сама пьеса. Театр сам по себе предназначен для средних и низших классов, и я не занял место в самой аристократической части зала; так что я оказался окружен в основном молодыми матросами, приказчиками из магазинов на Ганновер-стрит, ремесленниками и другими людьми этого круга. Удивительно! Какая разница существует в личном облике и одежде, и не в меньшей степени в манерах людей в этой части города по сравнению с другими его частями.

Можно было бы подумать, что «Оук-Холл» должен придать общий вид и манеру огромной массе бостонского населения; но, кажется, это не так; и, пожалуй, самое странное то, что естественное сложение людей соответствует их одежде. Глазированные фуражки и шляпы «Пало-Альто» были очень популярны. Жаль, что эта живописная и сравнительно изящная шляпа не была принята повсеместно, вместо того чтобы перейти в исключительное пользование хулиганствующего класса.

В соседней со мной ложе сидели две молодые женщины с младенцем, но к кому из них он относится, я поначалу не мог понять. Одна была крупная, полная девушка с тяжелым лицом, курносым носом, грубоватая на вид, но добродушная и без каких-либо признаков зла — если не считать того, что на ней было самое отвратительное платье из грязного белого хлопка, настолько повсеместно серое, что оно, как мне показалось, уже не было белым. Рукава были короткие, с рваными краями, а ее шаль, которую она сняла из-за жары, была старой и выцветшей — самое потрепанное и грязное платье, которое я когда-либо видел на женщине. И все же она была полновата и выглядела довольной телом и душой. Я полагаю, что дома у нее должно быть платье получше, но она пришла в театр экспромтом и, не направляясь в бельэтаж, сочла свое обычное платье достаточно хорошим для этого случая. Другая девушка казалась такой же молодой или даже моложе ее. Она была маленькой, с особенно умным и приятным лицом, может, и не красавица, но не хуже, а то и лучше, чем если бы была таковой. Оно было подвижным, отражая любое чувство, которое случайно приходило ей в голову, — такое быстрое и живое в своих движениях лицо, какое я когда-либо видел; к тому же веселое и указывающее на солнечный, хотя, я бы сказал, порывистый характер. Она была одета в темное платье (ситец, полагаю, называют его женщины), хорошее, простое платье, вполне подходящее для домашнего очага, но странное для появления в театре. Обе эти девушки, казалось, получали огромное удовольствие — большая и тяжелая в своей более тусклой манере; меньшая проявляла свой интерес жестами, указывая на сцену, и с такой живой мимикой лица, что это было в точности так, как если бы она говорила. Она не была брюнеткой, и это делало живость ее выражения еще более приятной. Ее спутница, напротив, была настолько смуглой, что я даже заподозрил у нее примесь африканской крови.

Были там и двое мужчин, которые, казалось, имели какое-то отношение к этим девушкам, — один пожилой, седовласый персонаж, изрядно подвыпивший, говоривший громко и глупо, но добродушно; другой — молодой человек, трезвый, изо всех сил старавшийся утихомирить своего старшего друга. Девушки, казалось, не испытывали по этому поводу никакого беспокойства. Оба мужчины были в шляпах «Пало-Альто». Я не мог понять, является ли кто-то из них отцом ребенка, хотя был склонен считать это семейной компанией.

По мере того как пьеса продолжалась, зал становился переполненным и невыносимо жарким, и бедный маленький ребенок стал темно-красным, почти фиолетовым от неприятного жара в своем маленьком тельце. Должно быть, он привык к дискомфорту и пришел к выводу, что это и есть условие земной жизни, иначе он никогда не оставался бы таким тихим. Возможно, его успокоили снотворным. Две молодые женщины не были небрежны к нему, но передавали его друг другу, каждая охотно подвергая себя неудобствам ради ухода за ним. Но я действительно боялся, что он может умереть в каком-нибудь припадке, настолько жарким был театр, настолько фиолетовым от жары, но странно тихим был ребенок. Я был рад услышать, что он наконец заплакал; но он плакал не с той яростью и силой, как следовало бы, а как-то глупо. Тут младшая из двух девушек, после недолгого безрезультатного укачивания, сразу решила вопрос материнства, покормив своего ребенка. Детей, должно быть, трудно убить, как бы неразумно с ними ни обращались. Две девушки и их кавалеры оставались почти до самого конца пьесы. Я бы очень хотел знать, кто они, какого положения в жизни и респектабельны ли они как члены того класса, к которому принадлежат. Мое собственное суждение таково, что это так. Весь вечер пьяные молодые матросы продолжали вваливаться в ложи и выходить из них, окликая друг друга из разных частей зала, выкрикивая что-то исполнителям и распевая припевы песен. Это была сцена жизни в ее грубом виде.

14 мая. — Конюшня напротив дома — старое деревянное сооружение, низкое, состоящее из трех отдельных частей; центральная — собственно конюшня, где содержатся лошади, с помещением над ней для сена. С одной стороны — отделение для экипажей и карет; с другой — маленькая контора, где хранятся книги. Во внутренних помещениях конюшни все тускло и неопределенно — едва различимые очертания стойл, иногда призрачный вид лошади. Обычно конюх чистит лошадь у дверей конюшни с такой тщательностью и аккуратностью, что ни одна часть животного не остается без внимания скребницы и щетки; лошадь при этом явно наслаждается, но иногда, когда задевают более чувствительные места, полуигриво лягает задними ногами и тихо ржет. Если бы люди уделяли хотя бы половину такой заботы собственной личной чистоте, они были бы от этого только лучше и здоровее. Они кажутся занятыми людьми, эти конюхи, но у них есть какая-то ленивая манера, как будто лень каким-то образом разлита в их натуре. Видимый глава заведения — рассудительный, задумчивый на вид, крупнолицый и простоватый человек, уже немолодой, одетый довольно поношенно в серое, немного сутулый и без всякого щегольства. Есть конюх, который кажется очень комфортным персонажем — мужчина лет сорока пяти или около того (Р. У. Эмерсон говорит, что он был одним из его школьных товарищей), но не выглядящий таким старым; тучный, если не сказать толстый, в белом халате, который его дородная фигура почти заполняет, обволакивая его от шеи почти до лодыжек. На голове он носит тканевую кепку жокейского фасона; его панталоны закатаны на дюйм или два снизу, а на ногах грубые ботинки. Его волосы, как можно заметить, когда он снимает кепку, чтобы вытереть лоб, черные и в идеальной сохранности, не то чтобы кудрявые, но с каким-то живым и упругим завитком. Лицо свежее, приятное, достаточно яркое по выражению, совсем не потускневшее от его телесной полноты, потому что у человека достаточно бодрости, чтобы нести ее. Его физическое здоровье кажется идеальным; впрочем, как и моральное, и интеллектуальное. Он очень активен и усерден в своих обязанностях, чистит и растирает лошадей с готовностью и мастерством; а когда не занят, вы можете видеть, как он весело беседует со случайными знакомыми или наблюдает за тем, что происходит на улице. Если мимо проходит знакомая женщина, он касается своей жокейской кепки и кланяется, совершая этот жест с некоторой ловкостью, которая выдает в нем светского человека. Будь то его большая готовность к разговору или мудрость того, что он говорит, он обычно кажется центром беседы в группе. Очень приятно видеть такой образ земного комфорта. Толстый человек, который чувствует свою плоть как болезнь и обузу, и на которого она давит так, что он становится меланхоличным от страха апоплексии, и который тяжело передвигается под бременем самого себя, — такой человек является печальным и неприятным объектом. Но если в нем достаточно живости, чтобы пронизать всю его земную сущность, и достаточно телесной силы, чтобы легко двигаться под ней, и если она не слишком чрезмерна, чтобы иметь стройность и бодрость, тогда смотреть на него хорошо и полезно.

На заднем плане дома кошка, время от времени крадущаяся по крышам низких флигелей; спускающаяся по лестнице из деревянных ступеней в кирпичный дворик; исследующая сарай и входящая во все темные и тайные места; осторожная, осмотрительная, словно в поисках чего-то; бесшумная, внимательная к каждому звуку. На пятнах крыши растет мох; здесь и там стоят маленькие ящики с землей, в которых растут растения. Лужайки, относящиеся к каждому из домов, чьи задние части выходят напротив наших (стоящих на Темпл-Плейс), имеют, пожалуй, десять или двенадцать футов в ширину и в три раза длиннее. Кое-где стоит большой, крашеный садовый горшок, наполовину зарытый в землю. Помимо больших цветущих деревьев, есть маленькие, вероятно, посаженные в прошлом году. Рано утром горничные развешивают постельное белье из верхних окон; в окне подвала того же дома я вижу женщину, гладящую белье. Будь я одиноким узником, я бы не сомневался, что нашел бы занятие глубокого интереса на весь день, наблюдая только за одним из домов. Один дом кажется совсем закрытым; все жалюзи на трех окнах каждого из четырех этажей закрыты, хотя в чердачных окнах мансардного этажа шторы небрежно висят вверх, вместо того чтобы быть задернутыми. Я думаю, дом пуст, возможно, на лето. Видимая сторона всего ряда домов сейчас в тени — они смотрят, я бы сказал, на юго-запад. Позже в течение дня они полностью залиты солнцем и остаются такими весь день; а вечером солнечный свет медленно отступает вверх, косо блестит на окнах, садится на дымоходы и так исчезает. Верхняя часть шпиля и флюгер церкви на Парк-стрит видны над одним из домов, выглядя так, будто они находятся прямо позади. Это показывает, что ветер сейчас восточный. В одном из окон третьего этажа сидит женщина в цветном платье, прилежно шьет что-то белое. Она шьет не как леди, а с деловитым видом. Ее платье, замечаю я при более внимательном наблюдении, представляет собой своего рода свободный утренний халат, с, кажется, шелковистым блеском; и у нее, кажется, серебряный гребень в волосах — нет, этот последний пункт — ошибка. Несмотря на то, что пространство между двумя рядами домов защищено, порыв восточного ветра проникает внутрь и стряхивает часть увядающих цветов с вишневых деревьев.

Как бы тихо ни было, со стороны Вашингтон-стрит доносится постоянный и близкий грохот колес. В здании неподалеку есть зал для выставок; и иногда по вечерам из него слышна громкая музыка; или, если показывают диораму (например, Банкер-Хилл или пожар Москвы), огромный шум имитируемых пушечных и ружейных выстрелов.

16 мая. — Вчера и сегодня шел восточный дождь, со случайными прояснениями, а затем тяжелым падением мрака снова.

Сцены за задними окнами — блестящая крыша противоположных домов; дымоходы, время от времени забивающиеся собственным дымом, который порыв ветра загоняет им в горло. Вокруг церковного шпиля туман. Однажды утром одинокий голубь прилетел и опустился на конек чердачного окна, посмотрел вниз во дворы, оставаясь в этом положении довольно долго. Теперь он взлетел и опустился на крышу этого дома, прямо над окном, у которого я сижу, так что я могу посмотреть вверх и увидеть его голову и клюв, и кончики когтей. Крыши низких флигелей черные от влаги; водосточные желоба полны воды, и есть маленькая лужа там, где для нее есть место в углублении доски. На лужайке разбросаны опавшие цветы вишни, и над сценой висит параллелограмм мрачного неба. Так будет весь день, как было вчера; а вечером одно за другим будут зажигаться окна в гостиных. Сквозь белые шторы можно увидеть отблеск астральной лампы, похожий на неподвижную звезду. В подвальных помещениях идет кухонная работа; в верхних комнатах кое-где свет.

В баре — большой овальный бассейн, врезанный в стойку, с латунной трубкой, поднимающейся из центра, из которой постоянно бьет миниатюрный фонтан и опускается мягким, нежным, никогда не прекращающимся дождем в бассейн, где плавает компания золотых рыбок. Некоторые из них ярко блестят в своей золотой броне; другие имеют тускло-белый вид, проходя через какой-то процесс трансформации. Можно было бы подумать, что атмосфера, постоянно наполненная табачным дымом, может неприятно пропитать воду для чешуйчатых обитателей; но ведь она постоянно течет и обновляется. А что, если какому-нибудь пьянице придет в голову причуда вылить свой стакан джина или бренди в бассейн — умрут ли рыбки или просто станут веселыми?

На днях я, на удивление, видел у Паркера довольно пьяного человека — хорошо одетого, с не совсем неджентльменским видом. Он говорил громко и глупо, но хорошими фразами, с большим потоком речи, и он не был дерзким, кроме того, что обращался со своими разговорами к незнакомцам. Наконец, посидев долгое время, молча и пристально глядя через комнату, он встал и пошатывающе ушел, как мог, показывая свое очень пьяное состояние, только когда пытался идти.

