В том же оформлении, что и «Британские речи»

«АМЕРИКАНСКИЕ РЕЧИ», иллюстрирующие политическую историю Америки, под редакцией и с предисловиями Александра Джонстона, профессора юриспруденции и политической экономии Колледжа Нью-Джерси. 3 тома, 16-я доля листа, $3.75.

«ШЕДЕВРЫ ПРОЗЫ СОВРЕМЕННЫХ ЭССЕИСТОВ», включающие избранные эссе Ирвинга, Ли Ханта, Лэма, Де Квинси, Лэндора, Сидни Смита, Теккерея, Эмерсона, Арнольда, Морли, Хелпса, Кингсли, Рёскина, Лоуэлла, Карлейля, Маколея, Фруда, Фримена, Гладстона, Ньюмена, Лесли Стивена. 3 тома, 16-я доля листа, в переплете с фаской, $3.75 и $4.50.

Издательство G. P. Putnam’s Sons, Нью-Йорк и Лондон

ИЗБРАННЫЕ БРИТАНСКИЕ РЕЧИ

С ПРЕДИСЛОВИЯМИ И ПОЯСНИТЕЛЬНЫМИ ПРИМЕЧАНИЯМИ

ЧАРЛЬЗА КЕНДАЛЛА АДАМСА.

Videtisne quantum munus sit oratoris historia?

—Cicero, DeOratore, ii, 15

✩

НЬЮ-ЙОРК И ЛОНДОН G. P. PUTNAM’S SONS Типография The Knickerbocker Press 1884

АВТОРСКОЕ ПРАВО G. P. PUTNAM’S SONS 1884.

Типография G. P. Putnam’s Sons Нью-Йорк

А. Д. А.

СОДЕРЖАНИЕ.

 
PAGE

Sir John Eliot
1

Sir John Eliot
13

On the Condition of England under the Duke of Buckingham. Delivered in House of Commons, June 3, 1628.

John Pym
27

John Pym
37

On the Subject of Grievances in the Reign of Charles I. House of Commons, April 5, 1640.

Lord Chatham
85

Lord Chatham
98

On the Right of Taxing America. House of Commons, January 14, 1766.

Lord Chatham
120

On an Address to the Throne concerning Affairs in America. House of Lords, November 18, 1777.

Lord Mansfield
143

Lord Mansfield
150

On the Right of England to Tax America. House of Lords, February 3, 1766.

Edmund Burke
172

Mr. Burke
182

On Moving Resolutions for Conciliation with America. House of Commons, March 22, 1775.

Illustrative Notes
299

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Три небольших тома, предлагаемые вниманию публики, были подготовлены в надежде, что они послужат подспорьем в понимании основных течений политической мысли, сформировавших историю Великобритании за последние двести пятьдесят лет. Цель состояла не столько в том, чтобы составить сборник самых выдающихся образцов английского красноречия, сколько в том, чтобы собрать воедино наиболее знаменитые ораторские выступления, которые изменили или были призваны изменить ход английской истории.

Элиот и Пим сформулировали претензии к абсолютизму, размышления о которых привели к революции, утвердившей англиканскую свободу на ее нынешнем основании. Чатем, Мэнсфилд и Берк разработали принципы, которые, с одной стороны, подтолкнули американские колонии к независимости, а с другой — позволили эту независимость завоевать и закрепить. Макинтош и Эрскин в классической форме провозгласили фундаментальные права, навсегда обеспечившие свободу присяжных и свободу печати. Питт в самой обстоятельной, а также самой важной из всех своих выдающихся речей изложил английскую политику постоянного противостояния Наполеону; а Фокс в одном из своих самых мастерских и непревзойденных ответов выразил мнение, склонявшееся к мирным переговорам. Каннинг не только определял внешнюю политику страны в важные годы, непосредственно последовавшие за наполеоновскими войнами, но и придал этой политике некое подобие постоянной формы в том, что общепризнанно считается шедевром его красноречия. Первая речь Маколея о Билле о реформе 1832 года стала самым убедительным доводом в пользу того, что оказалось не чем иным, как политической революцией; а Кобден, вдохновитель и апостол свободной торговли, обладает уникальной заслугой: с помощью своих убедительных доводов он заставил премьер-министра изменить свое мнение. Брайт в одной красноречивой речи воплотил причины, по которым многие сочли внешнюю политику Англии достойной лишь осуждения. Биконсфилд в одном публичном выступлении сконцентрировал выражение принципов, которые Консервативная партия долгое время стремилась пропагандировать и защищать; а Гладстон в одной из своих речей в Мидлотиане изложил в удобной форме политические доктрины либералов в отношении дел как внутренних, так и внешних. Именно эти речи, которые в то или иное время казались своего рода авторитетными посланиями английской истории человечеству, собраны здесь.

Речи почти во всех случаях приводятся полностью. Поистине великая речь — это достойное представление великой темы, и такое высказывание нелегко поддается сокращению, поскольку само его совершенство заключается в точном пропорциональном представлении всех его частей. Оратор, которому есть что сказать и который выполняет свою задачу достойно темы, исключает все, что не является неотъемлемой частью его аргументации; поэтому при редактировании этих речей редко считалось разумным делать сокращения или пропуски. В нескольких случаях, особенно в речах Фокса и Кобдена, были исключены некоторые пространные рассуждения, имевшие чисто местное и временное значение; но во всех случаях пропуски обозначены звездочками.

В предисловиях к отдельным речам была предпринята попытка показать не только политическую ситуацию, связанную с дискуссией, но и право оратора быть услышанным. Эти две цели потребовали от нас достаточно полно представить читателю политическую карьеру ораторов и политические вопросы, стоявшие на повестке дня в момент произнесения речей. Иллюстративные примечания в конце томов призваны лишь помочь читателю понять те утверждения и аллюзии, которые в противном случае могли бы остаться неясными.

Я не могу представить эти тома публике, не выразив надежды, что они хотя бы в малой мере будут способствовать более справедливому пониманию той свободы, которой мы пользуемся, и лучшему осознанию тех трудных путей, которыми были обретены свободные политические институты.

Ч. К. А.

University of Michigan, Ann Arbor,

November 22, 1884.

СЭР ДЖОН ЭЛИОТ.

Во второй половине XVI и первой половине XVII века политическая и религиозная энергия Европы была в значительной степени посвящена урегулированию вопросов, поднятых тем великим потрясением, которое известно как протестантская Реформация. На континенте почти повсеместно началась реакция. Не только новые религиозные доктрины были в значительной степени подавлены, но и те политические недовольства, которые, казалось, были неразрывно связаны с религиозным движением, были подавлены железной рукой. Общая тенденция была направлена на установление более твердого абсолютизма как в Церкви, так и в Государстве.

Но в Англии эта тенденция была остановлена. Стране посчастливилось иметь на троне монарха, который решительно сопротивлялся любой иностранной попытке вмешательства в английские дела. Несомненно, именно политическая ситуация, а не искренность религиозных убеждений, побудила Елизавету сделать Церковь Англии независимой от Римской церкви. Но, обеспечив политическую независимость, она также обеспечила успех Реформации. Безусловно, она была не в силах и не склонна сопротивляться преобладающей тенденции к политическому абсолютизму; но для ее успеха было необходимо привлечь на сторону дела религиозной и политической независимости все силы нации. Однако, как только независимость была установлена разгромом Испанской Армады, стало очевидно, что необходимо решить еще один вопрос, не менее значимый. Этот вопрос заключался в том, будет ли английская Конституция развиваться в направлении своих традиционных методов или же правительство и народ должны принять реакционные методы, которые становились все более общепринятыми на континенте. Потребовался век борьбы, чтобы ответить на этот вопрос. Борьба не стала острой во время правления Елизаветы, но она стоила Карлу I головы, а династии Стюартов — права на трон. На протяжении трех поколений короли были готовы поставить на кон все ради политики континентального образца, в то время как Парламент был столь же полон решимости поддерживать традиционные методы. Конфликт был неизбежен; и результатом его стала Великая революция XVII века.

Яков I на протяжении всего своего правления проявлял склонность игнорировать любые принципы Конституции, стоявшие на пути его личной власти. Карл I был человеком более сильного характера, чем его отец, и он привнес в служение той же цели большую энергию и более решительную волю. Как только он взошел на престол в 1625 году, стало ясно, что столкновение между королевской волей, с одной стороны, и народной свободой, с другой, неизбежно. Король, решивший править по-своему, не только ставил под сомнение право Парламента расследовать злоупотребления, но даже настаивал на том, что считал своим правом взимать деньги на нужды правительства без согласия Парламента. Эту решимость Парламент был склонен подвергнуть сомнению, а в конечном итоге — и оказать сопротивление.

Согласно максиме английского правительства, что «Король не может поступать неправильно», существует лишь один способ добиться возмещения ущерба в случае неправомерного осуществления королевской власти. Поскольку Конституция предполагает, что Король никогда не действует без совета, его министры, как его конституционные советники, могут нести ответственность за все его действия. Импичмент министров, следовательно, является конституционным методом возмещения ущерба. Именно к этому методу прибегли в 1626 году. Статьи импичмента были выдвинуты Палатой общин против премьер-министра и фаворита Короля, герцога Бекингема.

Одним из самых видных членов Парламента и главным оратором того времени был сэр Джон Элиот. Этот патриот, родившийся в 1590 году и, следовательно, достигший к тому времени тридцатишестилетнего возраста, был назначен Палатой общин одним из руководителей импичмента. С таким мастерством и энергией он вел обвинение против Бекингема, что король решил положить конец импичменту, приказав арестовать и заключить Элиота в тюрьму. Элиот был брошен в Тауэр; но Палата общин расценила арест как столь вопиющее нарушение прав членов парламента, что немедленно постановила «не заниматься никакими делами, пока их привилегии не будут восстановлены». Король, столкнувшись с этим неожиданным проявлением духа со стороны Палаты общин, счел благоразумным уступить. Элиот был освобожден; и Палата общин, при его триумфальном возвращении, проголосовала за то, «что их представители не превысили полномочий, возложенных на них».

Таким образом, первый триумф в этом споре был одержан Палатой общин. Но Король не был склонен отказываться от еще более отчаянных мер. Он решил собирать деньги независимо от Парламента и, если Парламент продолжит вмешиваться в дела его министра, распустить Парламент совсем или почти совсем. Эту отчаянную решимость он попытался осуществить главным образом путем принудительных займов и выдачи монополий. Но и здесь Король встретил более упорное сопротивление, чем ожидал. Элиот и Хэмпден вместе с семьюдесятью шестью другими членами английского дворянства отказались внести требуемый взнос. Поскольку такое неповиновение грозило разрушить всю систему, Король был вынужден либо прибегнуть к крайним мерам, либо отказаться от своего метода. Он решился на первое, но был вынужден пойти на второе. Он бросил Элиота и Хэмпдена в тюрьму; но возмущение народа было столь велико и повсеместно, что необходимые деньги собрать не удалось, и он был вынужден созвать свой третий Парламент. Элиот и Хэмпден, несмотря на тюремное заключение, были избраны членами Парламента; и Король, не считая благоразумным удерживать их, приказал освободить их за несколько дней до открытия сессии.

Особой целью, ради которой Король созвал Парламент, было получение денег; но члены Парламента были не в настроении упускать возможность, не добившись от монарха признания своих прав в определенной форме. Соответственно, они назначили сэра Эдварда Кока, самого выдающегося юриста того времени, составить петицию к Королю, которая содержала бы декларацию конституционных привилегий, на которых они основывали свои права. Результатом стала знаменитая «Петиция о праве» — документ, который в истории английской свободы по значимости уступает лишь Великой хартии вольностей. Петиция просила согласия Короля на ряд положений, наиболее важными из которых были: никакой заем или налог не должен взиматься без согласия Парламента; никто не должен быть заключен в тюрьму иначе как по законному процессу; и солдаты не должны размещаться на постой у населения без согласия самого населения. Эти положения не вводили ничего нового в Конституцию. Они лишь просили одобрения Королем принципов и методов, которые признавались и соблюдались на протяжении сотен лет. Великое значение «Петиции о праве» заключалось в том, что она была призвана обеспечить согласие монарха на господство закона вместо господства произвола. Целью Парламента было придать четкую форму ясному выражению намерений Короля. Они хотели знать, намерен ли он править в соответствии с прецедентами английской Конституции, которые веками обретали определенную форму, или же, напротив, он полон решимости выстроить систему абсолютизма, подобную той, что становилась общепринятой на континенте. Петиция прошла через обе Палаты и была направлена Королю на утверждение. Он дал уклончивый ответ. Парламент был застигнут врасплох и, казалось, был готов отступить. Это был кризис величайшей опасности. Сэр Джон Элиот первым понял, что если они хотят сорвать замысел Короля, это должно быть сделано путем немедленного использования ответственности Бекингема. Он решил, что надлежащим курсом будет ремонстрация Королю; и именно при внесении этой ремонстрации была произнесена его великая речь.

Цифры, вставленные в текст работы, отсылают читателя к соответствующим Иллюстративным примечаниям в конце каждого тома.

Услышав ответ Короля, Парламент, пребывая в великом недоумении и унынии, немедленно отложил заседание до следующего дня. Когда утром 3 июня 1628 года Палата общин собралась, «ответ Короля», как пишет Рашуорт, «был зачитан и показался слишком скудным, учитывая столько затраченных средств, времени и труда на составление петиции. После чего сэр Джон Элиот встал и произнес длинную речь, представив живую картину всех злоупотреблений, как общих, так и частных, как если бы они никогда прежде не упоминались».

Во всей речи чувствуется поистине замечательная сжатость и порывистость. Никто, хоть сколько-нибудь знакомый с историей и состоянием того времени, не сможет не увидеть, что это было мастерское изложение поставленных на карту проблем. Она пронизана тоном лояльности — даже привязанности — к Королю. Аргументация основывалась на теории, что даже при лучших королях, при безответственной форме управления, не может быть никакой защиты от эгоистичных и честолюбивых министров, и что при любом правительстве не может быть адекватных гарантий против таких злоупотреблений, кроме положений закона. Оратор не вводит никаких личных обид, хотя уже дважды подвергался тюремному заключению за слова, сказанные в дебатах. Вся его цель, по-видимому, заключалась в том, чтобы разоблачить злоупотребления, угнетавшие народ в течение десяти лет правления Бекингема, и показать, как из-за его двуличия и некомпетентности была принесена в жертву честь страны, преданы союзники и созданы те нужды Короля, которые породили злоупотребления, ставшие предметом жалоб в «Петиции о праве».

Помимо поразительных ораторских достоинств речи и того света, который она проливает на важнейшую борьбу того времени, есть два обстоятельства, придающие ей особый интерес. Это самая ранняя парламентская речь, имеющая реальное значение, которая сохранилась до наших дней. Эпоха, в которую она была произнесена, достаточна, чтобы объяснить античный дух стиля оратора — стиля, впрочем, который особенно понравится всем тем, кто научился наслаждаться своеобразным литературным колоритом наших ранних мастеров английской прозы. Другое обстоятельство, представляющее особый интерес, заключается в том, что вскоре после произнесения речи и вследствие нее Элиот был брошен в тюрьму, где после позорного заключения и жестокого обращения в течение двух с половиной лет он принял мученическую смерть. Его искренняя мольба не только стоила ему жизни, но и обрекла его на долгий период позора, который был гораздо хуже смерти. Но он сохранил веру и спокойно перенес свое медленное мученичество. Последним словом, которое он отправил из своей тюрьмы, было выражение убеждения, что от сохранения или отказа от привилегий Парламента будет зависеть будущая слава или нищета Англии. Своим мастерством в защите, постоянством цели и образом своей смерти он полностью заслужил, чтобы автор «Конституционной истории Англии» назвал его, как он это и делает, «самым прославленным исповедником дела свободы, которого породило то время».

СЭР ДЖОН ЭЛИОТ. О СОСТОЯНИИ АНГЛИИ ПРИ ГЕРЦОГЕ БЕКИНГЕМЕ, ПРОИЗНЕСЕНА В ПАЛАТЕ ОБЩИН 3 ИЮНЯ 1628 ГОДА.

Мистер Спикер:

Мы заседаем здесь как великий совет Короля, и в этом качестве наш долг — принять во внимание состояние и дела королевства; и, где есть повод, представить их в истинном свете в качестве совета и рекомендации, что мы считаем необходимым или целесообразным для них.

При этом рассмотрении, признаюсь, многие печальные мысли пугали меня: и не только в отношении наших опасностей извне, которые, впрочем, я знаю, велики, как о них часто здесь нам напоминали и распространялись; но и в отношении наших беспорядков здесь, дома, которые усиливают эти опасности, как они же их и вызвали.

Ибо я верю, что проясню вам, что, как изначально причинами этих опасностей были наши беспорядки, так наши беспорядки остаются нашими величайшими опасностями. Сейчас нам угрожает не столько мощь наших врагов, сколько наша собственная слабость; и это изречение Отца может быть принято нами: Non tam potentia sua quam negligentia nostra. Наша нехватка истинной преданности Небесам, наша неискренность и двуличие в религии, наша нехватка советов, наши поспешные действия, недостаточность или неверность наших генералов за рубежом, невежество или коррупция наших министров дома, обнищание суверена, угнетение и подавление подданных, истощение наших сокровищ, растрата наших запасов, потребление наших кораблей, уничтожение наших людей! — Вот что дает преимущество нашим врагам, а не репутация их оружия. И если в этом не будет реформации, нам не нужны враги за рубежом! Время само погубит нас.

Вы все сочтете необходимым, чтобы то, к чему я собираюсь призвать, не выглядело как очернение государства или обвинение правительства, как я уже видел, что подобные упоминания неверно истолковывались. Далеко от меня намерение сделать это, ибо у меня нет иных мыслей, кроме как о превосходстве его Величества, и не может быть иных целей, кроме как о приумножении его славы.

Чтобы показать сказанное мною более полно, я попрошу немного вашего необычайного терпения, чтобы раскрыть подробности: что я сделаю с той краткостью, с какой смогу, соразмерно важности дела и необходимости, в которой мы сейчас находимся; но с таким уважением и вниманием ко времени, что, надеюсь, это не будет сочтено слишком обременительным.

Итак, во-первых, наша неискренность и двуличие в религии, самый большой и самый опасный беспорядок из всех, который никогда не оставался безнаказанным и для которого у нас есть так много странных примеров всех государств и во все времена, чтобы внушить нам трепет, — какое еще нужно свидетельство? Хотите авторитет книг? Посмотрите на сборники комитета по религии, там есть слишком ясное доказательство. Хотите записи? Посмотрите тогда на комиссию, полученную для соглашения с папистами на Севере? Обратите внимание на разбирательства по этому поводу. Вы обнаружите, что они сводятся к немногим меньшему, чем терпимость на деле, хотя и при некоторых незначительных выплатах; и легкость в них также покажет благосклонность, которая предполагается. Хотите доказательства людей? Свидетельствуйте надежды, свидетельствуйте предположения, свидетельствуйте отчеты всех папистов в целом. Наблюдайте за распределением команд, доверием к офицерам, уверенностью в секретности поручений в этом королевстве, в Ирландии и в других местах. Все они покажут, что это имеет слишком большую определенность. И к этому добавьте лишь неопровержимое доказательство той всемогущей руки, которую мы так болезненно ощутили, чтобы дать этому полное подтверждение! Ибо, поскольку Небеса противостоят нам, именно наши нечестия первыми противостояли Небесам.

Что касается второго, нашей нехватки советов, того великого беспорядка в Государстве, при котором не может быть стабильности, если следствия могут показать свои причины, как они часто являются их идеальной демонстрацией, наши несчастья, наши катастрофы служат тому доказательством! И (если разум допустим в этот темный век, суждением о зависимостях, предвидением случайностей в делах) последствия, которые они влекут за собой, подтверждают это. Ибо, если мы посмотрим на себя дома, сильны ли мы, имеем ли мы репутацию, равную нашим предкам? Если мы посмотрим на себя за рубежом, так ли много у нас друзей, не больше ли у нас врагов? Сохраняют ли наши друзья свою безопасность и владения? Расширяются ли наши враги и получают ли они выгоду от них и от нас? Какой совет, к потере Пфальца, пожертвовал и нашей честью, и нашими людьми, посланными туда; остановив те большие силы, назначенные для этой службы, которыми он мог бы быть защищен? Какой совет дал указания к той недавней акции, чьи раны еще кровоточат? Я имею в виду экспедицию на остров Ре, о которой еще так печальна память у всех людей! Какой замысел для нас или преимущество для нашего Государства могла принести та работа? Вы знаете мудрость наших предков, практику их времен; и как они сохраняли свою безопасность! Мы все знаем и имеем столько же причин сомневаться, сколько имели они, величие и амбиции того королевства, которое старый мир не мог удовлетворить! Против этого величия и амбиций мы также знаем действия той принцессы, того никогда не забываемого совершенства, королевы Елизаветы; чье имя, без восхищения, не упоминается ее врагами. Вы знаете, как она возвысила себя, как она возвысила это королевство, как она возвысила эту нацию, в славе и в Государстве; как она подавляла своих врагов, как она поддерживала своих друзей; как она наслаждалась полной безопасностью и сделала их тогда нашим посмешищем, которые сейчас стали нашим ужасом!

Некоторые из принципов, на которых она строила, были таковы; и если я ошибаюсь, пусть разум и наши государственные деятели опровергнут меня.

Во-первых, поддерживать, насколько она могла, единство во Франции, чтобы это королевство, будучи в мире внутри себя, могло быть оплотом, сдерживающим мощь Испании на суше. Во-вторых, сохранять дружбу и союз между тем Государством и нами; чтобы мы могли объединиться в помощи Нидерландам и тем самым получить их помощь и корабли на море.

Затем, чтобы этот тройной шнур, так сплетенный между Францией, Штатами и нами, мог позволить нам, по мере необходимости, оказывать помощь другим; благодаря чему опыт того времени говорит нам, что мы были не только свободны от тех страхов, которые сейчас владеют нами и беспокоят нас, но тогда наши имена были страшны нашим врагам. Посмотрите теперь, какое соответствие наши действия имели с этим.

Соизмерьте это с этими правилами. Это привело как необходимое следствие к разделению во Франции между протестантами и их королем, о чем есть слишком прискорбный, слишком плачевный опыт. Это создало абсолютный разрыв между тем Государством и нами; и так настраивает нас против Франции, Францию в подготовке против нас, что нам нечего обещать нашим соседям, едва ли для себя. Нет, но посмотрите на время, в которое это было предпринято, и вы обнаружите, что оно не только отличается от тех принципов, но прямо противоположно и диаметрально противоположно тем целям; и такие, которые по исходу и успеху скорее можно было бы счесть замыслом Испании, чем порожденным здесь у нас.

Эта аллюзия или инсинуация Элиота вызвала мгновенный шум. Бекингем посещал дворы Испании и Франции, и его имя связывали с постыдными интригами. На улицах Лондона говорили о «предательской переписке» и о «принесении в жертву тщеславию или страсти самых священных обязанностей патриотизма». Поэтому, когда Элиот намекнул, что действия Англии проистекают из «замысла Испании», он попал в больное место. Канцлер, сэр Хамфри Мэй, вскочил со своего места и воскликнул: «Сэр, это странный язык. Это обвинение Совета». Но раздался общий крик с требованием, чтобы Элиот продолжал. Тогда канцлер сказал: «Если сэр Джон Элиот собирается продолжать, я прошу разрешения выйти». В одно мгновение сержант по приказу Палаты открыл дверь, и, согласно свидетельству Алуреда, который присутствовал, «они все велели ему убираться! Тем не менее он остался и выслушал сэра Джона до конца». Из этого инцидента очевидно, что Элиот имел симпатии Палаты в своей твердой власти. Когда тишина была восстановлена, сэр Джон возобновил свой аргумент.

Мистер Спикер, я сожалею об этом прерывании, но гораздо больше сожалею, если был повод; в чем, как я полностью подчинюсь вашему суждению, чтобы принять любое порицание, которое вы мне дадите, если я оскорбил, так в целостности моих намерений и ясности моих мыслей я должен по-прежнему сохранять эту уверенность, что никакое величие не может удержать меня от обязанностей, которые я должен службе стране, службе Королю. С истинно английским сердцем я буду исполнять свой долг так же верно и так же реально, насколько позволяют мои скромные силы, как любой человек, чьи почести или чьи должности наиболее строго обязывали его.

Вы знаете, в какой опасности была тогда Дания и как сильно они касались нас; что в отношении нашего союза с этой страной, что в важности Зонда; каким приобретением для наших врагов был бы его выигрыш, какой потерей, каким ущербом для нас! Из-за этого разделения мы, нападая на Францию, Франция, будучи вовлеченной нами, и Нидерланды в изумлении между обоими, никто не мог намереваться помочь тому злополучному королю, чья потеря — наша катастрофа.

Могут ли теперь те, кто выражает свои тревоги при слышании этих вещей и так часто говорили нам здесь о своем знании в конъюнктурах и дизъюнктурах дел, сказать, что они советовали это? Был ли это акт совета, мистер Спикер? У меня больше милосердия, чем думать так; и если они не сделают признания сами, я не могу в это поверить.

Что мне сказать? Я хотел бы, чтобы не было причины упоминать об этом; и, если бы не опасение опасности, которая грядет, если подобный выбор в будущем не будет предотвращен сейчас, я мог бы охотно молчать. Но мой долг перед моим Сувереном и перед службой этой Палаты, безопасность и честь моей страны выше всех соображений; и то, что так близко затрагивает ущерб для них, не может, не должно быть оставлено без внимания.

В Кадисе, тогда, в той первой экспедиции, которую мы совершили, когда они прибыли и нашли завоевание готовым (испанские корабли, я имею в виду), подходящим для удовлетворения плавания, и о чем некоторые из начальников, бывших тогда там, с тех пор сами уверяли меня, что удовлетворение было бы достаточным, либо в плане чести, либо в плане прибыли. Почему этим пренебрегли? Почему это не было достигнуто? будучи со всех сторон признанным, насколько это было осуществимо.

Впоследствии, когда, с уничтожением некоторых людей и разоблачением некоторых других (которые, хотя их судьба с тех пор не была таковой, тогда случайно вышли сухими из воды), когда, я говорю, с потерями наших боеспособных людей, тот небоеспособный форт был взят и вся армия высадилась, почему ничего не было сделано, ничего даже не было предпринято? Если ничего не намеревалось, зачем они высадились? Если была служба, почему их снова погрузили на корабли?

Мистер Спикер, это слишком удовлетворяет меня в этом, когда я думаю об их сухом и голодном марше к тому пьяному кварталу (ибо так солдаты называли его), где был период их путешествия, что многие из наших людей были оставлены как жертва врагу, что труд был окончен.

О следующем предприятии, на острове Ре, я не буду вас сильно беспокоить; только это вкратце: разве все то действие не проводилось вопреки суждению и мнению офицеров? тех, кто был в совете? Разве не первое, разве не последнее, разве не все, при высадке, при окапывании, при пребывании там, при штурме, при отступлении? Принимался ли какой-либо совет тех, кто был в совете? Если бы было проведено особое расследование этого, эти вещи были бы очевидны, и многое другое. Я не буду приводить сейчас манифест, который был сделан по причине этого оружия; ни кем, ни каким образом, ни на каких основаниях он был опубликован; ни какие эффекты он произвел, вовлекая, как вы знаете, почти весь мир в лигу против нас! И я не буду упоминать оставление шахт, оставление соли, которые были в нашем владении; и стоимостью, как говорят, чтобы ответить на большую часть наших расходов. Ни то великое чудо, которое ни Александр, ни Цезарь никогда не делали, обогащение врага любезностями, когда солдаты нуждались в помощи! ни частные сношения и переговоры с фортом, которые постоянно велись. Что они намеревались, можно прочитать в успехе, и при должном рассмотрении этого у них не было бы недостатка в доказательствах. Для последнего путешествия в Ла-Рошель не нужно наблюдений; оно так свежо в памяти. И я не буду делать вывод или следствие из всего. Ваше собственное знание рассудит, какую правду или какую достаточность они выражают.

Что касается следующего, невежества или коррупции наших министров, где вы можете упустить примеры? Если вы осмотрите двор, если вы осмотрите страну, если церковь, если город будут исследованы; если вы понаблюдаете за адвокатурой, если за скамьей; если суды, если судоходство; если земля, если моря; все это даст вам множество доказательств. И в такой мере и пропорции, которая показывает величину нашей болезни, что если она не имеет быстрого применения для лечения, наш случай самый отчаянный.

Мистер Спикер, я боюсь, что был слишком долгим в этих деталях, которые прошли, и не желаю оскорблять вас; поэтому в остальном я буду короче. И в том, что касается обнищания Короля, никаких других аргументов я не буду использовать, кроме тех, которые признают все люди.

Казна, вы знаете, пуста, репутация ее ушла! Древние земли проданы, драгоценности заложены, серебро заложено, долг все еще велик, и почти все расходы, как обычные, так и чрезвычайные, несут проекты! Какая бедность может быть больше? Какая необходимость так велика? Какое совершенное английское сердце почти не растворяется в печали от правды?

Для угнетения подданных, которое, как я помню, является следующей деталью, которую я предложил, оно не нуждается в демонстрации. Все королевство — доказательство. И для истощения наших сокровищ, это угнетение говорит об этом. Какая растрата наших запасов, какое потребление наших кораблей, какое уничтожение наших людей были — свидетельствуйте путешествие в Алжир! Свидетельствуйте то с Мэнсфилдом! Свидетельствуйте то в Кадис! Свидетельствуйте следующее! Свидетельствуйте то на остров Ре! Свидетельствуйте последнее! (И я молю Бога, чтобы у нас никогда не было больше таких свидетелей.) Свидетельствуйте также Пфальц! Свидетельствуйте Данию! Свидетельствуйте турок! Свидетельствуйте дюнкеркцев! Свидетельствуйте все! Какие потери мы понесли! Как мы ослаблены в амуниции, в кораблях, в людях! Это не имеет противоречия! Мы никогда не были так ослаблены, ни имели меньше надежды, как быть восстановленными!

Это, мистер Спикер, наши опасности; это те, кто угрожает нам, и они подобны тому троянскому коню, введенному хитростью, чтобы застать нас врасплох! Ибо в них скрываются сильнейшие из наших врагов, готовые выйти на нас; и если мы сейчас не будем более быстро изгонять их, они будут знаком и приглашением для других. Они подготовят такой вход, что у нас не останется средств убежища или защиты; ибо если у нас есть эти враги дома, как мы можем бороться с теми, кто за рубежом? Но если мы свободны от них, никто другой не может обвинить нас! Наша древняя английская добродетель, та старая спартанская доблесть, очищенная от этих беспорядков; будучи в искренности религии однажды подружившейся с Небесами; имея зрелость советов, достаточность генералов, неиспорченность офицеров, богатство у короля, свободу у народа, наполнение в сокровищах, восстановление запасов, ремонт кораблей, сохранение людей — наша древняя английская добродетель, я говорю, таким образом исправленная, обеспечит нас.

Но если не будет быстрой реформации в этом, я не знаю, какая надежда или ожидание у нас может быть.

Эти вещи, сэр, я пожелаю принять во внимание. Чтобы, поскольку мы являемся великим советом королевства и имеем понимание этих опасностей, мы могли истинно представить их Королю; в чем я полагаю, мы связаны тройным обязательством долга перед Богом, долга перед его Величеством и долга перед нашей страной.

И поэтому я желаю, чтобы это могло так стоять с мудростью и суждением дома, чтобы они могли быть втянуты в тело Ремонстрации, и там со всем смирением выражены; с молитвой его Величеству, что для безопасности его самого, для безопасности королевства, для безопасности религии, он будет доволен дать нам время сделать совершенное расследование этого; или принять их в свою собственную мудрость и там дать им такую своевременную реформацию, как необходимость дела и его справедливость импортируют. И таким образом, сэр, с большой привязанностью и лояльностью к его Величеству, и с твердым долгом и службой моей стране, я внезапно, и, возможно, с некоторым беспорядком, выразил слабые опасения, которые у меня есть, в чем если я ошибся, я смиренно прошу вашего прощения, и так подчиняю это суждению Палаты.

ДЖОН ПИМ.

Когда английский Парламент 1628 года собрался, Король сказал им: «Если вы не выполните свой долг, мой тогда прикажет мне использовать те другие средства, которые Бог вложил в мою руку». Представление Карла о парламентском долге заключалось просто в том, что члены должны голосовать за необходимые поставки, а затем оставить расходы на королевскую волю. Парламент, однако, настаивал на некоторых гарантиях того, что злоупотребления не будут повторены. Результатом стала «Петиция о праве», как мы видели в нашем рассказе об Элиоте. Хотя Король был вынужден дать свое согласие на петицию, вскоре стало очевидно, что он не намерен выполнять ее положения ни в букве, ни в духе. Либеральные поставки, предоставленные Парламентом после подписания петиции, были вскоре исчерпаны. К каждой уловке экономии прибегали, чтобы избежать необходимости созыва другого Парламента.

Сначала, возможно, не было четко определенной цели вызвать какой-либо положительный разрыв конституционного обязательства, но постепенно правительство скатилось к политике самого вопиющего угнетения. Ни один Парламент не созывался в течение одиннадцати лет. Полномочия прерогативы были напряжены в каждой точке. Рыцарство было навязано дворянству, чтобы крупные суммы могли быть вымогаемы как цена соглашения. Огромные штрафы взимались за устранение дефектов в документах о праве собственности. Крупные суммы взимались с землевладельцев за посягательства на коронные земли. Лондон, вследствие своего открытого сочувствия парламентскому делу, стал особым объектом королевской неприязни. Был издан указ, запрещающий расширение метрополии; и крупные районы в пригородах были спасены от сноса только выплатой трехлетней аренды в королевскую казну. Полномочия суда Звездной палаты применялись к рассмотрению дел по простой информации королевского прокурора, и суд был уполномочен выносить любое наказание, кроме смерти. Под его юрисдикцией взимались огромные штрафы за самые пустяковые правонарушения. Простая драка между двумя богатыми лордами должна была быть искуплена выплатой 5000 фунтов стерлингов, и более чем вдвое большая сумма была взыскана с джентльмена в качестве штрафа за вступление в брак со своей племянницей. Монополии, которые были официально отменены как Елизаветой, так и Иаковом, были теперь возрождены в прямом и открытом нарушении «Петиции о праве», чтобы крупные суммы могли быть реализованы от лиц, получающих привилегии, дарованные концессией. Почти каждый предмет домашней необходимости должен был быть получен прямо или косвенно от какого-либо монополиста; и, следовательно, расходы на жизнь были очень сильно увеличены. Таможенные пошлины взимались так, как если бы они были проголосованы Парламентом, и через некоторое время были выпущены приказы для общего сбора добровольных пожертвований из графств. Таким образом, один за другим, даже самые вопиющие из злоупотреблений, которые он обещал отменить, использовались без колебаний и без угрызений совести.

Не менее вопиющими были злоупотребления религиозного характера. Палата общин в последние моменты сессии 1629 года постановила, что «кто бы ни вносил новшества в религию», а также «кто бы ни советовал взимать субсидии, не предоставленные в Парламенте», должен рассматриваться как «главный враг королевства и содружества». И все же именно «вносить новшества в религию» было тем, на что теперь была направлена энергия английской церкви. Во главе церкви стоял архиепископ Лод, чьей решимостью было «поднять Церковь Англии до того, что он считал ее реальным положением как ветви, хотя и реформированной ветви, великой Католической церкви по всему миру». Он протестовал одинаково против новшеств Рима и новшеств Кальвина. По его мнению, епископская преемственность была сущностью церкви; и поэтому, когда лютеранская и кальвинистская церкви отвергли должность Епископа, они «перестали быть церквями вообще». Поскольку он отверг церковь реформаторов и поскольку он признал Рим истинной ветвью церкви, он постоянно приближался к Риму и удалялся все дальше от доктрин Реформаторов. Во всех частях Англии священники, которые отказывались соответствовать, были изгнаны из своих приходов. Именно эта агрессивная и революционная политика погнала тысячи пуритан в Новую Англию. Три тысячи эмигрантов покинули Англию за один год; и в период между 1629 и 1640 годами не менее двадцати тысяч пуритан нашли убежище в Новом Свете.

В Шотландии сопротивление новшествам Лода приняло более активный оборот. Было сделано королевское провозглашение, восстанавливающее епископские формы; но когда декан Эдинбурга открыл новую Книгу молитв, ропот недовольства пробежал по собранию, и стул, брошенный одним из членов, свалил его на землю. Петиции об удалении Книги молитв были осыпаны на двор. Различные писатели были притащены перед Звездной палатой и заклеймены как «трубы мятежа». На петицию, представленную герцогом Гамильтоном, Король ответил: «Я лучше умру, чем уступлю этим дерзким и проклятым требованиям». Из этих кипящих недовольств результатом стала так называемая «Епископская война». Король был полон решимости подавить сопротивление силой оружия, и для этой цели он совершил фатальную ошибку, вызвав Страффорда из Ирландии. Шотландия сразу же поднялась, чтобы сопротивляться ему, в то время как у него за спиной вся Англия была на грани восстания. Лондонская толпа ворвалась во дворец епископа в Ламбете, а затем приступила к разгону заседаний Высокой комиссии в соборе Святого Павла. Карл, обнаружив, что армия не в состоянии справиться с недовольствами того времени, наконец, с большой неохотой уступил своим советникам и еще раз созвал Палаты Парламента.

В апреле 1640 года вновь избранные члены собрались вместе. За одиннадцать лет, прошедших с момента роспуска Парламента 1629 года, многие из старых лидеров ушли из жизни. Сэр Эдвард Кок и сэр Роберт Филипс были мертвы, а Элиот погиб как мученик в тюрьме. Но тем временем появился новый лидер. По общему согласию, это отличие теперь удерживал Джон Пим. Этот джентльмен, которому сейчас было пятьдесят четыре года, был спутником Элиота в третьем Парламенте Карла и, наряду с Элиотом и Уэнтуортом, был признан самым эффективным оратором в этом органе. Но за последние одиннадцать лет его таланты и его энергия заставили его повсюду приветствовать как народного лидера. Он был джентльменом из хорошей семьи, выпускником Оксфорда и епископалом в религии. Его влияние было, вероятно, тем больше, что он не принадлежал к экстремальной партии. Нам говорят, что он не был фанатиком, что он был добродушным и даже общительным по своей природе. Он был назван мистером Форстером первым великим народным организатором в английской политике. В компании с Хэмпденом он проехал через несколько английских графств, как утверждает Энтони Вуд, «с целью содействия выборам пуританских братьев». Он призывал людей встречаться и посылать петиции в Парламент, и им обычай петиционирования был впервые организован в систему. Когда новая Палата общин была призвана к порядку, все смотрели на Пима, как по общему инстинкту, за руководством.