Старые знакомые — джентльмен, которого я знал десять лет назад, бодрый, активный, энергичный, с каким-то огнем физического благополучия и веселого духа, светящимся сквозь него. Теперь, после курса, полагаю, довольно свободной жизни, бледный, худой, староватый, с серьезным и измученным заботой или болью лбом — но все еще живой и веселый в своем обращении, хотя и с чем-то непобедимо печальным в тонах. Другой, бывший командир таможенного судна — человек с великолепными эполетами и очень аристократическим снаряжением и манерами; теперь не у дел и без положения, превратившийся в прожженного бренди и хулиганистого типа. Казалось, он мог бы все еще быть джентльменом, если бы захотел; но его манеры показывают отчаянное состояние ума своей фамильярностью, безрассудством, отсутствием какой-либо ограды сдержанности вокруг себя, в то время как он все еще явно светский человек, привыкший к хорошему обществу. Он в последнее время, я думаю, был на русской службе и очень вероятно стал бы пиратом при удобном случае.

Ленокс, 14 июля. — Верхушки каштанов имеют белесый вид, они, полагаю, в цвету. Сезон красной малины только что закончился.

Язык — человеческий язык — в конце концов, немногим лучше, чем кудахтанье и гогот птиц и другие звуки животной природы — иногда не столь адекватный.

16 июля. — Верхушки каштанов особенно богаты, как будто на них падает более сочный солнечный свет, чем где-либо еще. «Белесый», как выше, этого не выражает.

Странные жесты и звуки курицы, ищущей место, чтобы отложить яйцо; ее самодовольная походка; поворот головы в сторону и наклон глаза, когда она заглядывает в один и другой закоулок, все время кудахтая — явно с мыслью, что данное яйцо — самая важная вещь, которая произошла с начала мира. Наша пестрая черно-белая хохлатая курица делает это с самой комичной доведенностью до совершенства; и в этом есть что-то смешно женственное.

25 июля. — Когда я сижу в своем кабинете с открытыми окнами, случайный инцидент — визит какого-нибудь крылатого существа — осы, шершня или пчелы — влетающего из теплой солнечной атмосферы, парящего по комнате широкими кругами, а затем жужжащего о стекло, как будто недовольного местом и желающего выбраться. Наконец, радостная, поднимающаяся кривая, с которой, долетая до открытой части окна, оно вылетает в веселое сияние снаружи.

4 августа. — Обедал в отеле с Дж. Т. Филдсом и его женой. После обеда поехал с ними в Питтсфилд и навестил доктора Холмса.

5 августа. — Поехал с Филдсом и его женой в Стокбридж, будучи приглашенным туда мистером Филдом из Стокбриджа, чтобы подняться на Монумент-Маунтин. Встретил у мистера Филда доктора Холмса и мистера Дайкинка из Нью-Йорка; также мистера Корнелиуса Мэтьюза и Германа Мелвилла. Поднялись на гору; то есть миссис Филдс и мисс Дженни Филд, мистер Филд и мистер Филдс, доктор Холмс, господа Дайкинк, Мэтьюз, Мелвилл, мистер Генри Седжвик и я, и попали под ливень. Обедали у мистера Филда. После обеда под руководством Дж. Т. Хедли компания пробиралась через ледяное ущелье.

7 августа. — Господа Дайкинк, Мэтьюз, Мелвилл и Мелвилл-младший заходили до полудня. Дал им пару бутылок шампанского мистера Мэнсфилда и прогулялся с ними к озеру. В сумерках заходили мистер Эдвин П. Уиппл с женой.

8 августа. — Мистер и миссис Уиппл пили с нами чай.

12 августа. — Вылупилось семь цыплят. Дж. Т. Ридли с братом заходили. Восемь цыплят.

19 августа. — Монумент-Маунтин в раннем солнечном свете; ее основание окутано туманом, части которого плавают в небе, так что великий холм выглядит действительно так, будто он основан на облаке. Только что выходящим из тумана видно желтое поле ржи, а над ним — лес.

21 августа. — Вылупилось еще восемь цыплят. Поднялся на гору с женой; прекрасный, мягкий, осенний солнечный свет.

24 августа. — В послеобеденное время в наши дни эта долина, в которой я живу, кажется огромным бассейном, наполненным золотым солнечным светом, как вином.

31 августа. — Дж. Р. Лоуэлл заходил вечером.

1 сентября. — Мистер и миссис Лоуэлл заходили до полудня по пути в Стокбридж или Ливан, чтобы встретить мисс Бремер.

2 сентября. — «Когда я вырасту», — сказал Дж——, в иллюстрацию той мощи, которой он намерен достичь, — «когда я вырасту, я буду двумя людьми».

3 сентября. — Листва кленов начинает меняться. Джулиан, подняв на днях горсть осенних кленовых листьев: «Смотри, папа, вот пучок огня!»

7 сентября. — В лесу куча или груда бревен и палок, которые были нарублены на дрова и сложены квадратом, чтобы их отвезли к дому, когда будет удобно, — или, скорее, чтобы перевезти на санях в санное время. Но мох накопился на них, и листья, падая на них из года в год и разлагаясь, своего рода почва совсем покрыла их, хотя смягченный контур поленницы был заметен в зеленом холмике. Прошло, пожалуй, пятьдесят лет — может, больше — с тех пор, как лесоруб нарубил и сложил эти бревна и палки, предназначая их для своих зимних костров. Но ему, вероятно, теперь не нужен огонь. Было что-то странно интересное в этом простом обстоятельстве. Представьте себе давно умершего лесоруба, его давно умершую жену и семью, и старика, который был маленьким ребенком, когда рубили лес, возвращающихся из своих могил и пытающихся развести огонь этим мшистым топливом.

19 сентября. — Лежа вчера после обеда у озера с закрытыми глазами, пока волны и солнечный свет играли вместе на воде, быстрое мерцание волн было заметно сквозь мои закрытые веки.

13 октября. — Ветреный день, ветер северо-западный, прохладный, с преобладанием тусклых серых облаков по небу, но с короткими, быстрыми проблесками солнечного света.

Листва приобрела осенние оттенки, Монумент-Маунтин выглядит как безголовый сфинкс, завернутый в богатую персидскую шаль. Вчера, сквозь рассеянный туман, при сияющем на нем солнце, она имела вид полированной меди. Солнечные блики на холмах особенно великолепны именно в эти дни.

Один из детей, рисуя корову на доске, говорит: «Я выкину эту ногу немного больше», — очень счастливая энергия выражения, полностью отождествляющая себя с коровой; или, возможно, как создатель коровы, осознающий полную власть над ее движениями.

14 октября. — Блеск листвы прошел свой апогей; и, действительно, он не был таким великолепным в этом сезоне, как в некоторые другие, из-за постепенного приближения более прохладной погоды и того, что были легкие заморозки вместо сильных. На склонах холмов все еще есть лохматое богатство.

16 октября. — Утренний туман, заполняющий всю длину и ширину долины между моим домом и Монумент-Маунтин, вершина горы выступает. Туман доходит почти до моего окна, настолько плотный, что скрывает все, за исключением того, что около его ближней границы появляются несколько румяных или желтых верхушек деревьев, прославленных ранним солнечным светом, как и все облако тумана.

Между этим домом и озером есть ущелье, через которое вьется маленький ручей с омутами и крошечными водопадами над большими корнями деревьев. Ущелье глубокое и узкое, наполненное деревьями; так что летом это сплошная густая тень мрака. Теперь, когда листва деревьев почти полностью золотисто-желтая, вместо того чтобы быть полной тени, ущелье абсолютно полно солнечного света, и его глубины более блестящие, чем открытая равнина или вершины гор. Деревья — это солнечный свет, и, поскольку многие золотые листья свежеопавшие, ущелье усыпано солнечным светом, среди которого вьется и журчит яркий, темный маленький ручей.

1 декабря. — Я видел одуванчик в цвету у озера.

19 декабря. — Если бы мир был раскрошен в мельчайшую пыль и рассеян по вселенной, на каждую звезду не пришлось бы и атома этой пыли.

«Щедрость — это цветок справедливости».

Отпечаток босой ноги в крови, который нужно проследить по улице города.

Набросок персонажа со злобой ведьмы, совершающего зло, приписываемое ей, — но естественными средствами; разрушение любовных связей, обучение детей порокам, разорение богатых людей и т. д.

Владислав, король Неаполя, осаждая город Флоренцию, согласился проявить милосердие при условии, что жители выдадут ему некую девственницу прославленной красоты, дочь врача города. Когда ее отправили к королю, каждый внес что-то, чтобы украсить ее самым богатым образом, ее отец дал ей надушенный платок, в то время универсальное украшение, богато вышитый. Этот платок был отравлен с величайшим искусством... и они вскоре умерли в объятиях друг друга.

О горьком сатирике — о Свифте, например — можно было бы сказать, что человек или вещь, на которую падала его сатира, съеживались, как будто Дьявол плюнул на них.

Источник Слез — путешественник, чтобы открыть его, — и другие подобные места.

Бенвенуто Челлини видел Саламандру в домашнем огне. Ее показал ему отец в детстве.

Для коллекции виртуоза — перо, которым Фауст подписал свое спасение, с засохшей на нем каплей крови.

Статья о газетных объявлениях — деревенская газета, мне кажется, скорее, чем городская.

Закусочная, где все подаваемые блюда, вплоть до хлеба и соли, должны быть отравлены фальсификациями, которые, как говорят, практикуются. Возможно, Смерть сама могла бы быть поваром.

Олицетворить век — поговорить о его нынешнем среднем возрасте — о его юности — и его приключениях и перспективах.

Необразованный сельский житель, полагая, что у него в желудке живая лягушка, применил себя к изучению медицины, чтобы найти лекарство от этой болезни; и он стал глубоким врачом. Таким образом, несчастье, физическое или моральное, может быть средством обучения и возвышения нас.

«Manuductio ad Ministerium» Мэзера — или «Указания для кандидата» на служение — с автографами четырех последовательных священнослужителей в ней, все они, в то или иное время, были жителями старого Мэнса — Дэниел Блисс, 1734; Уильям Эмерсон, 1770; Эзра Рипли, 1781; и Сэмюэл Рипли, сын предыдущего. Книга, согласно латинской памятке, была продана Дэниелу Блиссу Дэниелом Бремнером, который, я полагаю, был другим студентом богословия. Напечатано в Бостоне «для Томаса Хэнкока и продано в его лавке на Энн-стрит возле Разводного моста, 1726». Уильям Эмерсон был зятем Дэниела Блисса. Эзра Рипли женился на вдове вышеупомянутого Уильяма Эмерсона, а Сэмюэл Рипли был их сыном.

У миссис Прескотт есть бык, чей облик имеет сильное сходство с Дэниелом Уэбстером — величественное животное.

Заклинания ведьм имеют силу производить мясо и яства, которые имеют вид роскошного пира, который предоставляет Дьявол. Но Божественное Провидение редко позволяет мясу быть хорошим, но оно обычно имеет какой-то плохой вкус или запах — чаще всего не хватает соли — и пир часто бывает без хлеба.

Статья о кладбищах, с фантастическими идеями памятников; например, солнечные часы; — большой, широкий резной каменный стул, с каким-нибудь девизом вроде «Отдохни и подумай», и другими, шутливыми или серьезными.

«Мама, я вижу часть твоей улыбки», — ребенок своей матери, чей рот был частично закрыт рукой.

«Сироп моей груди» — импровизация маленькой девочки, обращенная к воображаемому ребенку.

«Ветроверт», «молниелов» — детские фразы для флюгера и громоотвода.

«Где человек-гора этих лилипутов?» — закричал маленький мальчик, глядя на маленькую гравюру греков, забирающихся в деревянного коня.

Когда солнце ярко светит на новый снег, мы обнаруживаем гряды холмов, за мили на юг, которых мы никогда раньше не видели.

Иметь Северный полюс в качестве удочки, а Эквиноктиальную линию — в качестве лески.

Если мы рассмотрим жизни низших животных, мы увидим в них тесный параллелизм с жизнями смертных; — труд, борьба, опасность, лишения, смешанные с проблесками мира и покоя; вражда, привязанность, постоянная надежда на улучшение, хотя их цели лежат на меньшем расстоянии перед ними, чем наши могут быть. Таким образом, никакой аргумент в пользу несовершенного характера нашего существования и его обманчивых обещаний, и его кажущейся несправедливости, не может быть сделан в отношении нашего бессмертия, не будучи в некоторой степени применимым к нашим братьям-животным.