Речь, с которой Пим ответил на это ожидание, несомненно, является одной из самых замечательных в истории британского красноречия. Она изобилует отрывками, которые по весу аргументации и близости рассуждений напоминают сочинения лорда Бэкона. На протяжении всего есть точность изложения и серьезность манеры, которые ясно показывают, что он не был не осознающим ответственности, которая лежала на нем. Речь была предметом общего комментария всех историков того периода, ибо есть обильное свидетельство ее необычайного влияния на Парламент и на народ Англии. И все же, до нескольких лет назад, ни одна полная копия ее не была известна в существовании. Несколько искаженных версий были опубликованы в XVII веке, но они передавали очень несовершенное впечатление о ее силе. Мистер Мэй, историк Долгого Парламента, говорит, что «мистер Пим, серьезный и религиозный джентльмен, в длинной речи почти двух часов, перечислил каталог злоупотреблений, которые в то время лежали тяжким бременем на содружестве, из которых многие сокращенные копии, как извлечение только заголовков, были с большой жадностью взяты джентльменами и другими по всему королевству, ибо тогда не было моды печатать речи в Парламенте». Эти «сокращенные копии» «только заголовков» до недавнего времени считались единственными отчетами речи в существовании. Но мистер Форстер, при написании своей Жизни Пима, был приведен к институту тщательного поиска среди мира бумаг в Британском музее; и его усилие было вознаграждено успехом. Он обнаружил отчет речи с исправлениями рукой самого Пима. Эта версия, исправленная самим оратором, является той, которая здесь воспроизведена. Она несколько сокращена мистером Форстером; и отчет, данный в третьем лице, сохранен. В несокращенной форме она никогда не была опубликована.

ДЖОН ПИМ. О ПРЕДМЕТЕ ЗЛОУПОТРЕБЛЕНИЙ В ЦАРСТВОВАНИЕ КАРЛА I. ПАЛАТА ОБЩИН. 5 АПРЕЛЯ 1640 ГОДА.

После одиннадцатилетнего перерыва со времени роспуска Третьего парламента Карла I, 3 апреля 1640 года король открыл Четвертый, или Короткий, парламент. В своей вступительной речи Карл просто сказал: «Мои лорды и джентльмены: никогда еще не было короля, у которого была бы более великая и веская причина собрать свой народ, чем у меня: я не стану утруждать вас подробностями. Я проинформировал моего лорда-хранителя, повелел ему говорить и прошу вашего внимания». После этого краткого и нелюбезного заявления лорд-хранитель начал говорить в весьма высокопарном и нелепом тоне относительно королевской прерогативы, закончив наставлением, «что его Величество не ожидает от них советов, и тем более не желает, чтобы они вмешивались в какие-либо посреднические функции, что было бы ему неприятно: но что они должны, как можно скорее, предоставить его Величеству субсидию, а он даст им достаточно времени впоследствии, чтобы представить ему свои жалобы».

Два дня спустя, как только парламент собрался, был представлен ряд петиций, «жалующихся на проекты по корабельной подати и монополии, суды Звездной палаты и Высокой комиссии и другие злоупотребления». Между рассмотрением этих петиций и следованием просьбе короля немедленно предоставить субсидии возникло колебание; и именно этим чувством «разделенного долга» решил воспользоваться Пим. Кларендон пишет: «В то время как люди взирали друг на друга, ожидая, кто начнет (поскольку большая часть никогда прежде не заседала в парламенте), мистер Пим, человек с хорошей репутацией, но ставший гораздо более известным впоследствии, который находился в этих собраниях так же долго, как любой из ныне живущих, сломал лед и в подготовленной речи, длившейся около двух часов», обратился к Палате.

Никогда еще у парламента не было более важных дел для решения и более серьезных трудностей, с которыми нужно было столкнуться; поэтому у нас есть основания использовать все преимущества порядка и обращения, и тем самым мы не только выполним свою собственную работу, но и подготовим и сделаем себя способными к лучшему удовлетворению желания его Величества о субсидии. Как только злоупотребления будут устранены, наши чувства побудят нас с быстротой и радостью дать его Величеству то, что может быть достаточным как для его чести, так и для поддержки. Те, кто в первую очередь будет стремиться к исправлению злоупотреблений, окажутся не препятствующими, а лучшими помощниками в службе его Величеству. Тот, кто убирает грузы, способствует движению так же, как и тот, кто добавляет крылья. Различные части этой главной работы уже были предложены; его стремлением должно быть представление Палате модели целого. При сотворении Бог создал мир согласно той идее или форме, которая вечно существовала в Божественном разуме. Моисею было повелено создать скинию по образцу, показанному ему на горе. Те действия редко хорошо завершаются в исполнении, которые не были сначала хорошо продуманы в замысле и предложении.

Он сказал, что будет стремиться свести те многообразные дела как Церкви, так и Государства, которые так настоятельно требовали мудрости и верности этой Палаты, к двойному методу злоупотреблений и исцелений. И поскольку не было недостатка в тех, кто притворялся, что эти вещи, которыми сейчас огорчено государство, весьма выгодны для короля, и что их исправление будет к великому невыгодному положению и убытку его Величества, он не сомневался, что сможет показать, что, обнаруживая нынешние великие расстройства и беспорядки и добиваясь их исправления, мы будем не менее полезны его Величеству, который созвал нас в этот великий совет, чем полезны тем, кого мы здесь представляем. Для лучшего осуществления этого он предложил три основные ветви своего выступления. В первой он предложит им несколько глав некоторых главных злоупотреблений, под которыми стонало королевство. Во второй он обязался доказать, что беспорядки, из которых проистекали эти злоупотребления, были столь же вредны для короля, как и для народа. В третьей он посоветует такой путь исцеления и устранения этих злоупотреблений, который мог бы быть одинаково эффективным для поддержания чести и величия короля и для достижения процветания и довольства народа.

При рассмотрении этого он обещал использовать такие выражения, которые могли бы смягчить остроту и горечь тех вещей, о которых он должен был говорить, насколько это позволяли его долг и верность. Это великая прерогатива короля и великая честь, приписываемая ему в максиме нашего закона, что он не может совершить ничего дурного; он является источником правосудия; и если есть какая-либо несправедливость в исполнении его повелений, закон возлагает ее на министров и освобождает короля.

Активность, жизнь и бодрость передаются подлунным существам влиянием небес; но злокачественность и расстройство, причина столь многих эпидемических болезней, происходят от вредоносных испарений земли или некоторых дурно влияющих качеств воздуха, без какого-либо заражения или изменения этих чистых, небесных и нетленных тел. Подобным образом, сказал он, авторитет, власть и покровительство принцев могут совпадать с действиями злых людей, не участвуя в несправедливости и порочности этих действий. Эти вопросы, на которые мы жалуемся, были представлены его Величеству либо под предлогом королевских прерогатив, которые он обязан поддерживать, либо под предлогом общественного блага, которое является самым почетным объектом королевской мудрости. Но алчные и честолюбивые замыслы других встали между его королевскими намерениями и счастьем его народа, делая пагубными и вредными те вещи, которые его Величество воспринимал как справедливые и полезные.

Он сказал, что вещи, которые он собирался предложить, были различного характера, многие из них требовали очень деликатного и тщательного рассмотрения. При рассмотрении которых, как он будет смел использовать свободу места и отношений, в которых он находился, так он будет очень осторожен, чтобы выразить ту скромность и смирение, которые могли бы ожидать те, о чьих действиях он должен был говорить. И если его суждение или его язык соскользнут в какую-либо частную ошибку, он не будет считать таким большим позором потерпеть неудачу из-за собственной слабости, как он счел бы за честь и преимущество быть исправленным мудростью той Палаты, которой он подчинялся, с этим протестом, что он не желал никакой реформации так сильно, как реформировать самого себя.

Величайшая свобода королевства — это религия; тем самым мы освобождаемся от духовных зол, и никакие навязывания не являются столь тяжкими, как те, что возлагаются на душу.

Следующая великая свобода — это правосудие, посредством которого мы сохраняемся от посягательств на наши личности и имущество; из этого проистекают в государстве мир, порядок и безопасность; и когда это прерывается, путаница и опасность готовы поглотить все.

Третья великая свобода заключается в силе и привилегии парламентов; ибо это источник закона, великий совет королевства, высший суд; он наделен законодательной и совещательной властью, чтобы предотвращать будущие беды; судебной властью — чтобы подавлять и устранять настоящие беды. Если вы рассмотрите эти три великие свободы в порядке достоинства, последняя уступает двум другим, как средства уступают цели; но если вы рассмотрите их в порядке необходимости и использования, эта может по праву претендовать на первое место в нашей заботе, потому что цель не может быть достигнута без средств: и если мы не сохраним это, мы не можем долго надеяться наслаждаться ни одной из других. Поэтому, собираясь говорить о тех злоупотреблениях, которые лежат на королевстве, он будет соблюдать этот порядок.

1. Упомянуть те, которые были против привилегии парламентов. 2. Те, которые были вредны для религии, установленной в королевстве. 3. Те, которые прерывали правосудие королевства в отношении свободы наших личностей и собственности наших владений.

Привилегии парламента были даны не для украшения или выгоды тех, кто является членами парламента. Они имеют реальное использование и эффективность по отношению к тому, что является целью парламентов. Мы свободны от судебных исков, чтобы мы могли более полно посвятить себя общественным службам; поэтому у нас есть свобода слова, чтобы наши советы не были испорчены страхом, а наши суждения не были извращены личными интересами. Те три великие способности и функции парламента, законодательная, судебная и совещательная власть, не могут быть хорошо осуществлены без таких привилегий, как эти. Мудрость наших законов, верность наших советов, праведность наших суждений вряд ли могут быть сохранены чистыми и незапятнанными, если они исходят от отвлеченных и ограниченных умов.

Это хорошее правило морального философа — Et non lædas mentem gubernatricem omnium actionum. Эти полномочия парламента относятся к политическому телу, как рациональные способности души к человеку; то, что поддерживает все части государства в строе и настроении, должно быть наиболее тщательно сохранено в той свободе, бодрости и активности, которая принадлежит ему самому. Наши предшественники в этой Палате всегда были наиболее осторожны в первую очередь в установлении и обеспечении своих привилегий; и он надеялся, что мы, имея большие нарушения, чем прежде, будем не менее бережны к ним и готовы в поиске возмещения за то, что прошло, и предотвращения подобного в будущем.

Затем он предложил различные частные пункты, в которых привилегии парламента были нарушены. Во-первых, в ограничении членов Палаты от выступлений. Во-вторых, в запрете Спикеру ставить какой-либо вопрос.

Эти две вещи практиковались в последний день последнего парламента (и, как утверждалось, по повелению его Величества); и обе они посягают на саму жизнь и существование парламентов; ибо если такая ограничительная власть, как эта, пустит корни и будет допущена, нам будет невозможно довести до совершенства какое-либо решение по таким вопросам, которые не понравятся тем, кто находится вокруг короля.

В-третьих, путем заключения в тюрьму различных членов Палаты за дела, совершенные в парламенте. В-четвертых, путем обвинительных актов, информаций и судебных решений в обычных и низших судах за речи и разбирательства в парламентах. В-пятых, по позорному приказу суда королевской скамьи, согласно которому некоторые члены этой Палаты были обязаны предоставить обеспечение своего надлежащего поведения; и за отказ от этого они оставались в тюрьме несколько лет, без какого-либо конкретного обвинения против них. Один из них был освобожден смертью. Другие не были освобождены, пока его Величество не объявил о своем намерении созвать настоящий парламент. И это он отметил не только как нарушение привилегии, но и как нарушение общего правосудия королевства. В-шестых, внезапным и резким роспуском парламентов, вопреки закону и обычаю.

Часто в парламентах объявлялось, что парламент не должен быть распущен, пока не будут даны ответы на петиции. Это (сказал он) было великим злоупотреблением, потому что оно предотвращает исправление других злоупотреблений. Было бы тяжелым случаем, если бы частное лицо было предано смерти, не будучи выслушанным. Как этот представительный орган общин получает бытие через созыв, так он получает гражданскую смерть через роспуск. Разве это не гораздо более тяжелый приговор, по которому мы теряем наше бытие, чтобы эта гражданская смерть была наложена на нас в немилости, и нам не было позволено время и свобода отвечать за себя? Что мы должны не только умереть, но и иметь этот знак позора, наложенный на нас? быть сделанными intestabiles, лишенными возможности составлять наши завещания, распоряжаться нашими делами, как эта Палата всегда привыкла делать перед перерывами или роспусками? И все же это часто было нашим случаем! Нам не было позволено излить наши последние вздохи и стоны в лоно нашего дорогого государя. Слова умирающих людей полны пронзительных чувств; если бы нам позволили говорить, без сомнения, мы бы так полно выразили нашу любовь и верность нашему принцу, что могли бы снять ложные внушения и клевету других; по крайней мере, мы бы в наших смиренных мольбах рекомендовали ему от имени его народа такие вещи, которые послужили бы его собственной чести и общественному благу его королевства.

Таким образом он завершил первый род злоупотреблений, будучи такими, которые были против привилегии парламента, и перешел к следующему, касающемуся религии; все из которых он передал под этими четырьмя главами. Первой было великое поощрение, данное папизму, о чем он представил эти частные доказательства. 1. Приостановка всех законов против папистов, посредством чего они пользуются свободным и почти публичным отправлением этой религии. Те хорошие статуты, которые были приняты для ограничения идолопоклонства и суеверия, теперь являются основанием безопасности для них в практике обоих; будучи использованными не для какой-либо другой цели, кроме как для получения денег в кошелек короля; что, как это явно против намерений закона, так это полно вреда для королевства. Этим средством лелеется и увеличивается опасная партия, которая готова воспользоваться любой возможностью нарушения мира и безопасности государства. И все же он не желал никаких новых законов против папизма или каких-либо строгих курсов в исполнении уже действующих; он был далек от того, чтобы искать разорения их личностей или владений; только он желал, чтобы они могли быть сохранены в таком состоянии, которое ограничило бы их от причинения вреда.

Может быть возражено, что среди них есть умеренные и благоразумные люди, люди с достатком, такие, которые имеют интерес в мире и процветании королевства, так же как и мы. Эти (сказал он) не должны рассматриваться согласно их собственному расположению, но согласно природе тела, частями которого они являются. Планеты имеют несколько и частных движений своих собственных, все же они все захвачены и перенесены в противоположный курс высшей сферой, которая охватывает их всех. Принципы папизма таковы, что они несовместимы с любой другой религией. Может быть приостановка насилия для некоторых по определенным соображениям; но конечная цель даже этой умеренности состоит в том, чтобы они могли с большей выгодой искоренить то, что противоположно им. Законы не ограничат их. Клятвы не будут. Папа может освободить от обоих этих, и где есть случай, его повеление побудит их к нарушению королевства — против их собственного частного расположения — да, против их собственного разума и суждения — повиноваться ему; которому они (особенно иезуитская партия) абсолютно и полностью обязались, не только в духовных делах, но и в светских, как они находятся в порядке ad spiritualia. Генрих III и Генрих IV Франции сами не были протестантами, все же были убиты, потому что они терпели протестантов. Король и королевство не могут иметь никакой безопасности, кроме как в их слабости и неспособности причинить вред.

2. Второе поощрение — это их допуск в места власти и доверия в Содружестве, посредством чего они получают много иждивенцев и приверженцев, не только своих собственных, но даже таких, которые делают профессию быть протестантами.

3. Третье, их свобода прибегать к Лондону и двору, посредством чего они имеют возможность, не только общаться своими советами и замыслами, один другому, но и погружаться в советы его Величества, частым доступом тех, кто является активными людьми среди них, к столам и компании великих людей; и под тонкими предлогами и маскировками им не хватает средств лелеять свои собственные проекты, и стараться формировать и склонять общественные дела к великой выгоде той партии.

4. Четвертое, что как они имеют конгрегацию кардиналов в Риме, чтобы рассмотреть наиболее подходящие пути и средства установления власти и религии Папы в Англии, так они имеют нунция здесь, чтобы действовать и располагать ту партию к исполнению тех советов, и, при помощи таких хитрых и иезуитских духов, которые роятся в этом городе, упорядочивать и управлять всеми действиями и событиями, к содействию той главной цели.

Второе злоупотребление религии было от тех многообразных нововведений, недавно введенных в различные части королевства, все склоняющиеся к папизму, и располагающие и приспосабливающие людей к принятию его. Частности были таковы: 1. Различные из главных пунктов религии в разногласии между нами и папистами были публично защищены, в лицензированных книгах, в проповедях, в университетских актах и диспутах. 2. Различные папистские церемонии были не только практикованы, но и поощряемы, да, мало менее чем предписаны, как алтари, изображения, распятия, поклоны и другие жесты и обряды, которые накладывают на наши церкви форму и лицо папизма. Он сравнил это с сухими костями у Иезекииля. Сначала они сошлись вместе; затем сухожилия и плоть пришли на них; после этого кожа покрыла их; и затем дыхание и жизнь были вложены в них! Так (сказал он) после того, как эти люди сформировали нас во внешнюю форму и облик папизма, они более смело старались бы вдохнуть в нас дух жизни и папизма.

Третьим злоупотреблением было поощрение и предпочтение тех людей, которые были наиболее активны в установлении таких нововведений; частности были так хорошо известны, что их не нужно было называть.

Четвертым было обескураживание тех, кто был известен как наиболее добросовестные и верные исповедники истины. Некоторые из способов осуществления этого он заметил как таковые: 1. Курсы, принятые для принуждения и расширения тех несчастных разногласий, по вопросам малого момента, которые были среди нас самих, и для поднятия новых поводов дальнейшего разделения, посредством чего многие были побуждены покинуть землю, не видя конца тех добровольных и человеческих предписаний в вещах, относящихся к поклонению Богу. Те, кто действительно являются любителями религии и церквей Божьих, стремились бы восполнить те бреши и объединить нас более полно против общего врага. 2. Слишком жесткое преследование тех, кто щепетилен в использовании некоторых предписанных вещей, которые считаются теми, кто предписывает их, быть сами по себе безразличными. Это всегда было желанием этой Палаты, выраженным во многих парламентах во времена королевы Елизаветы и с тех пор, что такие могли бы быть нежно использованы. Это была одна из наших петиций, доставленных в Оксфорд его Величеству, который сейчас есть; но какая малая умеренность это произвела, не неизвестно нам всем! Любой другой порок почти может быть лучше перенесен в министре, чем несоответствие. 3. Несправедливые наказания и досады различных лиц за дела, требуемые без какого-либо ордера закона: как, за нечтение книги, касающейся отдыха в день Господень; за неперемещение стола причастия, чтобы быть установленным алтарным образом в восточном конце алтаря; за неприход к перилам для принятия таинства; за проповедование в день Господень во второй половине дня; за катехизацию в любых других словах и манере, чем в точных словах краткого катехизиса в книге общей молитвы.

Пятое и последнее злоупотребление, касающееся религии, было посягательство и злоупотребление церковной юрисдикцией. Упомянутые частности были таковы: 1. Штрафование и заключение в случаях, не разрешенных законом. 2. Оспаривание их юрисдикции быть соответствующей их ордену, что они утверждают быть jure divino. 3. Сочинение и публикация новых статей, на которых они заставляют церковных старост принимать клятвы, и делать запросы и представления, как если бы такие статьи имели силу канонов; и это было эффектом великого самомнения и смелости, не только у епископов, но и у архидиаконов, чиновников и канцлеров, берущих на себя своего рода синодальную власть. Предписания этого рода могли бы, действительно, хорошо участвовать в имени с той частью общего права, которая называется экстравагантами!

Завершив эти различные пункты, он перешел к третьему роду злоупотреблений, будучи такими, которые против общего правосудия королевства, в свободе наших личностей и собственности наших владений, из которых у него было много предложить: при выполнении чего, он скорее соблюдал бы порядок времени, в котором они были совершены, чем следствия; но когда он должен был прийти к лечению, он должен был тогда убедить Палату начать с тех, которые были наиболее важны, как будучи сейчас в исполнении, и очень сильно давящими и истощающими государство.

Он начал с тоннажа и фунтажа и других наложений, не гарантированных законом; и поскольку эти бремена долго лежали на нас, и принципы, которые произвели их, являются теми же, из которых проистекают различные другие, он считал необходимым предварить краткое повествование и отношение оснований и разбирательств власти наложения, здесь практикованной. Это была фундаментальная истина, существенная для конституции и правительства этого королевства — наследственная свобода и привилегия всех свободнорожденных подданных земли — что никакой налог, тальяж или другой сбор не может быть наложен на нас, без общего согласия в парламенте. Это было признано Завоевателем; ратифицировано в том контракте, который он сделал с этой нацией, при его допуске к королевству; объявлено и подтверждено в законах, которые он опубликовал. Это никогда не было отрицаемо ни одним из наших королей — хотя нарушено и прервано некоторыми из них, особенно королем Иоанном и Генрихом III. Затем, снова, это было подтверждено Великой Хартией и другими последующими законами; все же не так хорошо установлено, но что это было иногда предпринято двумя последующими Эдуардами, в чьи времена подданные были очень чувствительны ко всем нарушениям, сделанным против общей свободы, и, по возможности частых парламентов, преследовали их со свежими жалобами, и по большей части находили возмещение, и добывали право подданного быть укрепленным новыми статутами.

Он заметил, что те короли, даже в актах, посредством которых они нарушали закон, действительно подтверждали свободу подданного и отказывались от того права наложения, которое сейчас оспаривается: ибо они обычно добывали согласие купцов на такие налоги, которые были наложены, тем самым чтобы положить цвет правосудия на их разбирательство; и обычно они были ограничены коротким временем, и затем предложены к ратификации парламента, где они были отменены или подтверждены, как необходимость и состояние королевства требовали. Но по большей части такие сборы на товары были взяты властью парламента и предоставлены на некоторое короткое время, в большей или меньшей пропорции, как было необходимо для снабжения общественных случаев — шесть или двенадцать в фунте, на один, два или три года, как они видели причину быть использованными для защиты моря: и это было признано так ясно быть во власти парламента, что они иногда были предоставлены дворянам, а иногда купцам, чтобы быть распоряженными для того использования. Впоследствии они были предоставлены королю на жизнь, и так продолжались для различных потомков, все же все еще как дар и грант общин.

Между временем Эдуарда III и королевы Марии, никогда принц (что он мог помнить) не предлагал требовать какого-либо наложения, кроме как по гранту в парламенте. Королева Мария наложила сбор на ткань, по справедливости статута тоннажа и фунтажа, потому что ставка, установленная на шерсть, была намного больше, чем на ткань; и, будучи мало шерсти, вынесенной из королевства необработанной, королева думала, что у нее есть причина наложить несколько больше; все же не полностью так много, как привело их к равенству, но что все еще продолжался меньший сбор на шерсть, переработанную в ткань, чем на шерсть, вынесенную необработанной; до времени короля Иакова, когда по проекту Николсона было дальнейшее добавление сбора, но все еще под предлогом статута, который есть то, что мы называем претермитированным обычаем.

Во времена королевы Елизаветы, это правда, одно или два маленьких наложения прокрались внутрь, общее процветание ее правления затмевало маленькие ошибки и нововведения. Одно из этих было на смородину, по случаю жалоб купцов, что венецианцы наложили сбор на английскую ткань, чтобы мы могли быть в расчете с ними, и заставить их скорее снять его. Но это, будучи потребованным королем Иаковом, было отрицаемо одним Бейтсом, купцом, и по иску в казначействе, было присуждено для короля. Теперь манера того суждения была такова: там были тогда только три судьи в том суде, все отличающиеся друг от друга в основаниях их приговоров. Первый был мнения, король мог наложить на такие товары, которые были иностранными и излишними, как смородина была, но не на такие, которые были родными и должны быть перевезены, или необходимыми, и должны быть импортированы для использования королевства. Второй судья был мнения, он мог наложить на все иностранные товары, были ли они излишними или нет, но не на родные. Третий, что поскольку король имел хранение портов, и охрану морей, и что он мог открывать и закрывать порты, как он хотел, он имел прерогативу наложить на все товары, как экспортированные, так и импортированные. Все же это единственное, отвлеченное и разделенное суждение является основанием всех наложений, сейчас в практике; ибо, после этого, король Иаков наложил новые сборы на все товары наружу и внутрь, не ограниченные определенным временем и случаем, но зарезервированные для себя, своих наследников и преемников, навсегда — первые наложения в fee-simple, которые когда-либо были слышны в этом королевстве. Это суждение, и право наложения, на том основанное, было поставлено под вопрос в septimo и duodecimo того короля, и было причиной нарушения обоих тех парламентов. В 18 и 21 Jacobi, действительно, это не было агитировано этой Палатой, но только что они могли сохранить милость короля, для отправки некоторых других великих дел, на которых они были более особенно внимательны. Но в первом его настоящего Величества, это необходимо пришло быть вспомненным, по предложению со стороны короля, для возобновления билля тоннажа и фунтажа; все же так умерен был тот парламент, что они думали скорее подтвердить наложения, уже установленные законом, чтобы быть сделанным, чем отменить их суждением в парламенте; но это и различные последующие парламенты были несчастливо сломаны, прежде чем это усилие могло быть достигнуто: только на последней встрече была сделана ремонстрация, касающаяся свободы подданного в этом пункте; и это всегда было выражено быть смыслом Палаты, и так это было (как он сказал) его собственным смыслом в предложении, сейчас сделанном, установить и восстановить право согласно закону, и не уменьшить прибыль короля, но установить ее свободным грантом в парламенте.

Однако, со времени нарушения последнего парламента, его Величество, новой книгой ставок, очень увеличил бремя на товары, и теперь тоннаж и фунтаж, старые и новые наложения, все взяты прерогативой, без какого-либо гранта в парламенте, или власти закона, как мы полагаем; откуда различные неудобства и вреды произведены. 1. Опасность прецедента, что суждение в одном суде, и в одном случае, сделано обязательным для всего королевства. 2. Товары людей захвачены, их законные иски остановлены, и правосудие отказано тем, кто желает взять преимущество закона. 3. Великие суммы денег, полученные на этих наложениях, предназначенные для охраны морей, заявленные и защищенные на никаком основании, кроме как общественного доверия, для защиты купцов и защиты портов, рассеяны на другие использования, и новый налог поднят для тех же целей. 4. Эти бремена так чрезмерны, что торговля тем самым очень сильно затруднена, товары нашего собственного роста чрезвычайно принижены, и те импортированные намного усилены; все из которых лежит не на купце одном, но на общности подданного; и этим средством запас королевства намного уменьшен, наш экспорт будучи менее прибыльным, и наш импорт более изменчивым. И если бы войны и беды в соседних частях не принесли почти весь поток торговли в это королевство, мы нашли бы много более вредных эффектов этих наложений, долго до этого времени, чем еще мы сделали. Особенно они были невыносимы для бедных плантаций, куда многие подданные его Величества были перевезены, в различных частях континента и островов Америки, в содействии замысла, стремящегося к чести королевства, и расширению владений его Величества. Авантюристы в этой благородной работе имеют по большей части никакой другой поддержки, кроме табака, на который такая тяжелая ставка установлена, что король получает вдвое больше, чем истинная стоимость товара для владельца. 5. В то время как эти великие бремена вызвали различных купцов применить себя к пути трафика за границей, перевозя товары из одной страны в другую, не принося их домой в Англию. Но теперь это было недавно предпринято установить наложение на эту торговлю, так что король будет иметь пошлину даже из тех товаров, которые никогда не приходят в его владения, к великому обескураживанию таких активных и трудолюбивых людей.

Следующей общей главой гражданских злоупотреблений было принуждение людей к композиции за рыцарство; что хотя это может казаться прошедшим, потому что это различные годы с тех пор, как это было использовано, все же на тех же основаниях король может возобновить это, как часто он хочет, ибо композиция смотрит назад, и правонарушение продолжается, подлежит новому штрафу. Состояние того дела он изложил так: Прежде, когда службы, должные по владению, были взяты в натуре, было пригодно, чтобы был некоторый путь испытания и одобрения тех, кто был обязан к таким службам. Поэтому, было предписано, что такие, кто должен был делать рыцарские службы, после того как они достигли совершеннолетия, и имели владение своими землями, должны были быть сделаны рыцарями; то есть, публично объявлены быть пригодными для той службы: — различные церемонии и торжества были в использовании для этой цели; и если по небрежности стороны это не было сделано, он был наказуем штрафом; будучи в те времена обычным и открытым путем получить рыцарство, для тех, кто был рожден для этого. Теперь это совершенно верно, что хотя использование этого в течение различных веков было прекращено, все же прошли очень немногие короли, при которых не было общего созыва, требующего тех, кто имел земли такой стоимости, как закон предписывает, явиться на коронацию, или некоторое другое великое торжество, и быть посвященным в рыцари, и все же ничего не намеревалось, кроме получения некоторых маленьких штрафов. Так это злоупотребление не совсем новое в роде; но оно новое в манере, и в избытке его, и это в различных отношениях. 1. Во-первых, оно было расширено за пределы всякого намерения и цвета закона. Не только содержатели гостиниц, но также арендаторы, копигольдеры, купцы и другие; едва ли какой человек свободен от этого. 2. Штрафы были неумеренными, далеко за пределами пропорции прежних времен. 3. Пропорция была без какого-либо примера, прецедента или правила правосудия. Ибо хотя те, кто был созван, явились, все же бесконечные дистрессы были сделаны против них, и выпуски увеличены и умножены, и никакой путь открыт для освобождения тех выпусков, по иску или иначе, но только композицией с комиссарами по их собственному удовольствию.

Третьей общей главой гражданских злоупотреблений было великое наводнение монополий: посредством чего тяжелые бремена наложены, не только на иностранные, но также на родные товары. Эти начались в мыльном патенте. Главными предпринимателями в этом были различные папистские рекузанты, люди достатка и качества, такие, как по вероятности не только целились в свою частную выгоду, но что этим открытым нарушением закона, король и его народ могли быть более полно разделены, и пути парламентских людей более тщательно заблокированы. Среди бесконечных неудобств и вредов, которые это произвело, эти немногие могут быть замечены: 1. Ухудшение добротности и повышение цены большинства товаров и мануфактур королевства, да, тех, которые являются наиболее необходимого и общего использования, как соль, мыло, пиво, угли и бесконечные другие. 2. Что, под цветом лицензий, торговли и мануфактуры ограничены немногими руками, и многие из подданных лишены их обычного пути к существованию. 3. Что, на таких незаконных грантах, великое число лиц было несправедливо досаждаемо преследователями, заключениями, посещением совета, конфискацией товаров и многими другими путями.

Четвертой главой гражданских злоупотреблений было то великое и несравненное злоупотребление корабельной податью, которое, хотя оно может казаться имеющим больше гарантии закона, чем остальные, потому что там прошло суждение за него, все же в истине оно тем самым усугублено, если оно рассмотрено, что суждение основано на голом мнении некоторых судей без какого-либо письменного закона, без какого-либо обычая, или власти юридических книг, да, без какого-либо одного прецедента для него. Многие явные законы, многие декларации в парламентах, и постоянная практика и суждение во все времена будучи против него! Да, в самой природе его, оно будет найдено быть непропорциональным случаю «необходимости», который притворяется быть основанием его! Необходимость исключает все формальности и торжества. Это не время тогда делать сборы и налоги, чтобы строить и готовить корабли. Личность каждого человека, корабли каждого человека должны быть использованы для сопротивления вторгающемуся врагу. Право со стороны подданного было так ясно, и предлоги против него так слабы, что он думал, никакой человек не рискнул бы своей репутацией или совестью в защите того суждения, будучи так противоположным основаниям закона, практике прежних времен, и так непоследовательным в себе.

Среди многих неудобств и порочностей этого злоупотребления, он отметил эти: 1. Что оно распространяется на всех лиц, и на все времена; оно подчиняет наши товары дистрессу, и наши личности заключению; и, причины его будучи тайными и невидимыми, отнесенными к груди его Величества одной, подданный был оставлен без возможности исключения и облегчения. 2. Что не было никаких правил или пределов для пропорции; так что никакой человек не знал, какое владение он имел, или как упорядочить свой курс или расходы. 3. Что оно было взято из кошелька подданного по приказу, и принесено в сундуки короля инструкциями от лордов его достопочтенного тайного совета. Теперь, в законной защите его, приказ только появился; об инструкциях не было взято никакого уведомления, которые все же в реальном исполнении его были наиболее преобладающими. Оно несет лицо службы в приказе, и дохода в инструкциях. Почему, если этот путь не был найден превратить корабль в деньги, легко было бы появиться, как несовместима эта служба с должностью шерифа, во внутренних графствах; и как несообразна и неудобна для жителей! Закон в политическом теле подобен природе, которая всегда готовит и располагает надлежащие и пригодные инструменты и органы для каждой естественной операции. Если бы закон намеревался какой-либо такой сбор, как этот, должны были быть определенные правила, подходящие средства и курсы, для взимания и управления им.

Пятой главой было расширение лесов за пределы границ и обходов, назначенных и установленных актом парламента, 27 и 28 Эдуарда I.; и это сделано на самых причинах и исключениях, которые были со стороны короля предложены, и общинами отвечены, в парламенте, не долго после того установления. Это не неизвестно многим в этой Палате, что те обходы были плодом и эффектом той знаменитой хартии, которая называется «Charta de Forrestâ», посредством чего многие бунты, беды и недовольства были убраны, и составлены между королем и его подданными; и это полно опасности, что возрождением тех старых вопросов, мы можем впасть в подобные расстройства. Тем самым, однако, никакая вина не могла пасть на того великого лорда, который сейчас является судьей в Eyre, и в чье имя эти вещи были совершены; не могло быть ожидаемо, что он должен был взять уведомление о законах и обычаях королевства; поэтому он был осторожен добыть помощь и направление судей; и если что-либо было сделано против закона, это было для них отвечать, а не для него.

Частные нарушения и порочности этого дела были таковы: — 1. Скрытное добывание вердикта для короля; без дачи уведомления стране, посредством чего они могли быть подготовлены дать в доказательство для их собственного интереса и возмещения, как было сделано в Эссексе. 2. В то время как судьи в суде справедливости в Эссексе были проконсультированы о записи прежнего вердикта, и доставили свое мнение, касающееся того одного, без вмешательства в пункт права; это мнение было после принуждено в других графствах, как если бы оно было суждением по делу, и совет для графства обескуражен в говорении, потому что было сказано, что оно уже присуждено. 3. Наследство различных из подданных были здесь после потревожены, после тихого владения трех или четырехсот лет, и путь открыт для беспокойства многих других. 4. Великие суммы денег были вытянуты из таких, кто имеет земли в этих притворных границах, и те, кто воздержался сделать композицию, были пригрожены исполнением этих лесных законов. 5. Пятой была продажа неудобств, или по крайней мере некоторых таких вещей, которые предполагаются быть неудобствами. Король, как отец государства, должен заботиться об общественных товарах и преимуществах своих подданных, как реки, шоссе, общие стоки, и подобные, и должен убрать все, что вредно для них; и для испытания тех там есть законные и обычные приказы ad quod damnum; но в последнее время новый и внесудебный путь был взят, объявления дел быть неудобствами; и различные были после того поставлены под вопрос, и если они не хотели композиции, они были оштрафованы; если они делают композицию, то, что было сначала преследовано как общее неудобство, взято под защиту короля и позволено стоять; и уступив королю деньги, никакой дальнейшей заботы не берется, хорошо ли это или плохо для государства. Этим очень великое и общественное доверие либо сломано, либо злоупотреблено. Если дело, за которое композиция сделана, истинно неудобство, тогда оно сломано к вреду народа; если оно не неудобство, тогда оно злоупотреблено к вреду стороны. Упомянутые частности были: — Во-первых, комиссия для зданий в и около этого города, которая прежде была представлена этой Палатой как злоупотребление во время короля Иакова, но теперь в последнее время исполнение было намного более частым и вредным, чем оно было прежде. Во-вторых, комиссия для депопуляции, которая началась несколько лет назад, и все еще в горячем преследовании. Оба этими подданный ограничен от распоряжения своим собственным. Некоторые были повелены снести свои дома; другие были запрещены строить; другие, после великой беды и досады, были принуждены выкупить свой мир большими суммами, и они все еще остаются, по закону, как подлежащие новому вопросу, как прежде; ибо это согласовано всеми, что король не может лицензировать общее неудобство; и хотя действительно эти не таковы, все же это дело очень плохого следствия, что, под тем именем, они должны быть композированы за, и могут в плохие времена впоследствии быть сделаны прецедентом для королей этого королевства претендовать на власть лицензирования таких вещей, которые являются неудобствами действительно.

Седьмым великим гражданским злоупотреблением были военные сборы, наложенные на различные графства королевства; иногда по ордеру под подписью его Величества, иногда письмами от совета, и иногда (такова была смелость и самомнение некоторых людей), по приказу лордов-лейтенантов, или заместителя-лейтенанта одного. Это растущее зло; все еще умножающееся и увеличивающееся от немногих частностей ко многим, от малых сумм к великим. Оно началось сначала быть практикованным как заем, для снабжения денег на пальто и поведение; и для этого оно имеет некоторое поощрение от использования во времена королевы Елизаветы, когда лорды совета часто желали заместителей-лейтенантов добыть столько денег, чтобы быть выложенными в стране, как служба требовала, с обещанием заплатить это снова в Лондоне; для какой цели был постоянный ордер в казначействе. Это была практика в ее время, и в великой части короля Иакова. Но платежи были тогда так верны, как это было мало иначе, чем взятие денег на векселя. В этот день они следуют этим прецедентам в манере требования (ибо это с обещанием погашения), но не в верности и готовности удовлетворения.

Первой частностью, приведенной в налог (как он думал), была зарплата мастера муштры, на которую многие роптали; но будучи за малые суммы, она начала быть в общем переваренной; все же, в последнем парламенте, эта Палата была чувствительна к этому, и чтобы избежать опасности прецедента, что подданные должны быть принуждены делать какие-либо платежи без согласия в парламенте, они думали о билле, который мог бы быть правилом лейтенантам, что требовать, и людям, что платить. Но надежды этого билля были разбиты в роспуске того парламента. Теперь в последнее время различные другие частности растут в практику, которые делают злоупотребление намного более тяжелым. Упомянутые были таковы: 1. Принуждение людей против их воли, и принуждение их, которые богаты или не желают служить, найти других на их месте. 2. Обеспечение общественных магазинов для пороха, и другой амуниции, лопат и кирок. 3. Зарплата различных офицеров, кроме мастера муштры. 4. Покупка тележных лошадей и телег, и наем телег для перевозок.

Восьмой главой гражданских злоупотреблений были внесудебные декларации судей, посредством чего подданные были связаны в делах великой важности без слушания совета или аргумента с их стороны, и оставлены без законного средства, по приказу об ошибке или иначе. Он помнил выражение, использованное бывшим членом Палаты, о «плодовитом парламенте». Это, сказал он, было плодовитым злоупотреблением; отсюда вышли большинство великих злоупотреблений, сейчас в бытии. Корабельная подать — притворные неудобства, уже упомянутые — и некоторые другие, которые еще не были затронуты, — особенно то, касающееся разбирательств церковных судов.

Девятой общей главой было — что авторитет и мудрость совета были применены к сочинению и управлению различными монополиями, и другими великими злоупотреблениями. Учреждение совета было много для выгоды и безопасности подданного, чтобы избежать скрытных и поспешных судов в великих делах королевства. Но по закону клятва должна быть принята всеми теми из совета короля, в которой, среди других вещей, выражено, что они должны ни по какой причине воздерживаться делать право всем людям короля. Если такая клятва сейчас не принята, он желал, чтобы она могла быть приведена в использование снова.

Это была честь того стола, быть, как если бы, инкорпорированным с королем; его королевская власть и величие сияли наиболее заметно в их действиях и в их советах. Мы слышали о проекторах и рефери прежде; и какое мнение и вкус они нашли в этой Палате, не неизвестно. Но что какая-либо такая вещь должна быть совершена советом, которая могла бы дать силу и поощрение монополиям, как это не было использовано до сих пор в последнее время, так это не может быть воспринято без справедливого горя честного подданного, и поощрения тех, кто дурно аффектирован. Он помнил, что в tertio этого короля, благородный джентльмен, тогда очень достойный член Палаты общин, теперь великий лорд и выдающийся советник государства, объявил в этом месте мнение, касающееся той оговорки, используемой быть вставленной в патенты монополии, посредством чего мировые судьи повелены помогать патентообладателям; и что он настаивал на том, чтобы это было великим бесчестием для тех джентльменов, которые находятся в комиссии, быть так низко использованными — с как много большей причиной можем мы, в ревности чести совета, смиренно желать, чтобы их драгоценное время, их великие способности, предназначенные для общественной заботы и службы королевства, не получили такого пятна, такого уменьшения, как быть использованными в делах столь дурной репутации, в оценке закона; столь дурного эффекта в восприятии народа!

Десятый пункт гражданских жалоб заключался в деятельности Высокого суда Звездной палаты, который, как полагают некоторые, стал преемником того, что в парламентских свитках именуется magnum concilium, и к которому парламенты имели обыкновение часто направлять те важные дела, на рассмотрение которых у них не хватало времени. Но теперь этот суд, который при его недавнем восстановлении или учреждении во времена Генриха VII был специально предназначен для обуздания притеснений со стороны вельмож и устранения препятствий и помех для закона — этот орган, являющийся одновременно совещательным и судебным, — был превращен в инструмент создания и защиты монополий и других злоупотреблений; он придает вид законности тому, что по своей сути незаконно, и вид общественного блага тому, что пагубно по своему применению и исполнению. Патент на мыло и множество других доказательств тому могут быть приведены, и они настолько хорошо известны, что не требуют особого изложения. И как будто этого было недостаточно, данный суд недавно вмешался в дело о корабельной подати! Различные шерифы были подвергнуты допросам за то, что не взимали и не собирали суммы, которыми были обложены их графства; и если это начало не будет пресечено, Звездная палата станет судом по сбору доходов, и преступлением будет считаться невыполнение сбора или неуплата налогов, требуемых государством!

Одиннадцатый пункт гражданских жалоб был теперь рассмотрен. Он сказал, что зашел очень далеко, но должен подняться еще выше. Та великая и самая выдающаяся власть Короля издавать указы и прокламации, которые называют leges temporis и с помощью которых наши государи привыкли противостоять внезапным и неожиданным опасностям, не терпящим промедления, связанного с созывом великого совета королевства, — это, являющееся одним из самых славных лучей величия, наиболее строго требующее почтения и подчинения, к нашему невыразимому горю, в последнее время часто использовалось для введения и поддержания различных монополий и других пожалований, крайне обременительных и наносящих ущерб народу.

Двенадцатый пункт — следующий. Хотя он поднялся так высоко, как только мог на земле, дерзость злых людей вела его на шаг выше — даже до небес, до самого престола Божьего! Теперь (сказал он) стало обычным делом для честолюбивых и продажных представителей духовенства злоупотреблять истиной Божьей и узами совести, проповедуя против законов и свобод королевства и прикрываясь божественным авторитетом для обоснования абсолютной власти Короля делать все, что ему угодно, с нашими личностями и имуществом. Это так часто публиковалось в проповедях и печатных книгах, что теперь это стало кратчайшим путем к повышению!

В последнем парламенте мы имели приговор по правонарушению такого рода в отношении некоего Манверинга, тогда доктора, ныне епископа; о котором (сказал он) он не скажет ничего, кроме того, что, когда он увидел его у той стойки, в самой смиренной и подавленной позе, какую когда-либо наблюдал, он подумал, что тот не так скоро вскочит в епископское кресло! Но его успех придал смелости другим; поэтому (сказал он) это вполне можно отметить как двойную жалобу: что подобное учение допускается и что такие люди получают повышения; более того, как корень жалоб, посредством которых они стремятся развратить совесть Короля и, насколько это в их силах, лишить народ той королевской защиты, к которой Его Величество обязан фундаментальными законами королевства и своей собственной личной присягой.

Тринадцатый пункт гражданских жалоб он выразил бы так: длительный перерыв в работе парламентов, вопреки двум все еще действующим статутам, согласно которым парламенты должны собираться не реже одного раза в год; и это в высшей степени противоречит общественному благу королевства, поскольку, если это будет должным образом исправлено, это породит средства для исправления всего остального.

Завершив рассмотрение отдельных пунктов жалоб, он перешел ко второй основной ветви, предложенной в начале: что беспорядки, из которых проистекали эти жалобы, были столь же вредны для Короля, как и для народа, чему он привел различные причины.

1. Прерывание того благодатного общения, которое должно существовать между Королем и его народом в вопросах милости и снабжения. Они нуждаются в нем для получения всеобщего прощения; чтобы быть защищенными от прожекторов и доносчиков; чтобы быть освобожденными от устаревших законов; от тонких уловок тех, кто стремится ограничить прерогативу ради собственной выгоды и во вред обществу; а он нуждается в них для совета и поддержки в великих и чрезвычайных случаях. Это взаимное общение, если бы оно действительно поддерживалось, так переплело бы привязанности и интересы его подданных с его действиями и замыслами, что их богатство и их личности стали бы его собственными; его собственное состояние управлялось бы с наибольшей выгодой; а общественные начинания осуществлялись бы за счет и на риск подданных. Победоносные походы во времена королевы Елизаветы на Португалию, Испанию и Индию по большей части совершались на кошельки подданных, а не на средства королевы, хотя честь и прибыль от успеха доставались в основном ей.

2. Те частые разрывы и недовольства между Королем и народом весьма склонны умалять его репутацию за рубежом и вредить его договорам и союзам.

3. Опасения по поводу благосклонности и поощрения, оказываемых папизму, сильно ослабили партию Его Величества за морем и подорвали то преимущество, которое королева Елизавета и его королевский отец извлекали ранее, будучи главами протестантского союза.

4. Нововведения в религии и строгость церковных судов вынудили многих подданных Его Величества покинуть страну; в результате чего не только их личности и их потомство, но и их богатство и их трудолюбие потеряны для этого королевства, что также ведет к значительному сокращению таможенных пошлин и субсидий Его Величества. И среди прочих неудобств такого рода следует особо отметить, что многие суконщики, изгнанные из страны, наладили производство сукна за морями; в результате чего это государство, вероятно, сильно пострадает от снижения цен на шерсть и отсутствия занятости для бедных; и то, и другое также ведет к конкретным убыткам Его Величества.

5. Это толкает Короля на ненадлежащие способы снабжения, которые, не будучи оправданными законом, гораздо более обременительны для подданных, чем выгодны для Его Величества. Во Франции не так давно при проверке доходов Короля было обнаружено, что две трети никогда не попадали в кошелек Короля, а отвлекались на прибыль чиновников или министров короны, и считалось очень хорошей службой и реформой сократить долю до двух частей в пользу Короля, оставляя все еще третью часть инструментам, которые были заняты их сбором. Можно вполне усомниться, что Король может иметь такой же или худший успех в Англии, что уже проявляется в некоторых деталях. Король, например, зарезервировал с монополии на вина тридцать тысяч фунтов ренты в год; виноторговец платит сорок шиллингов за тонну, что составляет девяносто тысяч фунтов; цена для подданного в розницу увеличена на два пенса за кварту, что составляет восемь фунтов за тонну, и для сорока пяти тысяч тонн, ввозимых ежегодно, составляет триста шестьдесят тысяч фунтов; что является убытком для королевства в триста тридцать тысяч фунтов сверх ренты Короля! Другие монополии, такие как монополия на мыло, также были очень обременительны для королевства и принесли очень мало сокровищ в казну Его Величества. Таким образом, закон предусматривает для того дохода короны, который является естественным и надлежащим, чтобы он мог быть безопасно собран и учтен; но этот незаконный доход, не имея такого положения, оставлен на произвол судьбы и большую неопределенность, либо не будучи удержанным, либо не будучи должным образом учтенным.

6. Это склонно ослаблять трудолюбие и мужество подданных, если они остаются в неуверенности, пожнут ли они плоды своих собственных трудов и рисков. Те, кто доведен до состояния рабов, легко приобретут рабскую натуру, и, не имея ничего, что можно потерять, обычно проявляют больше смелости в разрушении, чем в защите королевства.

7. Эти нерегулярные курсы дают возможность дурным инструментам проникнуть на службу к Королю, ибо мы не можем не заметить, что если человек услужлив в содействии их чрезмерным бременам корабельной подати, монополиям и тому подобному, это лакирует все другие недостатки и делает его пригодным как для службы, так и для повышения; так что за счет своих должностей они обеспечивают себе огромные расходы, покупки, здания; и Король часто теряет больше на безнадежных долгах после их смерти, чем получил от них за всю их жизнь. Было ли это недавно подтверждено на примере одного западного человека, много служившего при жизни, он оставляет на усмотрение тех, кто был знаком с его курсом; и он не сомневался, что другие могут быть найдены в подобном положении. Тот же курс, опять же, преследовался в отношении тех, кто склонен к папизму, к нечестивости и к суеверным нововведениям в вопросах религии. Все виды шпионов и осведомителей имеют средства быть поддержанными и пользоваться доверием, если они будут лишь ревностны в такого рода услугах, что, насколько это умаляет Его Величество в чести, в прибыли и процветании общественных дел, открыто для понимания каждого человека. И из этих причин или некоторых из них, он полагал, проистекало то, что на протяжении всей истории Англии можно было заметить, что те короли, которые были наиболее уважительны к законам, были наиболее выдающимися в величии, в славе и успехе, как дома, так и за рубежом; и что другие, которые думали существовать за счет их нарушения, часто впадали в состояние слабости, бедности и несчастья.

8. Разногласия и недовольства между Его Величеством и народом дома, по всей вероятности, отвлекли его королевские мысли и советы от тех великих возможностей, которые он мог бы иметь, не только чтобы ослабить Дом Австрии и восстановить Пфальц, но и чтобы обрести для себя более высокую степень власти и величия, чем любой из его предков. Ибо небезызвестно, насколько слабы, насколько раздроблены, насколько недовольны испанские колонии в Вест-Индии. Сейчас в тех краях, в Новой Англии, Вирджинии, на Карибских островах и на Бермудах находится по меньшей мере шестьдесят тысяч способных людей этой нации, многие из них хорошо вооружены, а их тела закалены к этому климату, которые при очень малых затратах могли бы быть поселены в некоторых выгодных частях этих приятных, богатых и плодородных стран и легко сделали бы Его Величество хозяином всех тех сокровищ, которые не только разжигают войну, но и являются великой опорой папизма во всех частях христианского мира.

9. И наконец, эти курсы, вероятно, вызовут такие расстройства в государстве, которые не могут быть урегулированы без больших затрат и потерь; посредством чего может быть потрачено больше за несколько месяцев, чем будет получено такими путями за многие годы.

Пройдя таким образом через две первые общие ветви, он теперь подошел к третьей, в которой он должен был изложить способы исцеления и устранения тех жалоб, которые состояли из двух главных ветвей: во-первых, в объявлении закона там, где он был сомнительным; во-вторых, в лучшем обеспечении исполнения закона там, где он ясен. Но (сказал он), поскольку он уже потратил много времени и начал ощущать некоторую путаницу в своей памяти, он отложит детали до другой возможности, а в настоящее время лишь предложит то, что является общим для всех и что придаст вес и преимущество всем частным способам исправления. А именно, что мы должны безотлагательно пожелать конференции с лордами и ознакомить их с жалким состоянием, в котором мы находим Церковь и Государство; и как мы уже решили объединиться в религиозном поиске Бога, в день поста и смирения, так и просить их присоединиться к нам в парламентском курсе подачи петиций Королю, по мере возникновения необходимости; и в поиске причин и средств исправления этих многих невыносимых жалоб, под которыми мы находимся. Чтобы таким образом, объединенной мудростью и авторитетом обеих Палат, могли быть приняты такие курсы, которые (по Божьему благословению) могут способствовать чести и величию Его Величества, а также восстановить и утвердить мир и процветание королевства.

Это, сказал он, мы могли бы предпринять с утешением и надеждой на успех; ибо хотя на земле лежит тьма, густая и осязаемая тьма, подобная египетской, все же, как и тогда, солнце не потеряло своего света, а египтяне — своего зрения (прерывание было только в среде), так и у нас все еще (слава Богу) есть свет в солнце — мудрость и справедливость в Его Величестве — чтобы рассеять эту тьму; и в нас остается зрительная способность, посредством которой мы способны постичь и побуждаемы желать света. И когда мы будем благословлены наслаждением им, мы будем тем самым побуждены воздать Его Величеству такую благодарность, которая может заставить его сиять более ясно в мире, к его собственной славе, и в сердцах его народа, к их радости и довольству.

По завершении речи Пима королевский солиситор Герберт «со всей мыслимой ловкостью» попытался отвлечь внимание членов парламента от необычайного впечатления, которое она произвела. Но исключительная умеренность, не менее чем смертоносная сила заявлений Пима, создали спокойную, но твердую решимость. Был немедленно назначен комитет для расследования нарушений привилегий; и было решено просить о конференции по жалобам с Лордами. Конференция состоялась, и дебаты продолжались два дня — причем второй день длился с восьми утра до пяти вечера. Король увидел, что жалобы должны быть удовлетворены до того, как будут предоставлены субсидии, и, соответственно, рано утром следующего дня он распустил Парламент.

Революция теперь, вероятно, была неизбежна. Привязанность народа и членов Парламента к Королю быстро превращалась в недоверие, а в конечном итоге — во враждебность. Маколей в своих эссе о «Хэмпдене» и «Конституционной истории Халлэма» хорошо показал несколько этапов процесса трансформации. Король вскоре был вынужден созвать другой Парламент; и когда новые члены собрались в ноябре того же года, стало очевидно, что компромисс больше невозможен. За импичментом и казнью Страффорда вскоре последовала попытка Короля арестовать ведущих членов Парламента, и эта попытка, в свою очередь, привела к началу войны.

ЛОРД ЧАТЕМ.

Старший Уильям Питт вошел в Палату общин в возрасте двадцати шести лет, в 1735 году. В Итоне и Оксфорде его энергия была посвящена курсу обучения, который был удивительно приспособлен для развития замечательных способностей, которыми так хорошо известно его имя. Нам говорят, что он был преданным студентом классики, что он снова и снова переписывал тщательно подготовленные переводы некоторых великих образцов древнего красноречия и что таким образом он приобрел свободное владение сильным и выразительным стилем. Его занятия английским языком также были направлены на ту же цель. Он читал и перечитывал проповеди доктора Барроу, пока не приобрел нечто от богатства словарного запаса и точности выражения этого великого проповедника. С той же целью он также выполнил необычайную задачу — дважды прочитать словарь Бэйли, изучая каждое слово и делая себя, насколько это возможно, полным хозяином всех оттенков его значения. К этим усилиям добавилась также необычная подготовка по элокуции, которая дала ему необычайное владение замечательным голосом и сделала его актером, едва ли уступающим самому Гаррику. Можно усомниться, подвергал ли себя кто-либо со времен Цицерона такому же количеству чистой каторжной работы, чтобы подготовить себя к обязанностям публичного оратора.

Когда Питт вошел в Палату общин, Уолпол был на вершине своей власти. Первая речь Питта была по случаю бракосочетания принца Уэльского в 1736 году; и, хотя она состояла в основном из серии высокопарных комплиментов, она привлекла немедленное и всеобщее внимание благодаря прекрасному владению языком и общей элегантности манеры. В сочетании с этими характеристиками была также нотка иронии, которая сделала ее «желчью и полынью» для Короля и Уолпола. Принц Уэльский, как это часто случалось в английской истории, стоял во главе оппозиции правительству. Эта оппозиция была настолько энергичной, что вызвала энергичное недовольство Короля и Первого министра. Враждебность короля Георга зашла так далеко, что он запретил внесение поздравительного адреса министром Короны. Этот факт дал Питту возможность, которую он немедленно использовал. Хотя в речи не было ни слога, который можно было бы счесть неуважительным или непристойным, оратор так распорядился предметом, что придал своим комплиментам весь эффект самой острой иронии. Его пылкие высказывания о «сыновних добродетелях» сына и «нежном отцовском восторге» отца показали его изумленным слушателям, что он скрывает под прикрытием безупречных фраз способную и опасную оппозицию. Уолпол был полон тревоги и беспокойства. Говорят, он заметил: «Мы должны во что бы то ни стало намордник надеть на этого ужасного корнета кавалерии». Вероятно, были предприняты попытки подкупа, чтобы привлечь на свою сторону молодого офицера; но несомненно, что, если попытка и была предпринята, она потерпела неудачу, ибо Питт оставался непоколебимо привязанным к принцу и оппозиции. Уолпол мог, по крайней мере, ввергнуть его в немилость. Через две недели после своей речи Питт был лишен своего патента.

Эффект был таким, какой должен был предвидеть проницательный политик. Это сделало Двор более ненавистным; это вызвало всеобщее сочувствие к молодому оратору; это поставило его во главе новой партии, известной как Патриоты. Уолпол с этого момента был вынужден перейти к обороне, и его власть неуклонно снижалась до его падения в 1741 году. Именно в череде нападок на Уолпола великие способности Питта заставили признать их повсеместно.

Источники его власти были двоякими. Во-первых, он сделал себя признанным поборником того, что можно назвать народной частью Конституции. Его усилия были направлены на то, чтобы спасти правительство от тех коррупций, которые так долго удерживали Уолпола на месте и так долго подавляли все народные настроения нации. В интересах этой цели он первым предложил реформу Палаты общин, в результате которой могло бы появиться нечто вроде истинного представительства народных интересов. Другим источником его власти были методы и характеристики его красноречия. Он не был в истинном смысле великим дебатером. Его способность заключалась не в какой-либо силе анализировать сложный и запутанный предмет и представлять соотношение его различных частей таким образом, чтобы убедить разум. Его особенности заключались скорее в его способе схватывать более очевидные фазы обсуждаемого вопроса и представлять их с благородством чувств, пылом энергии, возвышенностью концепции и силой инвективы, которые подавляли и уничтожали всякую оппозицию.

В течение большей части времени между 1735 и 1755 годами Питт находился в оппозиции. Когда после падения Уолпола в 1741 году Картерет пришел к власти, Питт атаковал его узкие взгляды и низкие методы с такой энергией, что через три года от него отказались как от объекта заслуженного порицания. Пелхэм был теперь призван во главу дел; но он согласился принять должность Первого министра только при условии, что Питт займет должность под его началом. Король долго сопротивлялся; но после тщетной попытки сформировать правительство под руководством Пултени он дал свое согласие. Таким образом, Питт стал казначеем вооруженных сил в 1746 году, должность, которую он занимал до смерти Пелхэма в 1754 году.

Но после вступления в должность брата Пелхэма, герцога Ньюкасла, он снова перешел в оппозицию. Два года, которые последовали, были самым блестящим периодом его ораторского искусства. Министерство давало ему широкие возможности, и он использовал каждый случай, чтобы их улучшить. Бедствия изобиловали во всех частях Британской империи. Потеря Менорки, захват Калькутты, поражение генерала Брэддока, угроза вторжения французов в Англию — все это были темы, хорошо рассчитанные на то, чтобы вызвать его грозную инвективу. Результатом стало то, что Ньюкасл был изгнан со своего места. Общественное мнение требовало, чтобы бразды правления теперь были переданы в руки единственного человека, способного их держать. Питт стал премьер-министром в декабре 1756 года.

Но личная неприязнь Короля все еще не позволяла ему добиться успеха. Ньюкасл при поддержке королевской милости смог победить его в Палате общин; и в апреле 1757 года ему было приказано уйти в отставку. Но всплеск народного негодования проявился во всех частях королевства. Главные города присылали золотые шкатулки, содержащие «свободу городов» в знак одобрения министра. Как сказал Гораций Уолпол: «Дождь из золотых шкатулок». Король был вынужден уступить, и в июне 1757 года Питт был отозван.

Тогда началась его великая карьера государственного деятеля. С силой, которая в Англии никогда не имела равных, он вселил свой собственный дух во всех окружающих. Паника, которая парализовала все усилия, уступила место атмосфере гордой и вызывающей уверенности. Секрет заключался в том, что Питт обладал способностью передавать свое рвение всем, с кем он вступал в контакт. «Невозможно подготовить так много кораблей так скоро», — сказал лорд Энсон, когда была заказана определенная экспедиция. «Если корабли не будут готовы, — воскликнул Питт, — я подвергну импичменту ваше лордство в присутствии Палаты». Корабли были готовы; действительно, все остальное было так, как он требовал. И это был дух, который принес в Англию энергию нового существования. Менее чем через два года все изменилось. В Африке Франция была вынуждена отказаться от каждого поселения, которым она владела. В Индии она была лишена каждого поста и после поражения на море была вынуждена оставить свою борьбу за господство на Востоке. В Новом Свете победы англичан были еще более поразительными и важными. Цепь французских фортов окружила английских поселенцев и угрожала самому существованию Колоний. Один за другим форт Дюкен, Тикондерога, Краун-Пойнт, Освего, Ниагара, Луисбург и Квебек пали в руки англичан. Война резюмируется тем, что к концу конфликта за французами в Западном мире не осталось ни фута территории. В Европе французы были разбиты при Крефельде и Миндене; Гавр подвергся бомбардировке; укрепления в Шербуре были разрушены; а великая победа при Кибероне уничтожила французский флот на оставшуюся часть войны. И все же, когда в 1760 году Георг III взошел на престол, он вступил в сговор с лидерами тори, чтобы свергнуть великого министра, «чтобы, — как тонко сказал Граттан, — избавиться от его превосходства». Георг был полон решимости следовать наставлениям своей матери и «быть королем». Королевская оппозиция преуспела в победе над Питтом по вопросу о начале испанской войны; и самое славное министерство, которое когда-либо видела Англия, было доведено до конца в октябре 1761 года. За четыре с половиной года Англия была выведена из состояния крайнего унижения и стала первой державой в Европе.

Оставшиеся шестнадцать лет жизни Питта, с одним коротким интервалом, были посвящены Оппозиции. Он был измучен подагрой и в течение большей части этого периода не мог находиться на своем месте в Парламенте или даже покинуть свою постель. Но временами энергия его воли преодолевала немощи его тела, и он появлялся в Палате, где всегда заставлял чувствовать свой голос и свое влияние. С приходом к власти тори под руководством Короля традиционные методы управления оказались под угрозой. Именно для борьбы с этими тенденциями — как он сказал: «восстановить, спасти, утвердить Конституцию» — были направлены все его силы тела и ума. Он был поборником народных интересов в оппозиции к узурпирующим прерогативам Георга III.

Именно в этот период были произнесены большинство его речей, сохранившихся до нас в той или иной форме. Но отчетность речей еще не вошла в моду. Большинство его усилий были записаны с большей или меньшей полнотой некоторыми из его друзей. Речь, которую учит каждый школьник, начинающаяся: «Чудовищное преступление быть молодым человеком», была записана доктором Джонсоном. Речь об Акте о гербовом сборе, произнесенная в январе 1766 года, была записана сэром Робертом Дином и лордом Шарлемонтом. Та, что выбрана для этого сборника, об Адресе к Трону касательно дел в Америке, была записана Хью Бойдом и, как говорят, была исправлена самим Чатемом. Вероятно, ни одна речь никогда не теряла больше в процессе записи, чем его; ибо, более чем кто-либо другой, он зависел от обстоятельств и вдохновения момента. Выдающийся современник сказал о нем: «Никто никогда не знал так мало, что он собирается сказать»; и он однажды сказал о себе: «Когда я встаю, все, что у меня на уме, выходит наружу». Его речи по форме были строго экспромтными, и они приобретали свою почти чудесную силу во многом благодаря тем особенностям голоса и манеры, которые полностью отсутствуют в печатной форме. Маколей в одном из своих эссе говорит о нем: «Его фигура была поразительно грациозной и внушительной, черты лица высокими, глаза полными огня. Его голос, даже когда он опускался до шепота, был слышен на самых отдаленных скамьях; и когда он напрягал его до предела, звук поднимался, как гул органа великого собора, сотрясал дом своим звоном и был слышен через вестибюли и вниз по лестницам до Суда Прошений и пределов Вестминстер-холла. Он культивировал все эти выдающиеся преимущества с самым усердным вниманием. Его действие описывается очень злобным наблюдателем как равное действию Гаррика. Его игра лица была чудесной; он часто приводил в замешательство враждебного оратора одним взглядом негодования или презрения». Чтобы понять всю силу его ораторского искусства, читатель должен всегда помнить об этих характеристиках.

С начала правления Георга III Чатем, конечно, был почти постоянно в оппозиции. Страдая от болезни и опечаленный разочарованием, он редко бывал в Парламенте; а иногда даже когда бывал там, он был слишком слаб, чтобы дать адекватное выражение своим пылким мыслям. Он был «великим общинником»; и его влияние поэтому было сильно ослаблено, когда в 1767 году он перешел в Палату лордов. Но до последнего его характер был выше подозрений, и о нем было тонко сказано, что «как бы велика ни была его ораторская речь, каждый чувствовал, что человек был бесконечно больше оратора». Даже Франклин сказал о нем: «Я иногда видел красноречие без мудрости и часто мудрость без красноречия; но в нем я видел их объединенными в высшей степени». Его смерть наступила 11 мая 1778 года, на семидесятом году жизни.

ЛОРД ЧАТЕМ. О ПРАВЕ НАЛОГООБЛОЖЕНИЯ АМЕРИКИ. ПАЛАТА ОБЩИН, 14 ЯНВАРЯ 1766 ГОДА.

Знаменитый Акт о гербовом сборе, к которому прибегли как к средству получения дохода от американских колоний во время министерства г-на Джорджа Гренвиля, был одобрен 22 марта 1765 года. Закон так и не был успешно исполнен; и когда через несколько месяцев после его принятия министерство Гренвиля сменилось министерством лорда Рокингема, стало очевидно, что только смена политики вернет Америку к спокойствию. План министерства состоял в том, чтобы отменить акт, но в то же время подтвердить право Парламента облагать налогом Колонии. Против этой позиции Питт (ибо он еще не стал лордом Чатемом) решил занять твердую позицию. Следующая речь, произнесенная по этому случаю, является хорошим образцом его раннего ораторского искусства — хотя местами она, очевидно, была сильно сокращена в процессе воспроизведения. Она была записана сэром Робертом Дином при содействии лорда Шарлемонта, и версия, приведенная здесь, считается более близкой к тому, как речь была произнесена, чем отчет о любой другой из его речей, за исключением той, что об «Адресе к Трону», приведенной далее.

Мистер Спикер:

Я приехал в город только сегодня. Я был незнаком с содержанием речи Его Величества и предложенным адресом, пока не услышал, как их прочитали в этой Палате. Не связанный ни с кем и ни с кем не консультировавшийся, я не имею средств информации. Я боюсь оскорбить по ошибке и поэтому прошу позволить мне второе чтение предложенного адреса. [Адрес был прочитан, г-н Питт продолжил:] Я хвалю речь Короля и одобряю адрес в ответ, так как он ничего не решает, и каждый джентльмен остается в полной свободе занять такую позицию в отношении Америки, какую он впоследствии сочтет нужной. Только одно слово я не могу одобрить: «раннее» — это слово, которое не относится к уведомлению, которое министерство дало Парламенту о беспорядках в Америке. В деле такой важности сообщение должно было быть немедленным!

Я говорю сейчас не в отношении партий. Я стою на этом месте один и независим. Что касается бывшего министерства [поворачиваясь к г-ну Гренвилю, который сидел в пределах одного места от него], каждая важная мера, которую они предприняли, была совершенно неверной! Что касается нынешних джентльменов, по крайней мере тех, на кого я смотрю [глядя на скамью, где сидел генерал Конуэй с лордами казначейства], у меня нет возражений. Никто из них не сделал меня жертвой. Их характеры честны; и я всегда рад, когда люди с честным характером вступают на службу Его Величества. Некоторые из них оказали мне честь спросить моего мнения, прежде чем они согласились. Эти теперь воздадут мне должное, признав, что я советовал им сделать это — но, несмотря на это [ибо я люблю быть откровенным], я не могу оказать им своего доверия. Простите меня, джентльмены [кланяясь министерству], доверие — это растение медленного роста в стареющей груди. Юность — это пора доверчивости. Сравнивая события друг с другом, рассуждая от следствий к причинам, мне кажется, я ясно обнаруживаю следы господствующего влияния.

В Акте об устроении есть пункт, обязывающий каждого министра подписывать своим именем совет, который он дает своему государю. Хотелось бы, чтобы он соблюдался! Я имел честь служить Короне, и если бы я мог подчиниться влиянию, я мог бы продолжать служить: но я не хотел бы нести ответственность за других. У меня нет местных привязанностей. Мне безразлично, был ли человек укачан в своей колыбели по эту или по ту сторону Твида. Я искал достоинства везде, где его можно было найти. Моя гордость в том, что я был первым министром, который искал его и нашел в горах Севера. Я вызвал его и привлек на вашу службу выносливую и бесстрашную расу людей — людей, которые, будучи оставлены вашей ревностью, стали добычей уловок ваших врагов и были близки к тому, чтобы опрокинуть государство в войне, предшествовавшей последней. Эти люди в последней войне были приведены к бою на вашей стороне. Они служили с верностью, как сражались с доблестью, и побеждали для вас в каждой части мира. Да будут прокляты национальные выпады против них! Они несправедливы, беспочвенны, нелиберальны, немужественны! Когда я перестал служить Его Величеству в качестве министра, не страна человека двигала мной, но человек той страны не имел мудрости и придерживался принципов, несовместимых со свободой.

Прошло много времени, мистер Спикер, с тех пор как я присутствовал в Парламенте. Когда в этой Палате было принято решение обложить налогом Америку, я был болен в постели. Если бы я мог вынести, чтобы меня несли в постели — так велико было волнение моего ума из-за последствий — я бы умолял какую-нибудь добрую руку положить меня на этот пол, чтобы засвидетельствовать против этого! Теперь это акт, который был принят. Я хотел бы говорить с приличием о каждом акте этой Палаты; но я должен просить снисхождения Палаты, чтобы говорить о нем со свободой.

Я надеюсь, что скоро будет назначен день для рассмотрения состояния нации в отношении Америки. Я надеюсь, что джентльмены придут на эти дебаты со всем спокойствием и беспристрастностью, которые рекомендует Его Величество и требует важность предмета; предмета более важного, чем когда-либо занимал внимание этой Палаты, за исключением того предмета, когда почти столетие назад стоял вопрос, быть ли вам самим рабами или свободными. В то же время, поскольку я не могу зависеть от своего здоровья на какой-либо будущий день (такова природа моих немощей), я попрошу сказать несколько слов в настоящее время, оставляя справедливость, беспристрастность, политику, целесообразность акта на другое время.

Я буду говорить только об одном пункте — пункте, который, кажется, не был понят в целом. Я имею в виду право. Некоторые джентльмены [намекая на г-на Ньюджента], кажется, рассматривали его как вопрос чести. Если джентльмены рассматривают его в этом свете, они оставляют все меры права и неправа, чтобы следовать заблуждению, которое может привести к разрушению. Мое мнение таково, что это королевство не имеет права вводить налог на колонии. В то же время я утверждаю, что власть этого королевства над колониями является суверенной и верховной во всех обстоятельствах управления и законодательства. Они являются подданными этого королевства; в равной степени имеют право, как и вы сами, на все естественные права человечества и особые привилегии англичан; в равной степени связаны его законами и в равной степени участвуют в конституции этой свободной страны. Американцы — сыновья, а не бастарды Англии! Налогообложение не является частью управляющей или законодательной власти. Налоги — это добровольный дар и пожалование одних только Общин. В законодательстве три сословия королевства одинаково заинтересованы; но согласие пэров и Короны на налог необходимо только для того, чтобы придать ему форму закона. Дар и пожалование исходят только от Общин. В древние времена Корона, бароны и духовенство владели землями. В те времена бароны и духовенство давали и жаловали Короне. Они давали и жаловали то, что было их собственным! В настоящее время, с момента открытия Америки и других обстоятельств, Общины стали собственниками земли. Церковь (Боже, благослови ее!) имеет лишь гроши. Собственность лордов по сравнению с собственностью общин — как капля воды в океане; и эта Палата представляет этих общин, собственников земель; и эти собственники виртуально представляют остальных жителей. Когда, следовательно, в этой Палате мы даем и жалуем, мы даем и жалуем то, что является нашим собственным. Но в американском налоге что мы делаем? «Мы, Общины Вашего Величества для Великобритании, даем и жалуем Вашему Величеству» — что? Нашу собственную собственность! Нет! «Мы даем и жалуем Вашему Величеству» собственность Общин Вашего Величества в Америке! Это абсурд в терминах.

Различие между законодательством и налогообложением существенно необходимо для свободы. Корона и пэры являются такими же законодательными властями, как и Общины. Если налогообложение является частью простого законодательства, Корона и пэры имеют права в налогообложении, так же как и вы сами; права, которые они будут требовать, которые они будут осуществлять, когда принцип может быть подкреплен силой.

Существует идея у некоторых, что колонии виртуально представлены в Палате. Я хотел бы знать, кем американец представлен здесь. Представлен ли он каким-либо рыцарем графства, в каком-либо графстве этого королевства? Дай Бог, чтобы это уважаемое представительство было увеличено до большего числа! Или вы скажете ему, что он представлен каким-либо представителем боро? Боро, которое, возможно, его собственные представители никогда не видели! Это то, что называется гнилой частью Конституции. Она не может продолжаться столетие. Если она не отпадет, ее нужно ампутировать. Идея виртуального представительства Америки в этой Палате — самая презренная идея, которая когда-либо приходила в голову человеку. Она не заслуживает серьезного опровержения.

Общины Америки, представленные в своих различных собраниях, всегда обладали осуществлением этого, своего конституционного права, давать и жаловать свои собственные деньги. Они были бы рабами, если бы не пользовались им! В то же время это королевство, как верховная управляющая и законодательная власть, всегда связывало колонии своими законами, своими правилами и ограничениями в торговле, в навигации, в мануфактурах, во всем, кроме того, чтобы брать их деньги из их карманов без их согласия.

Здесь я бы провел черту:

Quam ultra citraque neque consistere rectum.

[Когда лорд Чатем закончил, г-н Джордж Гренвиль получил слово и перешел к общему осуждению беспорядков и бунтов, которые имели место в колониях, и заявил, что они граничат с восстанием. Он осудил язык и чувства, которые он слышал, как поощряющие революцию. Часть его речи здесь вставлена, так как она необходима для полного понимания ответа лорда Чатема.]

«Я не могу, — сказал г-н Гренвиль, — понять разницу между внешними и внутренними налогами. Они одинаковы по эффекту и различаются только по названию. То, что это королевство имеет суверенную, верховную законодательную власть над Америкой, признано; это не может быть отрицаемо; и налогообложение является частью этой суверенной власти. Это одна из ветвей законодательства. Она есть, она была, осуществлялась над теми, кто не представлен, кто никогда не был представлен. Она осуществляется над Индийской компанией, купцами Лондона, владельцами акций и над многими крупными производственными городами. Она осуществлялась над палатинатом Честер и епископством Дарем, прежде чем они послали каких-либо представителей в Парламент. Я апеллирую за доказательством к преамбулам актов, которые дали им представителей; один в правление Генриха VIII, другой в правление Карла II». [Г-н Гренвиль затем процитировал акты и пожелал, чтобы они были прочитаны; что и было сделано, после чего он сказал]: «Когда я предложил обложить налогом Америку, я спросил Палату, будет ли кто-либо из джентльменов возражать против права; я неоднократно спрашивал это, и никто не пытался отрицать это. Защита и послушание взаимны. Великобритания защищает Америку; Америка обязана подчиняться. Если нет, скажите мне, когда американцы были эмансипированы? Когда им нужна защита этого королевства, они всегда очень готовы просить ее. Эта защита всегда предоставлялась им самым полным и широким образом. Нация влезла в огромный долг, чтобы дать им их защиту; и теперь, когда их призывают внести небольшую долю в общественные расходы — расходы, возникающие из них самих, — они отрекаются от вашей власти, оскорбляют ваших офицеров и переходят, я почти сказал бы, к открытому восстанию. Мятежный дух колоний обязан своим рождением фракциям в этой Палате. Джентльмены не заботятся о последствиях того, что они говорят, если это отвечает целям оппозиции. Нам говорили, что мы ступаем по тонкому льду. Нам велели ожидать неповиновения. Что это, как не призыв к американцам противостоять закону, поощрять их упрямство ожиданием поддержки отсюда? «Давайте только немного продержимся», — сказали бы они, — «наши друзья скоро будут у власти». Неблагодарные люди Америки! Им были предоставлены субсидии. Когда я имел честь служить Короне, в то время как вы сами были обременены огромным долгом, вы давали субсидии на их лесоматериалы, на их железо, их пеньку и многие другие товары. Вы ослабили в их пользу Акт о навигации, этот палладиум британской торговли; и все же меня оскорбляли во всех публичных газетах как врага торговли Америки. Меня особенно обвиняли в отдаче приказов и инструкций по предотвращению испанской торговли и тем самым перекрытии канала, через который только Северная Америка снабжалась наличными для переводов в эту страну. Я бросаю вызов любому человеку предъявить какие-либо такие приказы или инструкции. Я не препятствовал никакой торговле, кроме той, что была незаконной, что была запрещена актом Парламента. Я желаю, чтобы вест-индский купец [г-н Лонг], хорошо известный в городе, джентльмен с характером, был допрошен. Он скажет вам, что я предлагал сделать все, что в моих силах, чтобы продвинуть торговлю Америки. Я был выше того, чтобы давать ответ на анонимные клеветы; но на этом месте подобает смыть клевету».