Ленокс, 12 февраля 1851 г. — Прогулка через озеро с Уной. Сильный дождь несколько дней назад растопил изрядное количество снега на склоне между нашим домом и озером, но все еще осталось немало сугробов, глубоких мест и ровных участков; поверхность покрыта ледяной коркой, способной выдержать вес человека, и очень скользкой. Вниз по склонам бегут крошечные ручейки, существующие только зимой. Кое-где видны голые коричневые проталины, но их пока так мало, что они лишь слегка разнообразят пейзаж. В лесу обнажаются скалы, а там, где склон обращен прямо к озеру, снег почти сошел, и мы видим замороженные ягоды гаультерии, скорлупу грецких орехов и каштановые колючки, наваленные или разбросанные среди корней деревьев. Ореховая шелуха отмечает место, где мальчишки после сбора орехов сидели, очищая их от внешней оболочки. Различные виды сосен сейчас выглядят очень коричневыми — менее красивыми, чем те деревья, что сбросили листву. Дуб, на котором все еще шелестит почти вся его коричневая листва. Мы спускаемся по берегу и ступаем на замерзшее озеро. Довольно долго оно было покрыто снегом, но дождь залил его слоем воды или не до конца растаявшим снегом, который теперь снова крепко замерз, и, поскольку термометр часто опускался ниже нуля, полагаю, лед может достигать четырех-пяти футов в толщину. Часто по нему проходят большие трещины, вызванные, как я полагаю, воздухом под ним, что создает ощущение большей прочности, чем если бы трещин не было; круглые проруби, пробитые рыбаками в мраморном панцире и теперь снова замерзшие, выглядят темнее остальной поверхности; места, где снег растаял хуже, чем в других местах; маленькие потрескивающие участки, где тонкий слой льда поверх основной массы проминается под ногой; цепочка следов, большинство из которых едва различимы, но некоторые вполне отчетливы — там, где человек прошел через озеро, когда его поверхность была в состоянии снежной каши, а теперь они тверды, как адамант, и напоминают следы, обнаруженные геологами в породах, затвердевших тысячи веков назад. Кажется, будто человек прошел, когда озеро находилось в промежуточном состоянии между льдом и водой. В одном месте — сосновые ветки, которые кто-то срезал и сложил там с неизвестной целью. В центре озера мы видим окружающие холмы в новом ракурсе, поскольку это впадина посреди них. Там, где они покрыты лесом, вид серый или черный; затем идут голые склоны с нетронутым снегом, очертания и изгибы которых определены гораздо резче и тверже, чем летом. Мы направились на юг через озеро, прямо к Монумент-Маунтин, которая покоится, как я уже говорил, подобно безголовому сфинксу. Ее выступы, неровности и шероховатости очень заметны; она не представляет собой гладкий и безмятежный фасад, как когда трава зелена, а деревья в листве. К тому же, с одного края мы ощущаем крутые спуски, черные и лохматые от леса, который, вероятно, всегда там растет; и одна полоса — стремительный снежный спуск. Мы лишь коснулись ногами дальнего берега и тут же повернули обратно, навстречу северо-западному ветру, который дул нам прямо в лицо.

Высадившись, мы направились домой, прослеживая путь маленького ручья, насколько это было возможно. Он значительно разлился и быстро мчался по своему руслу между нависающими берегами снега и льда, с которых свисали адамантовые сосульки. Маленькие водопады, которыми мы преграждали ему путь летом и осенью, могли теперь лишь создавать большую рябь, настолько увеличился объем воды. Местами корка замерзшего снега образовывала мостик прямо над ручьем, так что о его присутствии можно было догадаться только по журчанию внизу.

Зимние закаты несравненно великолепны, и когда земля покрыта снегом, никакое сияние красок, выразимое словами, не может даже приблизиться к этому эффекту. Наш южный вид в это время, с облаками и атмосферными оттенками, совершенно неописуем и невообразим; а различные расстояния до холмов, лежащих между нами и далеким куполом Таконика, проявляются с точностью, недостижимой летом. Прозрачность воздуха в это время года действует как телескоп, приближая объекты, при этом сохраняя всю широту пейзажа. Закатное небо посреди своего великолепия обладает мягкостью и деликатностью, которые передаются белому мраморному миру.

18 февраля. — Вчера днем гуляли с детьми; день был яркий и довольно холодный, с ветром с севера и запада. В последнее время было много проливных дождей, и они в значительной степени очистили холмы и равнины от снега, хотя он все еще лежит пятнами и широкой полосой по обе стороны каменных оград. Трава коричневая и увядшая, и все же, если присмотреться, повсюду среди нее можно найти зелень — маленькие кустарники, которые сохранили зелень под всей суровостью зимы и, кажется, не нуждаются ни в каких переменах, чтобы встретить середину лета. В лесу мы видим камни, покрытые мхом, который также сохраняет самый живой зеленый цвет. Там, где деревья густые, снег все еще лежит под ними. На склонах гор, в нескольких милях отсюда, черные сосны и белый снег среди них вместе создают серый эффект. Маленькие ручьи — самые интересные объекты в это время; некоторые из них существуют только в этот сезон — сиюминутные Миссисипи, — но скользят и бурлят так, словно они вечны. Привычные ручьи кажутся странными из-за своей ширины и объема; их маленькие водопады оттеняются ледниками в миниатюре. Солнце к этому времени уже достаточно сильно, чтобы сделать укромные уголки в лесных зарослях или на склонах теплыми и уютными. Озеро все еще состоит из адамантовой субстанции, но по краям появилась водянистая кайма, усеянная или покрытая тонким битым льдом, так что я не рискнул выходить на него с детьми. Вчера в лесу звала синица — единственная маленькая птица, которую я пока заметил; но вороны каркают в лесу уже неделю, хотя и не в очень больших количествах.

22 февраля. — Последние два-три дня шел теплый, проливной юго-восточный дождь, и в атмосфере разлилась губчатая влага. Снег исчез, за исключением пятен, которые являются остатками высоких сугробов, и участков высоко на склонах холмов. Туманы весь день лежат на вершинах холмов, замыкающих нашу долину. Дорога, по которой я каждый день хожу в деревню и обратно, находится в ужасном состоянии из-за грязи и слякоти, мягкая, скользкая, неприятная для ходьбы; в то время как трава рядом с ней немногим лучше, будучи такой болотистой и залитой маленькими ручьями, а иногда и вовсе превратившись в трясину. Ручейки мчатся вдоль дороги, вниз по холмам; и где бы ни был постоянный ручеек, каким бы незначительным он ни был обычно, теперь он раздулся до важности, и рокот и шум его водопадов слышны издалека. Общее впечатление от дня и пейзажа — черно, черно, черно. Все ручьи мутные, как лужи.

Подражателей оригинальных авторов можно сравнить с гипсовыми слепками мраморных статуй, а подражательную книгу — со слепком с оригинального мрамора.

11 марта. — После того как земля была полностью очищена от снега, в течение двух дней перед вчерашним днем шел снегопад, который снова сделал землю белой. Сегодня утром, на восходе солнца, термометр показывал около 18 градусов выше нуля. Монумент-Маунтин выделяется своей значимостью, с темными, покрытыми лесом склонами, и кое-где большим белым пятном, указывающим на пашню или пастбище; но в целом создается темный контраст с белым простором замерзшего и покрытого снегом озера у его подножия и более волнистой белизной окружающей местности. Вчера, под полуденным солнцем, с множеством объемных облаков, висящих над ней, и дымкой зимнего тепла в воздухе, она имела своего рода призрачный вид, хотя все же выступала в поразительном рельефе. Но хотя можно было разглядеть все ее выпуклости, округлые вздутия и крутые обрывы, она выглядела столь же родственной облакам, сколь и твердой земле и скальной породе. В ранних лучах утреннего солнца, при очень чистой атмосфере, я увидел купол Таконика отчетливее, чем когда-либо прежде, — снежные пятна и коричневая, обнаженная почва на его круглой вершине были полностью видны. Обычно это лишь темно-синяя, однообразная горная вершина. Вся неровность холмистой местности между ними также была эффективно подчеркнута. Похоже, что в свежем снегу есть некое освещающее качество, которое он теряет после того, как день или два подвергается воздействию солнца и атмосферы.

Для детской сказки — путешествие маленькой лодочки, сделанной из щепки, с парусом из бересты, вниз по реке.

31 марта. — Прогулка с детьми вчера до полудня. Мы прошли через лес, где нашли ягоды гаультерии, полускрытые среди сухих опавших листьев; оттуда спустились к ручью. Этот маленький ручей еще не очистился от беспорядка прошлой осени и зимы и сильно загроможден коричневыми листьями, веточками и обломками ветвей. Он мчится весело и быстро, радостно журча и перекатываясь через препятствия из камней, из которых мы с детьми в прошлом году делали маленькие водопады. Во многих местах есть небольшие бассейны или омуты более спокойной и гладкой глубины — фута три, пожалуй, в диаметре и фут или два глубиной, — в которых уже резвится рыбешка; все остальное — это шум, журчание и имитация бурного потока. Я сидел на увядших листьях у подножия дерева, пока дети играли, ведь маленький ручей — самая увлекательная игрушка, которая может быть у ребенка. Уна прыгала туда-сюда через него; Джулиан стоял у омута, рыбача палкой, без крючка и лески, и удивляясь, что ничего не ловит. Затем он с огромным трудом делал новые водопады, вытаскивая из земли большие камни и бросая их в поток. Потом они пускали ветки деревьев или скорлупу грецких орехов плыть вниз по течению и наблюдали за их прохождением через хитросплетения пути — как их стремительно несло через каскад, головокружительно кружило в водовороте или они вовсе останавливались среди собранного мусора. Наконец Джулиан свалился в ручей и промок насквозь, так что нам пришлось вернуться домой; он всю дорогу хлюпал, а его резиновые сапоги были полны воды.

На холмах все еще есть пятна снега; также в лесах, особенно на северных опушках. Озеро еще нельзя назвать оттаявшим, хотя есть большое пространство синей воды, и лед везде отделился от берега, он мягкий, пропитанный водой и крошится. На благоприятных склонах и открытых местах земля начинает зеленеть; и почти везде, если присмотреться, видишь зелень травы или маленьких травянистых растений среди коричневого. Под ореховыми деревьями разбросаны некоторые орехи прошлого года; грецкие орехи потеряли свои свойства, каштаны, кажется, не имеют особого вкуса, но масляные орехи ничуть не испортились. Тепло этих дней имеет дымку и во многих отношениях напоминает бабье лето и совсем не располагает к физическим усилиям. Тем не менее, общее впечатление — жизнь, а не смерть. Чувствуешь, что начался новый сезон.

Среда, 9 апреля. — Вчера был сильный дождь — ветер с юго-востока, и последний видимый след снега исчез. Это был маленький клочок возле вершины Болд-Маунтин, прямо на верхней границе рощи. Вчера днем я видел его слабый остаток, но сегодня он совсем исчез. Трава вдоль обочины дороги и на благоприятных открытых местах пробивается с каким-то зеленым румянцем. Лягушки поют уже две недели, и птицы приятно поют.

20 апреля. — Дети нашли хоустонии больше недели назад. Целую неделю дул восточный ветер, была постоянная облачность и временами дождь. Это утро началось с сильного снегопада с северо-востока, одного из самых серьезных снегопадов года, хотя и более влажного, чем в середине зимы. Земля полностью покрыта. Сейчас, по мере того как день приближается к полудню, появляются некоторые признаки того, что он сменится дождем.

28 апреля. — Уже неделю мы находим в лесу довольно много ползучей эпигеи. День или два назад Уна нашла несколько фиолетовых фиалок, а вчера — цветущий одуванчик. Аромат эпигеи пряный и изысканный.

16 мая. — На наших прогулках теперь мы с детьми находим синие, белые и золотистые фиалки, первые, особенно, большого размера и насыщенности. Хоустонии очень обильны, белея синевой на некоторых пастбищах. Это очень общительный маленький цветок, и они живут тесными сообществами — иногда занимая пространство не больше ладони, но поддерживая друг друга в бодром духе и жизни, — иногда они занимают гораздо большую площадь. Лобелия, розовый цветок, растущий в лесу. Водосборы, бледно-красные, потому что им не хватало солнца, растут в суровых и каменистых местах на склонах в зарослях, обрываясь к озеру. Листья на деревьях еще не распустились, но они настолько заметны, что в лесу появляется очень отчетливая тень. Водные растения на краю озера, глубокого зеленого цвета, с корнями, которые, кажется, не имеют ничего общего с землей, а только с водой.