[Здесь г-н Гренвиль замолчал. Несколько членов встали, чтобы говорить, но г-н Питт, казалось, встал, Палата была так шумлива: «Мистер Питт! Мистер Питт!», что спикер был вынужден призвать к порядку.]

Мистер Питт сказал: Я не полагаю, что говорю дважды. Я действительно выразил намерение оставить часть своего предмета, чтобы сэкономить время этой Палаты; но я вынужден продолжить его. Я не говорю дважды; я только заканчиваю то, что намеренно оставил несовершенным. Но если Палата другого мнения, далеко от меня желание предаваться желанию нарушения порядка. Я доволен, если будет ваше удовольствие, молчать. [Здесь он сделал паузу. Палата огласилась криками «Продолжайте! продолжайте!», он продолжил:]

Джентльмены, сэр, были обвинены в том, что дали рождение мятежу в Америке. Они высказали свои чувства со свободой против этого несчастного акта, и эта свобода стала их преступлением. Мне жаль слышать, что свобода слова в этой Палате вменяется в преступление. Но обвинение не обескуражит меня. Это свобода, которую я намерен осуществлять. Ни один джентльмен не должен бояться осуществлять ее. Это свобода, от которой джентльмен, который клевещет на нее, мог бы извлечь выгоду. Он должен был отказаться от своего проекта. Джентльмен говорит нам: Америка упряма; Америка почти в открытом восстании. Я радуюсь, что Америка оказала сопротивление. Три миллиона людей, настолько мертвых ко всем чувствам свободы, чтобы добровольно подчиниться рабству, были бы подходящими инструментами, чтобы сделать рабами остальных. Я пришел сюда не вооруженный со всех сторон судебными делами и актами Парламента, со сводом статутов, загнутым собачьими ушами, чтобы защищать дело свободы. Если бы я был, я сам процитировал бы два дела Честера и Дарема. Я процитировал бы их, чтобы показать, что даже при прежних деспотических правлениях Парламенты стыдились облагать налогом народ без их согласия и позволяли им представителей. Почему джентльмен ограничил себя Честером и Даремом? Он мог бы взять более высокий пример в Уэльсе — Уэльсе, который никогда не облагался налогом Парламентом, пока не был инкорпорирован. Я не стал бы спорить о конкретном пункте закона с джентльменом. Я знаю его способности. Я был обязан его усердным исследованиям. Но для защиты свободы, на общем принципе, на конституционном принципе, это почва, на которой я стою твердо — на которой я осмеливаюсь встретить любого человека. Джентльмен говорит нам о многих, кто облагается налогом и не представлен — Индийская компания, купцы, акционеры, мануфактурщики. Конечно, многие из них представлены в других качествах, как владельцы земли или как свободные граждане боро. Это несчастье, что больше не представлены в равной степени. Но они все жители, и как таковые, не представлены ли они виртуально? Многие имеют возможность быть фактически представленными. Они имеют связи с теми, кто избирает, и они имеют влияние на них. Джентльмен упомянул акционеров. Я надеюсь, он не считает долги нации частью национального имущества.

Со времени восшествия на престол короля Вильгельма многие министры, одни — обладавшие выдающимися, другие — более умеренными способностями, возглавляли правительство. [Здесь г-н Питт перечислил их всех, дойдя до самого себя, кратко охарактеризовал каждого, а затем продолжил:] Никто из них не помышлял и даже не мечтал о том, чтобы лишить колонии их конституционных прав. Это было оставлено на долю последнего правительства. Не то чтобы в то время, когда я имел честь служить Его Величеству, не находилось желающих предложить мне обжечь пальцы на американском Акте о гербовом сборе. Когда враг был у них за спиной, когда наши штыки были направлены им в грудь, в день их бедствия, возможно, американцы и подчинились бы этому обложению; но это было бы неблагородным, несправедливым преимуществом. Джентльмен хвастается своими щедротами по отношению к Америке! Разве эти щедроты не предназначены в конечном счете для блага этого королевства? Если нет, то он не по назначению расходует национальные сокровища!

Я не придворный льстец Америки. Я выступаю за это королевство. Я утверждаю, что Парламент имеет право связывать, ограничивать Америку. Наша законодательная власть над колониями является суверенной и верховной. Когда она перестанет быть суверенной и верховной, я посоветовал бы каждому джентльмену продать свои земли, если сможет, и отправиться в ту страну. Когда две страны связаны друг с другом, подобно Англии и ее колониям, не будучи объединенными, одна из них неизбежно должна управлять. Большая должна править меньшей. Но она должна править ею так, чтобы не противоречить основополагающим принципам, общим для обеих.

Если джентльмен не понимает разницы между внешними и внутренними налогами, я ничем не могу помочь. Существует ясное различие между налогами, взимаемыми с целью получения дохода, и пошлинами, установленными для регулирования торговли, для удобства подданных; хотя, как следствие, из последних может попутно извлекаться некоторый доход.

Джентльмен спрашивает: когда колонии были освобождены? Я желаю знать, когда они были сделаны рабами? Но я не буду останавливаться на словах. Когда я имел честь служить Его Величеству, я пользовался средствами получения информации, которые я черпал из своей должности. Поэтому я говорю, опираясь на знание. Мои материалы были хороши. Я приложил усилия, чтобы собрать, систематизировать, обдумать их; и я осмелюсь утверждать, что прибыль Великобритании от торговли с колониями во всех ее отраслях составляет два миллиона в год. Это тот фонд, который триумфально провел вас через последнюю войну. Поместья, которые шестьдесят лет назад сдавались в аренду за две тысячи фунтов в год, в настоящее время приносят три тысячи. Те поместья продавались тогда из расчета пятнадцати-восемнадцатилетней доходности; те же самые теперь могут быть проданы за тридцатилетнюю. Вы обязаны этим Америке. Это цена, которую Америка платит вам за свою защиту. И должен ли жалкий финансист прийти с хвастовством, что он может принести «горошину» в казначейство ценой потери миллионов для нации? Я не осмелюсь сказать, насколько еще могут быть увеличены эти прибыли. Опуская [т. е. не принимая во внимание] огромный рост населения вследствие естественного прироста в северных колониях и эмиграцию из каждой части Европы, я убежден на других основаниях, что коммерческая система Америки может быть изменена к выгоде. Вы запрещали там, где должны были поощрять. Вы поощряли там, где должны были запрещать. Ненадлежащие ограничения были наложены на континент в пользу островов. У вас есть только две нации для торговли в Америке. Хотел бы я, чтобы их было двадцать! Пусть акты Парламента, принятые в результате договоров, остаются в силе; но пусть английский министр не становится таможенным чиновником для Испании или любой другой иностранной державы. Многое неправильно! Многое может быть исправлено к общей пользе всех!

Жалуется ли джентльмен, что его превратно истолковали в публичной печати? Это обычное несчастье. В испанском деле во время последней войны меня поносили во всех газетах за то, что я советовал Его Величеству нарушить нормы международного права в отношении Испании. Эти оскорбления усердно распространялись даже в листовках. Если правительство и не распространяло эти оскорбления, оно никогда их не опровергало. Я не скажу, какой совет я давал Королю. Мой совет изложен письменно, подписан мной и находится у Короны. Но я скажу, какой совет я не давал Королю. Я не советовал ему нарушать какие-либо нормы международного права.

Что касается слухов о том, что джентльмен каким-то образом препятствовал торговле слитками с испанцами, об этом говорили так уверенно, что признаюсь, я один из тех, кто поверил, что это правда.

Джентльмен не должен удивляться, что ему не возражали, когда он, будучи министром, отстаивал право Парламента облагать налогами Америку. Не знаю, как это получается, но в этой Палате существует некая скромность, которая не позволяет возражать министру. Даже ваше кресло, сэр, слишком часто смотрит в сторону Сент-Джеймса. Я хотел бы, чтобы джентльмены преодолели эту скромность. Если они этого не сделают, возможно, коллективный орган начнет терять уважение к представительному. Лорд Бэкон сказал мне, что великий вопрос рано или поздно неизбежно будет поднят. Я был готов поднять такой вопрос в надлежащее время, а именно во время Германской войны — моей Германской войны, как они ее называли! Каждую сессию я восклицал: есть ли у кого-нибудь возражения против Германской войны? Никто не возражал, за исключением одного джентльмена, с тех пор переведенного в Верхнюю палату в силу наследования древнего баронства [лорд Ле Деспенсер, ранее сэр Фрэнсис Дэшвуд]. Он сказал мне, что ему не нравится Германская война. Я уважал этого человека за это и был огорчен, когда его сместили с должности.

Многое было сказано вне этих стен о мощи, о силе Америки. Это тема, к которой следует подходить с осторожностью. В праведном деле, на прочном основании, сила этой страны может стереть Америку в порошок. Я знаю доблесть ваших войск. Я знаю мастерство ваших офицеров. Нет ни одной пехотной роты, служившей в Америке, из которой нельзя было бы выбрать человека с достаточными знаниями и опытом, чтобы сделать его губернатором колонии там. Но на этой почве, по вопросу об Акте о гербовом сборе, который многие здесь сочтут вопиющей несправедливостью, я один из тех, кто поднимет свои руки против него.

В таком деле ваш успех был бы рискованным. Америка, если бы она пала, пала бы как силач; она обхватила бы столпы Государства и обрушила бы Конституцию вместе с собой. Это ваш хваленый мир — не вложить меч в ножны, а вонзить его во внутренности ваших соотечественников? Будете ли вы ссориться между собой теперь, когда весь дом Бурбонов объединен против вас; в то время как Франция нарушает ваши рыбные промыслы в Ньюфаундленде, препятствует вашей работорговле в Африке и удерживает от ваших подданных в Канаде их собственность, оговоренную договором; в то время как выкуп за Манилу отрицается Испанией, а ее доблестный завоеватель подло оклеветан как низкий грабитель; джентльмен [полковник Дрейпер], чей благородный и великодушный дух сделал бы честь самому гордому гранду страны? Американцы не во всем действовали с благоразумием и выдержкой: с ними поступили несправедливо: их довели до безумия несправедливостью. Будете ли вы наказывать их за безумие, которое сами же вызвали? Пусть лучше благоразумие и выдержка проявятся сначала с этой стороны. Я ручаюсь за Америку, что она последует этому примеру. В балладе Прайора есть две строки о поведении мужа по отношению к жене, настолько применимые к вам и вашим колониям, что я не могу не повторить их:

“Be to her faults a little blind;

Be to her virtues very kind.”

В целом, я позволю себе сказать Палате, каково мое мнение. Оно заключается в том, чтобы Акт о гербовом сборе был отменен абсолютно, полностью и немедленно. Чтобы причина отмены была указана, а именно: потому что он был основан на ошибочном принципе. В то же время пусть суверенная власть этой страны над колониями будет утверждена в самых решительных выражениях, какие только можно придумать, и будет распространена на все вопросы законодательства без исключения; чтобы мы могли связывать их торговлю, ограничивать их мануфактуры и осуществлять любую власть, кроме власти забирать их деньги из их карманов без их согласия.

Несмотря на совет Питта, правительство продолжало следовать своим безумным курсом. Акт о гербовом сборе пришлось отменить; но отмена сопровождалась декларацией о том, что Парламент обладает властью и правом «связывать колонии и народ Америки во всех случаях без исключения». Это была именно та позиция, которую отрицали Колонии. Американцы ставили под сомнение не столько налог, сколько право облагать налогом. Когда резолюция достигла Палаты пэров, лорд Кэмден поддержал американскую точку зрения. Он сказал: «Моя позиция такова — я повторяю ее — я буду отстаивать до последнего часа: налогообложение и представительство неотделимы. Эта позиция основана на законе природы. Более того, это само по себе вечный закон природы. Ибо все, что принадлежит человеку, абсолютно принадлежит ему. Никто не имеет права отнять это у него без его согласия, выраженного им самим или его представителем. Кто бы ни пытался сделать это, он совершает правонарушение. Кто бы ни сделал это, он совершает грабеж». Лорд Мэнсфилд, однако, как мы увидим, занял противоположную позицию, и противоположная позиция возобладала. Следствием этого стала потеря Колоний.

ЛОРД ЧАТЕМ. ОБ АДРЕСЕ ТРОНУ КАСАТЕЛЬНО ДЕЛ В АМЕРИКЕ. ПАЛАТА ЛОРДОВ, 18 НОЯБРЯ 1777 ГОДА.

Хотя к моменту произнесения этой речи Чатем уже вступил в свой семидесятый год, он, казалось, был вдохновлен всем огнем своей юности. Большинство критиков считают ее его величайшим достижением. У Чатема были веские причины для необычайной привязанности к Америке, и, видя, что упорство на выбранном безумном курсе неизбежно приведет к потере колоний, он направил все свои силы на защиту мирного договора на таких условиях, которые одновременно спасли бы колонии и честь метрополии. Это единственная речь Чатема, отчет о которой был исправлен им самим и опубликован с его одобрения.

Я встаю, милорды, чтобы заявить о своих чувствах по этому самому торжественному и серьезному предмету. Он возложил бремя на мой разум, которое, боюсь, ничто не может снять, но которое побуждает меня стремиться к его облегчению путем свободного и нескрываемого изложения моих чувств.

В первой части адреса я имею честь искренне согласиться с достопочтенным графом, который внес его. Никто не испытывает более искренней радости, чем я; никто не может предложить более подлинных поздравлений по поводу каждого приращения силы протестантского престолонаследия. Поэтому я присоединяюсь к каждому поздравлению по случаю рождения еще одной принцессы и счастливого выздоровления Ее Величества.

Но здесь я должен остановиться. Моя придворная любезность не пойдет дальше. Я не буду присоединяться к поздравлениям по поводу несчастья и позора. Я не могу согласиться со слепым и раболепным адресом, который одобряет и пытается освятить чудовищные меры, нагромоздившие на нас позор и несчастья. Это, милорды, опасный и грозный момент! Это не время для лести. Гладкие речи лести теперь не помогут — не спасут нас в этот суровый и страшный кризис. Теперь необходимо наставлять Трон языком правды. Мы должны рассеять иллюзию и тьму, которые окутывают его, и показать во всей опасности и истинных красках ту руину, которая принесена к нашим дверям.

Это, милорды, наш долг. Это надлежащая функция этого благородного собрания, заседающего, как мы это делаем, с честью в этой Палате, наследственном совете Короны. Кто этот министр — где этот министр, который осмелился предложить Трону противоположный, неконституционный язык, произнесенный сегодня с него? Привычный язык Трона заключался в обращении к Парламенту за советом и в доверии к его конституционному совету и помощи. Как право Парламента — давать его, так и долг Короны — просить о нем. Но в этот день, и в этой чрезвычайно важной ситуации, никакого доверия к нашим конституционным советам не оказывается! никакого совета не спрашивают у трезвого и просвещенного попечения Парламента! но Корона, сама по себе и от себя, объявляет о неизменной решимости преследовать меры — и какие меры, милорды? Меры, которые породили неминуемые опасности, угрожающие нам; меры, которые принесли руину к нашим дверям.

Может ли нынешний министр теперь рассчитывать на продолжение поддержки в этом пагубном ослеплении? Может ли Парламент быть настолько мертв к своему достоинству и своему долгу, чтобы быть таким образом обманутым в потере одного и нарушении другого? Дать неограниченный кредит и поддержку для твердой настойчивости в мерах, предложенных не для нашего парламентского совета, а продиктованных и навязанных нам — в мерах, я говорю, милорды, которые низвели эту недавно процветающую империю до руин и презрения! «Еще вчера Англия могла противостоять всему миру: теперь никто не настолько беден, чтобы оказывать ей почтение». Я использую слова поэта; но, хотя это поэзия, это не вымысел. Это постыдная правда, что не только мощь и сила этой страны истощаются и угасают, но и ее заслуженная слава, ее истинная честь и существенное достоинство приносятся в жертву.

Франция, милорды, оскорбила вас; она поощряла и поддерживала Америку; и, прав ли я или неправ, достоинство этой страны должно отвергать назойливое оскорбление французского вмешательства. Министры и послы тех, кого называют мятежниками и врагами, находятся в Париже; в Париже они ведут взаимные интересы Америки и Франции. Может ли быть более унизительное оскорбление? Могут ли даже наши министры вынести более унизительный позор? Осмеливаются ли они возмутиться этим? Осмеливаются ли они даже намекнуть на защиту своей чести и достоинства Государства, требуя высылки полномочных представителей Америки? Такова деградация, до которой они низвели славу Англии! Люди, которых они пытаются называть презренными мятежниками, но чья растущая сила наконец получила имя врагов; люди, с которыми они втянули эту страну в войну и против которых они теперь требуют нашей безоговорочной поддержки в каждой мере отчаянной враждебности — этот народ, презираемый как мятежники или признанный как враги, подстрекается против вас, снабжается всеми военными припасами, их интересы учитываются, а их послы принимаются вашим закоренелым врагом! И наши министры не смеют вмешаться с достоинством или результатом. Это ли честь великого королевства? Это ли негодующий дух Англии, которая «еще вчера» диктовала законы дому Бурбонов? Милорды, достоинство наций требует решительного поведения в такой ситуации. Даже когда величайший принц, которого, возможно, когда-либо видела эта страна, занимал наш Трон, требование испанского генерала по аналогичному вопросу было принято во внимание и выполнено; ибо, по энергичному протесту герцога Альбы, Елизавета оказалась вынуждена отказать фламандским изгнанникам во всяком покровительстве, поддержке или даже въезде в свои владения; и граф Ле Марк со своими немногими отчаянными последователями был изгнан из королевства. Случайно прибыв в Брилле и обнаружив его слабым в обороне, они овладели этим местом; и это стало основанием Соединенных Провинций.

Милорды, эта пагубная и постыдная ситуация, когда мы не можем действовать с успехом и не можем страдать с честью, призывает нас протестовать самым сильным и громким языком правды, чтобы спасти слух величества от заблуждений, которые окружают его. Отчаянное состояние наших войск за рубежом частично известно. Никто не думает о них выше, чем я. Я люблю и чту английские войска. Я знаю их добродетели и их доблесть. Я знаю, что они могут совершить все, кроме невозможного; и я знаю, что завоевание английской Америки — это невозможность. Вы не можете, я осмелюсь сказать это, вы не можете завоевать Америку. Ваши армии в последней войне совершили все, что могло быть совершено; и что это было? Потребовалась многочисленная армия под командованием способнейшего генерала [лорда Амхерста], ныне благородного лорда в этой Палате, долгая и изнурительная кампания, чтобы изгнать пять тысяч французов из французской Америки. Милорды, вы не можете завоевать Америку. Какова ваша нынешняя ситуация там? Мы не знаем худшего; но мы знаем, что за три кампании мы ничего не сделали и много пострадали. Помимо страданий, возможно, полной потери Северных сил, самая лучшая армия, которая когда-либо выходила в поле, под командованием сэра Уильяма Хау, отступила с американских рубежей. Он был вынужден отказаться от своей попытки и с большой задержкой и опасностью принять новый и отдаленный план операций. Мы скоро узнаем, и в любом случае будем иметь повод скорбеть о том, что могло произойти с тех пор. Что касается завоевания, следовательно, милорды, я повторяю, это невозможно. Вы можете раздувать каждый расход и каждое усилие еще более экстравагантно; нагромождать и накапливать всякую помощь, которую вы можете купить или занять; торговать и бартерировать с каждым маленьким жалким немецким князьком, который продает и посылает своих подданных на бойню иностранного принца; ваши усилия навсегда тщетны и бессильны — вдвойне из-за этой наемной помощи, на которую вы полагаетесь; ибо она раздражает до неизлечимого негодования умы ваших врагов, наводнять их наемными сынами грабежа и разбоя, обрекая их и их имущество на алчность наемной жестокости! Если бы я был американцем, как я англичанин, пока иностранный отряд высаживался в моей стране, я никогда бы не сложил оружия — никогда — никогда — никогда.

Ваша собственная армия заражена заразой этих неблагородных союзников. Дух грабежа и разбоя распространился среди них. Я знаю это; и, несмотря на то, что достопочтенный граф [лорд Перси], который внес адрес, высказал как свое мнение об американской армии, я знаю из достоверной информации и от самых опытных офицеров, что наша дисциплина глубоко ранена. В то время как это общеизвестно наше тонущее положение, Америка растет и процветает; в то время как наша сила и дисциплина падают, ее — растут и улучшаются.

Но, милорды, кто тот человек, который, в дополнение к этим позорам и бедам нашей армии, осмелился санкционировать и привлечь к нашим войскам томагавк и скальпирующий нож дикаря? призвать в цивилизованный союз дикого и бесчеловечного дикаря лесов; делегировать безжалостному индейцу защиту спорных прав и вести ужасы его варварской войны против наших братьев? Милорды, эти злодеяния взывают к возмездию и наказанию. Если они не будут полностью устранены, это будет пятном на национальном характере. Это нарушение Конституции. Я верю, что это против закона. Это не последнее из наших национальных несчастий, что сила и характер нашей армии таким образом подорваны. Зараженная наемным духом грабежа и разбоя; привыкшая к ужасным сценам дикой жестокости, она больше не может хвастаться благородными и великодушными принципами, которые возвышают солдата; больше не может сочувствовать достоинству королевского знамени, ни чувствовать гордость, пышность и обстоятельства славной войны, «которые делают амбиции добродетелью!» Что делает амбиции добродетелью? — чувство чести. Но совместимо ли чувство чести с духом грабежа или практикой убийства? Может ли оно проистекать из наемных мотивов, или может ли оно побуждать к жестоким делам? Помимо этих убийц и грабителей, позвольте мне спросить наших министров, каких еще союзников они приобрели? Какие еще державы они объединили в своем деле? Вступили ли они в союз с королем цыган? Ничто, милорды, не является слишком низким или слишком смехотворным, чтобы быть совместимым с их советами.

Независимые взгляды Америки были заявлены и утверждены как основа этого адреса. Милорды, никто не желает должной зависимости Америки от этой страны больше, чем я. Сохранить ее, а не подтверждать то состояние независимости, в которое ваши меры до сих пор загнали их, — это цель, в достижении которой мы должны объединиться. Американцев, борющихся за свои права против произвольных поборов, я люблю и восхищаюсь. Это борьба свободных и добродетельных патриотов. Но, борясь за независимость и полное разъединение с Англией, как англичанин, я не могу желать им успеха; ибо в должной конституционной зависимости, включая древнее верховенство этой страны в регулировании их торговли и судоходства, заключается взаимное счастье и процветание как Англии, так и Америки. Она получала помощь и защиту от нас; и мы пожинали от нее самые важные преимущества. Она была, действительно, источником нашего богатства, нервом нашей силы, питомником и основой нашей морской мощи. Это наш долг, следовательно, милорды, если мы хотим спасти нашу страну, самым серьезным образом стремиться к возвращению этих самых полезных подданных; и в этот опасный кризис, возможно, настоящий момент может быть единственным, в который мы можем надеяться на успех. Ибо в их переговорах с Францией они имеют, или думают, что имеют, причины жаловаться; хотя общеизвестно, что они получили от этой державы важные поставки и помощь различного рода, все же несомненно, что они ожидали ее в более решительной и немедленной степени. Америка в дурном настроении с Францией; по некоторым пунктам они не полностью оправдали ее ожидания. Давайте мудро воспользуемся каждым возможным моментом примирения. Кроме того, естественное расположение самой Америки все еще склоняется к Англии; к старым привычкам связи и взаимного интереса, которые объединяли обе страны. Это было устоявшимся мнением всего Континента; и все еще, милорды, в большой и главной части, здоровой части Америки, это мудрое и привязчивое расположение преобладает. И есть очень значительная часть Америки, все еще здоровая — средние и южные провинции. Некоторые части могут быть фракционными и слепыми к своим истинным интересам; но если мы выразим мудрое и благожелательное расположение сообщить им те неизменные права природы и те конституционные свободы, на которые они имеют равное право с нами, таким справедливым и гуманным поведением мы подтвердим благоприятное и примирим враждебное. Я говорю, милорды, права и свободы, на которые они имеют равное право с нами, но не более того. Я бы разделил с ними всякое наслаждение и свободу, которыми могут обладать или желать обладать колонизирующие подданные свободного государства; и я не вижу, почему они не должны пользоваться каждым фундаментальным правом на свою собственность и каждой первоначальной существенной свободой, на которую может претендовать Девоншир, или Суррей, или графство, в котором я живу, или любое другое графство в Англии; сохраняя всегда, как священное право метрополии, должную конституционную зависимость колоний. Присущее государству верховенство в регулировании и защите судоходства и торговли всех своих подданных необходимо для взаимной выгоды и сохранения каждой части, чтобы составить и сохранить процветающее устройство всей империи.

Здоровые части Америки, о которых я говорил, должны осознавать эти великие истины и свои реальные интересы. Америка не находится в том состоянии отчаянного и презренного мятежа, в которое эту страну обманом заставили поверить. Это не дикая и беззаконная банда, которая, не имея ничего, что можно потерять, могла бы надеяться вырвать что-то из общественных потрясений. Многие из их лидеров и великих людей имеют большую долю в этом великом состязании. Джентльмен, который руководит их армиями, как мне говорят, имеет поместье в четыре или пять тысяч фунтов в год; и когда я рассматриваю эти вещи, я не могу не оплакивать необдуманное насилие наших карательных актов, нашу декларацию об измене и мятеже, со всеми фатальными последствиями лишения прав и конфискации.

Что касается расположения иностранных держав, которое утверждается [в речи Короля] как мирное и дружественное, давайте судить, милорды, скорее по их действиям и природе вещей, чем по корыстным утверждениям. Единообразная помощь, поставляемая Америке Францией, предполагает иной вывод. Самые важные интересы Франции в возвеличивании и обогащении себя тем, в чем она больше всего нуждается, поставками всякого морского снаряжения из Америки, должны внушить ей иные чувства. Чрезвычайные приготовления дома Бурбонов, на суше и на море, от Дюнкерка до Проливов, одинаково готовых и желающих сокрушить эти беззащитные острова, должны пробудить нас к осознанию их реального расположения и нашей собственной опасности. Не пять тысяч войск в Англии! едва три тысячи в Ирландии! Что мы можем противопоставить объединенной силе наших врагов? Едва двадцать линейных кораблей, настолько полностью или достаточно укомплектованных, что репутация любого адмирала позволила бы ему принять командование ими. Река Лиссабона во владении наших врагов! Моря, прочесываемые американскими каперами! Наша торговля в Ла-Манше разорвана ими на куски! В этом сложном кризисе опасности, слабости дома и бедствия за рубежом, напуганные и оскорбленные соседними державами, неспособные действовать в Америке или действующие только для того, чтобы быть уничтоженными, где тот человек с дерзостью обещать или надеяться на успех в такой ситуации, или от настойчивости в мерах, которые привели нас к ней? У кого есть дерзость сделать это? Где этот человек? Я был бы рад увидеть его лицо.

Вы не можете примирить Америку своими нынешними мерами. Вы не можете покорить ее своими нынешними или любыми мерами. Что тогда вы можете сделать? Вы не можете завоевать; вы не можете получить; но вы можете обратиться с адресом; вы можете усыпить страхи и тревоги момента в неведении об опасности, которая должна их породить. Но, милорды, время требует языка правды. Мы не должны теперь применять льстивый елей раболепного согласия или слепой любезности. В справедливой и необходимой войне, чтобы поддержать права или честь моей страны, я бы сорвал рубашку со своей спины, чтобы поддержать ее. Но в такой войне, как эта, несправедливой по своему принципу, невыполнимой по своим средствам и пагубной по своим последствиям, я не внес бы ни единого усилия, ни единого шиллинга. Я не призываю к мести на головы тех, кто был виновен; я только рекомендую им совершить отступление. Пусть они уходят; и пусть они поторопятся, или они могут быть уверены, что скорое и заслуженное наказание настигнет их.

Милорды, я представил вам, со свободой и правдой, которые я считаю своим долгом, свои чувства по поводу вашей нынешней ужасной ситуации. Я изложил перед вами руину вашей власти, позор вашей репутации, загрязнение вашей дисциплины, заражение вашей морали, сложность бедствий, иностранных и внутренних, которые переполняют вашу тонущую страну. Ваши самые дорогие интересы, ваши собственные свободы, сама Конституция шатается до основания. Вся эта постыдная опасность, это множество страданий — чудовищное порождение этой неестественной войны. Мы были обмануты и введены в заблуждение слишком долго. Давайте теперь остановимся. Это кризис — единственный кризис времени и ситуации, чтобы дать нам возможность спастись от фатальных последствий наших заблуждений. Но если в упрямом и ослепленном упорстве в глупости мы раболепно повторяем категорические слова, представленные нам сегодня, ничто не может спасти эту обреченную страну от полной и окончательной руины. Мы безумно бросаемся в умноженные страдания и «смятение, ставшее еще более запутанным».

Возможно ли, можно ли поверить, что министры все еще слепы к этому надвигающемуся разрушению? Я надеялся, что вместо этой ложной и пустой суетности, этой чрезмерной гордыни, порождающей высокие самомнения и самонадеянные воображения, министры смирились бы в своих ошибках, признали бы и отреклись от них и активным, хотя и поздним, раскаянием попытались бы искупить их. Но, милорды, поскольку у них не было ни проницательности предвидеть, ни справедливости или человечности избежать этих гнетущих бедствий — поскольку даже суровый опыт не может заставить их почувствовать, ни неминуемая руина их страны пробудить их от их оцепенения, попечительская забота Парламента должна вмешаться. Поэтому я, милорды, предложу вам поправку к адресу Его Величеству, которую следует вставить сразу после двух первых параграфов поздравления по случаю рождения принцессы, чтобы рекомендовать немедленное прекращение военных действий и начало переговоров о восстановлении мира и свободы в Америке, силы и счастья в Англии, безопасности и постоянного процветания для обеих стран. Это, милорды, все еще в нашей власти; и пусть мудрость и справедливость ваших светлостей не упустят счастливую и, возможно, единственную возможность. Установлением неотменяемого закона, основанного на взаимных правах и установленного договором, эти славные наслаждения могут быть твердо увековечены. И позвольте мне повторить вашим светлостям, что сильная склонность Америки, по крайней мере ее мудрых и более здоровых частей, естественно склоняется к этому счастливому и конституционному воссоединению с вами. Несмотря на временные интриги с Францией, мы все еще можем быть уверены в их древней и подтвержденной пристрастности к нам. Америка и Франция не могут быть родственными. Есть что-то решительное и подтвержденное в честном американце, что не будет ассимилироваться с тщетностью и легкомыслием французов.

Милорды, чтобы поощрить и подтвердить эту врожденную склонность к этой стране, основанную на каждом принципе привязанности, а также на соображениях интереса; чтобы восстановить это благоприятное расположение в постоянное и мощное воссоединение с этой страной; чтобы возродить взаимную силу империи; снова внушить трепет дому Бурбонов, вместо того чтобы низко пресмыкаться, как наши нынешние бедствия принуждают нас, перед каждым оскорблением французского каприза и испанской пунктуальности; чтобы восстановить нашу торговлю; чтобы вновь утвердить наши права и нашу честь; чтобы подтвердить наши интересы и обновить нашу славу навсегда — завершение, к которому следует стремиться с величайшим благоговением! и которое, я верю, может еще возникнуть из примирения с Америкой — я имею честь представить вам следующую поправку, которую я предлагаю вставить после двух первых параграфов адреса:

«И что эта Палата самым смиренным образом советует и умоляет Его Величество соизволить принять самые быстрые и эффективные меры для восстановления мира в Америке; и чтобы не было потеряно время в предложении немедленного открытия переговоров для окончательного урегулирования спокойствия этих бесценных провинций путем устранения несчастных причин этой пагубной гражданской войны и путем справедливой и адекватной безопасности против возвращения подобных бедствий в будущем. И эта Палата желает предложить самые почтительные заверения Его Величеству, что они в должное время радостно будут сотрудничать с великодушием и нежной добротой Его Величества для сохранения его народа посредством таких ясных и самых торжественных деклараций и положений фундаментальных и неотменяемых законов, какие могут быть сочтены необходимыми для установления и закрепления навсегда соответствующих прав Великобритании и ее колоний».

[В ходе этих дебатов лорд Саффолк, секретарь северного департамента, взялся защищать использование индейцев в войне. Его светлость утверждал, что, помимо политики и необходимости, эта мера также допустима по принципу; ибо «было совершенно оправданно использовать все средства, которые Бог и природа вложили в наши руки!»]

Я поражен [воскликнул лорд Чатем, когда он встал], шокирован! слышать, как признаются такие принципы — слышать, как они провозглашаются в этой Палате или в этой стране; принципы, в равной степени неконституционные, бесчеловечные и нехристианские!

Милорды, я не намеревался снова злоупотреблять вашим вниманием, но я не могу подавить свое негодование. Я чувствую себя побуждаемым каждым долгом. Милорды, мы призваны как члены этой Палаты, как люди, как христианские люди, протестовать против таких понятий, стоящих возле Трона, загрязняющих слух Величества. «Что Бог и природа вложили в наши руки!» Я не знаю, какие идеи этот лорд может питать о Боге и природе, но я знаю, что такие отвратительные принципы в равной степени отвратительны религии и человечности. Что! приписывать священную санкцию Бога и природы резне индейского скальпирующего ножа — каннибалу-дикарю, пытающему, убивающему, жарящему и поедающему — буквально, милорды, поедающему изувеченных жертв его варварских битв! Такие ужасные понятия шокируют каждый принцип религии, божественной или естественной, и каждое великодушное чувство человечности. И, милорды, они шокируют каждое чувство чести; они шокируют меня как любителя почетной войны и ненавистника убийственного варварства.

Эти отвратительные принципы и это еще более отвратительное их признание требуют самого решительного негодования. Я призываю эту достопочтенную скамью, тех святых служителей Евангелия и благочестивых пастырей нашей Церкви — я заклинаю их присоединиться к святому делу и защитить религию их Бога. Я взываю к мудрости и закону этой ученой скамьи, чтобы защитить и поддержать справедливость их страны. Я призываю Епископов вмешаться незапятнанной святостью их облачения; ученых судей — вмешаться чистотой их горностаевой мантии, чтобы спасти нас от этого загрязнения. Я взываю к чести ваших светлостей, чтобы чтить достоинство ваших предков и поддерживать свое собственное. Я взываю к духу и человечности моей страны, чтобы защитить национальный характер. Я взываю к гению Конституции. С гобелена, который украшает эти стены, бессмертный предок этого благородного лорда хмурится от негодования при позоре своей страны. Напрасно он вел ваши победоносные флоты против хваленой Армады Испании; напрасно он защищал и утверждал честь, свободы, религию — протестантскую религию — этой страны против произвольных жестокостей папизма и Инквизиции, если эти более чем папистские жестокости и инквизиторские практики выпущены среди нас — чтобы выпустить в наши поселения, среди наших древних связей, друзей и родственников, безжалостного каннибала, жаждущего крови мужчины, женщины и ребенка, чтобы послать неверного дикаря — против кого? против ваших протестантских братьев; чтобы опустошить их страну, чтобы сделать их жилища безлюдными и истребить их расу и имя этими ужасными адскими псами дикой войны — адскими псами, я говорю, дикой войны! Испания вооружила себя ищейками, чтобы истребить несчастных туземцев Америки, а мы совершенствуем бесчеловечный пример даже испанской жестокости; мы выпускаем этих диких адских псов против наших братьев и соотечественников в Америке, того же языка, законов, свобод и религии, дорогих нам каждой связью, которая должна освящать человечность.

Милорды, этот ужасный предмет, столь важный для нашей чести, нашей Конституции и нашей религии, требует самого торжественного и эффективного расследования. И я снова призываю ваших светлостей и объединенные силы Государства изучить его тщательно и решительно и поставить на нем неизгладимое клеймо общественного отвращения. И я снова умоляю тех святых прелатов нашей религии смыть эти беззакония среди нас. Пусть они совершат очищение; пусть они очистят эту Палату и эту страну от этого греха.

Милорды, я стар и слаб, и в настоящее время не в состоянии сказать больше; но мои чувства и негодование были слишком сильны, чтобы сказать меньше. Я не мог бы спать этой ночью в своей постели, ни положить голову на свою подушку, не дав выхода этому моему вечному отвращению к таким нелепым и чудовищным принципам.

Предупреждающий голос был услышан напрасно. Настоятельной тревоги Чатема было недостаточно, чтобы провести его поправку. Она была отклонена 97 голосами против 24. Адрес восторжествовал; Парламент закрылся; члены отправились на свои рождественские празднества; договор с Францией был составлен и ратифицирован; и шанс на возвращение колоний был потерян навсегда. Чатем не дожил до конца войны, но как только он узнал, что договор с Францией подписан, он понял, что фатальный результат неизбежен.

ЛОРД МЭНСФИЛД.

Самым грозным соперником и противником лорда Чатема был Уильям Мюррей, известный в истории как лорд Мэнсфилд. С точки зрения врожденного таланта было бы нелегко определить, кто имел преимущество; но общепризнано, что ум Мэнсфилда был более тщательно обучен, а его память была более полно обогащена запасами знаний. Он был выдающимся юристом и любителем классики; но лорд Кэмпбелл называет его знакомство с современной историей «поразительным и даже пугающим, ибо оно порождает болезненное сознание неполноценности и создает раскаяние за зря потраченное время». Его карьера — один из самых необычайных примеров в английской истории безоговорочного принятия суровых условий высочайшего успеха.