23 мая. — Думаю, природа никогда не может выглядеть прекраснее, чем сейчас, с этой такой свежей и юной зеленью — деревья еще не полностью в листве, но достаточно, чтобы дать воздушную тень лесу. Солнечный свет наполняет их зеленым сиянием. Монумент-Маунтин и ее собратья зелены, и легкость оттенка отнимает что-то от их массивности и тяжеловесности, и они живее откликаются на блеск и тень неба. Каждое дерево сейчас в поле зрения выделяется своей индивидуальностью линий. Сегодня очень ветреный день, и свет меняется с магическим чередованием. На прогулке к озеру только что с детьми мы нашли множество цветов — дикую герань, фиалки всех семейств, красные водосборы и многие другие, известные и неизвестные, помимо бесчисленных цветков дикой земляники, которая цветет уже две недели. Хоустонии, кажется, совсем покрывают некоторые пастбища, если смотреть издалека. Не только цветы, но и различные кустарники, которые видишь, — сидящие, например, на сгнившем стволе дерева, — стоят того, чтобы на них посмотреть, такое разнообразие и такое наслаждение они получают от своего нового роста. Среди этих свежих творений мы видим другие, которые уже завершили свой путь и покончили с теплом и солнцем, — я имею в виду седые парики одуванчиков, пустивших семена.

7 августа. — Фурье утверждает, что в ходе прогресса мира океан должен потерять свою соленость и приобрести вкус лимонада с особым ароматом.

13 октября. — Как приятно видеть человеческое лицо, которое не может быть неискренним, — в отношении детской улыбки.

Поскольку лучшие из нас не приспособлены к смерти, какая невыразимая нелепость — предавать смерти худших!

«Это бремя солнечного света на спине Аполлона?» — спросил один из детей о хламиде на нашем Аполлоне Бельведерском.

21 октября. — Идя вчера днем в деревню, я увидел лицо прекрасной женщины, смотрящее на меня из облака. Это было лицо в анфас, не бюст. На голове у нее было что-то вроде мантии, а выражение лица — приятное. Видение длилось, пока я делал несколько шагов, а затем исчезло. Я никогда раньше не видел столь отчетливой облачной картины, или, скорее, скульптуры; ибо она выступила в высоком рельефе на теле облака.

27 октября. — Земля сегодня утром белая от тонкого слоя снега. Листва все еще имеет некоторое разнообразие оттенков. Купол Таконика выглядит темным, и, кажется, на нем нет снега, хотя я не понимаю, как это может быть. Мгновение назад я видел на озере очень необычное зрелище. Высокий северо-западный ветер рябит поверхность озера, делая ее синей, свинцовой или яркой, полосами или временами; но то, что я увидел, было вскипанием пены, которое началось у правого берега озера и прошло через него целиком; и туман летел перед ним, как облако из паровоза. Свирепый и узкий порыв ветра, должно быть, пропахал воду по прямой линии, от края до края озера. По мере того как он двигался дальше, пена позади него оседала, так что это было похоже на морского змея или другое чудовище, плывущее очень быстро.

29 октября. — На прогулке к пруду Скотта с Эллери Чаннингом мы нашли в лесу дикую землянику, не совсем спелую, но начинающую краснеть. Уже неделю или две сидровые мельницы перемалывают яблоки. Огромные кучи яблок лежат рядом с ними, и слышен скрип пресса, когда лошадь ходит по кругу. Фермеры чинят бочки для сидра; а придорожный ручей направляют в заливное отверстие бочки, чтобы очистить ее для нового сидра.

3 ноября. — Вид местности сейчас уныл в такой облачный день, как сегодня. Леса на склонах холмов выглядят почти черными, а расчищенные участки — серо-коричневыми.

Таконик сегодня утром (4-го) был черно-фиолетовым, таким же плотным и отчетливым, как сама Монумент-Маунтин. Я слышу скрип сидрового пресса; терпеливая лошадь ходит по кругу, возможно, испытывая жажду, чтобы приготовить напиток, которым она никогда не сможет насладиться.

Мы покинули Ленокс в пятницу утром, 21 ноября 1851 г., в бурю со снегом и дождем, сели на поезд в Питтсфилде и прибыли в Вест-Ньютон в тот же вечер.

Счастье в этом мире, когда оно приходит, приходит случайно. Сделайте его целью погони, и оно приведет нас к бессмысленным поискам и никогда не будет достигнуто. Следуйте какой-то другой цели, и очень возможно, что мы обнаружим, что поймали счастье, даже не мечтая об этом; но, скорее всего, оно исчезнет в тот же миг, как мы скажем себе: «Вот оно!» — как сундук с золотом, который находят искатели сокровищ.

Вест-Ньютон, 13 апреля 1852 г. — Один из самых суровых снегопадов зимы.

30 апреля. — Написал последнюю страницу (199-ю в рукописи) «Романа о Блайтдейле».

1 мая. — Написал предисловие. Впоследствии изменил заключение и увеличил его до 201 страницы. Первые корректурные оттиски — 14 мая.

Конкорд, штат Массачусетс, 20 августа. — Участок земли, примыкающий к красивому поместью и связанный с ним, для украшения и хорошего вида которого он был необходим. Но владелец полоски земли был в ссоре с владельцем поместья, поэтому он всегда отказывался продать ее по любой цене, а позволял ей лежать там, дикой и запущенной, перед особняком и рядом с ним. Когда он умирает, владелец поместья, который радовался приближению этого события на протяжении всей болезни своего врага, надеется наконец купить ее; но к его бесконечному разочарованию, враг завещал в своем завещании, чтобы его тело было похоронено в центре этой полоски земли. Всякого рода уродливые сорняки растут с величайшей пышностью из могилы в ядовитой густоте.

Острова Шолс, понедельник, 30 августа. — Выехали из Конкорда в четверть девятого утра. В пятницу, 3 сентября, отплыли около половины одиннадцатого на острова Шолс. Пассажирами были старый капитан судна; молодой, довольно благовоспитанный человек из Гринленда, Нью-Гэмпшир; два янки из Гамильтона и Дэнверса; и сельский торговец (как я полагаю) из какого-то внутреннего города Нью-Гэмпшира. Старый морской капитан перед отплытием купил пачку сигар (они стоили десять центов) и время от времени покуривал одну. Двое янки принесли на борт ружья и задавали вопросы о рыбалке на Шолсе. Это были молодые люди, братья, младший — лавочник в Дэнверсе, другой — фермер, я полагаю, в Гамильтоне, и оба — образцы наименее утонченного типа янки, а потому характерные для тех мест. Сначала они были полны вопросов и очень интересовались всем, что происходило; но вскоре лавочник начал чувствовать себя сначала немного, а потом очень плохо, пока не лег вдоль лодки, мечтая, как он позже сказал, о глотке пресной воды, чтобы утопиться. Его брат очень любезно ухаживал за ним, но сам заболел, не доплыв до конца путешествия.

Молодой гринландец говорил о политике, или, скорее, обсуждал личный характер Пирса. Нью-гэмпширский торговец не сказал ни слова, или почти ни одного, всю дорогу. Портсмутский юноша (о котором я забыл упомянуть) сидел на корме лодки, выглядя очень бледным. Шкипер лодки — норвежец, добродушный малый, не особенно умный, говорящий на диалекте, чем-то похожем на ирландский. С ним был человек, молчаливый и довольно угрюмый малый, который по приказу капитана мрачно делал себя полезным.

Поскольку ветер был неблагоприятным, нам пришлось сделать несколько галсов, прежде чем добраться до островов, куда мы прибыли около двух часов. Мы высадились на Эпплдоре, где находится отель Лейтона — большое здание с пьяццей или променадом перед ним, длиной около ста двадцати футов или более — да, должно быть, более. Это здание с центром и двумя крыльями, центральная часть — более семидесяти футов. В одном конце променада находится крытая веранда, тридцать или сорок футов в квадрате, расположенная так, что бриз тянет через нее с моря с одной стороны острова на море с другой, и это самое ветреное и удобное место в мире в жаркий день. Под ней есть две качели, и здесь можно сидеть или гулять и наслаждаться жизнью, пока все остальные смертные страдают.

Когда я вошел в дверь отеля, меня встретил невысокий, тучный, круглый и полнолицый мужчина, довольно пожилой, если не старый. Он немного хромал. Он обратился ко мне сердечным, гостеприимным тоном, и, решив, что это должен быть мой хозяин, я передал рекомендательное письмо от Пирса. Конечно, оно было вполне эффективно для получения лучших условий, которые можно было найти. Я обнаружил, что нас ждали, так как человек привез новости о нашем намерении накануне. Здесь последовали большие расспросы о Генерале и почему он не приехал. На меня смотрели с немалым любопытством и по моему собственному поводу, особенно дамы, которых было несколько, довольно приятных и хорошеньких. Было четыре или пять джентльменов, большинство из которых не представляли собой ничего примечательного.

После обеда, который был хорошим и обильным, хотя и несколько грубоватым по стилю, мистер Лейтон представил меня мистеру Тэкстеру, своему зятю, и мистеру Вайсу, священнику из Нью-Бедфорда, который остановился здесь по состоянию здоровья. Они показали мне некоторые примечательные особенности острова, такие как глубокая расщелина в скалах берега, к юго-западу; также памятник из грубых камней на самой высокой точке острова, который, как говорят, был воздвигнут капитаном Джоном Смитом до поселения в Плимуте. Предание так же хорошо, как истина. Также некоторые древние погреба, в которых растут чертополох и другие сорняки, и разбросаны старые фрагментарные кирпичи. Дата этих жилищ неизвестна; но они вполне могут быть остатками поселения, о котором говорит Коттон Мэзер; или, возможно, один из них был домом, где родился сэр Уильям Пепперелл, и куда он отправился, когда он и кто-то еще поставили палку и отправились искать свое счастье в том направлении, в котором она упала.

Вечером компания в отеле составила две партии в вист, в одной из которых я сел — моей партнершей была приятная молодая леди из Портсмута. Мы играли до тех пор, пока я, по крайней мере, не устал. Весь день была прекраснейшая погода, очень жарко на материке, но восхитительный климат под нашей верандой.

Суббота, 4 сентября. — Еще один прекрасный день, довольно прохладнее предыдущего, но не слишком прохладно. Я могу переносить эту прохладу лучше, чем внутреннюю. До полудня я взял билет до Стар-Айленда на лодке, которая ходит ежедневно, когда есть пассажиры. Моими спутниками были двое янки, которые полностью оправились от вчерашней болезни и были в лучшем расположении духа и в предельной активности ума, на которую были способны. Никогда не было такой череды вопросов, как те, что они направляли лодочнику — вопросы, которые, казалось, не имели смысла, насколько это касалось какой-либо пользы, которую можно было извлечь из ответов. Впрочем, они кажутся очень хорошими молодыми людьми, благонамеренными и с манерами не неприятными, потому что их сердца не злы. Стар-Айленд находится менее чем в миле от Эпплдора. Это самый густонаселенный остров группы — уже три или четыре года является инкорпорированным городком и посылает представителя в законодательное собрание Нью-Гэмпшира. Число избирателей по-разному представляется от восемнадцати до двадцати восьми. Жители все, я полагаю, рыбаки. Их дома стоят довольно близко друг к другу, разбросаны без малейшей регулярности или претензии на улицу, так как на острове нет колесных экипажей. Некоторые дома — очень удобные двухэтажные жилища. Я видел два или три, кажется, с цветами. На острове также есть одно или два дерева. Сильный запах рыбы, и маленькая бухта полна скумбриевых лодок и других мелких судов для рыбалки, в некоторых из которых маленькие мальчики совсем без роста гребли вокруг. Почти в центре этого островного мегаполиса находится двухэтажный дом с флагштоком во дворе. Это отель.

На самой высокой точке Стар-Айленда стоит церковь — небольшое деревянное сооружение; и, сидя в ее тени, я нашел рыбака в юбке из красной байки, который казался вполне готовым к разговору. Он сказал, что здесь есть священник, который также является школьным учителем; но что он не ведет школу прямо сейчас, потому что его жена очень нездорова. Школа стояла недалеко от молитвенного дома, а рядом с ней было жилище священника; и вскоре я мельком увидел самого доброго человека в его черном костюме, который выглядел в очень приличном состоянии с того расстояния, с которого я его рассматривал. Его священнический вид был вполне различим, и было довольно любопытно видеть его, когда все остальные носили рубашки из красной байки и рыбацкие сапоги и выглядели как чешуйчатый род. Он не подошел ко мне, и я не видел его ближе. Я вскоре устал от Госпорта и был рад отплыть обратно, хотя намерен посетить остров снова с мистером Тэкстером и увидеть больше его особенностей и жителей. Я видел одну старую, похожую на ведьму женщину, ползающую с тростью и наклоняющуюся, по-видимому, чтобы собирать травы. Упомянув о ней мистеру Тэкстеру после моего возвращения, он сказал, что это, вероятно, «бородатая женщина». Я не заметил ее бороды; но очень вероятно, что она могла ее иметь.

Большая часть компании в отеле вернулась на материк сегодня. Остался, однако, мистер Т. из Ньюберипорта — человек естественной утонченности и вкуса к чтению, который, кажется, указывает на труды Эмерсона, Торо и людей этого класса. У меня было много разговоров с ним, и поначалу я сомневался, не священник ли он; но мистер Тэкстер говорит мне, что он сам пробил себе дорогу в жизни — когда-то был матросом на палубе, а теперь занимается торговыми делами. Он не выглядит ни на что подобное, будучи высоким и стройным, с очень спокойными манерами, не красивыми, хотя и приятными из-за утонченности, которую они выражают. У него довольно точное и тщательное произношение, но все же естественная манера разговора.

Днем я обошел часть острова, которую раньше не посещал, а вечером пошел с мистером Титкомбом к мистеру Тэкстеру пить яблочный тодди. Мы застали миссис Тэкстер сидящей в аккуратной маленькой гостиной, очень просто обставленной, но со вкусом. Ей сейчас, я полагаю, не больше восемнадцати лет, очень хорошенькая, с манерами леди — не чопорная и точная, а с достаточной свободой и легкостью. Книги на столе были «Прерафаэлитизм», трактат о духовных медиумах и т. д. На одной стороне комнаты было несколько полок с книгами, а на стенах — гравюры. Мистер Вайс был там, и я не знаю, не является ли он постояльцем мистера Тэкстера. Вскоре вошел брат мистера Тэкстера с молодой леди, чье положение я не знаю — либо сестра, либо жена брата. Вскоре принесли и яблочный тодди, очень насыщенный и пряный состав; после чего мы спели несколько гимнов и негритянских мелодий, в которых мистер Тэкстер пел благородным басом, а миссис Тэкстер пела как птица, и мистер Вайс пел, я полагаю, тенором, а брат взял какую-то другую партию, и все были очень веселы и жизнерадостны. Около десяти часов мистер Титкомб и я попрощались, и, выйдя на свежий воздух, из той комнаты песен, и милой юности женщины, и веселых молодых людей, там было небо, и убывающая луна в три четверти, и старое море, стонущее вокруг острова.

Воскресенье, 5 сентября. — Сегодня я сделал мало или ничего, кроме того, что бродил вдоль берега острова и сидел под пьяццей, разговаривая с мистером Лейтоном или кем-то из его полудюжины гостей; и примерно за час до обеда я поднялся в свою комнату и немного вздремнул. После обеда я писал предыдущий журнал. Я замечаю, что «Фанни Эллслер», наша пассажирская и почтовая лодка, прибыла из Портсмута и теперь лежит в маленькой бухте, пришвартованная к скалистому берегу, с флагом, развевающимся на грот-мачте. Мы наблюдали за ней несколько часов, но она остановилась порыбачить, а затем отправилась на какой-то другой остров, прежде чем зайти сюда. Я должен пойти и посмотреть, какие новости она привезла.

«Во что ты стрелял?» — спросил один из янки только что у мальчика, который стрелял из ружья. «Ни во что», — сказал мальчик. «Ты попал?» — добавил янки.

Фермер гораздо более грубого и сурового склада, чем его брат — тяжелее в теле и уме и гораздо менее образован. Именно по этой причине, вероятно, он работал фермером, вместо того чтобы открыть лавку. Когда тепло, как вчера, он снимает пиджак и, не заботясь о том, испачканы ли его рукава рубашки, идет в таком виде к обеду или куда-либо еще — не надевая пиджак, пока ему удобнее без него. Его плечи сутулы, и в целом его вид — это вид фермера на отдыхе. Его брат красив и мог бы иметь вполне вид щеголеватого, пригожего молодого человека, если бы был хорошо одет.

Говорят, что этот остров населен призраком по имени «Старый Баб». Он был одним из людей капитана Кидда и был убит для защиты сокровищ. Мистер Лейтон сказал, что до того, как он построил свой дом, ничто не заставило бы жителя другого острова прийти сюда после наступления темноты. Призрак особенно преследует пространство между отелем и бухтой впереди. В прошлом были большие поиски сокровищ.

Мистер Тэкстер говорит мне, что женщины на острове очень робки в отношении выхода в море — больше, чем женщины на материке, — и что они легко пугаются за своих мужей. Очень мало несчастных случаев происходит с лодками или людьми — ни одного, я думаю, с тех пор, как мистер Тэкстер здесь. Они не предприимчивые люди, никогда не любящие совершать долгие путешествия. Иногда кто-то из них нанимается в плавание в Вест-Индию, но обычно только в каботажные рейсы или на рыбную ловлю или ловлю скумбрии. У них очень сильная местная привязанность, и они возвращаются, чтобы умереть. Сейчас они в основном умеренны, раньше было совсем наоборот.

5 сентября. — Большая часть гостей уехала после раннего завтрака сегодня утром, включая мистера Титкомба, мистера Вайса, двух янки и мистера Тэкстера — который, однако, поехал как шкипер или суперкарго и вернется с лодкой. Я ловил рыбу со скал, но с невыносимо плохим успехом. Нет ничего более удручающего, чем плохая рыбалка, и я провожу большую часть времени, положив голову на руки, глядя на море, разбивающееся о скалы, лохматые у основания от морских водорослей. Это солнечный день до полудня, с прохладным бризом с юго-запада. Скумбриевые суда на рейде. Мистер Лейтон говорит, что «Шпион» (лодка, которая ушла на материк сегодня утром) сейчас на обратном пути со всеми поднятыми флагами; и он думает, что Пирс на борту, так как он послал мистера Тэкстера пригласить его приехать на этой лодке.

Пирс прибыл до обеда на «Шпионе» в сопровождении судьи Апхэма и его брата и их жен, своей собственной жены, мистера Фернесса и трех молодых леди. После обеда некоторые из джентльменов переправились в Госпорт, где мы посетили старое кладбище, на котором были памятники преподобному мистеру Таку (умер в 1773 году, после сорока лет поселения) и другому, более позднему священнику острова. Они были из красного песчаника, лежали горизонтально на кучах гранитных обломков, таких, какие разбросаны повсюду. Были и другие могилы, отмеченные грубейшими формами камней в изголовье и в ногах. И так много камней выступало из земли, что было удивительно, как между ними нашлось достаточно места и глубины, чтобы покрыть мертвых. Мы пошли в дом городского клерка Госпорта (пьяный рыбак, Джо Касвелл по имени) и там нашли городские записи, начинающиеся в 1732 году прекрасным почерком. Они несовершенны, так как городок был разрушен, вероятно, во время Революции. Касвелл, будучи очень пьяным, немедленно подал прошение Пирсу построить морской мол для защиты навигации острова, когда он станет Президентом. Он был одет в обычном рыбацком стиле — рубашка из красной байки, брюки, заправленные в большие сапоги, которые, так как он только что сошел на берег, были мокрыми от соленой воды.

Он повел нас вниз к берегу острова, на восток, и показал Нору Бетти Муди. Эта Бетти Муди была женщиной острова в старые времена. Индейцы совершали грабительский набег, и она бежала от них с ребенком и спряталась в этой норе, которая образована несколькими большими камнями, застрявшими так, чтобы закрыть одну из трещин, обычных вдоль этих берегов. Я вполз в нору, к которой довольно трудно добраться, длинную, низкую и узкую, и она вполне могла быть убежищем. Ребенок или дети начали плакать; и Бетти, боясь обнаружения, убила их, чтобы спасти себя. Джо Касвелл не рассказал последнюю часть истории, но мистер Тэкстер рассказал.

Недалеко от этого места есть мыс скал, уходящий дальше в океан, чем остальная часть острова. Лет пять или шесть назад в Госпорте жила молодая женщина в качестве школьной учительницы. Она была романтического склада и имела обыкновение ходить и сидеть на этом мысу скалы, чтобы смотреть на волны. Однажды, когда ветер был сильным, а прибой бушевал о скалы, большая волна ударила ее, когда она сидела на краю, и, казалось, лишила ее чувств; другая волна, или откат той же самой, унесла ее в море, и ее больше не видели. Это случилось, я думаю, в 1846 году.

Проходя мимо скалы недалеко от центра острова, которая поднималась из почвы примерно по грудь и, казалось, была расколота надвое, с неисчислимо старой и покрытой мхом трещиной, поверхности которой, однако, точно подходили друг другу; мистер Хэтч упомянул, что среди людей есть идея относительно так расколотых скал, что они были разорваны во время Распятия. Судья Апхэм заметил, что это суеверие распространено во всех частях страны.

Мистер Хэтч сказал, что к нему профессионально обратился на днях человек, который копал в поисках зарытых сокровищ на Довер-Пойнт, вверх по реке Пискатакуа; и пока он и его спутники были заняты этим, владелец земли наткнулся на них и заставил клиента Хэтча дать ему расписку на сумму денег. Цель состояла в том, чтобы узнать, обязательна ли эта расписка. Хэтч говорит, что в Портсмуте сейчас проживает сто человек, которые в то или иное время копали в поисках сокровищ. Процесс заключается, во-первых, в том, чтобы найти место сокровищ с помощью лозы. Затем стальным стержнем описывается круг вокруг места, и человек ходит вокруг внутри его границы, читая Библию, чтобы отогнать злого духа, пока его спутники копают. Если произнесено хоть слово, все дело провалено. Однажды человек, который рассказывал ему эту историю, добрался до крышки сундука, так что лопаты отчетливо скребли по ней, когда один из людей заговорил, и сундук немедленно переместился в сторону в землю. В другой раз, когда он читал Библию внутри круга, существо, похожее на белую лошадь, но непомерно большое, пришло издалека к кругу, посмотрело на него, а затем начало пастись вокруг места. Он видел движение челюстей, но не слышал звука жевания. Его спутники видели гигантскую лошадь точно так же, как и он, только им она показалась гнедой, а не белой.

Островитяне с большим любопытством смотрели на Пирса. Одна хорошенькая молодая женщина, казалось, была склонна полностью поглотить его внимание.

На острове есть боулинг-аллея, где катались некоторые молодые рыбаки.

7 сентября. — . . . . Я не делал никаких исследований сегодня, кроме прогулки с гостями утром, но слонялся по пьяцце и веранде. Это был спокойный, теплый, солнечный день, море дремало у берегов и время от времени разбивалось в белую пену.

Поверхность острова обильно заросла кустами черники и восковника. Овцы срезают первые, так что ягод производится мало; вторые дают приятный аромат, если их сжать в руке. Остров — это одна большая скальная гряда, площадью четыреста акров, с небольшим количеством почвы, скудно набросанной поверх нее; но голая скала везде обнажается, не только в точках, но еще больше в плоских поверхностях. Единственные деревья, я думаю, — это два, которые мистер Лейтон пытался вырастить перед отелем, более высокое из которых выглядит едва ли на десять футов высотой. Сейчас около заката, и «Фанни» с почтой только что прибыла к причалам. Так тихо, что звуки на борту (как от бросания весел в маленькую лодку) отчетливо слышны, хотя и в четверти мили отсюда. На грот-мачте развевается Звездно-полосатый флаг. Пассажиров, кажется, нет.

Единственная рептилия на острове — очень яркая и красивая зеленая змея, которая чрезвычайно распространена. Вчера, ловя кузнечиков для наживки, я чуть не схватил одну рукой; на самом деле, я скорее думаю, что схватил ее. Змея была так же напугана, как и я, и в испуге постояла мгновение на хвосте, прежде чем обрела присутствие духа, чтобы уползти. Эти змеи совершенно безвредны.

8 сентября. — Вчера вечером мы могли слышать рев пляжей в Хэмптоне и Рай, в девяти милях отсюда. Прибой также вздымался у скалистых берегов острова, хотя ветра было мало или не было совсем, и, за исключением зыби, поверхность была гладкой. Овцы громко блеяли; и все эти признаки, по словам мистера Лейтона, предвещали шторм с наветренной стороны. Сегодня утром, тем не менее, не было никаких дальнейших признаков этого; солнечно и спокойно, или только легчайший бриз с запада; дымка спит вдоль берега, предвещая теплый день; поверхность моря испещрена гладкостью и легкой рябью ветра. Это был самый жаркий день, который я знал здесь, и, вероятно, один из самых жарких в сезоне на берегу; и земля сейчас неразличима в дымке.