Образование Мэнсфилда характеризовалось феноменальной преданностью некоторым из самых суровых видов интеллектуальной рутины. Хотя он был четвертым сыном лорда Стормонта и братом лорда Данбара, секретаря Претендента, он, казалось, с самого начала полностью осознавал, что должен полагаться на отличие только своими собственными усилиями. Когда ему было всего четырнадцать, он стал настолько знаком с латинским языком, что писал и говорил на нем «с точностью и легкостью», а в дальнейшей жизни он заявлял, что не было ни одной из речей Цицерона, которую он, будучи в Оксфорде, не переписал бы на английский, а через некоторое время, по мере своих способностей, не перевел бы обратно на латынь. Покинув Оксфорд в возрасте двадцати двух лет, он поступил студентом права в Линкольнс-Инн в 1727 году. Лорд Кэмпбелл говорит о нем: «Когда он был принят в адвокатуру в 1730 году, он познакомился не только с международным правом, но и с кодексами всех самых цивилизованных наций, древних и современных; он был элегантным классическим ученым; он был глубоко пропитан литературой своей собственной страны; он глубоко изучил нашу смешанную конституцию; он имел искреннее желание быть полезным своей стране; и он был воодушевлен благородным стремлением к почетной славе».

Семья Мюррей была одной из тех шотландских семей, которым был пожалован пэрский титул Яковом I. Поэтому не очень удивительно, что лорд Стормонт, представитель семьи в восемнадцатом веке, должен был, подобно своим предшественникам, оставаться верным Стюартам и Претенденту. Уильям, четвертый сын, вырос в традиционных политических убеждениях своих предков. Поэтому, пока Питт был вигом, Мюррей был убежденным тори. По манере они были такими же разными, как и в политике. Питт был пылким и властным, Мюррей был хладнокровным и осмотрительным. Питт стремился сокрушить, но Мюррей стремился убедить. Хотя Питт был великим мастером декламационной инвективы, Мюррей был значительно выше его во всех качествах, которые составляют великого спорщика. Непосредственное влияние речей Питта было гораздо более ошеломляющим, но качества аргументации Мюррея были более убедительными и более постоянными в своем влиянии. Питт вошел в Палату общин в 1735 году в двадцать шесть лет; Мюррей в 1742 году в тридцать семь лет. В течение четырнадцати лет, следовательно, до 1756 года, они каждый были великими представителями политических партий, к которым они соответственно принадлежали. Мюррей вошел в Палату лордов как Главный судья и с титулом барона Мэнсфилда в том же году, когда Питт начал свою великую карьеру в качестве Премьер-министра. Сила Питта была в Палате общин, в то время как сила Мюррея была в Палате лордов. Влияние Питта было на массы, чья преданность была такова, что «они обнимали его лакеев и даже целовали его лошадей». Сила Мюррея была над более вдумчивым меньшинством, которое в конечном итоге направляло общественное мнение и формировало общественные действия.

Характер Мюррея, как и его великого соперника, был не только выше упрека, но и примечателен своим суровым отвержением всего, что пыталось отвлечь его от его великой цели. Когда герцогиня Мальборо стремилась поставить его в зависимость, отправив ему гонорар в тысячу гиней, он вернул девятьсот девяносто пять, с замечанием, что гонорар никогда не был ни больше, ни меньше пяти гиней. Когда Ньюкасл предложил ему пенсию в 6000 фунтов в год, если он останется в Палате общин, вместо того чтобы занять судейское кресло, он отложил предложение без малейшего колебания, сказав: «Какая моя заслуга, что вы должны возложить на эту страну, для которой так мало делается с духом, дополнительное бремя в 6000 фунтов в год?» Он был Лордом Главным судьей почти тридцать два года. Хотя он, вероятно, сделал больше для укрепления дела метрополии против колоний, чем любой другой человек, все же его великие заслуги были признаны в Америке не менее щедро, чем в Англии. Именно судья Стори сказал: «Англия и Америка, и цивилизованный мир, находятся в глубочайшем долгу перед ним. Где бы торговля ни распространяла свое социальное влияние; где бы правосудие ни отправлялось по просвещенным и либеральным правилам; где бы контракты ни истолковывались на вечных принципах добра и зла; где бы моральная деликатность и судебная утонченность ни внедрялись в муниципальный кодекс, чтобы одновременно убедить людей быть честными и удерживать их таковыми; где бы общение человечества ни стремилось к чему-то более возвышенному, чем тот пресмыкающийся дух бартера, в котором подлость, алчность и мошенничество стремятся к господству над невежеством, доверчивостью и глупостью, имя лорда Мэнсфилда будет почитаться добрыми и мудрыми, честным купцом, просвещенным юристом, справедливым государственным деятелем и добросовестным судьей. Гордый памятник его славы находится в томах Берроу, и Каупера, и Дугласа, которые, мы можем надеяться, просуществуют столько же, сколько язык, на котором они написаны, будет продолжать наставлять человечество. Его судебные решения не должны просто упоминаться и читаться по случаю конкретных событий, но должны изучаться как модели юридического рассуждения и красноречия».

Когда вопрос об отмене Акта о гербовом сборе встал перед Парламентом, вопрос, как мы уже заметили, вращался главным образом вокруг темы статьи, объявляющей право Парламента взимать налог. В то время как Чатем выстроил все свои силы против этого права, Мэнсфилд был его самым ярым сторонником. Его речь по этому вопросу имеет большое значение для американского студента, потому что она, безусловно, самая способная и правдоподобная из всех, когда-либо произнесенных в поддержку британской политики. Она открыто направлена на вопрос о праве, а вовсе не на вопрос о целесообразности. Лорд Кэмпбелл, хотя и склонен к доктринам вигов, называет эту речь одной из тех, на аргументы которой он «никогда не мог найти ответа». Позиция Мэнсфилда, несомненно, оказала очень большое влияние на определение и укрепление политики Короля и министерства. Речь была исправлена для печати рукой самого оратора и может считаться аутентичной.

ЛОРД МЭНСФИЛД. О ПРАВЕ АНГЛИИ ОБЛАГАТЬ НАЛОГАМИ АМЕРИКУ. ПАЛАТА ЛОРДОВ, 3 ФЕВРАЛЯ 1766 ГОДА.

Дискуссия, частью которой была уже приведенная речь Питта, возникла при принятии предложения, объявляющего право Англии облагать налогами Америку, — предложения, сопровождавшего законопроект об отмене Акта о гербовом сборе. Предложение было решительно оспорено не только Питтом в Палате общин, но и лордом Кэмденом в Палате лордов. Кэмден сказал: «По моему мнению, милорды, законодательный орган не имеет права принимать этот закон. Суверенная власть, всемогущество законодательного органа — излюбленная доктрина; но есть некоторые вещи, которые вы не можете сделать. Вы не можете отнять собственность человека, не предоставив ему компенсации. Вы не имеете права осуждать человека актом о лишении гражданских прав без его выслушивания. Но, хотя Парламент не может отнять собственность человека, каждый подданный должен делать взносы, и на это он соглашается через своего представителя. Несмотря на то, что Король, Лорды и Общины могли в древние времена облагать налогами других людей, они не могли облагать налогами духовенство». Затем лорд Кэмден подробно показал, что палатинаты Уэльса и Бервика никогда не облагались налогами, пока не были представлены в Парламенте. То же самое, сказал он, было верно и в отношении Ирландии; и те же доктрины должны преобладать в отношении Америки. Именно в ответ лорду Кэмдену была произнесена следующая речь лорда Мэнсфилда.

Милорды,

Я буду говорить об этом вопросе строго как о вопросе права; ибо это положение по своей природе настолько совершенно отлично от целесообразности налога, что его необходимо рассматривать отдельно, если в мире существует хоть какая-то истинная логика; но о целесообразности или нецелесообразности я ничего не скажу. Будет достаточно времени поговорить на эту тему, когда она станет предметом обсуждения.

Я также остановлюсь на тех различиях, которые были проведены без какой-либо реальной разницы в отношении природы налога; и, наконец, я укажу на необходимость применения силы высшей власти правительства, если ей будет противодействовать подчиненная ее часть.

Я крайне сожалею, что этот вопрос вообще потребовал обсуждения и что по нему должно быть принято решение. Никто в этой Палате не проживет достаточно долго, чтобы увидеть конец бедствиям, которые станут результатом внушаемой доктрины; но стрела выпущена, и рана уже нанесена. Я, безусловно, воздержусь от личных выпадов. Никто не подвергался им больше, чем я; но я никогда не руководствовался какими-либо соображениями внешнего одобрения при исполнении своего общественного долга; и, высказывая свои суждения в соответствии с тем, что я считал законом, я полагался на собственную совесть. С большим удовольствием я услышал, как благородный лорд, внесший резолюцию, выразился столь по-мужски и разумно, когда призывал к беспристрастным дебатам, в то же время настаивая на необходимости принятия Палатой такой резолюции с большим достоинством и аргументированностью.

Я постараюсь очистить этот вопрос от всей той массы диссертаций и ученых изысканий, представленных в аргументах, почерпнутых у умозрительных мыслителей, писавших о предмете государственного управления, или из древних записей, поскольку они мало относятся к делу. Я буду настаивать на том, что эти записи не являются доказательствами нашей нынешней Конституции. Один благородный лорд начал свою аргументацию с установления Конституции во время революции; я же начну свою аргументацию с Конституции в ее нынешнем виде. Конституция этой страны всегда находилась в движущемся состоянии, что-то приобретая или теряя, и что касается способов налогообложения, то, когда мы выходим за пределы правления Эдуарда I или короля Иоанна, мы оказываемся в сомнениях и неясности. История тех времен полна неопределенностей. Что касается записей о предписаниях, то некоторые из них были изданы в соответствии с законом, а некоторые — нет; и таковыми [т. е. последнего рода] были те, что касались корабельной подати, созыва собраний для самообложения или принуждения к добровольным взносам. Другие налоги взимались на основе эскуажа, сборов за рыцарскую службу и другими средствами, вытекающими из феодальной системы. Добровольные взносы противоречат закону; и хорошо известно, как народ сопротивлялся требованиям Короны в случае с корабельной податью и подвергался преследованиям со стороны Суда; и если бы какая-либо группа людей встретилась сейчас, чтобы одолжить деньги Королю, это было бы противно закону и нарушением прав Парламента.

Теперь я отвечу благородному лорду в частности по тем делам, которые он процитировал. Что касается лордов-маркизов Уэльса, которые были пограничниками, пользовавшимися привилегиями за помощь Королю в его войне против валлийцев в горах, то пользование ими этой привилегией самообложения было недолгим и продолжалось лишь в течение жизни Эдуарда I, до тех пор, пока Принц Уэльский не стал Королем; а затем они были присоединены к Короне и стали облагаться налогами, как и остальные владения Англии; и отсюда пошел обычай, хотя и излишний, называть Уэльс и город Монмут во всех прокламациях и актах Парламента. Генрих VIII был первым, кто издал предписания о возвращении двух членов в Парламент. Корона пользовалась этим правом ad libitum, откуда и проистекает неравенство представительства в нашей Конституции по сей день. Генрих VIII издал предписание Кале направить одного бюргера в Парламент. Один из палатинатов [я думаю, он сказал Дарем] облагался субсидиями пятьдесят лет, прежде чем направил членов в Парламент. Духовенство ни в какое время не было не представлено в Парламенте. Когда они облагали себя налогами, это делалось с согласия и одобрения Парламента, который разрешал им облагать себя налогами по их прошению, при этом Конвокация заседала одновременно с Парламентом. У них также всегда были свои представители, заседавшие в этой Палате — епископы и аббаты; а в другой Палате они ни в какое время не были лишены права голосовать единолично за избрание членов; так что аргумент, почерпнутый из дела духовенства, не имеет никакой силы, поскольку они ни в какое время не были здесь не представлены.

Рассуждения о колониях Великобритании, почерпнутые из колоний древности, являются лишь бесполезной демонстрацией эрудиции; ибо колонии тирийцев в Африке и греков в Азии были совершенно отличны от нашей системы. Ни одна нация до нас не создала никакой регулярной системы колонизации, кроме римлян; а их система была военной, состоящей из гарнизонов, размещенных в главных городах завоеванных провинций. Штаты Голландии не были колониями Испании; они были штатами, зависящими от дома Австрии в феодальной зависимости. Ничто не могло быть более отличным от наших колоний, чем та толпа людей, как их называли, которая пришла с Севера и хлынула в Европу. Эти эмигранты отреклись от всех законов, всей защиты, всех связей со своими метрополиями. Они выбирали своих лидеров и шли под их знаменами, чтобы искать счастья и основывать новые королевства на руинах Римской империи.

Но наши колонии, напротив, эмигрировали под санкцией Короны и Парламента. Они постепенно моделировались в свои нынешние формы, соответственно, посредством хартий, грантов и статутов; но они никогда не отделялись от метрополии и не были настолько эмансипированы, чтобы стать sui juris. В Британской Америке существует несколько видов колоний. Хартийные колонии, проприетарные правительства и королевские колонии. Первыми колониями были хартийные колонии, такие как Вирджинская компания; и эти компании имели среди своих директоров членов Тайного совета и обеих палат Парламента; они находились под властью Тайного совета и имели здесь своих агентов, ответственных за их действия. Настолько они считались принадлежащими Короне, а не Королю лично (ибо существует большая разница, хотя немногие обращают на нее внимание), что когда две Палаты во времена Карла I собирались принять законопроект, касающийся колоний, Король направил им послание о том, что это колонии Короля и что законопроект излишен, ибо Тайный совет примет меры в отношении них; и законопроект так и не получил королевского одобрения. Парламент Содружества, как только он утвердился, очень рано проявил ревность к тому, чтобы колонии не отделялись от них; и принял резолюцию или акт (и вопрос в том, не действует ли он сейчас), чтобы провозгласить и установить власть Англии над своими колониями.

Но если бы не было прямого закона или причины, основанной на каком-либо необходимом выводе из прямого закона, то одного обычая было бы достаточно, чтобы поддержать эту власть; ибо разве колонии не подчинялись с момента своего первого основания юрисдикции метрополии? Во всех вопросах собственности апелляции из колоний направлялись в Тайный совет здесь; и такие дела решались не по закону колоний, а по закону Англии. Совсем недавно была апелляция по вопросу об ограничении в завещании земли с остаточными правами; и, несмотря на то, что намерение завещателя казалось очень ясным, дело было решено вопреки ему, и земля должна была перейти в соответствии с законом Англии. Колонии были вынуждены очень часто прибегать к юрисдикции здесь, чтобы урегулировать споры между своими собственными правительствами. Я хорошо помню несколько обращений по этому поводу, когда покойный лорд Хардвик был генеральным прокурором, а сэр Клемент Уэрг — генеральным солиситором. Нью-Гэмпшир и Коннектикут были в крови из-за своих разногласий; Вирджиния и Мэриленд были в состоянии войны друг с другом. Это показывает необходимость одной высшей решающей юрисдикции, к которой могут прибегать все подчиненные юрисдикции. Ничто, милорды, не могло быть более фатальным для мира в колониях в любое время, чем отказ Парламента от своей власти над ними; ибо в таком случае должно произойти полное распад правительства. Учитывая, как устроены колонии, легко предвидеть, что не было бы конца распрям и фракциям между несколькими отдельными правительствами, как только здесь или там не останется ни одного правительства, обладающего достаточной силой или авторитетом, чтобы решать их взаимные разногласия; и, поскольку правительство распущено, не остается ничего иного, кроме как колониям либо изменить свою Конституцию и принять какую-то новую форму правления, либо попасть под власть какой-то иностранной державы. В настоящее время формы их Конституции очень разнообразны, будучи порожденными, как и все правительства изначально, случайностью и обстоятельствами. Формы правления в каждой колонии принимались время от времени в зависимости от размера колонии; и так же расширялись снова, время от времени, по мере того как число их жителей и их коммерческие связи перерастали первую модель. В некоторых колониях поначалу был только губернатор, которому помогали два или три советника; затем их число увеличилось; впоследствии были созданы суды; затем были созданы собрания. Некоторые вещи делались по инструкциям государственных секретарей; другие вещи делались по приказу Короля и совета; а другие — комиссиями под большой печатью. Примечательно, что вследствие этих установлений время от времени и зависимости этих правительств от верховного Законодательного органа метрополии, мягкость каждого правительства в колониях была чрезвычайной по отношению к подданным; и был создан большой стимул для людей приезжать и селиться в них. Но если все те правительства, которые сейчас независимы друг от друга, станут независимыми от метрополии, я боюсь, что жители колоний очень мало осознают последствия. В таком случае они очень скоро почувствуют руку власти более тяжелой над собой в своих собственных правительствах, чем они чувствовали до сих пор или когда-либо могли себе представить.

Конституции различных колоний, таким образом, состоят из различных принципов. Они должны оставаться зависимыми в силу необходимости вещей и их отношений к юрисдикции метрополии; или же они должны быть полностью отделены от нее и сформировать союз между собой против нее, что не могло бы быть осуществлено без больших насилий. Никто никогда не думал об обратном, пока не протрубила труба мятежа. Акты Парламента принимались не только без сомнения в их законности, но и с всеобщим одобрением, главной целью которых было в конечном итоге закрепить торговлю колоний так, чтобы она сосредоточилась в лоне той страны, откуда они взяли свое начало. Акт о навигации закрыл их общение с иностранными государствами. Их порты были подчинены таможенным пошлинам и правилам, которые стеснили и уменьшили их торговлю. И были введены пошлины, затрагивающие самые сокровенные части их коммерции, и, среди прочих, пошлина на почту; однако все это принималось мирно, и никому до сих пор не приходила в голову эта доктрина, что колонии не должны облагаться налогами, регулироваться или связываться Парламентом. Несколько отдельных купцов были тогда, как и сейчас, недовольны ограничениями, которые не позволяли им извлекать максимально возможные выгоды из своей торговли в своих частных и особых отраслях. Но хотя эти немногие купцы могли считать себя проигравшими в статьях, на которые они не имели права получать прибыль, как наносящие ущерб общей и национальной системе, я должен заметить, что колонии в целом выигрывали от этих законов. Ибо эти ограничительные законы, основанные на принципах самой твердой политики, бросили большой вес военно-морской силы в руки метрополии, которая должна была защищать свои колонии. Без союза с ней колонии были бы совершенно слабыми и беззащитными, но таким образом они стали относительно великими, подчиненно, и в той пропорции, в какой метрополия продвигалась в превосходстве над остальными морскими державами Европы, чему обе взаимно способствовали и от чего обе получили выгоду, равную естественному и справедливому отношению, в котором они обе стоят взаимно: зависимости с одной стороны и защиты с другой.

Нет никаких сомнений, милорды, в том, что жители колоний представлены в Парламенте в той же мере, в какой представлена большая часть народа Англии; среди девяти миллионов которых есть восемь, не имеющих голосов при избрании членов Парламента. Каждое возражение, таким образом, против зависимости колоний от Парламента, которое возникает на почве представительства, относится ко всей нынешней Конституции Великобритании; и я полагаю, что не имеется в виду переделывать и ее. Люди могут формировать умозрительные идеи о совершенстве и предаваться своим собственным фантазиям или фантазиям других людей. У каждого человека в этой стране есть свое собственное понятие о свободе; но совершенство никогда не существовало и никогда не может существовать ни в одном человеческом институте. К чему тогда аргументы, почерпнутые из различия, в котором нет реальной разницы — виртуального и фактического представительства? Член Парламента, избранный от любого округа, представляет не только избирателей и жителей этого конкретного места, но он представляет жителей каждого другого округа в Великобритании. Он представляет город Лондон и всех остальных общинников этой земли, а также жителей всех колоний и владений Великобритании; и по долгу и совести обязан заботиться об их интересах.

Я упомянул таможенные пошлины и почтовый налог. Это подводит меня к ответу на другое различие, столь же ложное, как и вышеупомянутое; различие внутренних и внешних налогов. Благородный лорд, который цитировал так много законов и отрицал на этих основаниях право Парламента Великобритании вводить внутренние налоги на колонии, признавал в то же время, что ограничения торговли и пошлины в портах были законными. Но я не вижу реальной разницы в этом различии; ибо я считаю верным, что налог, введенный в любом месте, подобен камешку, падающему в озеро и образующему круг, пока один круг не порождает и не приводит в движение другой, и вся окружность не приходит в движение от центра. Ибо ничто не может быть яснее того, что налог в десять или двадцать процентов, наложенный на табак, будь то в портах Вирджинии или Лондона, является пошлиной, наложенной на внутренние плантации Вирджинии, в ста милях от моря, где бы ни рос табак.

Я не отрицаю, что налог может быть введен неразумно и несправедливо и что люди в таком случае могут иметь право жаловаться. Но природа налога сейчас не является предметом обсуждения; когда он станет таковым, я буду за мягкость. Я бы не хотел, чтобы проливалась кровь. Я убежден, что нет необходимости в том, чтобы она проливалась. Немного времени и опыта неудобств и страданий анархии могут привести людей в чувство.

Что касается того, что было сказано или написано по этому предмету, я расхожусь во мнении с благородным лордом, который говорил о мистере Отисе и его книге с презрением, хотя он придерживался той же доктрины в некоторых пунктах, в то время как в других зашел дальше самого Отиса, который везде признает верховенство Короны над колониями. Ни один человек по такому предмету не является презренным. Отис — человек, имеющий значение среди тамошнего народа. Они выбрали его одним из своих депутатов на Конгресс и общее собрание от соответствующих правительств. Было сказано, что этот человек сумасшедший. Что с того? Один сумасшедший часто делает многих. Мазаньелло был сумасшедшим. Никто в этом не сомневается; тем не менее, несмотря на это, он опрокинул правительство Неаполя. Безумие заразительно во всех народных собраниях и по всем народным делам. Книга полна дикости. Я никогда не читал ее до нескольких дней назад, ибо редко заглядываю в такие вещи. Я никогда не был фактически знаком с содержанием Акта о гербовом сборе, пока не послал за ним специально, чтобы прочитать его до того, как ожидались дебаты. Что касается авторитетов в другой Палате, я ничего о них не знаю. Я полагаю, что я был в той Палате не более одного раза с тех пор, как имел честь быть призванным в эту; и если бы я знал что-либо, что происходило в другой Палате, я не мог бы и не стал бы упоминать это как авторитет здесь. Я не должен упоминать такой авторитет. Я считал бы ниже своего достоинства и достоинства вашего лордства говорить об этом.

Я далек от того, чтобы питать какую-либо неприязнь к американцам; они очень хороший народ, и я давно их знаю. Я начал жизнь с ними и многим им обязан, будучи сильно вовлеченным в дела плантаций перед Тайным советом; и так я довольно хорошо познакомился с американскими делами и людьми. Я смею сказать, их пыл скоро пройдет, когда они почувствуют последствия своего противодействия Законодательному органу. Анархия всегда лечит сама себя; но брожение будет продолжаться тем дольше, пока горячие головы там находят, что есть люди веса и характера, которые поддерживают и оправдывают их здесь.

Действительно, если беспорядки будут продолжаться в течение долгого времени, последствием должна стать сила, применение, адекватное бедствию и вытекающее из необходимости случая; ибо сила — это только разница между высшей и подчиненной юрисдикцией. В первой вся сила Законодательного органа пребывает коллективно, и когда она перестает пребывать, вся связь разрывается. Действительно, будет мало толку от того, что мы сидим здесь, принимая законы и резолюции, если низшие не будут им подчиняться, или если мы не можем и не смеем их принудить; ибо тогда, и тогда, я говорю, по необходимости, дело доходит до меча. Если потомство выросло слишком большим и слишком решительным, чтобы подчиняться родителю, вы должны попробовать, кто сильнее, и применить все силы метрополии, чтобы решить спор.

Я убежден, несмотря на это, что время и мудрое и твердое поведение могут предотвратить те крайности, которые были бы фатальными для обеих сторон. Я хорошо помню, когда было бурным настроением времен осуждать постоянные армии и гарнизоны как опасные и несовместимые со свободой подданного. Ничто не подходило, кроме регулярного ополчения. Ополчение сформировано; они маршируют; и не успел закон об ополчении быть таким образом приведен в исполнение, как было сказано, что это невыносимое бремя для подданного и что оно рано или поздно попадет в руки Короны. Таков был язык, и многие графства подавали петиции против него. Это может быть случаем с колониями. Во многих местах они уже начинают чувствовать последствия своего сопротивления правительству. Интерес очень скоро разделяет торговых людей; и хотя в колониях могут быть сумасшедшие, восторженные или злонамеренные люди, я убежден, что самая большая масса, у которой есть понимание и собственность, все еще хорошо расположена к метрополии. У вас, милорды, все еще много друзей в колониях; и позаботьтесь о том, чтобы вы, отрекаясь от собственной власти, не покинули их и себя и не потеряли их навсегда.

Во всех народных волнениях худшие люди правят поначалу. Умеренные и хорошие люди часто молчат из страха или скромности, которые в свое время могут проявить себя. Те, у кого есть хоть какая-то собственность, которую можно потерять, уже достаточно встревожены прогрессом этих общественных насилий и нарушений, которым ежечасно подвергаются жилище, личность и собственность каждого человека. Множество таких ценных людей и хороших подданных готовы и желают заявить о себе в поддержку правительства в должное время, если правительство не отбросит свою собственную власть.

Милорды, Парламент Великобритании имеет свои права над колониями; но он может отречься от своих прав.

Была вещь, которую я забыл упомянуть. Я имею в виду рукопись, процитированную благородным лордом. Он говорит вам, что там сказано, что если бы акт, касающийся Ирландии, был принят, Парламент мог бы отречься от своих прав в отношении Ирландии. Во-первых, я искренне желаю, милорды, чтобы Ирландия не была названа в то время, когда эта страна находится в таком настроении и в такой ситуации, что ею трудно управлять; и когда у нас уже здесь так много веса на руках, обремененных обширностью, разнообразием и важностью столь многих объектов в огромной и слишком занятой империи, а национальная система потрясена и истощена долгой, кровавой и дорогостоящей войной, но еще больше нашими внутренними разногласиями и колебаниями советов. Поэтому я желаю, чтобы Ирландия никогда не была названа.

Я выказываю такое же уважение, как и любой человек, памяти лорда-главного судьи Хейла; но я не знал, что он когда-либо писал на эту тему; и я очень расхожусь во мнении с благородным лордом, что эта рукопись должна быть опубликована. Настолько я далек от этого, что желаю, чтобы рукопись никогда не была названа; ибо Ирландия — слишком нежная тема, чтобы ее касаться. Дело Ирландии настолько отличается, насколько возможно, от дела наших колоний. Ирландия была завоеванной страной; у нее были свои pacta conventa и свои regalia. Но к чему упоминать рукопись? Это лишь мнение одного человека. Когда она была написана или для какой конкретной цели она была написана, неясно. Возможно, это была лишь работа юности или упражнение ума в прощупывании и попытке решить вопрос проблематично. Все люди, когда они впервые входят в профессии, делают свои коллекции довольно рано в жизни; и рукопись может быть такого рода. Однако, будь что будет, мнение лишь проблематично; ибо акт, на который ссылается автор, никогда не был принят, и лорд Хейл лишь сказал, что если бы он был принят, Парламент мог бы отречься от своего права.

Но, милорды, я сделаю такое применение этого. Вы можете отречься от своего права над колониями. Остерегайтесь, милорды, как вы это делаете, ибо такой акт будет необратимым. Действуйте, тогда, милорды, с духом и твердостью; и когда вы установите свою власть, тогда будет время проявить свою мягкость. Американцы, как я сказал ранее, очень хороший народ, и я желаю им чрезвычайно хорошо; но они разогреты и воспалены. Благородный лорд, который говорил до этого, закончил молитвой. Я не могу закончить лучше, чем сказав на это Аминь; и словами Морица, Принца Оранского, касательно голландцев: «Боже, благослови этот трудолюбивый, бережливый и благонамеренный, но легко обманутый народ».

Акт о гербовом сборе был отменен, а Деклараторный акт, таким образом поддержанный лордом Мэнсфилдом, был также принят подавляющим большинством голосов.

На позиции, занятые лордом Мэнсфилдом, колонисты ответили самыми разными способами. То, что можно назвать Американским делом, было тщательно изложено в «Декларации прав и жалоб», принятой Нью-Йоркским конгрессом 19 октября 1765 года. Суть американских требований можно резюмировать в следующих положениях:

1. Они обязаны своим существованием не Парламенту, а Короне. Король, осуществляя высокий суверенитет, тогда уступленный ему, сделал их хартией полноценными гражданскими сообществами с собственными законодательными органами, имеющими право вводить налоги и совершать все другие акты, необходимые для их существования как отдельных правительств. Отсюда,

2. Они стояли по существу на том же основании, что и Шотландия до Союза. Подобно ей, они подчинялись Акту о навигации и аналогичным правилам, касающимся внешних отношений империи; и подобно ей, обычное законодательство Англии не распространялось на них, как и общее право, не более того, чем они сами решили его принять. Отсюда,

3. Они считали себя подотчетными в своих внутренних делах не Парламенту, а только Короне. Именно Королю в совете или его судам они делали те случайные обращения и апелляции, которые лорд Мэнсфилд пытается превратить в прецеденты. Так, «почтовый налог», о котором говорилось выше, возник не в Парламенте, а в хартии частному лицу, которая впоследствии вернулась к Короне, и только таким образом почтовое отделение в Америке стало связано с почтовым отделением Англии. Даже Американская Декларация независимости ни разу не упоминает британский Парламент. Колонисты считали, что они обязаны верностью только Королю, и поэтому именно поведение Короля рассматривалось как справедливая причина для их отказа от верности. Одной из их жалоб было то, что он вступил в сговор с другими в «мнимых актах законодательства».

Колонисты подкрепили свой аргумент апелляцией к «долго продолжавшемуся обычаю». Берк признал силу этой позиции, хотя сделал из нее лишь вывод, что «вводить изменение сейчас — и нецелесообразно, и неразумно». Колонисты, напротив, утверждали: «У вас нет права вводить налоги». Отношение колоний лучше всего изучать в томе «Prior Documents to Almon’s Remembrancer», где приведены все важные документы и резолюции отдельных колоний. См. также «Political History» Пилкина, «American Colonies» Маршалла и том I «On the Constitution» Стори. Существует отличное резюме дебатов в английском Парламенте, вероятно, написанное Берком, в «Annual Register», том IX, стр. 35–48; и еще более полное, включающее допрос Франклина, в «Parliamentary History» Гансарда, том XVI, стр. 90–200.

ЭДМУНД БЕРК.

В ораторском искусстве Эдмунда Берка многое напоминает широту ума, силу и размах интеллектуального охвата, которые характеризовали Шекспира. Он обозревал каждый предмет, как если бы стоял на возвышенности и рассматривал его во всех его отношениях, какими бы сложными и отдаленными они ни были. В сочетании с этой замечательной всесторонностью была также тонкость интеллекта, которая позволяла ему проникать в самые сложные отношения и распутывать самые запутанные хитросплетения. Почему? Откуда? С какой целью? С какими результатами? — вот вопросы, на которые его ум, казалось, всегда стремился ответить. Особыми объектами, к которым он применял себя, были механизмы политических институтов, принципы мудрого законодательства и источники национальной безопасности и прогресса. Rerum cognoscere causas — познать причины вещей — во всех многообразных отношениях организованного общества было постоянной целью его стремлений. Более чем кто-либо другой, писавший на английском языке, он был политическим философом. Но он был гораздо больше этого. Он обладал памятью необычайного охвата и цепкости; и это, в сочетании с неутомимым трудолюбием, дало ему богатство знаний, которое редко встречалось. Он обладал фантазией поэта, и его воображение обозревало весь спектр человеческого опыта в поисках иллюстраций, которыми можно было бы обогатить ход его мысли.

Для целей законодательного убеждения многие качества Берка были скорее помехой, чем помощью. Его ход рассуждений часто был слишком сложным, чтобы его можно было удержать в уме слушателя. Его буйная фантазия постоянно искушала его в иллюстративные экскурсы, которые уводили слушателя слишком далеко от хода аргументации. Единственное, что ему всегда было трудно сделать, — это сдержать избыточность своего гения. Он не мог быть прямолинейным и не украшенным. Он носил свое богатство с собой и демонстрировал его по всем поводам. Мистер Мэтью Арнольд очень удачно охарактеризовал эту черту его ума как «азиатскую». «Он единственный человек, — сказал Джонсон, — чья обычная беседа соответствует общей славе, которую он имеет в мире. Ни один здравомыслящий человек не мог встретить Берка случайно под аркой, чтобы укрыться от дождя, не будучи убежденным, что он первый человек в Англии».

Неудивительно, что эти характеристики часто считались подавляющими. В Палате общин он иногда изливал богатство своих знаний час за часом, пока члены не были обременены и изгнаны из Палаты в чистой самообороне. Эта особенность была хорошо описана сатириком, который сказал:

“He went on refining,

And thought of convincing when they thought of dining.”

Эрскин во время произнесения речи о «Примирении с Америкой» выполз из Палаты за скамьи на четвереньках, и все же впоследствии написал, что считает эту речь самой замечательной из древних или современных времен.

Но это огромное изобилие, эта избыточность богатства, столь подавляющая для слуха слушателя, всегда должна быть источником удовольствия и пользы для вдумчивого читателя. Можно с уверенностью сказать, что нет другой ораторской речи на каком-либо языке или времени, которая приносила бы столь богатую отдачу вдумчивым усилиям подлинного студента. То, что Фокс сказал членам Парламента по поводу речи о «долгах Наваба Аркота», может быть уместно сказано, возможно, с еще большим акцентом американским студентам по поводу любой из речей об американских делах: «Пусть джентльмены читают эту речь днем и размышляют о ней ночью: пусть они изучают ее снова и снова, изучают ее, запечатлевают ее в своих умах, впечатляют ее в своих сердцах». После всего, что было написано, студент нигде не может найти более правильного и всестороннего отчета о причинах Американской революции, чем в речах о налогообложении и примирении.

Образование Берка дало ему особые квалификации для обсуждения американских дел. Эти квалификации были как общими, так и специальными. В возрасте четырнадцати лет он поступил в Тринити-колледж в своем родном городе Дублине, где оставался шесть лет, выполняя не только свои регулярные колледжские обязанности, но и проводя очень сложный курс обучения по собственной разработке. Он не только прочитал большую часть поэтов и ораторов древности, но и посвятил себя философии таким образом, что его ум принял тот особый изгиб, который сделал его в конечном итоге тем, что называли «философским оратором» языка. В 1750 году, когда ему было двадцать лет, он начал изучение права в Миддл-Темпле в Лондоне. Но его юридические исследования не были ему близки; и его огромная энергия, поэтому, была главным образом посвящена изучению того, что сейчас назвали бы Политической наукой. Именно в этот период он приобрел привычку, которая никогда не покидала его, доводить ход мыслей до конца и формировать свои взгляды на каждый предмет, который он исследовал, в организованную систему. Он был очень внимательным студентом работ Болингброка; и такое впечатление методы рассуждения этого писателя произвели на него, что когда его первый памфлет «Оправдание естественного общества» появился в 1756 году, многие сочли его посмертной работой самого Болингброка. В том же году он поразил читающий мир, опубликовав в возрасте двадцати шести лет свой знаменитый философский трактат о «Возвышенном и прекрасном». Но лучшие из его мыслей были отданы созерцанию форм и принципов гражданского общества. В 1757 году он подготовил и опубликовал два тома о «Европейских поселениях в Америке», в ходе которых он показал, что уже проследил характер колониальных институтов до духа их предков и до неукротимой любви к свободе. Готовя эти тома, его пророческий интеллект увидел безграничные ресурсы и непреодолимую силу, которых колонии вскоре были предназначены достичь. Таким образом, более чем за десять лет до начала проблем с Америкой, Берк наполнил свой ум запасами знаний об американских делах и подготовил себя к тем чудесным ходам рассуждений, с которыми он выступил, когда был предложен Акт о гербовом сборе. В самый следующий год после публикации своего трактата об американских колониях он спроектировал «Annual Register»; работу, которая даже до сегодняшнего дня продолжает давать ежегодный отчет о самых важных событиях во всех частях земного шара. Предприятие вряд ли могло быть успешным, кроме как в руках человека с необычайными способностями. Первые тома были написаны почти исключительно Берком, и обсуждаемые темы, а также описанные события предлагали лучшие возможности для упражнения его особых дарований. Спрос на работу был настолько велик, что ранние тома быстро прошли через несколько изданий. Первая статья в первом томе посвящена отношениям американских колоний с метрополией; и превосходство, таким образом обозначенное американского вопроса в уме Берка, продолжало быть очевидным до начала Революции.

Берк вошел в Парламент в 1765 году, и в январе 1766 года он произнес свою первую речь в оппозиции к Акту о гербовом сборе. Усилие было не просто успешным — оно показало такой размах и силу, что Питт публично похвалил его как «очень способного адвоката». В 1771 году он получил назначение агентом колонии Нью-Йорк, должность, которую он продолжал занимать до начала войны. Таким образом, не только благодаря своим общим достижениям и способностям, но и в результате своего специального применения к предмету, он привнес в обсуждение вопроса квалификации, которые были непревзойденными даже квалификациями самого Чатема.

Из речей, произнесенных Берком, всего несколько сотен, сохранилось только шесть из более важных. Они были написаны для публикации самим оратором. С точки зрения размаха и разнообразия мысли, а также высокого красноречия и уничтожающей инвективы, вероятно, самым замечательным из всех его усилий была речь о «долгах Наваба Аркота». Но она отмечена величайшими недостатками автора, а также его величайшими достоинствами. В течение пяти часов он изливал безжалостные и потопляющие потоки своих обличений; и читатель, который сейчас садится за задачу освоения речи, так же уверенно будет утомлен ею, как были члены Палаты общин, когда она была произнесена. Речь о «Примирении с Америкой» испорчена меньшим количеством пятен, и ее положительные достоинства имеют трансцендентное значение. То, что это великое высказывание оказало огромное влияние по обе стороны Атлантики, не вызывает сомнений. Стоит отметить, однако, что в течение большей части политической жизни Берка он был в оппозиции и что те, кто был у власти, считали его просто тем, кем лорд Лодердейл однажды назвал его, «блестящим сумасшедшим». На эту характеристику Фокс ответил: «Трудно сказать, сумасшедший он или вдохновленный, но будь то одно или другое, каждый должен согласиться, что он пророк». И гораздо позже лорд Брум заметил, что «Все его предсказания, за исключением одного мгновенного выражения, были более чем исполнены».