Памятник Смита около семи футов высотой и, вероятно, десять или двенадцать в диаметре у основания. Это керн или просто груда камней, брошенных вместе, как они попадались под руку, хотя с некоторым отбором больших и плоских к основанию, и с меньшими, брошенными внутрь. У основания есть большие камни, естественно вкрапленные в землю. Я не вижу причин не верить, что часть этого памятника могла быть воздвигнута капитаном Смитом, хотя последующие посетители могли добавить к нему. Лейтон говорит, что известно, что он стоит более ста лет. Это работа значительного труда, и скорее была бы воздвигнута тем, кто считал себя первым открывателем острова, чем кем-либо впоследствии для простого развлечения. Я заметил в некоторых местах, ближе к основанию, что лишайники выросли с одного камня на другой; и нет ничего во внешнем виде памятника, что опровергало бы предположение о его древности. Это неправильный круг, несколько уменьшающийся к вершине. Немногие из камней, кроме как у основания, больше, чем человек мог легко поднять — многие из них не более фута в поперечнике. Он стоит в южной части острова; и все другие острова видны с него — Сматти-Ноуз, Стар-Айленд и Уайт-Айленд, на котором находится маяк, — большая часть острова Лейтона (собственное название которого — Хог, хотя в последнее время называется Эпплдор), и Дак-Айленд, который выглядит как просто риф скал, и около мили дальше в океан, к востоку от острова Хог.

Отель Лейтона вместе с домом, в котором живет его зять, также построенным Лейтоном и стоящим примерно в пятидесяти ярдах от отеля, занимает середину неглубокой долины, пересекающей остров с востока на запад. Глядя с веранды, вы видите океан, открывающийся на востоке, и залив в сторону Рай-Бич и Портсмута на западе. Во время того же шторма, что разрушил маяк Майнота год или два назад, огромная волна прошла через всю эту долину; Лейтон описывает, как, придя со стороны моря, она вздымалась до высоты купола его отеля. Она с ревом и пеной пронеслась от моря до моря, шириной в двадцать футов, катя перед собой огромные камни. Она прошла под его верандой, стоящей на сваях, и, вероятно, полностью заполнила долину. Хотел бы я быть здесь, чтобы увидеть это!

День выдался чрезвычайно жарким. После обеда из Портсмута прибыл «Шпион» с группой из полудюжины или более мужчин, женщин и детей, по-видимому, из внутренних районов Нью-Гэмпшира. Мне довольно неприятно принимать этих незнакомцев в ту тихую жизнь, которую мы здесь ведем; ведь мы уже начали чувствовать себя как дома, и две барышни, мистер Тэкстер, его жена, сестра и я сам собирались во время еды как одна семья. Барышни собирали ракушки, раскладывали их, тихо смеялись, пели и делали другие милые вещи, как подобает молодым леди. Эти новоприбывшие — люди с грубыми голосами и громким смехом, и ведут они себя так, словно стараются извлечь из своей поездки как можно больше удовольствия.

Лодка Джона, регулярное пассажирское судно, сейчас подходит к берегу и, вероятно, везет почту.

Днем, пока некоторые из новоприбывших рыбачили со скал к западу от отеля, к самому берегу подошла акула. Услышав их крики, я выглянул из окна своей комнаты и увидел спинной плавник и хвостовой отросток, торчащие из воды, когда она двигалась взад-вперед. Должно быть, она была восемь или десять футов в длину. Вероятно, она последовала за мелкой рыбой в залив, сбилась с пути и одно время была почти на мели.

Оскар, сын мистера Лейтона, прибежал с ружьем и выстрелил в акулу, которая находилась тогда не более чем в десяти ярдах от берега. Он целился, согласно указаниям отца, чуть ниже места соединения спинного плавника с телом; но ружье было заряжено только дробью и, казалось, не произвело никакого эффекта. Позже Оскар выстрелил в нее еще раз; акула немного побарахталась в воде, но в конце концов уплыла и исчезла, вероятно, без серьезных повреждений. Она подошла так близко к берегу, что ее можно было бы коснуться багром.

9 сентября. — Сегодня утром мистер Тэкстер перевез меня на своей дори на Уайт-Айленд, где находится маяк. Воздух был почти неподвижен, море совершенно спокойное; нестерпимо жаркое солнце, легкая дымка, из-за чего горизонт был неясным. Кое-где на воде дремали парусные лодки или двигались почти незаметно. До острова с маяком трудно добраться в бурное море, так как берег очень скалистый. Высадившись, мы застали смотрителя за чисткой лука, который он собрал раньше времени, потому что его ели насекомые. Его небольшой огород казался странной почвой, скорее морским илом, чем чем-либо еще; но у него был неплохой урожай тыкв, хотя и поврежденных, как он сказал, последним штормом; еще были капуста и немного репы. Других огородных овощей я не припомню. Трава растет довольно пышно и выглядела очень зеленой там, где была хоть какая-то почва; но он не держал ни коровы, ни даже свиньи или курицы. Его дом стоит рядом с огородом — небольшое каменное здание с островерхой крышей, побеленное. Маяк стоит на скалистом выступе, между ними проход, и есть длинный крытый путь треугольной формы, соединяющий его жилище с маяком. Мы поднялись в фонарное помещение, которое находится на высоте восьмидесяти семи футов. Это вращающийся свет с несколькими большими осветителями из посеребренной меди и цветными ламповыми стеклами. Глядя вниз, мы видели остров, как на карте, с его маленькими бухтами, перешейком из галечного пляжа, соединяющим две части острова и заливаемым во время прилива; с его подводными камнями вокруг, обозначенными зыбью или слегка разбивающимся прибоем. Смотритель маяка раньше был учителем чистописания. У него какой-то вороватый вид, и среди соседей он не пользуется хорошей репутацией. С тех пор как он стал смотрителем, он потерял двух жен — первую, юное создание, которую он часто оставлял одну на этой пустынной скале, и мрак и ужас положения, вероятно, стали причиной ее смерти. Вторая жена, испытав такое же обращение, сбежала от него и вернулась к своим родным. Он притворяется религиозным, но пьет. Около года назад он попытался в одиночку доплыть на лодке из Портсмута. Был встречный ветер и встречное течение, и он неизбежно был бы унесен в море, если бы мистер Тэкстер не спас его.

Пока мы стояли на его огородном участке, я услышал женский голос внутри дома, но не знаю, чей он был. Маяк в девяти милях от берега был бы восхитительным местом для молодоженов, чтобы провести там медовый месяц или весь первый год жизни.

На обратном пути мы высадились на другом острове под названием Лондонская скала или что-то в этом роде. Почвы там почти нет. Когда мы приблизились, большая птица улетела. Мистер Тэкстер принял ее за олушу; а когда мы гуляли по острову, среди скал недалеко от нас вспорхнула сова и улетела, по-видимому, не зная, куда лететь. Это была бурая сова, но мистер Тэкстер говорит, что здесь бывают красивые белые совы, которые проводят здесь зиму и питаются крысами. Их здесь очень много, и они живут среди скал — вероятно, их завезли сюда на судах.

Вода сегодня была не такой прозрачной, как иногда, а с легкой дымкой, рассеянной в ней, чем-то похожей на атмосферную.

Пассажиры, привезенные «Шпионом» вчера, все еще остаются с нами. Это деревенские торговцы, деревенский врач и тому подобные люди, грубые, проницательные, простодушные и достаточно воспитанные; удивляющиеся акулам и в равной степени омарам; садящиеся за стол без пиджаков; накладывающие себе еду из общего блюда собственными вилками; кладущие пудинг на тарелки, с которых они только что ели мясо. Люди именно на этой стадии манер более неприятны, чем на любой другой. Они знают о некоторых приличиях, но не настолько глубоко, чтобы это стало делом совести. Можно услышать, как они говорят о финансовых делах экспедиции, подсчитывая, кто сколько заплатил. Один предлагает вернуть другому три или четыре цента, которые тот переплатил. «Это не имеет значения, сэр», — говорит его друг с тоном осознанной щедрости, — «этого достаточно». Сегодня ужасно жаркий день.

В отеле остановилась молодая леди, страдающая тем, что ее друзья называют рожей, но что, вероятно, является золотухой. Она, кажется, не может ходить или сидеть; но каждый погожий день, ближе к середине утра, ее выносят на диване под веранду. Сегодня она была там до позднего вечера. Это восхитительное место, где веет бриз, если он вообще есть. Девушки, ее сестры или кузины, и сестра мистера Тэкстера сидели вокруг нее, весело болтая и напевая; и они были такими веселыми, что не казалось, будто среди них есть неизлечимо больная.

Сегодня пришел «Шпион» с новыми пассажирами без каких-либо особых примет. Он все еще стоит у причала, на швартовах, с парусами на ветру.

Сегодня пришла почта, но для меня ничего не было.

Рядом с верандой, в конце отеля, вытащена на берег большая лодка, тонн на десять или двенадцать, которая была повреждена в какой-то шторм и, вероятно, останется там на годы гнить, став живописным и характерным объектом.

«Шпион» лежал в широкой полосе золотого света, брошенного солнцем далеко к горизонту над рябью воды, его паруса отбрасывали отчетливые темные тени на яркость. Сейчас он снялся с якоря и взял курс на северо-запад к Портсмуту; увозя, я полагаю, всех пассажиров, которых привез сегодня.

10 сентября. — Еще одно прекрасное утро, солнце искрится в ранних лучах. В поле зрения четыре парусные лодки, неподвижно застывшие на море, с белизной парусов, отражающейся в нем. Тепловая дымка дремлет вдоль берега, хотя и не скрывает его полностью, и есть обещание еще одного очень теплого дня. Однако пока воздух прохладный и освежающий. Вокруг острова легкая рябь от бриза; но там, где находятся парусные лодки, в миле или дальше, море совершенно спокойно. Поют сверчки, и я слышу еще и чириканье птиц.

У подножия маяка вчера мы видели крылья и перья погибшей маленькой птички, и мистер Тэкстер сказал, что они часто с такой силой ударяются о фонарь, что разбиваются насмерть, и что их можно собрать в большом количестве. Как эти маленькие птички оказались ночью вне своих гнезд? Почему они должны встречать гибель от сияния, которое становится спасением для других существ?

У мистера Тэкстера однажды жил человек, который видел «Старого Баба», призрака. Он встретил его между отелем и морем и описывает его одетым в некое подобие блузы и с очень страшным лицом.

Два или три года назад экипаж потерпевшего крушение судна, бригантины, разбившейся недалеко от острова Бун, высадился на острове Хог зимней ночью и нашел приют в отеле. Это было с восточной стороны. Там было шесть или семь человек, включая помощника капитана и капитана. Была полночь, когда они добрались до берега. Простые матросы, как только им стало физически комфортно, казалось, были совершенно спокойны. Капитан ходил по комнате, оплакивая потерянные серебряные часы; помощник, будучи единственным женатым человеком, говорил о своей Юнис. Все они рассказывали свои сны, приснившиеся накануне, и видели в них предзнаменования несчастья.

Сейчас дует бриз, синяя рябь от которого, кажется, доходит почти до материка, но с полосами штиля; и в одном месте — зеркальная поверхность озера спокойствия посреди окружающего волнения.

Ветер рано утром был западным, и вид неба, казалось, обещал теплый и солнечный день. Но внезапно, вскоре после завтрака, ветер сменился на восточный; и огромные клубы тумана, почти такие же плотные, как пушечный дым, потянулись с восточного океана через долину и мимо дома. Вскоре он покрыл все море и весь остров, кроме полосы в несколько сотен ярдов. Прохлада была не такой сильной, как при смене ветра на материке. Мы наблюдали за большим кораблем, который медленно пробирался между нами и землей в сторону Портсмута. Теперь он был скрыт. Бриз все еще очень умеренный; но лодка, пришвартованная у берега, раскачивается с заметной амплитудой, как будто море начинает подниматься.

Мистер Лейтон говорит, что художник, который украсил скульптурами церковь Троицы в Нью-Йорке, искал настоящие крылья, чтобы имитировать крылья херувимов. Мистер Тэкстер принес ему крылья белой совы, которая зимует здесь, на островах Шолс, вместе с крыльями какой-то другой птицы; и художник дал своим херувимам крылья совы.

Сегодня утром было две лодки с посетителями из Рая. Они сделали лишь мимолетный визит и снова сели в свои лодки — неприятные и назойливые люди.

«Шпион» прибыл до обеда с несколькими пассажирами. После обеда пришла «Фанни», доставив, среди прочего груза, большую корзину восхитительных груш для меня, вместе с запиской от мистера Б. Б. Титкомба. Он, безусловно, человек с отличным вкусом и достойным поведением. Я послал по тарелке груш в комнату каждого гостя, находящегося сейчас в отеле, оставил дюжину себе, а остальное отдал мистеру Лейтону.

Две барышни из Портсмута вернулись на «Шпионе». Я привык к их присутствию и они мне даже понравились; одна из них была веселой и довольно шумной, а другая тихой и кроткой. Что касается новоприбывших, я чувствую к ним скорее неприязнь; и, как я обнаружил, мистер Лейтон тоже — довольно странное чувство для владельца отеля по отношению к своим гостям. Однако он очень гостеприимно принимает их, как только они оказываются в его дверях.

Небо затянуто облаками, и примерно в то время, когда «Шпион» и «Фанни» отплыли, упало несколько капель дождя. Ветер в то время был достаточно сильным, чтобы поднять белые гребни волн к востоку от острова, и была надежда на шторм. Сейчас, однако, ветер стих, и предсказатели погоды не знают, чего ожидать.

11 сентября. — Ветер сменился и начал меняться к концу вчерашнего дня, а позже наступил почти штиль, после того как он мягко дул с северо-запада — несмотря на это, шел дождь. Из-за тумана в воздухе мы могли видеть отблеск самого маяка с самой высокой точки этого острова или из-за того, что мы находимся в долине. Сидя вечером на веранде, мы видели, как свет с какого-то судна медленно движется сквозь далекую мглу — так медленно, что мы замечали его продвижение, только если забывали о нем и смотрели снова. Плеск и ропот волн вокруг острова были успокаивающе слышны. Было не слишком холодно, и мистер Лейтон, мистер Тэкстер и я сидели на веранде долго после наступления темноты; первый на некотором расстоянии, изредка покуривая трубку, а мистер Тэкстер и я беседовали о поэтах и театре. Последнее — странная тема для обсуждения в этой суровой и дикой сцене, которая имеет точно такие же характеристики сейчас, как и двести лет назад. Комаров прошлой ночью было очень много, и они, безусловно, более выносливая порода, чем их собратья с материка.

Сегодня утром угрюмое небо, почти без бриза. Облака бросают тени разной темноты на море. Я не знаю, в какую сторону ветер; но вид всего вокруг предвещает скорее спокойную морось, чем что-либо другое.

Около одиннадцати часов мистер Тэкстер перевез меня на Сматти-Ноуз на своей дори. Шлюп с востока, груженный рейками, корой и другими пиломатериалами, а также несколькими бочками скумбрии, вчера наполнился водой и был оставлен шкипером и экипажем. Все утро мы видели лодки, подбирающие его палубный груз, который был разбросан по морю и вдоль берегов островов. Шкипер и трое его людей добрались до Сматти-Ноуз на шлюпке; а шлюп был позже взят на абордаж жителями Сматти-Ноуз и доставлен на этот остров. Мы видели его у причала — черная, уродливая, гнилая посудина, вода наполовину покрывала палубу. Удивительно, как он так долго держался на плаву. Шкипер, человек лет тридцати пяти или сорока, в синем пальто из пилотного сукна и ржавой шляпе с высокой тульей, надвинутой на брови, выглядел очень подавленным; в то время как островитяне сгрудились вокруг, лениво наслаждаясь зрелищем.

Я гулял с мистером Тэкстером по острову и первым делом увидел могилы испанцев. Они потерпели крушение на этом острове сто лет назад и похоронены в ряд длиной около тридцати футов, числом шестнадцать, с грубыми, поросшими мхом кусками гранита по обе стороны этой общей могилы. Рядом с этим местом, но несколько поодаль, чтобы не смешиваться с ним, находятся другие отдельные могилы, в основном семьи Хейли, которые когда-то владели островом. У них есть сланцевые надгробия. Есть также, в небольшом ограждении из грубых сосновых досок, белое мраморное надгробие в память о молодом человеке по имени Беккер, сыне человека, который сейчас держит отель на Сматти-Ноуз. Он был похоронен, говорит мистер Тэкстер, несмотря на свой мраморный памятник, в грубом сосновом ящике, который он сам помогал делать.

Мы дошли до самой дальней точки острова, и я никогда не видел более мрачного места, чем оно было в этот безсолнечный и ветреный день, будучи самой дальней точкой, уходящей в меланхоличное море, которое было не в самом приятном настроении и угрюмо ревело о пустыню скал. Одна глыба камня, более двенадцати футов в квадрате, была выброшена из моря во время шторма не так давно и теперь лежит поперек, никогда не сдвинувшись, если только другая всемогущая волна не даст ей еще один толчок. На берегу такой камень был бы ориентиром на века. Непостижимо, как можно было приложить достаточное количество воды, чтобы воздействовать на эту тяжелую массу; но, весьма вероятно, все фрагменты, нагроможденные друг на друга вокруг этих островов, были таким образом разбросаны туда-сюда в то или иное время.

На Сматти-Ноуз есть значительная часть земли, которая сносно подошла бы для пастбища, и кое-где небольшое ограждение с более богатой травой, обнесенное прочной каменной стеной. Такой же вид ограждения распространен на Стар-Айленде — каждый мелкий собственник огораживает свой маленький кусочек пашни или травы. Полевые цветы на этих островах многочисленны и разнообразны; восковник обильно растет на Сматти-Ноуз и делает руку, которая его сминает, ароматной.

Отель держит пруссак, старый солдат, сражавшийся в битве при Ватерлоо. Мы видели его в сарае — седой, тяжелый, круглолицый старик, страдающий глухотой. Шкипер потерпевшего крушение шлюпа, по-видимому, только что принял немного для утешения, но все еще казался подавленным. Он сел на рыболовное судно «Волна» из Киттери до Портсмута; и не знаю почему, но что-то заставило меня улыбнуться при виде его сурового и мрачного вида, его ржавой, помятой шляпы, его грубой и седой бороды и его манеры жевать табак с большой активностью челюстей, выжимая сок как можно сильнее, как всегда делают люди, когда они встревожены. Я внимательно посмотрел на него и почувствовал что-то, что выделяло его среди беззаботных островитян вокруг. Будучи настолько встревоженным, насколько это было возможно, его чувства индивидуализировали человека и магнетизировали наблюдателя. Когда он поднялся на борт рыболовного судна, он казался не совсем в своей тарелке, привыкнув командовать и работать среди своего маленького экипажа, а теперь не имея ничего делать. Тем не менее, возможно, бессознательно, он помогал во всем, что происходило, и все же в нем была какая-то странность. Когда «Волна» подняла паруса, мы как раз отчаливали на нашей дори, и молодой парень, знакомый мистера Тэкстера, предложил взять нас на буксир; так что нас очень быстро потащили за кормой, с белеющим кильватерным следом, пока мы не оказались у острова Хог. Затем дори отцепили, и мистер Тэкстер поплыл к берегу против встречного моря.

День все еще пасмурный, и ветер с востока; но он не усиливается, и солнце иногда появляется, готовое выглянуть. Лодка — «Фанни», полагаю, из Портсмута — только что пришвартовалась перед отелем. Парусная лодка отчалила от нее с пассажиром на корме. Умоляю Бога, чтобы она привезла мне письмо с хорошими новостями из дома; ибо я начинаю чувствовать, что достаточно долго отсутствовал.

На Сматти-Ноуз есть кегельбан, на котором играли некоторые жители Стар-Айленда, когда мы были там. Я видел только два жилых дома, кроме отеля. Соединенный со Сматти-Ноуз каменной стеной, есть еще один маленький кусочек острова под названием Малага. Оба являются собственностью мистера Лейтона.

Мистер Лейтон говорит, что испанское крушение произошло сорок семь лет назад, а не сто. Некоторые из трупов были найдены на Малаге, другие в разных частях соседнего острова. Один или двое доползли до каменной стены, которая пересекает Сматти-Ноуз, но не смогли перебраться через нее. Одного нашли среди кустов следующим летом. Мистер Хейли похоронил их за свой счет.

Шкипер потерпевшего крушение шлюпа вчера не хотел ехать в Портсмут, пока не побреется — его борода отросла за несколько дней. Похоже, это импульс людей, находящихся в беде, — надеть свою лучшую одежду и позаботиться о приличиях жизни.

«Фанни» привезла пассажира — худого, чопорного, черноволосого молодого человека, который записался как мистер Тафтс из Чарльзтауна. Он и деревенский торговец, его жена, сестра и двое детей (все они здесь уже несколько дней) — теперь единственные гости, кроме меня.

12 сентября. — Ночь наступила угрюмая и мрачная, и утро началось примерно так же. Ветер, однако, кажется, несколько усиливается и ворчит за углом дома. Возможно, мы еще увидим шторм с востока; и, имея весь простор широкой Атлантики между нами и Ирландией, я не вижу причин, почему он не должен быть вполне равен шторму в море.

Все утро шел дождь, и сейчас, в двенадцать часов, дует, как говорит мистер Лейтон, «полшторма» с юго-востока. Через отверстие нашей неглубокой долины, в сторону востока, открывается вид на бурлящее море с сотнями белых гребней, гоняющихся друг за другом. Перед отелем, будучи под ветром, вода у берега лишь слегка рябит; но дальше море взволновано, и прибой разбивается о Квадратную скалу. Со всех сторон горизонта, как со стороны суши, так и со стороны моря, вид закрыт туманом. Иногда у меня возникает смутное ощущение континента за ним, но не более отчетливое, чем мысль о другом мире для непросветленной души. Овцы блеют на своем пустынном пастбище. Ветер трясет дом. Гагара, ищущая, полагаю, более спокойное место для отдыха, чем на неспокойных волнах, была замечена только что плавающей в бухте не более чем в ста ярдах от отеля. Судя по шуму, который этот «полшторма» создает на море, это должно было быть действительно ужасное время, когда та огромная волна с ревом пронеслась через острова.

После обеда я ходил на восточный берег посмотреть на море. Это дикое зрелище, но все же, полагаю, ему бесконечно далеко до настоящего шторма. Снаружи этого острова есть длинный и низкий (или два в ряд), больше похожий на риф, чем на остров, на расстоянии мили или более. Там прибой и брызги разбиваются великолепно — белые формы поднимаются все сразу и на мгновение зависают в воздухе. Места, которые в спокойное время не отличимы от остального океана, теперь превратились в белые, пенящиеся буруны. Накат волн на наш берег создает снежную глубину, окрашенную в зеленый цвет, на многие футы от берега. Более длинные волны вздымаются, перехлестывают и бросаются на скалы; а когда они возвращаются, воды низвергаются каскадом. Против внешних точек Сматти-Ноуз и Стар-Айленда прибой выше, чем здесь; потому что, поскольку ветер с юго-востока, эти острова принимают его первыми и образуют частичный барьер по отношению к этому. Пока я смотрел, в воздухе была влага и случайные капли дождя. Неровные места в скалах были полны выпавшего дождя.

Совершенно невозможно дать представление об этих скалистых берегах — как хаотично они разбросаны, лежа во всех направлениях; какие твердые выступы, какие огромные фрагменты выброшены из остальной массы. Часто скалы разбиты, квадратные и угловатые, так что образуют некое подобие лестницы; хотя, по большей части, такой, для подъема по которой потребовался бы гигантский шаг.

Иногда черная трапповая порода проходит через пласт гранита; иногда море выедало ее, оставляя длинную, неровную трещину. В некоторых местах, возможно, по той же причине, есть большое полое место, вырытое в выступе и образующее гавань, в которую втекает море; и, хотя у входа пена и ярость, внутри сравнительно спокойно. Некоторые части утеса достигают пятидесяти футов отвесной высоты, вниз по которой вы смотрите на голый и гладкий спуск, у основания которого находится лохматая кайма морских водорослей. Но тщетно пытаться выразить это смятение. Больше всего кажется, что некоторые массивные материалы мира остались лишними после того, как Творец закончил, и были небрежно брошены здесь, где миллионная их часть выходит из моря и за тысячи лет стала частично усеяна небольшим количеством почвы.

Ветер сменился на юго-западный и дует довольно свежо. Перед закатом светило солнце; и туман, который весь день висел над землей, теперь принимает вид облака — проводя тонкую завесу между нами и берегом и поднимаясь над ним. В нашей собственной атмосфере нет ни тумана, ни мглы.