МИСТЕР БЕРК. О ВНЕСЕНИИ РЕЗОЛЮЦИЙ О ПРИМИРЕНИИ С АМЕРИКОЙ. ПАЛАТА ОБЩИН, 22 МАРТА 1775 ГОДА.

Отмена Акта о гербовом сборе Гренвилла не принесла возвращения дружеских чувств по той причине, что Палата общин предпочла принять политику Георга III вместо политики Питта. Право облагать Америку налогами было подтверждено в самом акте об отмене налога. Когда лорд Норт пришел к власти, он принял слабую и фатальную смесь уступок и принуждения. После уничтожения чая в Бостонской гавани политика принуждения стала доминирующей. В 1774 году Хартия Массачусетса была отобрана, и порт Бостона был закрыт для всей торговли. Британское правительство работало под странным заблуждением, что неудобства, таким образом причиненные, немедленно приведут колонии к условиям. Смело говорилось, что вопрос был лишь в шиллингах и пенсах и что колонисты уступят, как только увидят, что их политика влечет за собой убытки. Было несколько человек, которые придерживались противоположной точки зрения. В ночь на 19 апреля 1774 года мистер Фуллер внес предложение перейти «в Комитет всей Палаты, чтобы рассмотреть пошлину в три пенса за фунт чая, уплачиваемую во всех владениях его Величества в Америке». Было понятно, что целью предложения была отмена Акта; и именно при поддержке этого предложения мистер Берк произнес свою знаменитую речь об американском налогообложении.

Но политика, отстаиваемая в речи, была отвергнута 182 голосами против 49. Таким образом, министерство решило плыть по течению старым путем. Вскоре стало очевидно, однако, что некоторые изменения императивно необходимы. Метод, определенный лордом Нортом, был коварной схемой для сеяния разногласий среди колоний и, таким образом, разрушения той силы, которая приходит от объединенных действий. Его план состоял в том, чтобы предложить, что всякий раз, когда колония, помимо обеспечения своего собственного правительства, будет собирать справедливую долю для общей обороны и будет помещать эту сумму в распоряжение Парламента, эта колония будет освобождена от всех дальнейших налогов, за исключением таких пошлин, которые могут быть необходимы для регулирования торговли. Он таким образом задумал настроить колонии друг против друга и тем самым открыть путь для ведения переговоров с ними индивидуально. Это было выдвинуто Нортом как план примирения. В то время как Берк ясно видел бедствие, которое скрывалось в схеме министерства, он стремился воспользоваться идеей примирения; и с этой целью он выдвинул серию резолюций «допустить американцев к равному интересу в Британской Конституции и поместить их немедленно на положение других англичан». Именно при внесении этих резолюций была произнесена следующая речь.

Метод лечения оратором настолько сложен, что краткий анализ аргументации может быть полезен. Речь разделена на две части: во-первых, должны ли мы идти на уступки? и если да, во-вторых, на что мы должны уступить? Под первым заголовком оратор входит с удивительной детализацией в рассмотрение состояния колоний. Он обозревает (1) их население; (2) их торговлю; (3) их сельское хозяйство и (4) их рыболовство. Определив таким образом их материальное состояние, он показывает, что сила не может удерживать народ, обладающий такими преимуществами, в подчинении метрополии, если они вдохновлены духом свободы. Он показывает, что такой дух преобладает, и, исследуя его, он прослеживает его до шести источников: (1) происхождение народа; (2) их формы правления; (3) религиозные принципы Севера; (4) социальные институты Юга; (5) особенности их образования и (6) их удаленность от Великобритании. Затем он суммирует первую часть, показывая, что тщетно думать либо (1) об устранении этих причин, либо (2) о рассмотрении их как преступных. Дойдя до вывода, что примирение — это истинная политика, он переходит к вопросу о том, чем должна быть эта уступка. Очевидно, она должна касаться налогообложения, поскольку налогообложение является причиной спора. Ссылаясь на более раннюю историю Ирландии, Дарема, Честера и Уэльса, он показывает, что в каждом случае либо существовал независимый парламент, либо территория была допущена к представительству в английском Парламенте. Затем он указывает, что прямое представительство колоний непрактично, и показывает зло, которое возникло бы от принятия схемы лорда Норта. Наконец, он приходит к выводу, что американцы должны быть допущены к привилегиям англичан — привилегии вносить все, что они предоставляют Короне, через свой собственный законодательный орган. С этой целью он представляет шесть резолюций, с кратким рассмотрением которых он завершает речь.

Этот краткий очерк, пожалуй, достаточен, чтобы показать, что речь замечательна своим логическим порядком и удачной группировкой исторических фактов. Но, будучи далеко не коллекцией простых фактов, она обогащена от начала до конца мыслями и размышлениями мозга, переполненного идеями о науке управления. Она изобилует отрывками, которыми всегда восхищались, и ход аргументации не прерывается введением материала, лишь отдаленно относящегося к предмету обсуждения. Поэтому можно сказать, что она имеет больше характерных достоинств автора и меньше его характерных недостатков, чем любая другая из его речей. Каждый внимательный студент, вероятно, согласится с сэром Джеймсом Макинтошем, назвав ее «самым безупречным из произведений мистера Берка».

Мистер Спикер,

Я надеюсь, сэр, что, несмотря на строгость кресла, ваша добрая натура склонит вас к некоторой степени снисхождения к человеческой слабости. Вы не сочтете неестественным, что те, у кого есть зависящий объект, который сильно занимает их надежды и страхи, должны быть несколько склонны к суеверию. Когда я вошел в Палату, полный тревоги по поводу исхода моего предложения, я обнаружил, к моему бесконечному удивлению, что великий карательный законопроект, которым мы вынесли приговор торговле и пропитанию Америки, должен быть возвращен нам из другой Палаты. Признаюсь, я не мог не смотреть на это событие как на счастливое предзнаменование. Я смотрю на него как на своего рода провиденциальную милость, благодаря которой мы снова обрели нашу совещательную способность по делу, столь сомнительному по своей природе, столь неопределенному по своему исходу. С возвращением этого законопроекта, который, казалось, улетел навсегда, мы в этот самый момент почти так же свободны выбирать план для нашего американского правительства, как были в первый день сессии. Если, сэр, мы склоняемся к стороне примирения, мы вовсе не стеснены (если только не пожелаем сделать себя таковыми) никакой несообразной смесью принуждения и ограничения. Поэтому мы призваны, как будто высшим предупреждающим голосом, снова обратить внимание на Америку; обратить внимание на все это вместе; и пересмотреть предмет с необычайной степенью осторожности и спокойствия.

Конечно, это внушающий трепет предмет, или нет такого по эту сторону могилы. Когда я впервые имел честь занять место в этой Палате, дела этого континента давили на нас как самый важный и самый деликатный объект парламентского внимания. Моя маленькая доля в этом великом обсуждении угнетала меня. Я обнаружил себя участником очень высокого доверия; и не имея никаких оснований полагаться на силу своих естественных способностей для надлежащего исполнения этого доверия, я был вынужден приложить больше, чем обычные усилия, чтобы обучить себя всему, что относится к нашим колониям. Я был не менее под необходимостью сформировать некоторые твердые идеи относительно общей политики Британской империи. Что-то в этом роде казалось незаменимым, чтобы, среди столь огромного колебания страстей и мнений, сосредоточить мои мысли; балластировать мое поведение; сохранить меня от того, чтобы быть раздуваемым каждым ветром модной доктрины. Я действительно не считал безопасным или мужественным иметь свежие принципы для поиска при каждой свежей почте, которая должна была прибыть из Америки.

В тот период мне посчастливилось обнаружить себя в полном согласии с большим большинством в этой Палате. Склоняясь под этим высоким авторитетом и проникнутый остротой и силой того раннего впечатления, я продолжал с тех пор оставаться в своих первоначальных чувствах без малейшего отклонения. Обязано ли это упрямой настойчивости в ошибке или религиозной приверженности тому, что кажется мне истиной и разумом, судить в вашей справедливости.

Сэр, Парламент, имея расширенный взгляд на объекты, делал в течение этого интервала более частые изменения в своем мнении и своем поведении, чем могло бы быть оправдано у отдельного лица в сокращенном масштабе частной информации. Но хотя я не рискую ничем, приближающимся к осуждению мотивов прежних Парламентов ко всем этим изменениям, один факт несомненен — что под ними состояние Америки поддерживалось в постоянном возбуждении. Все, что вводилось как средство от общественной жалобы, если не производило, то по крайней мере сопровождалось усилением болезни; пока, посредством множества экспериментов, эта важная страна не была доведена до своего нынешнего положения — положения, которое я не буду называть неправильно, которое я не смею назвать, которое я едва ли знаю, как охватить терминами любого описания.

В этой позе, сэр, вещи стояли в начале сессии. Примерно в то время достойный член с большим парламентским опытом, который в 1766 году с большим умением занимал кресло американского комитета, отвел меня в сторону и, оплакивая нынешний аспект нашей политики, сказал мне, что дела дошли до такой степени, что наши прежние методы действий в Палате больше не будут терпеться. Что общественный трибунал (никогда не слишком снисходительный к долгой и безуспешной оппозиции) теперь будет изучать наше поведение с необычайной строгостью. Что сами превратности и сдвиги министерских мер, вместо того чтобы изобличить их авторов в непостоянстве и отсутствии системы, будут приняты как повод обвинить нас в предопределенном недовольстве, которое ничто не могло удовлетворить; в то время как мы обвиняли каждую меру силы как жестокую, а каждое предложение мягкости как слабое и нерешительное. Общественность, сказал он, не будет иметь терпения видеть, как мы разыгрываем игру с нашими противниками: мы должны показать свои карты. Будет ожидаться, что те, кто в течение многих лет был активен в таких делах, должны показать, что они сформировали некоторую ясную и решительную идею о принципах колониального управления и способны набросать что-то вроде платформы почвы, которая могла бы быть заложена для будущего и постоянного спокойствия.

Я осознавал справедливость того, что изложил мой достопочтенный друг, но я осознавал и свое собственное положение. С его обращением гораздо уместнее было бы выступить многим другим джентльменам. По правде говоря, никто не был менее склонен и хуже подготовлен к подобному начинанию, чем я. Хотя я в такой мере согласился с его мнением, что немедленно облек свои мысли в некое подобие парламентской формы, я был отнюдь не готов представить их на суд общественности. Как правило, попытки предлагать планы государственного управления, не обладая властными полномочиями, свидетельствуют о некоторой природной немощи ума или недостатке житейского опыта. Предложения выдвигаются не только безрезультатно, но и несколько предосудительно, когда умы людей не настроены должным образом на их восприятие; что же до меня, то я не жажду насмешек и отнюдь не стремлюсь к позору.

К тому же, сэр, говоря прямо, я в целом невысокого мнения о достоинствах «бумажного» управления или любой политики, в которой замысел полностью отделен от исполнения. Но когда я увидел, что гнев и насилие берут верх с каждым днем все больше и что события ведут к неизлечимому отчуждению наших колоний, признаюсь, моя осторожность отступила. Я почувствовал, что это один из тех немногих моментов, когда приличия уступают место более высокому долгу. Общественное бедствие — великий уравнитель, и бывают случаи, когда за любой, даже самый ничтожный шанс сделать добро должен ухватиться даже самый незначительный человек.

Восстановить порядок и спокойствие в империи, столь обширной и раздираемой противоречиями, как наша, — это начинание, которое само по себе облагородило бы полет самого высокого гения и снискало бы снисхождение к усилиям самого скромного ума. Долго борясь с этими мыслями, я постепенно обрел твердость. В конечном счете я почерпнул некоторую уверенность из того, что при других обстоятельствах обычно порождает робость. Я стал менее тревожиться, даже исходя из мысли о собственной незначительности. Ибо, судя о вас по тому, какими вы должны быть, я убедил себя, что вы не отвергнете разумное предложение лишь потому, что его единственным достоинством является его разумность. С другой стороны, будучи совершенно лишенным даже тени влияния, естественного или приобретенного, я был твердо уверен: если мое предложение окажется тщетным или опасным — если оно будет слабо задумано или несвоевременно, — в нем не будет ничего внешнего, способного внушить вам трепет, ослепить или ввести в заблуждение. Вы увидите его таким, какое оно есть, и отнесетесь к нему так, как оно того заслуживает.

Предложение — это мир. Не мир через посредство войны; не мир, который нужно выслеживать в лабиринте запутанных и бесконечных переговоров; не мир, который должен возникнуть из всеобщего раздора, разжигаемого принципиально во всех частях империи; не мир, зависящий от юридического разрешения запутанных вопросов или точного обозначения призрачных границ сложного государственного устройства. Это простой мир, который ищут на его естественном пути и в его обычных местах. Это мир, к которому стремятся в духе мира и который зиждется на сугубо мирных принципах. Я предлагаю, устранив причину разногласий и восстановив прежнее доверчивое отношение колоний к метрополии, обеспечить постоянное удовлетворение вашего народа; и, вместо того чтобы править через раздор, примирить их друг с другом одним и тем же актом и узами того же самого интереса, который примиряет их с британским правительством.

Моя идея не более чем такова. Изощренная политика всегда была родительницей путаницы и будет оставаться ею, пока стоит мир. Простое доброе намерение, которое так же легко обнаружить с первого взгляда, как мошенничество в конечном итоге неизбежно разоблачается, обладает (позвольте мне сказать) немалой силой в управлении человечеством. Искренняя простота сердца — это исцеляющий и скрепляющий принцип. Поэтому мой план, сформированный на самых простых основаниях, какие только можно вообразить, может разочаровать некоторых людей, когда они его услышат. В нем нет ничего, что могло бы польстить зуду любопытных ушей. В нем нет ровным счетом ничего нового и пленительного. В нем нет блеска того проекта, который недавно был представлен на ваш стол благородным лордом с голубой лентой. Он не предлагает заполнить ваш вестибюль склочными агентами колоний, которые будут требовать вмешательства вашей булавы на каждом шагу, чтобы поддерживать между ними мир. Он не учреждает грандиозный аукцион финансов, где покоренные провинции приходят к всеобщему выкупу, торгуясь друг с другом, пока вы не ударите молотком, определяя пропорцию платежей, которую не под силу уравнять и урегулировать никакой алгебре.

План, который я осмелюсь предложить, извлекает, однако, одно большое преимущество из предложения и регистрации проекта того благородного лорда. Идея примирения допустима. Во-первых, Палата, приняв резолюцию, внесенную благородным лордом, признала, несмотря на угрожающий фасад нашего обращения, несмотря на наш суровый билль о наказаниях и взысканиях, что мы не считаем себя лишенными всяких идей о свободной милости и щедрости.

Палата пошла дальше; она объявила примирение допустимым до какого-либо подчинения со стороны Америки. Она даже продвинулась значительно дальше этой отметки и признала, что жалобы на наш прежний способ осуществления права налогообложения были не совсем беспочвенными. Признано, что это право, примененное таким образом, содержало в себе нечто предосудительное, нечто неразумное или нечто тяжкое; поскольку в пылу нашего гнева и негодования мы сами предложили коренное изменение и, чтобы избавиться от того, что казалось столь неприемлемым, ввели метод, который является совершенно новым; метод, который, по сути, полностью чужд всем древним методам и формам Парламента.

Принцип этого разбирательства достаточно широк для моей цели. Средства, предложенные благородным лордом для осуществления его идей, я, признаться, считаю весьма посредственно подходящими для этой цели; и это я постараюсь показать вам, прежде чем закончу. Но пока что я основываю свою позицию на признанном принципе. Я намерен дать мир. Мир подразумевает примирение; а там, где был существенный спор, примирение в некотором роде всегда подразумевает уступку с той или иной стороны. В нынешнем положении дел я без колебаний утверждаю, что предложение должно исходить от нас. Великая и признанная сила не умаляется — ни в действии, ни в общественном мнении — нежеланием применять ее. Высшая власть может предложить мир с честью и безопасностью. Такое предложение от такой власти будет приписано великодушию. Но уступки слабого — это уступки страха. Когда такой человек обезоружен, он полностью находится во власти своего превосходящего противника и навсегда теряет то время и те шансы, которые, поскольку они выпадают всем людям, являются силой и ресурсом любой слабой стороны.

Главные, ведущие вопросы, по которым вы должны сегодня принять решение, — это следующие два: во-первых, следует ли вам идти на уступки; и, во-вторых, какими должны быть эти уступки.

По первому из этих вопросов мы, как я только что позволил себе заметить, кое-чего добились. Но я понимаю, что предстоит сделать еще немало. Действительно, сэр, чтобы дать нам возможность принять твердое и точное решение по обоим этим великим вопросам, я считаю необходимым рассмотреть их отдельно.

Истинную природу и особые обстоятельства объекта, который находится перед нами; ибо, в конечном счете, хотим мы того или нет, мы должны управлять Америкой в соответствии с этой природой и этими обстоятельствами, а не в соответствии с нашими фантазиями; не в соответствии с абстрактными идеями права; и уж тем более не в соответствии с чисто общими теориями управления, обращение к которым кажется мне в нашей нынешней ситуации не чем иным, как сущим пустяком. Поэтому я постараюсь, с вашего позволения, представить вам некоторые из наиболее существенных обстоятельств в столь полной и ясной манере, в какой только способен их изложить.

1. Первое, что мы должны рассмотреть в отношении природы объекта, — это численность населения в колониях. Я потратил несколько лет, уделяя немало сил этому вопросу. Никакими расчетами я не могу оправдать себя, если определю это число менее чем в два миллиона жителей нашей собственной европейской крови и цвета кожи, помимо по меньшей мере пятисот тысяч других, которые составляют немалую часть силы и богатства всего целого. Это, сэр, я полагаю, и есть истинное число. Нет нужды преувеличивать там, где простая истина имеет такой вес и значение. Но завышаю я нынешние цифры или занижаю — это не имеет большого значения. Такова сила, с которой растет население в той части света, что, как бы высоко мы ни оценивали эти цифры, пока продолжается спор, преувеличение исчезает. Пока мы обсуждаем какую-то величину, они дорастают до нее. Пока мы тратим время на размышления о способе управления двумя миллионами, мы обнаружим, что у нас есть еще два миллиона, которыми нужно управлять. Ваши дети не растут быстрее от младенчества до зрелости, чем они распространяются от семей к общинам, а от деревень к нациям.

Я ставлю это соображение о нынешней и растущей численности во главу угла нашего обсуждения; ибо, сэр, это соображение сделает очевидным даже для более тупого, чем ваш, ума, что никакая частичная, узкая, ограниченная, стесненная, временная система не будет сколько-нибудь подходящей для такого объекта. Это покажет вам, что его не следует рассматривать как одну из тех мелочей, которые находятся вне поля зрения и внимания закона; не как жалкий нарост государства; не как ничтожного зависимого, которым можно пренебречь с малым ущербом и спровоцировать с малой опасностью. Это докажет, что при обращении с таким объектом требуется определенная степень заботы и осторожности; это покажет, что вы не должны, по здравому рассуждению, играть с такой огромной массой интересов и чувств человеческого рода. Вы никогда не могли делать это без вины; и будьте уверены, вы не сможете делать это долго безнаказанно.

Но население этой страны, великое и растущее население, хотя и является очень важным соображением, потеряет большую часть своего веса, если не будет сочетаться с другими обстоятельствами. Торговля ваших колоний несоразмерно превышает численность населения. Эта почва их торговли, действительно, была исследована несколько дней назад, и с большим мастерством, выдающейся личностью у вашего барьера. Этот джентльмен, спустя тридцать пять лет — так давно он появлялся на том же месте, чтобы ходатайствовать за торговлю Великобритании, — снова предстал перед вами, чтобы ходатайствовать за то же дело, не имея от времени иного результата, кроме того, что к огню воображения и широте эрудиции, которые даже тогда отмечали его как одного из первых литературных деятелей своего века, он добавил глубочайшие знания в коммерческих интересах своей страны, сформированные долгим курсом просвещенного и проницательного опыта.

Сэр, я был бы непростителен, если бы после такого человека стал вдаваться в какие-либо детали, если бы большая часть членов, которые сейчас заполняют Палату, не имела несчастья отсутствовать, когда он появлялся у вашего барьера. Кроме того, сэр, я предлагаю рассмотреть этот вопрос в периоды времени, несколько отличные от его. Существует, если я не ошибаюсь, точка зрения, с которой, если вы посмотрите на этот предмет, невозможно, чтобы он не произвел на вас впечатления.

У меня в руках два отчета: один — сравнительное состояние экспортной торговли Англии с ее колониями, каким оно было в 1704 году и каким оно стало в 1772 году; другой — состояние экспортной торговли этой страны только с ее колониями, каким оно было в 1772 году, по сравнению со всей торговлей Англии со всеми частями света, включая колонии, в 1704 году. Они взяты из надежных источников; последний период — из отчетов на вашем столе, более ранний — из оригинальной рукописи Давенанта, который первым основал офис генерального инспектора, с тех пор бывшего столь обильным источником парламентской информации.

Экспортная торговля с колониями состоит из трех больших ветвей: африканской, которая, заканчиваясь почти полностью в колониях, должна быть отнесена на счет их торговли; вест-индской и североамериканской. Все они настолько переплетены, что попытка разделить их разорвала бы ткань целого и, если не полностью уничтожила, то очень сильно обесценила бы стоимость всех частей. Поэтому я считаю эти три наименования тем, чем они по сути и являются — одной торговлей.

Торговля с колониями, взятая со стороны экспорта в начале этого века, то есть в 1704 году, выглядела так:

Exports to North America and the West Indies
£483,265

To Africa
86,665

 
£569,930

В 1772 году, который я беру как средний год между самым высоким и самым низким из тех, что недавно были представлены на вашем столе, отчет был следующим:

To North America and the West Indies
£4,791,734

To Africa
866,398

To which, if you add the export trade from Scotland, which had in 1704 no existence
364,000

 
£6,022,132

С пятисот с лишним тысяч она выросла до шести миллионов. Она увеличилась не менее чем в двенадцать раз. Таково состояние колониальной торговли по сравнению с самой собой в эти два периода в течение этого века; и это повод для размышления. Но это еще не все. Изучите мой второй отчет. Посмотрите, как экспортная торговля только с колониями в 1772 году выглядела с другой точки зрения, то есть по сравнению со всей торговлей Англии в 1704 году.

The whole export trade of England, including that to the colonies, in 1704
£6,509,000

Exported to the colonies alone, in 1772
6,024,000

Difference
£485,000

Торговля только с Америкой сейчас меньше чем на 500 000 фунтов стерлингов равна тому, что эта великая торговая нация, Англия, вела в начале этого века со всем миром! Если бы я взял самый большой год из тех, что на вашем столе, она бы скорее превысила это значение. Но, скажут, не является ли эта американская торговля неестественным наростом, который вытянул соки из остального тела? Напротив. Это та самая пища, которая вскормила каждую другую часть до ее нынешних размеров. Наша общая торговля была значительно увеличена, и увеличена более или менее почти во всех частях, до которых она когда-либо простиралась, но с той существенной разницей, что из шести миллионов, которые в начале века составляли всю массу нашей экспортной торговли, колониальная торговля составляла лишь одну двенадцатую часть; сейчас же (как часть шестнадцати миллионов) она составляет значительно больше трети всего объема. Это относительная пропорция важности колоний в эти два периода; и все рассуждения о нашем способе обращения с ними должны иметь эту пропорцию в качестве основы, иначе это рассуждение слабое, гнилое и софистическое.

Мистер Спикер, я не могу заставить себя поспешно пройти мимо этого великого соображения. Хорошо нам здесь находиться. Мы стоим там, где нам открывается необъятный вид на то, что есть, и на то, что прошло. Облака, конечно, и тьма лежат на будущем. Давайте, однако, прежде чем мы спустимся с этой благородной высоты, поразмыслим о том, что этот рост нашего национального процветания произошел в течение короткого периода человеческой жизни. Это произошло в течение шестидесяти восьми лет. Есть живые люди, чья память могла бы коснуться двух крайностей. Например, мой лорд Батерст мог бы помнить все стадии этого прогресса. В 1704 году он был в возрасте, по крайней мере, достаточном, чтобы понять такие вещи. Он был тогда достаточно взрослым, чтобы «читать деяния предков и познавать, в чем заключается доблесть». Предположим, сэр, что ангел этого многообещающего юноши, предвидя многие добродетели, которые сделали его одним из самых любезных, как он является одним из самых удачливых людей своего века, открыл ему в видении, что когда в четвертом поколении третий принц Ганноверской династии просидит двенадцать лет на троне той нации, которая благодаря счастливому исходу умеренных и исцеляющих советов должна была стать Великобританией, он увидит своего сына, лорда-канцлера Англии, поворачивающим течение наследственного достоинства к его источнику и возводящим его в более высокий ранг пэрства, в то время как он обогатил семью новым. Если бы среди этих ярких и счастливых сцен домашней чести и процветания этот ангел поднял занавес и раскрыл растущую славу его страны, и пока он смотрел с восхищением на тогдашнее коммерческое величие Англии, гений указал бы ему на маленькое пятнышко, едва заметное в массе национального интереса, маленький зародышевый принцип, а не сформированное тело, и сказал бы ему: «Юноша, вот Америка, которая в наши дни служит немногим более чем для того, чтобы развлекать тебя историями о диких людях и неотесанных манерах; однако она, прежде чем ты вкусишь смерть, покажет себя равной всей той торговле, которая сейчас привлекает зависть мира. Все, к чему Англия росла путем прогрессивного увеличения улучшений, принесенных разнообразием людей, чередой цивилизующих завоеваний и цивилизующих поселений в течение семнадцати сотен лет, ты увидишь добавленным к ней Америкой в течение одной жизни!» Если бы это состояние его страны было предсказано ему, не потребовалась бы вся пылкая доверчивость юности и весь горячий пыл энтузиазма, чтобы заставить его поверить в это? Удачливый человек, он дожил до того, чтобы увидеть это! Удачливый, действительно, если бы он дожил до того, чтобы не увидеть ничего, что изменило бы перспективу и омрачило закат его дня!

Извините меня, сэр, если, отвернувшись от таких мыслей, я снова вернусь к этому сравнительному обзору. Вы видели его в большом масштабе; посмотрите на него в малом. Я укажу вашему вниманию конкретный пример этого в одной провинции Пенсильвания. В 1704 году эта провинция потребовала товаров на сумму 11 459 фунтов стерлингов, местных и иностранных. Это было все. Что она потребовала в 1772 году? Почти в пятьдесят раз больше; ибо в том году экспорт в Пенсильванию составил 507 909 фунтов стерлингов, что почти равно экспорту во все колонии вместе взятые в первый период.

Я предпочитаю, сэр, вдаваться в эти мелкие и конкретные детали, потому что обобщения, которые во всех других случаях склонны возвышать и поднимать предмет, здесь имеют тенденцию опускать его. Когда мы говорим о торговле с нашими колониями, вымысел отстает от истины; изобретение бесплодно, а воображение холодно и пусто.

Настолько, сэр, о важности объекта с точки зрения его торговли, как это касается экспорта из Англии. Если бы я стал детализировать импорт, я мог бы показать, сколько удовольствий он доставляет, которые облегчают бремя жизни; сколько материалов, которые укрепляют пружины национальной промышленности, расширяют и оживляют каждую часть нашей внешней и внутренней торговли. Это был бы любопытный предмет, действительно; но я должен предписать себе границы в деле столь обширном и разнообразном.

3. Я перехожу, следовательно, к колониям с другой точки зрения — их сельскому хозяйству. Этим они занимались с таким духом, что, помимо обильного кормления своего собственного растущего множества, их ежегодный экспорт зерна, включая рис, несколько лет назад превысил миллион в стоимостном выражении. Я убежден, что из последнего урожая они экспортируют гораздо больше. В начале века некоторые из этих колоний импортировали зерно из метрополии. В течение некоторого времени старый мир питается от нового. Скудость, которую вы ощутили, была бы опустошительным голодом, если бы это дитя вашей старости, с истинным сыновним благочестием, с римским милосердием, не приложило полную грудь своего юношеского изобилия к устам своего истощенного родителя.

Что касается богатства, которое колонии извлекли из моря благодаря своим рыбным промыслам, вы имели все это дело, полностью раскрытое у вашего барьера. Вы, конечно, считали эти приобретения ценными, ибо они, казалось, даже вызывали вашу зависть; и все же дух, с которым осуществлялось это предприимчивое занятие, должен был, по моему мнению, скорее вызвать ваше уважение и восхищение. И скажите, сэр, что в мире может сравниться с этим? Оставьте в стороне другие части и посмотрите на то, как жители Новой Англии в последнее время вели китобойный промысел. Пока мы следуем за ними среди кувыркающихся гор льда и видим, как они проникают в самые глубокие ледяные недра Гудзонова залива и Дэвисова пролива — пока мы ищем их под полярным кругом, мы слышим, что они проникли в противоположный регион полярного холода — что они находятся у антиподов и заняты под замерзшим Южным Змеем. Фолклендский остров, который казался слишком отдаленным и романтичным объектом для охвата национальных амбиций, является лишь этапом и местом отдыха в прогрессе их победоносной индустрии. И равноденственная жара не более обескураживает их, чем накопленная зима обоих полюсов. Мы знаем, что пока одни из них проводят линию и бьют гарпуном у побережья Африки, другие проходят долготу и преследуют свою гигантскую добычу вдоль побережья Бразилии. Нет моря, которое не было бы взволновано их рыбными промыслами. Нет климата, который не был бы свидетелем их трудов. Ни упорство Голландии, ни активность Франции, ни ловкая и твердая проницательность английского предпринимательства никогда не доводили этот самый опасный способ суровой индустрии до той степени, до которой он был доведен этим недавним народом — народом, который все еще, так сказать, находится в хрящах и еще не затвердел в кости мужества. Когда я созерцаю эти вещи — когда я знаю, что колонии в целом обязаны мало или ничем какой-либо нашей заботе, и что они не сжаты в эту счастливую форму ограничениями бдительного и подозрительного правительства, но что благодаря мудрому и спасительному пренебрежению щедрой природе было позволено идти своим собственным путем к совершенству — когда я размышляю об этих эффектах — когда я вижу, насколько прибыльными они были для нас, я чувствую, как вся гордость власти опускается, и вся самонадеянность в мудрости человеческих ухищрений тает и умирает во мне. Моя строгость смягчается. Я прощаю кое-что духу свободы.

Я понимаю, сэр, что все, что я утверждал в своей детализации, признается в целом; но что из этого делается совершенно иной вывод. Америка, говорят джентльмены, — это благородный объект. Это объект, за который стоит бороться. Конечно, это так, если борьба с народом — лучший способ завоевать его. Джентльмены в этом отношении будут руководствоваться в своем выборе средств своими темпераментами и привычками. Те, кто понимает военное искусство, конечно, будут иметь к нему некоторое пристрастие. Те, кто владеет громом государства, могут иметь больше уверенности в эффективности оружия. Но я признаюсь, возможно, из-за отсутствия этого знания, мое мнение гораздо больше в пользу разумного управления, чем силы; рассматривая силу не как отвратительный, но как слабый инструмент для сохранения народа, столь многочисленного, столь активного, столь растущего, столь одухотворенного, как этот, в прибыльной и подчиненной связи с нами.

Во-первых, сэр, позвольте мне заметить, что использование одной лишь силы является лишь временным. Она может покорить на мгновение, но не устраняет необходимость покорять снова; и нация не управляется, если ее постоянно нужно завоевывать.

Мое следующее возражение — это ее неопределенность. Ужас не всегда является следствием силы; а вооружение — это не победа. Если вы не преуспеете, вы останетесь без ресурсов; ибо, если примирение не удастся, остается сила; но если сила не удастся, не остается никакой надежды на примирение. Власть и авторитет иногда покупаются добротой, но их никогда нельзя выпрашивать как милостыню обедневшим и побежденным насилием.

Дальнейшее возражение против силы заключается в том, что вы портите объект своими попытками сохранить его. То, за что вы боролись, — это не то, что вы восстанавливаете; но обесцененное, опустившееся, растраченное и потребленное в борьбе. Ничто меньшее не удовлетворит меня, чем целая Америка. Я не хочу истощать ее силу вместе с нашей собственной, потому что во всех частях это британская сила, которую я потребляю. Я не хочу быть пойманным иностранным врагом в конце этого изнурительного конфликта, и еще меньше в его середине. Я могу спастись; но я не могу дать никакой страховки от такого события. Позвольте мне добавить, что я не хочу полностью сломить американский дух, потому что это дух, который создал эту страну.

Наконец, у нас нет никакого опыта в пользу силы как инструмента в управлении нашими колониями. Их рост и их полезность были обязаны методам совершенно иным. Говорят, что наше древнее снисхождение доходило до ошибки. Может быть, так; но мы знаем, если чувство является доказательством, что наша ошибка была более терпимой, чем наша попытка исправить ее; и наш грех был гораздо более спасительным, чем наше покаяние.

Таковы, сэр, мои причины для того, чтобы не питать того высокого мнения об испытанной силе, которым многие джентльмены, к чьим чувствам в других деталях я питаю большое уважение, кажутся столь сильно плененными.

Но остается еще третье соображение относительно этого объекта, которое служит для определения моего мнения о том, какой политики следует придерживаться в управлении Америкой, даже больше, чем ее население и ее торговля, — я имею в виду ее темперамент и характер. В этом характере американцев любовь к свободе является преобладающей чертой, которая отмечает и отличает все целое; и, поскольку пылкая привязанность всегда является ревнивой, ваши колонии становятся подозрительными, строптивыми и неуправляемыми всякий раз, когда они видят малейшую попытку вырвать у них силой или выманить у них хитростью то, что они считают единственным преимуществом, ради которого стоит жить. Этот свирепый дух свободы сильнее в английских колониях, вероятно, чем в любом другом народе на земле, и это по ряду мощных причин, которые, чтобы понять истинный темперамент их умов и направление, которое принимает этот дух, не помешает раскрыть несколько более широко.

Во-первых, народ колоний — потомки англичан. Англия, сэр, — это нация, которая все еще, я надеюсь, уважает, а ранее обожала свою свободу. Колонисты эмигрировали от вас, когда эта часть вашего характера была наиболее преобладающей; и они приняли этот уклон и направление в тот момент, когда они расстались с вашими руками. Они, следовательно, не только преданы свободе, но и свободе в соответствии с английскими идеями и на английских принципах. Абстрактная свобода, как и другие чистые абстракции, не может быть найдена. Свобода присуща какому-то чувственному объекту; и каждая нация сформировала для себя некий любимый пункт, который в порядке превосходства становится критерием их счастья. Случилось так, вы знаете, сэр, что великие споры за свободу в этой стране были с самых ранних времен главным образом по вопросу налогообложения. Большинство споров в древних республиках вращались прежде всего вокруг права выбора магистратов или баланса между различными сословиями государства. Вопрос о деньгах не был для них столь непосредственным. Но в Англии было иначе. По этому пункту налогов упражнялись самые способные перья и самые красноречивые языки; величайшие духи действовали и страдали. Чтобы дать полное удовлетворение относительно важности этого пункта, было необходимо не только для тех, кто в споре защищал превосходство английской конституции, настаивать на этой привилегии предоставления денег как на сухом факте и доказывать, что право было признано в древних пергаментах и слепых обычаях принадлежать определенному органу, называемому Палатой общин. Они пошли гораздо дальше: они пытались доказать (и они преуспели), что в теории так и должно быть, исходя из особой природы Палаты общин как непосредственного представителя народа, независимо от того, доставили ли старые записи этот оракул или нет. Они приложили бесконечные усилия, чтобы внушить как фундаментальный принцип, что во всех монархиях народ должен, по сути, сам, опосредованно или непосредственно, обладать властью предоставлять свои собственные деньги, иначе никакая тень свободы не могла бы существовать. Колонии черпают от вас, как со своей жизненной кровью, эти идеи и принципы. Их любовь к свободе, как и у вас, зафиксировалась и привязалась к этому конкретному пункту налогообложения. Свобода могла быть в безопасности или могла быть под угрозой в двадцати других деталях, без того, чтобы они были сильно довольны или встревожены. Здесь они чувствовали ее пульс, и, как они находили этот ритм, они считали себя больными или здоровыми. Я не говорю, были ли они правы или неправы, применяя ваши общие аргументы к своему собственному случаю. Нелегко, действительно, сделать монополию из теорем и следствий. Факт в том, что они действительно применяли эти общие аргументы; и ваш способ управления ими, будь то через снисходительность или лень, через мудрость или ошибку, утвердил их в воображении, что они, как и вы, имеют интерес в этих общих принципах.

Они были далее утверждены в этих приятных заблуждениях формой своих провинциальных законодательных собраний. Их правительства популярны в высокой степени; некоторые являются просто популярными; во всех народный представитель является наиболее весомым; и эта доля народа в их обычном правительстве никогда не перестает вдохновлять их высокими чувствами и сильным отвращением ко всему, что стремится лишить их их главного значения.

Если бы что-то отсутствовало в этой необходимой операции формы правления, религия дала бы ей полный эффект. Религия, всегда принцип энергии, у этого нового народа ни в коем случае не изношена и не ослаблена; и их способ исповедания ее также является одной из главных причин этого свободного духа. Народ — протестанты; и того рода, который наиболее враждебен всякому неявному подчинению ума и мнения. Это убеждение не только благоприятно для свободы, но и построено на ней. Я не думаю, сэр, что причина этой неприязни в диссидентских церквях ко всему, что выглядит как абсолютное правительство, должна так сильно искаться в их религиозных догматах, как в их истории. Каждый знает, что римско-католическая религия по крайней мере ровесница большинства правительств, где она преобладает; что она обычно шла рука об руку с ними; и получала большое благоволение и всяческую поддержку от власти. Церковь Англии тоже была сформирована с колыбели под заботливой опекой регулярного правительства. Но диссидентские интересы возникли в прямой оппозиции ко всем обычным силам мира и могли оправдать эту оппозицию только сильным требованием естественной свободы. Само их существование зависело от мощного и непрекращающегося утверждения этого требования. Весь протестантизм, даже самый холодный и пассивный, является своего рода инакомыслием. Но религия, наиболее распространенная в наших северных колониях, является уточнением принципа сопротивления; это диссидентство инакомыслия; и протестантизм протестантской религии. Эта религия, под множеством наименований, соглашающаяся ни в чем, кроме как в общении духа свободы, преобладает в большинстве северных провинций; где Церковь Англии, несмотря на свои законные права, в действительности является не более чем своего рода частной сектой, не составляющей, вероятнее всего, десятой части народа. Колонисты покинули Англию, когда этот дух был высок, а у эмигрантов был самым высоким из всех; и даже тот поток иностранцев, который постоянно вливался в эти колонии, по большей части состоял из диссидентов от установлений своих стран и принес с собой темперамент и характер, далекие от чуждых тому народу, с которым они смешались.