13 сентября. — Я провел прошлый вечер, как и часть позапрошлого, у мистера Тэкстера. Это, безусловно, романтический случай — найти такого молодого человека на этом одиноком острове; его брак с хорошенькой Мирандой — настоящая романтика. В нашем разговоре мы коснулись многих вопросов, и, среди прочего, театра, подготовка к которому была его первым мотивом приезда сюда. Похоже, он теперь совсем оставил мечты такого рода. Что он будет делать, вернувшись в мир, как он намерен, я не могу себе представить; но, без сомнения, всю оставшуюся жизнь и он, и она будут оглядываться на этот скалистый выступ с его горсткой почвы как на Рай.

Вчера вечером мы (мистер, миссис и мисс Тэкстер) сидели и говорили о призраках и подобных темах; и они рассказали мне о появлении маленькой старушки в полосатом платье, которая приходила в этот дом несколько месяцев назад. Ее не видел никто, кроме ирландской няни, которая заговорила с ней, но не получила ответа. Маленькая женщина пододвинула свой стул к огню и протянула ноги, чтобы согреть их. Вскоре няня, которая ничего не подозревала о ее призрачном характере, пошла за ведром воды; а когда вернулась, маленькой женщины там не было. Поскольку было точно известно, сколько и какие люди находятся на острове и что такой маленькой женщины среди них не было, факт того, что она была призраком, неоспорим. Я научил их, как обнаруживать скрытые чувства писем, подвешивая над ними золотое кольцо. Обычно, с тех пор как я здесь, мы проводим вечер под верандой, где мистер Лейтон сидит, чтобы подышать воздухом. Он, кажется, избегает помещений, когда только может. Вот он и сидит на морском бризе, когда люди в глубине страны, вероятно, подвигают свои стулья к камину; и там я сижу с ним — не поддерживая непрерывный поток разговора, а каждый говорит, как только какая-нибудь мудрость приходит ему в голову.

Ветер сегодня утром с северо-запада, довольно бодрый, но не очень сильный. По небу разбросаны облака; но атмосфера необычайно прозрачна, и мы можем видеть несколько холмов внутри страны, облакоподобные Белые горы и вдоль берега длинные белые пляжи и разбросанные жилища с большой отчетливостью. Многие маленькие суда расправляют свои крылья и уходят в море.

Я бродил по южной части острова и осматривал следы жилищ там. Есть несколько ограждений — самое большое, возможно, тридцать ярдов в квадрате, — окруженных грубой каменной стеной очень мшистой древности, построенной изначально широкой и прочной, в два или три больших камня шириной, и сложенной до груди или выше, и использующей выступающий уступ, чтобы сделать ее выше. Внутри этого ограждения почти чистое пространство почвы, которое, несомненно, когда-то возделывалось как сад, но теперь плотно выедено овцами и скотом, за исключением мест, где растут чертополох или ядовитое растение под названием меркурий, которое, кажется, любит эти старые стены и укореняется в них или рядом с ними. Эти стены поистине почтенны, серы и мшисты; и вы сразу видите, что руки, которые складывали камни, давно превратились в прах. Рядом с ограждением находится впадина старого погреба с наваленными в него камнями, но слои камня сбоку все еще можно проследить, и кирпичи, разбитые или с закругленными краями, разбросаны вокруг, и, возможно, куски извести; и сорняки и трава растут вокруг всего этого. Несколько таких мест бывших человеческих жилищ можно увидеть там, ни одно из которых не может быть позже Революции, и, вероятно, они такие же старые, как заселение острова. Место имеет Сматти-Ноуз и Стар напротив, с дорогой (то есть водной дорогой) между ними, варьирующейся от половины мили до мили. Остров Дак также виден слева; а справа — берег материка. Сзади возвышенность преграждает вид. Памятник Смиту виден. Я не вижу, где жители могли держать свои лодки, если только не в расщелинах, проделанных морем в скалах.

В одной из этих расщелин есть источник пресной воды в гравийном основании, до которого море проделало путь. Расщелина имеет отвесные, хотя и неровные стороны, которые волны высекли очень квадратно. Ее ширина варьируется от десяти до двадцати футов, самая широкая к морю; и на полках, вверх и вниз по сторонам, кое-где накопилось немного почвы, на которой растут трава и полевые цветы — такие как золотарник, сейчас в цвету, и кусты малины, плоды которых я нашел спелыми — все это делает большие части сторон расщелины зелеными, их зелень нависает над полоской моря, которое бьется и пенится в углублении. Морские водоросли, помимо тех, что растут на подводных камнях и покрывают их, выбрасываются в гавань вместе с блуждающими кусками дерева, щепками, бочарными клепками или (как сегодня) целой бочкой, или чем-либо еще, что у моря оказывается под рукой. Вода скребет взад-вперед по гальке на дне расщелины, отступая и оставляя большую ее часть обнаженной, затем устремляясь вверх с большей или меньшей пеной и яростью, в зависимости от силы и направления ветра; хотя, благодаря защите соседних островов, она никогда не может иметь шторм, дующий прямо в ее устье. Источник расположен так глубоко в расщелине, что при половине или двух третях прилива он покрывается морем. Двадцати минут после отступления прилива достаточно, чтобы вернуть ему привычную свежесть.

В другой расщелине, очень похожей на ту, что здесь описана, я увидел нишу в скале, достаточно высокую, чтобы человек среднего роста мог стоять прямо. У нее был треугольный пол и верх, и это было как раз место для самой грубой статуи, которую когда-либо делал дикарь.

Многие выступы на острове имеют желтый мох или лишайники, разбросанные по ним большими пятнами. Мох на тех каменных стенах действительно выглядит очень старым.

«Старый Баб», призрак, имеет кольцо вокруг шеи и, как предполагается, был либо повешен, либо ему перерезали горло, но он упорно отказывается рассказывать о способе своей смерти. Вокруг него, когда он идет, есть светящееся появление, а лицо его бледное и очень страшное.

«Фанни» прибыла сегодня до обеда и снова отплыла перед обедом. Она привезла в качестве пассажира мистера Балча, брата деревенского торговца, который провел здесь несколько дней. На обратном пути она вывезла с островов всех нерезидентов, кроме меня. Поскольку ветер встречный и довольно сильный, ей придется идти галсами, и путешествие будет совсем не приятным. Брызги летели перед ее носом и, несомненно, дали пассажирам полное намокание в течение первых получаса.

Вид на Стар-Айленд или Госпорт с севера живописен — деревня или группа домов, собранных довольно тесно вместе в центре острова, с некоторой зеленью вокруг них; и над всеми другими зданиями, полностью открытая, стоит маленькая каменная церковь с башней и колокольней. Справа Уайт-Айленд с маяком; справа от него и немного севернее Лондонская скала, где, возможно, в старину разбился какой-то лондонский корабль. Слева от Стар-Айленда и ближе к Хогу, или Эпплдору, находится Сматти-Ноуз. Плещите синее море вокруг этих островков, и пусть прибой белеет и подкрадывается от их точек и от рифов вокруг них (последние белеют на мгновение, а затем теряются в поглощающих и кружащихся глубинах), северо-западный ветер в это время поднимает тысячи белых гребней, а вечернее солнце торжественно светит над простором — и это суровая и прекрасная сцена.

Долины, которые пересекают или частично пересекают остров, являются примечательной особенностью. Они кажутся того же образования, что и трещины в скалах, но, поскольку они простираются дальше от моря, они накапливают немного почвы вдоль неровных сторон и поэтому становятся зелеными и лохматыми от кустов, хотя скала везде пробивается сквозь них. Старые люди островов говорят, что их отцы помнили, как море во время прилива протекало прямо через долину, в которой стоит отель, и что лодки проходили там. Позже это был стоячий пруд; затем болото с растущим в нем рогозом. Оно заполнилось, насколько заполнилось, почвой, смываемой с возвышенностей по обе стороны. Штормы, тем временем, выбрасывали гальку и булыжники на каждом конце долины, образуя барьер против прохода любых, кроме таких могучих волн, как та, что с грохотом пронеслась год или два назад.

Старые жители жили в центре или к югу острова и избегали севера и востока, потому что последние были намного холоднее зимой. Они могли швартовать свои лодки на дороге, между Сматти-Ноуз и Хогом, но не могли вытаскивать их на берег. Мистер Лейтон нашел следы старых жилищ в окрестностях отеля, и предполагается, что основная часть населения была на этом острове. Я провел вечер у мистера Тэкстера, и мы выпили стакан его «Схидама» 1820 года. Северо-западный ветер был сильным в десять часов, когда я пришел домой, прилив был полным, а ропот волн — широким и глубоким.

14 сентября. — Еще одно из самых ярких солнечных утр. Ветер не такой сильный, как прошлой ночью, но он, по-видимому, все еще с северо-запада и заставляет море выглядеть очень синим и холодным. Атмосфера настолько прозрачна, что объекты кажутся совершенно отчетливыми вдоль материка. Сегодня я должен быть в Портсмуте; завтра — дома. Бодрый западный или северо-западный ветер, делающий море таким синим, дает очень четкий контур в его соединении с небом.

16 сентября. — Во вторник, 14-го, не было возможности добраться до материка. Вчерашнее утро началось с юго-восточного дождя, который продолжался весь день. «Фанни» прибыла до обеда с углем для мистера Лейтона и снова отплыла перед обедом, забрав двух горничных из дома; но так как лил дождь, и так как я в любом случае не мог добраться домой сегодня вечером, не было бы смысла ехать. К концу дня начало проясняться; солнце выпустило несколько золотых стрел незадолго до заката; и небо было совершенно ясным, когда я лег спать, проведя вечер у мистера Тэкстера. Это утро ясное и яркое; но ветер северо-западный, заставляющий море выглядеть синим и холодным, с небольшими разрывами белой пены. Это неблагоприятно для поездки на материк; но, несомненно, я найду возможность добраться до берега до наступления ночи.

Самая высокая часть Эпплдора находится примерно в восьмидесяти футах над уровнем моря. Мистер Лейтон видел китов у острова — как с восточной стороны, так и между ним и материком; однажды целое скопление их, до пятидесяти. Они были привлечены преследованием своей пищи — мелкой рыбы под названием сельдевая наживка, которая выбрасывалась на берег в таком изобилии, что мистер Лейтон зачерпывал их корзинами. Никаких попыток поймать китов не предпринималось.

Существуют смутные предания о деревьях на этих островах. Один из них, Сидар-Айленд, как говорят, был назван так из-за деревьев, которые на нем росли. Это кажется невероятным, хотя, говорит мистер Тэкстер, большое количество почвы ежегодно смывается в море; так что острова могли быть лучше покрыты землей и ее продуктами, чем сейчас.

Миссис Тэкстер говорит мне, что на этом острове есть несколько мест захоронения; но никого здесь не хоронили со времен Революции. Ее собственный брак был первым с той эпохи, а ее маленький Карл, которому сейчас три месяца, — первым ребенком, родившимся за все эти восемьдесят лет.

[Далее следуют выдержки из церковных записей Госпорта.]

Эта книга церковных записей Госпорта — небольшой фолиант, хорошо переплетенный в темную телячью кожу, толщиной около дюйма; бумага очень плотная, с водяным знаком вооруженного человека в сидячем положении, держащего копье . . . . над львом, который размахивает мечом; на чередующихся страницах Корона, а под ней буквы G. R. Девиз прежнего устройства Pro Patria. Книга написана очень разборчивым почерком, вероятно, преподобным мистером Таком. Чернила не сильно выцвели.

Конкорд, 9 марта 1853 г. — Закончил сегодня последний рассказ из «Тэнглвудских историй». Они были написаны в следующем порядке.

«Семена граната». «Минотавр». «Золотое руно». «Зубы дракона». «Дворец Цирцеи». «Пигмеи».

Введение еще предстоит написать. Написал его 13 марта. Я ездил в Вашингтон (мой первый визит) 14 апреля.

Ласки, выражения того или иного рода необходимы для жизни чувств, как листья для жизни дерева. Если они полностью сдерживаются, любовь умрет у корней.

9 июня. — Убирая сегодня чердак здесь, в Уэйсайде, женщина нашла огромную змею, плоскую и возмутительно свирепую, высовывающую язык. Эллен, кухарка, убила ее. Она назвала ее гадюкой, но, похоже, это была полосатая змея. Она кажется демоном, преследующим дом. При дальнейшем расспросе змея описывается как клетчатая, коричнево-черная.

Купидон в последнее время, вероятно, отложил свой лук и стрелы и использует огнестрельное оружие — пистолет, возможно, револьвер.

Я сжег большие груды старых писем и других бумаг некоторое время назад, готовясь к поездке в Англию. Среди них были сотни писем ———. У мира больше нет таких, и теперь они все — прах и пепел. Какой доверчивый хранитель секретных дел — огонь! Что бы мы делали без огня и смерти?

КОНЕЦ ТОМА II