Сэр, я могу заметить по их манере, что некоторые джентльмены возражают против широты этого описания, потому что в южных колониях Церковь Англии составляет большое тело и имеет регулярное установление. Это, безусловно, верно. Существует, однако, обстоятельство, сопутствующее этим колониям, которое, по моему мнению, полностью уравновешивает эту разницу и делает дух свободы еще более высоким и высокомерным, чем в тех, что к северу. Это то, что в Вирджинии и Каролинах у них огромное множество рабов. Там, где это имеет место в любой части мира, те, кто свободен, являются самыми гордыми и ревнивыми к своей свободе. Свобода для них — не только удовольствие, но и своего рода ранг и привилегия. Не видя там, что свобода, как в странах, где она является общим благословением и столь же широка и обща, как воздух, может быть соединена с тяжелым трудом, с великим несчастьем, со всей внешностью рабства, свобода выглядит среди них как нечто более благородное и либеральное. Я не имею в виду, сэр, хвалить превосходную мораль этого чувства, которое имеет по крайней мере столько же гордости, сколько добродетели в нем; но я не могу изменить природу человека. Факт таков; и эти люди южных колоний гораздо сильнее, и с более высоким и упрямым духом, привязаны к свободе, чем те, что к северу. Таковы были все древние республики; таковы были наши готические предки; таковы в наши дни были поляки, и таковы будут все хозяева рабов, которые сами не являются рабами. В таком народе высокомерие господства сочетается с духом свободы, укрепляет его и делает его непобедимым.

Позвольте мне, сэр, добавить еще одно обстоятельство в наших колониях, которое вносит немалую часть в рост и эффект этого неуправляемого духа — я имею в виду их образование. Ни в одной стране, возможно, в мире закон не является столь общим предметом изучения. Сама профессия многочисленна и могущественна; и в большинстве провинций она берет верх. Большее число депутатов, посланных в Конгресс, были юристами. Но все, кто читает, а большинство читает, стремятся получить некоторое представление в этой науке. Мне сказал выдающийся книготорговец, что ни в одной отрасли его бизнеса, после трактатов популярной преданности, не экспортировалось так много книг, как книг по праву в Плантации. Колонисты теперь перешли к способу печатать их для собственного использования. Я слышу, что они продали почти столько же Комментариев Блэкстоуна в Америке, сколько в Англии. Генерал Гейдж отмечает это расположение очень особенно в письме на вашем столе. Он заявляет, что все люди в его правительстве — юристы или дилетанты в праве; и что в Бостоне они смогли, благодаря успешной хитрости, полностью избежать многих частей одной из ваших главных карательных конституций. Острота дебатов скажет, что это знание должно научить их более ясно правам законодательства, их обязательствам к послушанию и наказаниям за восстание. Все это очень хорошо. Но мой достопочтенный и ученый друг [Генеральный прокурор, впоследствии лорд Терлоу] на полу, который снисходит до того, чтобы отметить то, что я говорю для критики, будет презирать эту почву. Он слышал, как и я, что когда великие почести и великие вознаграждения не привлекают это знание на службу государству, оно является грозным противником правительства. Если дух не укрощен и не сломлен этими счастливыми методами, он упрям и сутяжен. Abeunt studia in mores. Это изучение делает людей острыми, любознательными, ловкими, быстрыми в атаке, готовыми к защите, полными ресурсов. В других странах народ, более простой и менее ртутного склада, судит о плохом принципе в правительстве только по фактическому недовольству. Здесь они предвидят зло и судят о давлении недовольства по плохости принципа. Они предсказывают плохое управление на расстоянии; и чуют приближение тирании в каждом испорченном бризе.

Последняя причина этого непокорного духа в колониях едва ли менее мощна, чем остальные, поскольку она не просто моральна, но глубоко заложена в естественном устройстве вещей. Три тысячи миль океана лежат между вами и ими. Никакое ухищрение не может предотвратить эффект этого расстояния в ослаблении правительства. Моря катятся и месяцы проходят между приказом и исполнением; и отсутствие быстрого объяснения одного пункта достаточно, чтобы победить всю систему. У вас, действительно, есть «крылатые министры» мести, которые носят ваши болты в своих сумках до самого отдаленного края моря. Но там вступает сила, которая ограничивает высокомерие яростной страсти и яростных стихий и говорит: «До сих пор ты пойдешь, и не дальше». Кто вы такие, чтобы волноваться и яриться и кусать цепи природы? Ничего худшего не случается с вами, чем со всеми нациями, которые имеют обширную империю; и это случается во всех формах, в которые империя может быть брошена. В больших телах циркуляция власти должна быть менее энергичной на конечностях. Природа сказала это. Турок не может управлять Египтом, Аравией и Курдистаном так, как он управляет Фракией; и он не имеет того же владычества в Крыму и Алжире, которое он имеет в Брусе и Смирне. Деспотизм сам по себе обязан торговаться и мелочиться. Султан получает такое послушание, какое может. Он управляет со свободным поводком, чтобы он мог управлять вообще; и вся сила и энергия его авторитета в его центре проистекает из разумного расслабления на всех его границах. Испания в своих провинциях, возможно, не так хорошо слушается, как вы в своих. Она тоже подчиняется; она подчиняется; она следит за временами. Это неизменное условие, вечный закон обширной и отделенной империи.

Тогда, сэр, из этих шести главных источников происхождения, формы правления, религии в северных провинциях, нравов в южных, образования, удаленности ситуации от первого двигателя правительства — из всех этих причин вырос свирепый дух свободы. Он вырос вместе с ростом народа в ваших колониях и увеличился вместе с увеличением их богатства; дух, который, к несчастью, встретившись с осуществлением власти в Англии, которое, как бы законно оно ни было, не примиримо ни с какими идеями свободы, тем более с их, зажег это пламя, которое готово поглотить нас.

Я не имею в виду хвалить ни дух в этом избытке, ни моральные причины, которые его производят. Возможно, более гладкий и приспосабливающийся дух свободы в них был бы более приемлем для нас. Возможно, идеи свободы могли бы быть желательны, более примиримые с произвольной и безграничной властью. Возможно, мы могли бы пожелать, чтобы колонисты были убеждены, что их свобода более безопасна, когда она удерживается в доверии для них нами, как опекунами во время вечного несовершеннолетия, чем с какой-либо ее частью в их собственных руках. Но вопрос не в том, заслуживает ли их дух похвалы или порицания. Что, во имя Бога, мы будем с этим делать? У вас перед глазами объект, такой, какой он есть, со всей его славой, со всеми его несовершенствами на голове. Вы видите величину, важность, темперамент, привычки, беспорядки. Всеми этими соображениями мы настоятельно призываемся определить что-то относительно него. Мы призваны установить некоторое правило и линию для нашего будущего поведения, которые могут дать немного стабильности нашей политике и предотвратить возвращение таких несчастных обсуждений, как нынешнее. Каждое такое возвращение будет ставить вопрос перед нами в еще более неуправляемой форме. Ибо какие удивительные и невероятные вещи мы уже не видели? Какие монстры не были порождены этим неестественным спором? В то время как каждый принцип авторитета и сопротивления был подтолкнут с обеих сторон так далеко, как он мог идти, нет ничего столь твердого и определенного, ни в рассуждении, ни в практике, что не было бы потрясено. До самого недавнего времени вся власть в Америке казалась не чем иным, как эманацией вашей. Даже народная часть колониальной конституции черпала всю свою активность и свое первое жизненное движение из удовольствия Короны. Мы думали, сэр, что максимум, что могли сделать недовольные колонисты, — это нарушить авторитет. Мы никогда не мечтали, что они могут сами снабжать его, зная в целом, какое это трудоемкое дело — установить правительство абсолютно новое. Но решив для наших целей в этом споре, что никто, кроме послушного собрания, не должен заседать, настроения народа там, обнаружив, что весь проход через законный канал остановлен, с большой силой вырвались другим путем. Некоторые провинции попробовали свой эксперимент, как мы попробовали наш; и их преуспел. Они сформировали правительство, достаточное для своих целей, без суеты революции или обременительной формальности выборов. Очевидная необходимость и молчаливое согласие сделали дело в одно мгновение. Так хорошо они это сделали, что лорд Данмор (отчет среди фрагментов на вашем столе) говорит вам, что новое учреждение бесконечно лучше слушается, чем древнее правительство когда-либо было в свои самые удачные периоды. Послушание — это то, что делает правительство, а не имена, которыми оно называется; не имя губернатора, как раньше, или комитета, как сейчас. Это новое правительство возникло непосредственно от народа и не было передано через какие-либо обычные искусственные средства позитивной конституции. Это не была мануфактура, готовая сформированная и переданная им в этом состоянии из Англии. Зло, возникающее отсюда, заключается в следующем: что колонисты, однажды обнаружив возможность наслаждаться преимуществами порядка в разгар борьбы за свободу, такие борьбы не будут отныне казаться столь ужасными для оседлой и трезвой части человечества, как они казались до испытания.

Продолжая тот же план наказания путем отказа в осуществлении правительства до еще больших длин, мы полностью отменили древнее правительство Массачусетса. Мы были уверены, что первое чувство, если не сама перспектива анархии, мгновенно заставит полное подчинение. Эксперимент был опробован. Новый, странный, неожиданный вид вещей появился. Анархия найдена терпимой. Огромная провинция теперь существовала, и существовала в значительной степени здоровья и энергии, почти двенадцать месяцев, без губернатора, без общественного совета, без судей, без исполнительных магистратов. Как долго она будет продолжаться в этом состоянии, или что может возникнуть из этой неслыханной ситуации, как может мудрейший из нас предположить? Наш недавний опыт научил нас, что многие из тех фундаментальных принципов, ранее считавшихся непогрешимыми, либо не имеют той важности, которая им приписывалась, либо мы вовсе не обратили внимания на некоторые другие гораздо более важные и гораздо более мощные принципы, которые полностью перевешивают те, которые мы считали всемогущими. Я очень против любых дальнейших экспериментов, которые стремятся подвергнуть испытанию еще больше этих допущенных мнений, которые вносят такой вклад в общественное спокойствие. В действительности, мы страдаем дома от этого ослабления всех связей и этого сотрясения всех установленных мнений так же, как мы страдаем за рубежом. Ибо, чтобы доказать, что американцы не имеют права на свои свободы, мы каждый день пытаемся подорвать максимы, которые сохраняют весь дух наших собственных. Чтобы доказать, что американцы не должны быть свободными, мы вынуждены обесценить ценность самой свободы; и мы никогда не кажемся получить жалкое преимущество над ними в дебатах, не атакуя некоторые из тех принципов или высмеивая некоторые из тех чувств, за которые наши предки пролили свою кровь.

Но, сэр, желая положить конец пагубным экспериментам, я не имею в виду исключить самое полное расследование. Далеко от этого. Далеко от принятия решения с внезапного или частичного взгляда, я бы терпеливо ходил вокруг да около предмета и исследовал его детально в каждом возможном аспекте. Сэр, если бы я был способен вовлечь вас в равное внимание, я бы заявил, что, насколько я способен различать, есть только три способа действий относительно этого упрямого духа, который преобладает в ваших колониях и беспокоит ваше правительство. Это: изменить этот дух, как неудобный, путем устранения причин; преследовать его как преступный; или подчиниться ему как необходимому. Я не хотел бы быть виновным в неполном перечислении. Я могу думать только об этих трех. Другой был, действительно, начат — это отказ от колоний; но он встретил столь слабое восприятие, что я не считаю себя обязанным долго останавливаться на нем. Это не что иное, как маленькая вспышка гнева, как упрямство капризных детей, которые, когда они не могут получить все, что хотели бы, решают не брать ничего.

Первый из этих планов, изменить дух, как неудобный, путем устранения причин, я думаю, наиболее похож на систематическое разбирательство. Он радикален в своем принципе, но он сопровождается большими трудностями, некоторые из них немногим меньше, как я полагаю, чем невозможности. Это станет очевидным при изучении планов, которые были предложены.

Поскольку растущее население колоний является очевидно одной из причин их сопротивления, это было в прошлую сессию упомянуто в обеих Палатах людьми веса и встречено, не без аплодисментов, что, чтобы проверить это зло, было бы правильно для Короны не делать дальнейших грантов земли. Но к этой схеме есть два возражения. Первое, что уже так много неурегулированной земли в частных руках, чтобы дать место для огромного будущего населения, хотя Корона не только удерживала свои гранты, но и уничтожила свою почву. Если это так, то единственным эффектом этой алчности опустошения, этого накопления королевской пустыни, было бы повышение стоимости владений в руках великих частных монополистов без какого-либо адекватного сдерживания растущего и тревожного зла населения.

Но если вы прекратите субсидии, каковы будут последствия? Люди будут занимать земли без всяких субсидий. Они уже поступают так во многих местах. Вы не можете разместить гарнизоны в каждой части этих пустынь. Если вы изгоните людей из одного места, они продолжат свою ежегодную обработку земли и перейдут со своими стадами и отарами в другое. Многие из жителей отдаленных поселений уже мало привязаны к конкретным местам. Они уже перевалили через Аппалачские горы. Оттуда они видят перед собой бескрайнюю равнину, один обширный, богатый, ровный луг — квадрат в пятьсот миль. По нему они будут странствовать без всякой возможности их удержать. Они изменят свои нравы вместе с привычками своей жизни; вскоре забудут правительство, которое от них отреклось; станут ордами английских татар и, обрушившись на ваши неукрепленные границы свирепой и неотразимой конницей, станут хозяевами ваших губернаторов и советников, ваших сборщиков и контролеров, и всех рабов, которые им подчинялись. Таков был бы, и в скором времени должен был бы стать, результат попытки запретить как преступление и подавить как зло повеление и благословение Провидения: «Плодитесь и размножайтесь». Таков был бы счастливый результат стремления сохранить как логово диких зверей ту землю, которую Бог прямым актом даровал сынам человеческим. Совершенно иной, и, безусловно, гораздо более мудрой, была наша политика до сих пор. До сих пор мы приглашали наш народ, всячески поощряя его, к оседлым поселениям. Мы призывали земледельца искать право на землю у власти. Мы учили его благочестиво верить в таинственную силу воска и пергамента. Мы делили каждый участок земли по мере его заселения на округа, чтобы правящая власть никогда не упускалась из виду. Мы обустраивали все, что могли, и мы тщательно сопровождали каждое поселение управлением.

Придерживаясь, сэр, как и я, этой политики, а также по причинам, которые я только что привел, я считаю этот новый проект по ограничению населения неразумным и невыполнимым.

Обеднить колонии в целом и, в частности, остановить благородный ход их морских предприятий было бы более легкой задачей. Я свободно признаю это. Мы проявили склонность к системе такого рода; склонность даже продолжать ограничения после совершения проступка, рассматривая себя как соперников наших колоний и будучи убежденными, что, конечно, мы должны получить все, что они потеряют. Много вреда мы, безусловно, можем причинить. Власть, неадекватная для всего остального, часто более чем достаточна для этого. Я не считаю прямую и непосредственную способность колоний противостоять нашему насилию очень грозной. В этом, однако, я могу ошибаться. Но когда я думаю о том, что у нас есть колонии только для того, чтобы быть нам полезными, моему скудному разумению кажется несколько нелепым делать их бесполезными, чтобы сохранить их послушными. По правде говоря, это не что иное, как старая и, как я думал, развенчанная проблема тирании, которая предлагает довести своих подданных до нищеты ради подчинения. Но помните, когда вы завершите свою систему обнищания, что природа все еще идет своим обычным курсом; что недовольство будет расти вместе с нищетой; и что в судьбе всех государств бывают критические моменты, когда те, кто слишком слаб, чтобы способствовать вашему процветанию, могут оказаться достаточно сильными, чтобы завершить вашу гибель. «Spoliatis arma supersunt».

Нрав и характер, которые преобладают в наших колониях, боюсь, неизменны никаким человеческим искусством. Мы не можем, опасаюсь, фальсифицировать родословную этого свирепого народа и убедить их, что они не происходят от нации, в жилах которой циркулирует кровь свободы. Язык, на котором они услышали бы, как вы рассказываете им эту сказку, разоблачил бы обман. Ваша речь выдала бы вас. Англичанин — самый неподходящий человек на земле, чтобы убеждать другого англичанина в необходимости рабства.

Я думаю, что в нашей власти почти так же мало изменить их республиканскую религию, как и их свободное происхождение; или заменить ее римско-католической в качестве наказания, или церковью Англии в качестве улучшения. Метод инквизиции и драгунских мер выходит из моды в старом мире, и я бы не стал сильно полагаться на их эффективность в новом. Образование американцев также стоит на той же неизменной основе, что и их религия. Вы не можете убедить их сжечь свои книги по любопытным наукам; изгнать своих юристов из судов; или погасить свет их собраний, отказываясь выбирать тех лиц, которые лучше всего осведомлены об их привилегиях. Было бы не менее невыполнимо думать о полном уничтожении народных собраний, в которых заседают эти юристы. Армия, с помощью которой мы должны управлять вместо них, обошлась бы нам гораздо дороже; была бы не столь эффективна; и, возможно, в конечном итоге, ее было бы так же трудно держать в повиновении.

Что касается высокого аристократического духа Вирджинии и южных колоний, то, я знаю, предлагалось смирить его, объявив всеобщее освобождение их рабов. У этого проекта были свои сторонники и панегиристы, однако я никогда не мог убедить себя в его правильности. Рабы часто очень привязаны к своим хозяевам. Общее дикое предложение свободы не всегда было бы принято. История дает мало примеров этого. Иногда так же трудно убедить рабов стать свободными, как и заставить свободных людей стать рабами; и в этой многообещающей схеме у нас были бы обе эти приятные задачи на руках одновременно. Но когда мы говорим об освобождении, разве мы не понимаем, что американский хозяин тоже может освободить и вооружить рабские руки в защиту свободы? Мера, к которой другие народы прибегали не раз, и не без успеха, в отчаянном положении своих дел.

Будучи рабами, как эти несчастные чернокожие люди, и тупыми, как все люди от рабства, разве они не должны немного подозревать предложение свободы от той самой нации, которая продала их нынешним хозяевам? От той нации, одной из причин ссоры которой с этими хозяевами является их отказ продолжать заниматься этим бесчеловечным промыслом? Предложение свободы от Англии выглядело бы довольно странно, будучи доставленным им на африканском судне, которому отказано во входе в порты Вирджинии или Каролины с грузом из трехсот негров из Анголы. Было бы любопытно увидеть, как гвинейский капитан пытается в один и тот же момент опубликовать свою прокламацию о свободе и объявить о продаже рабов.

Но давайте предположим, что все эти моральные трудности преодолены. Остается океан. Вы не можете выкачать его досуха; и пока он остается в своем нынешнем русле, до тех пор будут сохраняться все причины, ослабляющие власть из-за расстояния.

“Ye gods! annihilate but space and time,

And make two lovers happy!”

была благочестивой и страстной молитвой, но столь же разумной, как и многие из этих серьезных пожеланий весьма важных и солидных политиков.

Если, таким образом, сэр, кажется почти безнадежным думать о каком-либо альтернативном курсе для изменения моральных причин (и не совсем легко устранить естественные), которые порождают предрассудки, несовместимые с недавним осуществлением нашей власти, но что этот дух неизбежно сохранится и, продолжаясь, будет производить такие эффекты, которые сейчас нас смущают, то второй рассматриваемый способ заключается в том, чтобы преследовать этот дух в его явных действиях как преступный.

На этом предложении я должен на мгновение остановиться. Вещь кажется слишком большой для моих представлений о юриспруденции. Мне, по моему способу понимания таких вопросов, кажется, что существует очень большая разница в разуме и политике между способом действий в отношении нерегулярного поведения разрозненных лиц, или даже групп людей, которые нарушают порядок внутри государства, и гражданскими разногласиями, которые могут время от времени, по великим вопросам, волновать различные сообщества, составляющие великую империю. Мне кажется узким и педантичным применять обычные идеи уголовного правосудия к этому великому общественному спору. Я не знаю метода составления обвинительного заключения против целого народа. Я не могу оскорблять и высмеивать чувства миллионов моих собратьев, как сэр Эдвард Коук оскорбил одного выдающегося человека в суде. Я не готов выносить приговор самым серьезным общественным органам, наделенным магистратурами большой власти и достоинства и отвечающим за безопасность своих сограждан, на том же основании, что и я. Я действительно думаю, что для мудрых людей это неразумно; для трезвых людей — не пристойно; для умов, проникнутых гуманностью, — не мягко и не милосердно.

Возможно, сэр, я ошибаюсь в своем представлении об империи, в отличие от отдельного государства или королевства. Но мое представление о ней таково: империя — это совокупность многих государств под одной общей главой, будь то монарх или председательствующая республика. В таких конституциях часто случается (и ничто, кроме мрачного, холодного, мертвого единообразия рабства, не может предотвратить это), что подчиненные части имеют много местных привилегий и иммунитетов. Между этими привилегиями и верховной общей властью грань может быть чрезвычайно тонкой. Конечно, будут возникать споры — часто, к тому же, очень ожесточенные споры и много дурной крови. Но хотя каждая привилегия является изъятием в данном случае из обычного осуществления верховной власти, это не является ее отрицанием. Требование привилегии, скорее, ex vi termini, подразумевает высшую власть; ибо говорить о привилегиях государства или лица, у которого нет начальника, — это едва ли не лучше, чем говорить бессмыслицу. Теперь, в таких прискорбных ссорах между составными частями великого политического союза сообществ, я едва ли могу представить что-либо более совершенно неосмотрительное, чем настаивание главы империи на том, что если какая-либо привилегия заявляется против его воли или его действий, то вся его власть отрицается; немедленно провозглашать восстание, бить в набат и подвергать оскорбляющие провинции опале. Не научит ли это, сэр, очень скоро провинции не делать различий со своей стороны? Не научит ли это их тому, что правительство, против которого требование свободы равносильно государственной измене, — это правительство, которому подчинение равносильно рабству? Возможно, не всегда бывает вполне удобно внушать зависимым сообществам такую идею.

Мы, действительно, во всех спорах с колониями, по необходимости вещей, являемся судьями. Это правда, сэр; но я признаюсь, что роль судьи в собственном деле — это вещь, которая меня пугает. Вместо того чтобы наполнять меня гордостью, я чрезвычайно смирен ею. Я не могу действовать со строгой, уверенной, судебной уверенностью, пока не окажусь в чем-то более похожем на судебный характер. У меня должны быть эти колебания, пока я вынужден помнить, что в моем небольшом чтении о таких спорах, как эти, мнение человечества по крайней мере так же часто решало против высшей, как и против подчиненной власти. Сэр, позвольте мне также добавить, что мнение о том, что у меня есть какое-то абстрактное право в мою пользу, не принесло бы мне большого спокойствия при вынесении приговора, если бы я не мог быть уверен, что нет прав, которые при их осуществлении при определенных обстоятельствах не были бы самыми отвратительными из всех ошибок и самой досадной из всех несправедливостей. Сэр, эти соображения имеют для меня большой вес, когда я нахожу вещи в таком положении, что вижу одну и ту же сторону одновременно гражданским тяжущимся против меня по вопросу права и преступником передо мной; в то время как я сижу как уголовный судья по делам, чье моральное качество должно быть решено на основании достоинств самого этого судебного процесса. Люди время от времени попадают из-за сложности человеческих дел в странные ситуации; но справедливость остается прежней, в каком бы положении ни находился судья.

Существует, сэр, также обстоятельство, которое убеждает меня в том, что этот способ уголовного преследования не является, по крайней мере на нынешней стадии нашего спора, вполне целесообразным, что есть не что иное, как поведение тех самых лиц, которые, казалось, приняли этот способ, недавно объявив восстание в Массачусетс-Бэй, как они ранее обращались с просьбой доставить сюда предателей, согласно акту Генриха VIII, для суда. Ибо, хотя восстание объявлено, против него не предпринимаются действия как таковые; и не было предпринято никаких шагов к задержанию или осуждению какого-либо отдельного правонарушителя, ни по нашему недавнему, ни по нашему прежнему обращению; но были приняты способы общественного принуждения, и такие, которые имеют гораздо большее сходство с своего рода квалифицированной враждебностью по отношению к независимой власти, чем наказание мятежных подданных. Все это кажется довольно непоследовательным; но это показывает, как трудно применить эти юридические идеи к нашему нынешнему делу.

В этой ситуации давайте серьезно и хладнокровно поразмыслим. Что мы получили от всех наших угроз, которых было много и которые были свирепыми? Какую выгоду мы извлекли из карательных законов, которые мы приняли и которые в свое время были суровыми и многочисленными? Каких успехов мы достигли в достижении нашей цели путем отправки силы, которая на суше и на море является не такой уж ничтожной? Утихло ли беспокойство? Ничуть. Когда я вижу вещи в такой ситуации, после таких уверенных надежд, смелых обещаний и активных усилий, я не могу, хоть убей, избежать подозрения, что сам план не совсем верен.

Если, таким образом, устранение причин этого духа американской свободы является, по большей части, или, скорее, полностью, невыполнимым; если идеи уголовного процесса неприменимы, или, если применимы, то в высшей степени нецелесообразны, какой путь еще остается? Никакой путь не открыт, кроме третьего и последнего — согласиться с американским духом как с необходимым, или, если угодно, подчиниться ему как необходимому злу.

Если мы примем этот способ, если мы намерены примириться и пойти на уступки, давайте посмотрим, каков должен быть характер уступок. Чтобы определить характер нашей уступки, мы должны посмотреть на их жалобу. Колонии жалуются, что у них нет характерного знака и печати британской свободы. Они жалуются, что их облагают налогами в парламенте, в котором они не представлены. Если вы намерены удовлетворить их хоть в чем-то, вы должны удовлетворить их в отношении этой жалобы. Если вы намерены порадовать какой-либо народ, вы должны дать им то благо, которое они просят; не то, что вы можете счесть лучшим для них, а совершенно иного рода. Такой акт может быть мудрым регулированием, но это не уступка, тогда как наша нынешняя тема — это способ достижения удовлетворения.

Сэр, я думаю, вы должны понимать, что я решил сегодня вообще не иметь ничего общего с вопросом о праве на налогообложение. Некоторые джентльмены вздрагивают, но это правда. Я полностью исключаю его из рассмотрения. В моем понимании это меньше, чем ничто. Я, действительно, не удивлен, как и вы, сэр, что джентльмены глубоких познаний любят демонстрировать их по этому глубокому предмету. Но мое рассмотрение узкое, ограниченное и полностью ограничено политикой вопроса. Я не исследую, является ли отдача чужих денег властью, исключенной и зарезервированной из общего доверия правительства, и в какой степени все человечество, во всех формах государственного устройства, имеет право на осуществление этого права по хартии природы; или, наоборот, право на налогообложение обязательно включено в общий принцип законодательства и неотделимо от обычной верховной власти. Это глубокие вопросы, где великие имена воюют друг с другом; где разум сбит с толку; и обращение к авторитетам только сгущает путаницу; ибо высокие и почтенные авторитеты поднимают головы с обеих сторон, и нет твердой почвы посередине. Суть в том, что

That Serbonian bog

Betwixt Damieta and Mount Cassius old,

Where armies whole have sunk.59

Я не намерен утонуть в этом болоте, хотя и в такой почтенной компании. Вопрос для меня не в том, имеете ли вы право делать свой народ несчастным, а в том, не в ваших ли интересах сделать его счастливым. Это не то, что говорит мне юрист, что я могу сделать, а то, что гуманность, разум и справедливость говорят мне, что я должен сделать. Становится ли политический акт хуже от того, что он великодушен? Разве никакая уступка не является правильной, кроме той, которая сделана из-за отсутствия у вас права удерживать то, что вы даруете? Или уменьшает ли это изящество или достоинство послабления в осуществлении отвратительного требования, потому что у вас комната для доказательств полна титулов, а ваши склады набиты оружием для их обеспечения? Что значат все эти титулы и все это оружие? Какая от них польза, когда разум вещей говорит мне, что утверждение моего титула — это проигрыш моего иска, и что я не мог сделать ничего, кроме как ранить самого себя использованием собственного оружия?

Таково мое твердое мнение об абсолютной необходимости поддержания согласия этой империи через единство духа, хотя и при разнообразии действий, что если бы я был уверен, что колонисты при отъезде из этой страны скрепили регулярный договор о рабстве; что они торжественно отреклись от всех прав граждан; что они дали обет отказаться от всех идей свободы для себя и своего потомства во всех поколениях, все же я считал бы себя обязанным соответствовать духу, который я нашел повсеместно преобладающим в мое время, и управлять двумя миллионами людей, нетерпеливых к рабству, на принципах свободы. Я не решаю вопрос права. Я восстанавливаю спокойствие, и общий характер и положение народа должны определять, какой вид правительства им подходит. Этот момент ничто другое не может и не должно определять.

Моя идея, поэтому, не рассматривая, уступаем ли мы как вопрос права или даруем как вопрос милости, состоит в том, чтобы допустить народ наших колоний к участию в Конституции и, записав это допущение в журналы Парламента, дать им столь сильную гарантию, какую допускает природа вещей, что мы намерены навсегда придерживаться этой торжественной декларации систематического снисхождения.

Несколько лет назад отмена закона о доходах, основанная на его понятном принципе, могла бы послужить доказательством того, что мы намеревались безусловно уменьшить осуществление налоговой власти. Такая мера была тогда достаточной, чтобы устранить все подозрения и дать полное удовлетворение. Но прискорбные события, произошедшие с того времени, могут сделать необходимым нечто большее, и не столько необходимое для удовлетворения колоний, сколько для достоинства и последовательности наших собственных будущих действий.

Я составил очень неверное представление о настроении Палаты, если это предложение само по себе будет встречено с неприязнью. Я думаю, сэр, у нас мало американских финансистов. Но наше несчастье в том, что мы слишком проницательны; мы слишком изысканны в своих догадках о будущем для людей, угнетенных такими великими и настоящими бедами. Более умеренные среди противников парламентских уступок свободно признаются, что они не надеются на добро от налогообложения, но они опасаются, что у колонистов есть дальнейшие виды, и, если этот пункт будет уступлен, они немедленно атакуют Законы о торговле. Эти джентльмены убеждены, что это было намерением с самого начала, и ссора американцев с налогообложением была не более чем плащом и прикрытием для этого замысла. Таков был язык даже джентльмена [г-на Райса] истинной умеренности и естественного темперамента, хорошо приспособленного к справедливому и равному правительству. Я, однако, сэр, немало удивлен такого рода дискурсом, когда бы я его ни слышал; и я тем более удивлен из-за аргументов, которые я постоянно нахожу в компании с ним и которые часто выдвигаются из тех же уст и в тот же день.

Например, когда мы утверждаем, что против разума облагать налогами народ, находящийся под столькими ограничениями в торговле, как американцы, благородный лорд с голубой лентой скажет вам, что ограничения в торговле тщетны и бесполезны; не приносят никакой выгоды нам и не являются бременем для тех, на кого они наложены; что торговля Америки обеспечена не актами навигации, а естественным и неотразимым преимуществом коммерческого предпочтения.

Такова заслуга торговых законов в этом положении дебатов. Но когда сильные внутренние обстоятельства выдвигаются против налогов; когда схема препарируется; когда опыт и природа вещей приводятся, чтобы доказать, и доказывают, полную невозможность получения эффективного дохода от колоний; когда эти вещи нажимаются, или, скорее, нажимают сами себя, так чтобы заставить сторонников колониальных налогов ясно признать тщетность схемы; тогда, сэр, спящие торговые законы пробуждаются от своего транса, и это бесполезное налогообложение должно сохраняться священным, не ради него самого, а как контрзащита и безопасность законов о торговле.

Тогда, сэр, вы сохраняете законы о доходах, которые вредны, чтобы сохранить торговые законы, которые бесполезны. Такова мудрость нашего плана в обоих его членах. Они по отдельности отдаются как не имеющие ценности, и все же один всегда должен защищаться ради другого. Но я не могу согласиться с благородным лордом, ни с памфлетом, откуда он, кажется, позаимствовал эти идеи, относительно бесполезности торговых законов; ибо, не боготворя их, я уверен, что они все еще во многих отношениях очень полезны нам; и в прежние времена они были величайшими. Они ограничивают, и они значительно сужают рынок для американцев; но мое полное убеждение в этом нисколько не помогает мне понять, как законы о доходах образуют какую-либо безопасность для коммерческих правил, или что эти коммерческие правила являются истинной причиной ссоры, или что уступка в каком-либо одном случае власти означает потерю всего, что может остаться неуступленным.

Один факт ясен и неоспорим. Публичным и открытым источником этой ссоры было налогообложение. Эта ссора, действительно, привела к новым спорам по новым вопросам, но, безусловно, наименее горьким и наименьшим из всех — по торговым законам. Чтобы судить, какая из двух является реальной радикальной причиной ссоры, мы должны посмотреть, предшествовал ли коммерческий спор по порядку времени спору о налогообложении. Для этого нет ни тени доказательств. Далее, чтобы позволить нам судить, является ли в этот момент неприязнь к торговым законам реальной причиной ссоры, абсолютно необходимо исключить налоги из вопроса путем отмены. Посмотрите, как действуют американцы в этой позиции, и тогда вы сможете правильно понять, каков истинный объект противоречия, или останется ли вообще какое-либо противоречие. Если вы не согласитесь устранить эту причину разногласий, невозможно с приличием утверждать, что спор не о том, о чем он открыто заявлен. И я бы, сэр, рекомендовал вашему серьезному рассмотрению, благоразумно ли формировать правило для наказания людей не за их собственные действия, а за ваши догадки. Безусловно, это нелепо в лучшем случае. Это не оправдание вашего гнева их проступками, а превращение вашей недоброжелательности в их правонарушение.

Но колонии пойдут дальше. Увы! Увы! Когда закончится это спекулирование против фактов и разума? Что успокоит эти панические страхи, которые мы питаем относительно враждебного эффекта примирительного поведения? Правда ли, что не может существовать случая, в котором суверену подобает уступить желаниям своих недовольных подданных? Есть ли что-то особенное в этом случае, чтобы создать правило для самого себя? Вся ли власть, конечно, теряется, когда она не доведена до крайности? Является ли верной максимой, что чем меньше причин для недовольства оставляет правительство, тем больше подданный будет склонен к сопротивлению и восстанию?

Все эти возражения, будучи, по сути, не более чем подозрениями, догадками, гаданиями, сформированными вопреки фактам и опыту, не обескуражили меня, сэр, от идеи примирительной уступки, основанной на принципах, которые я только что изложил.

Формируя план для этой цели, я старался привести себя в то состояние ума, которое было наиболее естественным и наиболее разумным, и которое, безусловно, было наиболее вероятным средством обеспечения меня от всех ошибок. Я начал с полного недоверия к своим собственным способностям; полного отказа от всякой спекуляции с моей стороны; и с глубокого почтения к мудрости наших предков, которые оставили нам наследие столь счастливой конституции и столь процветающей империи, и, что в тысячу раз ценнее, сокровищницу максим и принципов, которые сформировали одно и получили другое.

Во время правления королей Испании австрийского дома, всякий раз, когда они оказывались в затруднении в испанских советах, государственным деятелям было принято говорить, что им следует посоветоваться с гением Филиппа II. Гений Филиппа II мог ввести их в заблуждение; и исход их дел показал, что они выбрали не самый совершенный стандарт. Но, сэр, я уверен, что я не буду введен в заблуждение, когда в случае конституционной трудности я посоветуюсь с гением английской Конституции. Советуясь с этим оракулом (это было со всем должным смирением и благочестием), я нашел четыре главных примера в подобном случае передо мной: Ирландия, Уэльс, Честер и Дарем.

Ирландия, до английского завоевания, хотя никогда не управлялась деспотической властью, не имела Парламента. Насколько сам английский Парламент был в то время смоделирован согласно нынешней форме, оспаривается среди антикваров. Но у нас есть все основания быть уверенными, что форму Парламента, какой Англия тогда пользовалась, она немедленно передала Ирландии; и мы в равной степени уверены, что почти каждое последующее улучшение в конституционной свободе, как только оно было сделано здесь, передавалось туда. Феодальное баронство и феодальное рыцарство, корни нашей примитивной конституции, были рано пересажены в ту почву, и росли и процветали там. Великая хартия вольностей, если она не дала нам изначально Палату общин, дала нам, по крайней мере, Палату общин веса и значения. Но ваши предки не сидели угрюмо в одиночестве за пиром Великой хартии вольностей. Ирландия была немедленно сделана участником. Это благо английских законов и свобод, признаюсь, не было сначала распространено на всю Ирландию. Заметьте последствие. Английская власть и английская свобода имели точно такие же границы. Ваш стандарт никогда не мог быть продвинут ни на дюйм раньше ваших привилегий. Сэр Джон Дэвис показывает вне всякого сомнения, что отказ от общего сообщения этих прав был истинной причиной, почему Ирландия пятьсот лет находилась в подчинении; и после тщетных проектов военного правительства, предпринятых в правление королевы Елизаветы, было вскоре обнаружено, что ничто не может сделать эту страну английской, в цивилизованности и верности, кроме ваших законов и ваших форм законодательства. Это не английское оружие, а английская Конституция завоевала Ирландию. С того времени Ирландия всегда имела общий Парламент, как имела до этого частичный Парламент. Вы изменили народ; вы изменили религию; но вы никогда не касались формы или жизненной субстанции свободного правительства в том королевстве. Вы свергали королей; вы восстанавливали их; вы меняли преемственность их, как и вашей собственной короны: но вы никогда не меняли их Конституцию; принцип которой уважался узурпацией; восстановлен с восстановлением монархии и установлен, я верю, навсегда, славной революцией. Это сделало Ирландию великим и процветающим королевством, каким она является; и из позора и бремени, невыносимого для этой нации, сделало ее главной частью нашей силы и украшения. Эту страну нельзя сказать, что когда-либо формально облагали налогами. Нерегулярные вещи, сделанные в путанице великих бедствий и на петле великих революций, даже если все было сделано, что, как говорят, было сделано, не составляют примера. Если они имеют какой-либо эффект в аргументе, они составляют исключение, подтверждающее правило. Ни одна из ваших собственных свобод не могла бы устоять ни на мгновение, если бы случайные отклонения от них в такие времена допускались как доказательства их ничтожности. По прибыльной сумме таких случайных нарушений в Конституции судите, каким было установленное и фиксированное правило снабжения в том королевстве. Ваши ирландские пенсионеры голодали бы, если бы у них не было другого фонда для жизни, кроме налогов, предоставленных английской властью. Обратите свои взоры к тем народным грантам, откуда пришли все ваши великие поставки, и научитесь уважать этот единственный источник общественного богатства в Британской империи.

Мой следующий пример — Уэльс. Говорили, что эта страна была покорена Генрихом III. Вернее было сказано, что это сделал Эдуард I. Но хотя тогда завоеванный, он не рассматривался как какая-либо часть королевства Англии. Его старая Конституция, какой бы она ни была, была разрушена, и никакой хорошей не было подставлено на ее место. Забота об этом тракте была передана в руки лордов-маркизов — форма правительства очень своеобразного рода; странный гетерогенный монстр, нечто среднее между враждебностью и правительством; возможно, он имеет своего рода сходство, согласно модам тех времен, с таковым главнокомандующего в настоящее время, которому вся гражданская власть дарована как вторичная. Нравы валлийской нации следовали гению правительства. Народ был свирепым, строптивым, диким и некультурным; иногда успокоенным, никогда не умиротворенным. Уэльс, внутри себя, был в постоянном беспорядке; и он держал границу Англии в постоянной тревоге. Выгод от него для Государства не было никаких. Уэльс был известен Англии только набегами и вторжениями.

Сэр, во время того состояния вещей Парламент не бездействовал. Они пытались покорить свирепый дух валлийцев всеми видами строгих законов. Они запретили статутом отправку всех видов оружия в Уэльс, как вы запрещаете прокламацией (с некоторым большим сомнением в законности) отправку оружия в Америку. Они разоружили валлийцев статутом, как вы пытались (но все еще с большим вопросом о законности) разоружить Новую Англию инструкцией. Они приняли акт, чтобы тащить правонарушителей из Уэльса в Англию для суда, как вы сделали (но с большими трудностями) в отношении Америки. Другим актом, где одной из сторон был англичанин, они постановили, что его суд должен быть всегда англичанами. Они приняли акты, чтобы ограничить торговлю, как вы делаете; и они предотвратили использование валлийцами ярмарок и рынков, как вы делаете американцам от рыболовства и иностранных портов. Короче говоря, когда книга статутов была не совсем так раздута, как сейчас, вы находите не менее пятнадцати актов карательного регулирования по предмету Уэльса.

Здесь мы потираем руки — прекрасный корпус прецедентов для авторитета Парламента и использования его — я признаю это полностью; и молю добавить также к этим прецедентам, что все это время Уэльс ехал на этом королевстве как инкуб; что это было невыгодное и гнетущее бремя; и что англичанин, путешествующий в той стране, не мог отойти на шесть ярдов от большой дороги, не будучи убитым.

Марш человеческого разума медленный. Сэр, только после двухсот лет было обнаружено, что вечным законом Провидение предписало досаду насилию, а бедность — грабежу. Ваши предки, однако, в конце концов открыли глаза на плохое хозяйство несправедливости. Они обнаружили, что тирания свободного народа может из всех тираний меньше всего терпеться, и что законы, принятые против целого народа, не были самыми эффективными методами для обеспечения его послушания. Соответственно, на двадцать седьмом году правления Генриха VIII курс был полностью изменен. С преамбулой, заявляющей полные и совершенные права Короны Англии, он дал валлийцам все права и привилегии английских подданных. Был установлен политический порядок; военная власть уступила гражданской; марки были превращены в графства. Но то, что нация должна иметь право на английские свободы, и все же не иметь никакой доли в фундаментальной безопасности этих свобод, гранте их собственной собственности, казалось вещью столь несообразной, что восемь лет спустя, то есть на тридцать пятом году того правления, полное и не плохо пропорциональное представительство по графствам и боро было даровано Уэльсу актом Парламента. С того момента, как по волшебству, волнения утихли; послушание было восстановлено; мир, порядок и цивилизация последовали в поезде свободы. Когда дневная звезда английской Конституции взошла в их сердцах, все было гармонией внутри и снаружи.

Simul alba nautis

Stella refulsit,

Defluit saxis agitatus humor:

Concidunt venti, fugiuntque nubes;

Et minax (quod sic voluere) ponto

Unda recumbit.66

В тот же самый год палатинат Честер получил то же облегчение от своих притеснений и то же лекарство от своих беспорядков. До этого времени Честер был немногим менее расстроен, чем Уэльс. Жители, не имея прав сами, были наиболее подходящими, чтобы разрушить права других; и оттуда Ричард II набрал постоянную армию лучников, с которой некоторое время угнетал Англию. Народ Честера обратился к Парламенту с петицией, написанной так, как я прочитаю вам:

«Королю, нашему суверенному господину, самым смиренным образом показано вашему превосходному Величеству, жителями вашего милостивого палатината Честер; что где упомянутый палатинат Честер есть и был всегда до сих пор освобожден, исключен и отделен от вашего высокого суда Парламента, чтобы иметь каких-либо рыцарей и буржуа внутри упомянутого суда; по причине чего упомянутые жители до сих пор претерпевали многократные лишения, потери и ущербы, как в своих землях, товарах и телах, так и в хорошем, гражданском и политическом управлении и поддержании Содружества их упомянутой страны. (2) И, поскольку упомянутые жители всегда до сих пор были связаны актами и статутами, сделанными и предписанными вашим упомянутым высочеством и вашими благороднейшими предками, властью упомянутого суда, настолько же, насколько другие графства, города и боро, которые имели своих рыцарей и буржуа внутри вашего упомянутого суда Парламента, и все же не имели ни рыцаря, ни буржуа там для упомянутого палатината; упомянутые жители, за неимением оного, были часто тронуты и огорчены актами и статутами, сделанными внутри упомянутого суда, как унизительными для самых древних юрисдикций, свобод и привилегий вашего упомянутого палатината, так и предвзятыми к Содружеству, спокойствию, отдыху и миру ваших милостивых, наиболее обязанных подданных, проживающих внутри оного».

Что сделал Парламент с этим дерзким обращением? Отверг его как пасквиль? Относился к нему как к оскорблению правительства? Отверг его как унижение прав законодательства? Бросили ли они его через стол? Сожгли ли они его руками обычного палача? Они взяли петицию о жалобе, всю грубую, какой она была, без смягчения или темперамента, неочищенную от первоначальной горечи и негодования жалобы; они сделали ее самой преамбулой к своему акту о возмещении и освятили ее принцип для всех веков в святилище законодательства.

Вот мой третий пример. Он сопровождался успехом двух предыдущих. Честер, цивилизованный, как и Уэльс, продемонстрировал, что свобода, а не рабство, является лекарством от анархии, как религия, а не атеизм, является истинным средством от суеверия. Сэр, этот образец Честера был последовал в правление Карла II в отношении палатината Дарем, который является моим четвертым примером. Это графство долго лежало вне пределов свободного законодательства. Так скрупулезно следовался пример Честера, что стиль преамбулы почти такой же, как у акта Честера; и не затрагивая абстрактного объема власти Парламента, он признает справедливость того, чтобы не позволять какому-либо значительному округу, в котором британские подданные могут действовать как тело, облагаться налогами без их собственного голоса в гранте.

Теперь, если доктрины политики, содержащиеся в этих преамбулах, и сила этих примеров в актах Парламента что-то значат, что можно сказать против применения их в отношении Америки? Разве народ Америки не такие же англичане, как валлийцы? Преамбула акта Генриха VIII говорит, что валлийцы говорят на языке, никоим образом не напоминающем язык английских подданных его Величества. Разве американцы не так же многочисленны? Если мы можем доверять отчету ученого и точного судьи Баррингтона о Северном Уэльсе и взять это как стандарт для измерения остального, нет никакого сравнения. Народ не может составлять более 200 000; не десятая часть числа в колониях. Америка в восстании? Уэльс едва ли когда-либо был свободен от него. Вы пытались управлять Америкой карательными статутами? Вы сделали пятнадцать для Уэльса. Но ваша законодательная власть совершенна в отношении Америки. Была ли она менее совершенна в Уэльсе, Честере и Дареме? Но Америка виртуально представлена. Что! Электрическая сила виртуального представительства легче проходит через Атлантику, чем проникает в Уэльс, который лежит в вашем соседстве; или чем в Честер и Дарем, окруженные изобилием представительства, которое является фактическим и осязаемым? Но, сэр, ваши предки считали этот вид виртуального представительства, каким бы обширным он ни был, совершенно недостаточным для свободы жителей территорий, которые так близки и сравнительно так незначительны. Как же тогда я могу считать его достаточным для тех, которые бесконечно больше и бесконечно более отдалены?

Вы теперь, сэр, возможно, вообразите, что я нахожусь на грани предложения вам схемы представительства колоний в Парламенте. Возможно, я был бы склонен питать какую-то такую мысль, но великий поток останавливает меня на моем пути. Opposuit natura. Я не могу устранить вечные барьеры творения. Вещь в этом режиме я не знаю, чтобы была возможна. Поскольку я не вмешиваюсь ни в какую теорию, я не утверждаю абсолютно невыполнимость такого представительства; но я не вижу своего пути к нему; и те, кто был более уверен, не были более успешны. Однако рука общественного благожелательства не укорочена, и часто есть несколько средств к одной и той же цели. Что природа разъединила одним способом, мудрость может соединить другим. Когда мы не можем дать благо, как мы хотели бы, давайте не отказываться от него совсем. Если мы не можем дать главное, давайте найдем замену. Но как? Где? Какая замена?

К счастью, я не обязан для способов и средств этой замены облагать налогом свое собственное непродуктивное изобретение. Я даже не обязан идти в богатую сокровищницу плодородных создателей воображаемых содружеств; не к Республике Платона, не к Утопии Мора, не к Океании Харрингтона. Это передо мной. Это у моих ног.

And the dull swain

Treads daily on it with his clouted shoon.67

Я только желаю, чтобы вы признали, для теории, древнюю конституционную политику этого королевства в отношении представительства, как эта политика была заявлена в актах Парламента; и, что касается практики, вернуться к тому режиму, который единообразный опыт отметил для вас как лучший, и в котором вы ходили с безопасностью, выгодой и честью до 1763 года.

Мои резолюции, поэтому, означают установить справедливость и правосудие налогообложения Америки, путем гранта, а не путем наложения. Отметить юридическую компетентность колониальных собраний для поддержки их правительства в мире и для общественных пособий во время войны. Признать, что эта юридическая компетентность имела послушное и полезное осуществление; и что опыт показал пользу их грантов и тщетность парламентского налогообложения как метода снабжения.

Эти твердые истины составляют шесть фундаментальных предложений. Есть еще три резолюции, следствие из них. Если вы признаете первый набор, вы едва ли можете отвергнуть другие. Но если вы признаете первый, я буду далек от беспокойства, примете ли вы или отвергнете последний. Я думаю, эти шесть массивных столпов будут достаточной силы, чтобы поддержать храм британского согласия. У меня нет больше сомнений, чем я питаю в своем существовании, что, если бы вы признали их, вы бы командовали немедленным миром; и, при лишь терпимом будущем управлении, длительным послушанием в Америке. Я не высокомерен в этой уверенной гарантии. Предложения — все просто вопросы факта; и если они являются такими фактами, которые делают неотразимые выводы даже в изложении, это сила истины, а не какое-либо мое управление.

Сэр, я открою весь план вам вместе, с такими наблюдениями по движениям, которые могут способствовать их иллюстрации, где они могут нуждаться в объяснении. Первое — это резолюция:

«Что колонии и плантации Великобритании в Северной Америке, состоящие из четырнадцати отдельных правительств и содержащие два миллиона и более свободных жителей, не имели свободы и привилегии избирать и посылать каких-либо рыцарей и буржуа или других, чтобы представлять их в высоком суде Парламента».

Это простой вопрос факта, необходимый для изложения, и (за исключением описания) он изложен на языке Конституции: он взят почти дословно из актов Парламента.

Вторая подобна первой:

«Что упомянутые колонии и плантации были подвержены и связаны несколькими субсидиями, платежами, ставками и налогами, данными и предоставленными Парламентом, хотя упомянутые колонии и плантации не имеют своих рыцарей и буржуа в упомянутом высоком суде Парламента, своего собственного избрания, чтобы представлять состояние их страны; за неимением чего они были часто тронуты и огорчены субсидиями, данными, предоставленными и одобренными в упомянутом суде, образом, предвзятым к содружеству, спокойствию, отдыху и миру подданных, проживающих внутри оного».

Это описание слишком горячее или слишком холодное, слишком сильное или слишком слабое? Присваивает ли оно слишком много верховному Законодателю? Склоняется ли оно слишком сильно к требованиям народа? Если оно впадает в какие-либо из этих ошибок, вина не моя. Это язык ваших собственных древних актов Парламента.

Nec meus hic sermo est sed quæ præcipit Ofellus

Rusticus, abnormis sapiens.68

Это подлинный продукт древнего, деревенского, мужественного, доморощенного смысла этой страны. Я не осмелился стереть ни частицы почтенной ржавчины, которая скорее украшает и сохраняет, чем разрушает металл. Было бы осквернением касаться инструментом камней, которые строят священный алтарь мира. Я не нарушил бы современной полировкой простодушную и благородную грубость этих поистине конституционных материалов. Превыше всего, я был полон решимости не быть виновным в подделке, отвратительном пороке беспокойных и нестабильных умов. Я поставил свою ногу на следы наших предков, где я не могу ни блуждать, ни спотыкаться. Решив зафиксировать статьи мира, я был полон решимости не быть мудрым сверх того, что было написано; я был полон решимости использовать ничего иного, кроме формы здравых слов, позволить другим изобиловать в их собственном смысле и тщательно воздерживаться от всех выражений моих собственных. Что закон сказал, я говорю. Во всем остальном я молчу. У меня нет органа, кроме как для ее слов. Это, если не изобретательно, я уверен, безопасно.

Существуют, действительно, слова, выражающие жалобу в этой второй резолюции, которые те, кто полон решимости всегда быть правыми, будут отрицать как содержащие вопрос факта, как примененный к настоящему случаю, хотя Парламент считал их истинными в отношении графств Честер и Дарем. Они будут отрицать, что американцы когда-либо были «тронуты и огорчены» налогами. Если они рассматривали в налогах только их вес как денежные наложения, могло бы быть некоторое притворство для этого отрицания. Но люди могут быть болезненно тронуты и глубоко огорчены в своих привилегиях, так же как и в своих кошельках. Люди могут потерять немного в собственности из-за акта, который отнимает всю их свободу. Когда человека грабят на мелочь на большой дороге, не два пенса потери составляют капитальное оскорбление. Это не ограничено привилегиями. Даже древние снисхождения, отозванные без проступка со стороны тех, кто пользуется такими милостями, действуют как жалобы. Но были ли американцы тогда не тронуты и не огорчены налогами, в некоторой мере просто как налогами? Если так, почему они были почти все либо полностью отменены, либо чрезвычайно уменьшены? Не были ли они тронуты и огорчены, даже регулирующими пошлинами шестого года Георга II? Иначе почему пошлины были сначала уменьшены до одной трети в 1764 году, а затем до трети от этой трети в 1766 году? Не были ли они тронуты и огорчены Актом о гербовом сборе? Я скажу, что были, пока этот налог не будет возрожден. Не были ли они тронуты и огорчены пошлинами 1767 года, которые были также отменены, и которые лорд Хиллсборо говорит вам, от имени министерства, были наложены вопреки истинному принципу торговли? Не является ли гарантия, данная этой благородной особой колониям о решении не налагать на них больше налогов, признанием того, что налоги тронули бы и огорчили бы их? Не является ли резолюция благородного лорда с голубой лентой, теперь стоящая в ваших журналах, самым сильным из всех доказательств того, что парламентские субсидии действительно трогали и огорчали их? Иначе зачем все эти изменения, модификации, отмены, гарантии и резолюции?

Следующее положение гласит:

«Что ввиду удаленности упомянутых колоний и в силу иных обстоятельств до сих пор не было найдено способа обеспечить представительство упомянутых колоний в парламенте».

Это утверждение факта. Я не стану углубляться в этот документ, хотя, по моему личному убеждению, эффективное представительство невозможно; я уверен, что оно не требуется ни ими, ни, возможно, нами, но я воздержусь от высказывания мнений.

Четвертая резолюция гласит:

«Что каждая из упомянутых колоний имеет внутри себя орган, избираемый частично или полностью свободными людьми, землевладельцами или иными свободными жителями, обычно называемый Генеральной ассамблеей или Генеральным судом, обладающий законными полномочиями вводить, взимать и распределять, в соответствии с различными обычаями таких колоний, пошлины и налоги для оплаты всех видов общественных услуг».

Эта компетенция колониальных ассамблей несомненна. Она подтверждается всем содержанием их актов о снабжении во всех ассамблеях, в которых неизменная формулировка предоставления средств звучит как «помощь его Величеству»; и акты, предоставляющие средства Короне, на протяжении почти столетия регулярно проходили через государственные ведомства без возражений. Тех, кому было угодно парадоксальным образом отрицать это право, утверждая, что никто, кроме британского парламента, не может предоставлять средства Короне, я призываю взглянуть на то, что делается не только в колониях, но и в Ирландии, где это происходит в едином, непрерывном порядке каждую сессию.

Сэр, я удивлен, что эта доктрина исходит от некоторых юридических советников Короны. Я утверждаю: если бы Корона могла нести ответственность, то его Величество — но, безусловно, министры и даже сами эти юристы, через чьи руки эти акты проходят раз в два года в Ирландии или ежегодно в колониях, — находятся в состоянии привычного совершения преступлений, подлежащих импичменту. Какими закоренелыми преступниками были все председатели совета, все государственные секретари, все первые лорды по делам торговли, все генеральные атторнеи и все генеральные солиситоры! Однако они в безопасности, поскольку никто не подвергает их импичменту; и нет никаких оснований для обвинения против них, кроме их собственных необоснованных теорий.

Пятая резолюция также является резолюцией о факте:

«Что упомянутые Генеральные ассамблеи, Генеральные суды или иные органы, законно квалифицированные, как указано выше, в разное время свободно предоставляли значительные субсидии и общественную помощь для службы его Величества, соразмерно своим возможностям, когда к тому их призывали письмом от одного из главных государственных секретарей его Величества. И что их право предоставлять таковые, а также их готовность и достаточность в упомянутых предоставлениях в разное время признавались парламентом».

Не говоря уже об их огромных расходах в индейских войнах; и не принимая во внимание их усилия в иностранных войнах, столь значительные, как поставки в 1695 году, не возвращаясь к их общественным взносам в 1710 году, я начну рассматривать лишь то, что освещают журналы; решив иметь дело только с фактами, подтвержденными парламентскими записями, и опираться исключительно на этот твердый фундамент.

4 апреля 1748 года комитет этой Палаты принял следующую резолюцию:

«Постановлено: по мнению этого комитета, справедливо и разумно, чтобы различным провинциям и колониям Массачусетс-Бэй, Нью-Гэмпшир, Коннектикут и Род-Айленд были возмещены расходы, которые они понесли при взятии и обеспечении для Короны Великобритании острова Кейп-Бретон и его зависимых территорий».

Эти расходы были огромны для таких колоний. Они превышали 200 000 фунтов стерлингов; деньги, первоначально собранные и предоставленные под их общественный кредит.

28 января 1756 года к нам поступило послание от Короля следующего содержания:

«Его Величество, будучи осведомлен о рвении и энергии, с которыми его верные подданные некоторых колоний в Северной Америке проявили себя в защите справедливых прав и владений его Величества, рекомендует этой Палате принять это к рассмотрению и дать его Величеству возможность оказать им такую помощь, которая может стать надлежащей наградой и поощрением».

3 февраля 1756 года Палата приняла соответствующую резолюцию, выраженную словами, почти идентичными словам послания; но с дополнительным примечанием, что выделенные тогда деньги были поощрением для колоний действовать с энергией. Нет необходимости перечислять все свидетельства, которые ваши собственные записи дали истинности моих резолюций. Я лишь укажу вам места в журналах: том XXVII, 16 и 19 мая 1757 года; том XXVIII, 1 июня 1758 года — 26 и 30 апреля 1759 года — 26 и 31 марта и 28 апреля 1760 года — 9 и 20 января 1761 года; том XXIX, 22 и 26 января 1762 года — 14 и 17 марта 1763 года.

Сэр, здесь содержится неоднократное признание парламента в том, что колонии не только давали, но давали до пресыщения. Эта нация официально признала две вещи: во-первых, что колонии вышли за пределы своих возможностей, поскольку парламент счел необходимым возместить им расходы; во-вторых, что они действовали законно и похвально в своих денежных субсидиях и содержании войск, поскольку компенсация прямо предоставляется в качестве награды и поощрения. Награда не дается за незаконные действия; и поощрение не предлагается за то, что заслуживает порицания. Моя резолюция, следовательно, делает не что иное, как собирает в одно положение то, что разбросано по вашим журналам. Я не даю вам ничего, кроме вашего собственного, и вы не можете в целом отказаться от того, что так часто признавали в деталях. Признание этого, которое будет столь почетным для них и для вас, действительно станет смертельным для всех тех жалких историй, с помощью которых страсти введенных в заблуждение людей были вовлечены в несчастную систему. Люди, действительно, с самого начала этих споров постоянно слышали, как им твердят, что разум и справедливость требуют, чтобы американцы, которые не платили налогов, были принуждены к взносам. Как обстояло дело с фактом их неуплаты, когда началась налоговая система? Когда мистер Гренвилл начал формировать свою систему американских доходов, он заявил в этой Палате, что колонии тогда имели долг в два миллиона шестьсот тысяч фунтов стерлингов, и выразил мнение, что они погасят этот долг за четыре года. При таком положении эти необлагаемые налогом люди фактически подлежали уплате налогов в размере шестисот пятидесяти тысяч в год. Однако, по сути, мистер Гренвилл ошибался. Средства, выделенные для погашения долга, оказались не столь достаточными, как ожидали и колонии, и он сам. Расчет был слишком оптимистичным: сокращение не было завершено еще несколько лет, и в разное время в разных колониях. Однако налоги после войны оставались слишком высокими, чтобы выдержать какое-либо добавление с благоразумием или уместностью; и когда бремя, наложенное вследствие прежних требований, было снято, наш тон стал слишком высоким, чтобы снова прибегать к требованиям. Ни одной колонии с тех пор не предъявлялось никаких требований вообще.

Мы видим мнение Короны и мнение парламента о продуктивном характере дохода через субсидии. Теперь поищите в тех же журналах данные о доходе через обложение. Где они? Дайте нам знать том и страницу. Каков валовой, каков чистый доход? На какую службу он направлен? Как вы распорядились его излишком? Что, неужели никто из множества искусных составителей указателей, которых мы сейчас нанимаем, не может найти ни следа этого? Что ж, пусть они и это останутся вместе. Но неужели журналы, которые ничего не говорят о доходе, столь же молчаливы в отношении недовольства? О, нет! Ребенок может его найти. Это печальное бремя и пятно на каждой странице.

Я думаю, что на основании этих журналов я оправдан в шестой и последней резолюции, которая гласит:

«Что опыт показал, что способ предоставления упомянутых поставок и помощи упомянутыми генеральными ассамблеями был более приемлемым для упомянутых колоний и более полезным и способствующим общественной службе, чем способ предоставления и дарования помощи в парламенте, подлежащей сбору и уплате в упомянутых колониях».

Это составляет всю фундаментальную часть плана. Вывод неотразим. Вы не можете сказать, что вас вынудила какая-либо необходимость к осуществлению крайних прав законодательной власти. Вы не можете утверждать, что взяли на себя задачу введения колониальных налогов из-за отсутствия другого законного органа, компетентного для целей обеспечения нужд государства, не задевая предрассудков народа. Также неверно, что орган, столь квалифицированный и обладающий такой компетенцией, пренебрегал своим долгом.

Вопрос теперь по всему этому накопленному материалу заключается в том, предпочтете ли вы придерживаться выгодного опыта или пагубной теории; предпочтете ли вы строить на воображении или на фактах; что вы предпочитаете: наслаждение или надежду; удовлетворение ваших подданных или недовольство?

Если эти предложения будут приняты, все, что было сделано для принуждения к противоположной системе, должно, я принимаю как должное, пасть вместе с ней. На этом основании я составил следующую резолюцию, которая, когда она будет внесена, естественно, будет разделена надлежащим образом:

«Что может быть целесообразным отменить акт, принятый на седьмом году правления его нынешнего Величества, озаглавленный "Акт о предоставлении определенных пошлин в британских колониях и плантациях в Америке; о разрешении возврата таможенных пошлин при экспорте из этого королевства кофе и кокосовых орехов, произведенных в упомянутых колониях или плантациях; о прекращении возврата пошлин, подлежащих уплате за китайскую глиняную посуду, экспортируемую в Америку, и о более эффективном предотвращении тайного провоза товаров в упомянутые колонии и плантации"; и что может быть целесообразным отменить акт, принятый на четырнадцатом году правления его нынешнего Величества, озаглавленный "Акт о прекращении, таким образом и на такое время, как в нем упомянуто, выгрузки и разгрузки, погрузки или отправки товаров, изделий и товаров в городе и в гавани Бостона, в провинции Массачусетс-Бэй, в Северной Америке"; и что может быть целесообразным отменить акт, принятый на четырнадцатом году правления его нынешнего Величества, озаглавленный "Акт о беспристрастном отправлении правосудия в случаях лиц, подвергаемых допросу за любые действия, совершенные ими при исполнении закона, или за подавление бунтов и беспорядков в провинции Массачусетс-Бэй, в Новой Англии"; и что может быть целесообразным отменить акт, принятый на четырнадцатом году правления его нынешнего Величества, озаглавленный "Акт о лучшем регулировании управления провинцией Массачусетс-Бэй, в Новой Англии"; а также что может быть целесообразным разъяснить и дополнить акт, принятый на тридцать пятом году правления короля Генриха VIII, озаглавленный "Акт о суде по делам о государственной измене, совершенной вне владений Короля"».

Я желаю, сэр, отменить Бостонский портовый билль, потому что (независимо от опасного прецедента приостановки прав подданных по усмотрению Короля) он был принят, как я полагаю, с меньшей регулярностью и на более предвзятых принципах, чем следовало бы. Корпорация Бостона не была выслушана до того, как была осуждена. Другие города, столь же виновные, как и он, не имели заблокированных портов. Даже ограничительный билль нынешней сессии не доходит до степени Бостонского портового акта. Те же идеи благоразумия, которые побудили вас не распространять равное наказание на равную вину, даже когда вы наказывали, побуждают меня, который намерен не карать, а примирять, удовлетвориться наказанием, уже частично наложенным.

Идеи благоразумия и приспособления к обстоятельствам мешают вам отобрать хартии Коннектикута и Род-Айленда, как вы отобрали хартию колонии Массачусетс, хотя Корона имеет гораздо меньше власти в двух первых провинциях, чем она пользовалась в последней; и хотя злоупотребления были столь же велики и вопиющи в освобожденных, как и в наказанных. Те же соображения благоразумия и приспособления имеют вес для меня при восстановлении хартии Массачусетс-Бэй. Кроме того, сэр, акт, который меняет хартию Массачусетса, во многих деталях настолько неприемлем, что если бы я не желал его полной отмены, я бы всеми силами стремился изменить его, так как многие из его положений ведут к подрыву всей общественной и частной справедливости. Таково, среди прочих, право губернатора менять шерифа по своему усмотрению и назначать нового ответственного за возврат офицера для каждого особого дела. Постыдно видеть такое регулирование среди английских законов.

Акт о доставке лиц, обвиняемых в совершении убийства по приказу правительства, в Англию для суда является лишь временным. Этот акт рассчитал вероятную продолжительность нашей ссоры с колониями и приспособлен к этой предполагаемой продолжительности. Я хотел бы приблизить счастливый момент примирения и поэтому должен, исходя из своего принципа, избавиться от этого справедливо ненавистного акта.

Акт Генриха VIII о суде по делам о государственной измене я не намерен отменять, но ограничить его надлежащими рамками и первоначальным намерением; сделать его специально для суда по делам о государственной измене (а величайшие измены могут быть совершены) в местах, где юрисдикция Короны не распространяется.

Оградив привилегии местного законодательства, я хотел бы затем обеспечить колониям справедливое и беспристрастное судопроизводство; для чего, сэр, я предлагаю следующую резолюцию:

«Что с того времени, когда Генеральная ассамблея или Генеральный суд любой колонии или плантации в Северной Америке назначат актом ассамблеи, должным образом подтвержденным, установленное жалованье для должностей главного судьи и других судей Высшего суда, может быть целесообразным, чтобы упомянутый главный судья и другие судьи Высших судов такой колонии занимали свою должность или должности во время своего надлежащего поведения и не могли быть смещены с них, кроме случаев, когда упомянутое смещение будет вынесено его Величеством в совете после слушания жалобы от Генеральной ассамблеи или жалобы от губернатора, или Совета, или Палаты представителей по отдельности, той колонии, в которой упомянутый главный судья и другие судьи исполняли упомянутые должности».

Следующая резолюция касается судов Адмиралтейства. Она такова:

«Что может быть целесообразным регулировать суды Адмиралтейства или Вице-адмиралтейства, уполномоченные 15-й главой 4-го года Георга III, таким образом, чтобы сделать их более удобными для тех, кто подает иски или на кого подают иски в упомянутых судах, и обеспечить более достойное содержание судей в них».

Эти суды я не желаю отменять. Они сами по себе являются надлежащими учреждениями. Этот суд является одной из главных гарантий Навигационного акта. Степень его юрисдикции, действительно, была увеличена; но это вполне уместно и, по правде говоря, во многих отношениях более предпочтительно, когда требовались новые полномочия, чем суд абсолютно новый. Но суды, расположенные неудобно, по сути, отказывают в правосудии; а суд, участвующий в плодах собственного осуждения, — это грабитель. Конгресс жалуется, и жалуется справедливо, на это ущемление.

Это три последовательных предложения. Я думал о двух или трех других, но они подходят слишком близко к деталям и к сфере исполнительной власти, которую я желаю, чтобы парламент всегда контролировал, но никогда не присваивал. Если первые шесть будут приняты, согласованность повлечет за собой последние три. Если нет, то вещи, которые останутся неотмененными, будут, я надеюсь, скорее неприглядными препятствиями на здании, чем существенно вредными для его прочности и устойчивости.

Здесь, сэр, я должен был бы закончить, если бы не видел ясно, что остаются некоторые возражения, которые я должен, по возможности, устранить. Первое будет заключаться в том, что, прибегая к доктрине наших предков, как она содержится в преамбуле к акту о Честере, я доказываю слишком много; что ущемление от отсутствия представительства, изложенное в этой преамбуле, относится ко всему законодательству, а не только к налогообложению. И что колонии, основываясь на этой доктрине, применят ее ко всем частям законодательной власти.

На это возражение, со всем возможным почтением и смирением, и желая не меньше любого живущего человека умалить хоть малейшую частицу нашей верховной власти, я отвечаю, что слова эти — слова парламента, а не мои; и что все ложные и неубедительные выводы, сделанные из них, не мои, ибо я искренне отвергаю любой такой вывод. Я выбрал слова акта парламента, который мистер Гренвилл, несомненно, довольно ревностный и очень рассудительный защитник суверенитета парламента, ранее предлагал зачитать за вашим столом в подтверждение своих принципов. Это правда, что лорд Чатем считал эти преамбулы решительно говорящими в пользу его мнений. Он был не менее мощным защитником привилегий американцев. Не должен ли я отсюда предположить, что эти преамбулы максимально благоприятны для обоих, если их правильно понимать; благоприятны как для прав парламента, так и для привилегий зависимых территорий этой короны? Но, сэр, объект ущемления в моей резолюции я взял не из акта о Честере, а из акта о Дареме, который ограничивает трудности отсутствия представительства случаем субсидий и который, следовательно, точно совпадает со случаем колоний. Но были ли непредставленные графства связаны де-юре или де-факто, преамбулы точно не различают; да и не было необходимости; ибо, будь то де-юре или де-факто, законодательный орган считал осуществление права налогообложения, как по праву, так и как факт без права, одинаково ущемлением и одинаково угнетающим.

Я не знаю, чтобы колонии в каком-либо общем смысле или в спокойный час выходили далеко за рамки требования иммунитета в отношении налогов. Несправедливо судить о настроении или расположении любого человека или группы людей, когда они спокойны и находятся в покое, по их поведению или их выражениям в состоянии беспокойства и раздражения. Кроме того, очень большая ошибка полагать, что человечество практически следует любому умозрительному принципу, будь то правительство или свобода, так далеко, как это возможно в аргументации и логическом выводе. Мы, англичане, останавливаемся очень далеко от принципов, на которых мы поддерживаем любую данную часть нашей Конституции или даже всю ее целиком. Я мог бы легко, если бы уже не утомил вас, привести вам очень поразительные и убедительные примеры этого. Это не что иное, как естественно и правильно. Все правительство, действительно, каждое человеческое благо и наслаждение, каждая добродетель и каждый благоразумный поступок основаны на компромиссе и обмене. Мы взвешиваем неудобства; мы даем и берем; мы уступаем некоторые права, чтобы мы могли наслаждаться другими; и мы предпочитаем быть счастливыми гражданами, а не тонкими спорщиками. Поскольку мы должны отдать часть естественной свободы, чтобы пользоваться гражданскими преимуществами, так мы должны пожертвовать некоторыми гражданскими свободами ради преимуществ, которые можно получить от общения и товарищества великой империи. Но во всех честных сделках купленная вещь должна иметь некоторую пропорцию к уплаченной цене. Никто не променяет «драгоценность своей души». Хотя большой дом склонен делать рабов высокомерными, все же слишком дорого покупать часть искусственной важности великой империи, платя за нее всеми существенными правами и всем внутренним достоинством человеческой природы. Нет никого из нас, кто не рискнул бы своей жизнью, чем попасть под правительство, чисто произвольное. Но, хотя среди нас есть некоторые, кто думает, что наша Конституция нуждается во многих улучшениях, чтобы сделать ее полной системой свободы, возможно, никто из тех, кто придерживается этого мнения, не счел бы правильным стремиться к такому улучшению, беспокоя свою страну и рискуя всем, что ему дорого. В каждом трудном предприятии мы учитываем то, что мы должны потерять, а также то, что мы должны приобрести; и чем больше и лучше доля свободы, которой обладает каждый народ, тем меньше они будут рисковать в тщетной попытке сделать ее больше. Это узы человека. Человек действует из адекватного мотива, относящегося к его интересу, а не на метафизических предположениях. Аристотель, великий мастер рассуждений, предостерегает нас, и с большим весом и уместностью, против этого вида обманчивой геометрической точности в моральных аргументах как самой ошибочной из всех софистик.

У американцев не будет интереса, противоречащего величию и славе Англии, когда они не будут угнетены их тяжестью; и они будут скорее склонны уважать акты контролирующего законодательного органа, когда увидят в них акты той власти, которая сама является гарантией, а не соперником их второстепенной важности. В этой уверенности мой разум полностью успокаивается, и я признаюсь, что не чувствую ни малейшей тревоги от недовольства, которое должно возникнуть от того, что людей ставят в комфортные условия; и я не опасаюсь разрушения этой империи от предоставления, актом свободной милости и снисхождения, двум миллионам моих сограждан некоторой доли тех прав, на которых меня всегда учили ценить себя.

Говорят, действительно, что эта власть предоставления, возложенная на американские ассамблеи, растворила бы единство империи, которое сохранялось в целости, хотя Уэльс, Честер и Дарем были добавлены к ней. По правде говоря, мистер Спикер, я не знаю, что означает это единство, и никогда не слышал о нем, насколько я знаю, в конституционной политике этой страны. Сама идея подчинения частей исключает это понятие простого и неделимого единства. Англия — голова, но она не голова и члены одновременно. Ирландия всегда имела с самого начала отдельный, но не независимый законодательный орган, который, далеко не отвлекая, способствовал союзу целого. Все было сладко и гармонично устроено на обоих островах для сохранения английского владычества и распространения английских свобод. Я не вижу, чтобы те же принципы нельзя было перенести на двадцать островов, и с тем же хорошим эффектом. Это моя модель в отношении Америки, насколько внутренние обстоятельства двух стран одинаковы. Я не знаю другого единства этой империи, кроме того, которое я могу извлечь из ее примера в те периоды, когда она казалась моему бедному разумению более объединенной, чем сейчас, или чем она, вероятно, будет при нынешних методах.

Но поскольку я говорю об этих методах, я вспоминаю, мистер Спикер, почти слишком поздно, что я обещал, прежде чем закончить, сказать что-то о предложении благородного лорда [лорда Норта] на полу, которое было так недавно получено и стоит в ваших журналах. Я должен быть глубоко обеспокоен всякий раз, когда мне выпадает несчастье продолжать разногласия с большинством этой Палаты. Но поскольку причины этого разногласия являются моим оправданием за то, что я так беспокою вас, позвольте мне изложить их в нескольких словах. Я сожму их в такой маленький объем, какой только смогу, уже обсудив этот вопрос в целом, когда вопрос был перед комитетом.

Во-первых, я не могу допустить это предложение о выкупе с аукциона, потому что это просто проект. Это вещь новая; неслыханная; не подкрепленная никаким опытом; не оправданная никакой аналогией; без примера наших предков или корня в Конституции. Это ни регулярное парламентское налогообложение, ни колониальная субсидия. «Experimentum in corpore vili» — хорошее правило, которое всегда сделает меня противником любых испытаний экспериментов на том, что, безусловно, является самым ценным из всех предметов, — мире этой империи.

Во-вторых, это эксперимент, который должен быть фатальным, в конце концов, для нашей Конституции. Ибо что это, как не схема для налогообложения колоний в прихожей благородного лорда и его преемников? Установить квоты и пропорции в этой Палате явно невозможно. Вы, сэр, можете льстить себе, что будете сидеть государственным аукционистом с молотком в руке и стучать каждой колонии, когда она делает ставку. Но установить (по плану, изложенному благородным лордом) истинный пропорциональный платеж для двадцати четырех или двадцати пяти правительств в соответствии с абсолютным и относительным богатством каждого, и в соответствии с британской пропорцией богатства и бремени, — это дикая и химерическая идея. Это новое налогообложение должно, следовательно, войти через заднюю дверь Конституции. Каждая квота должна быть принесена в эту Палату уже сформированной; вы не можете ни добавить, ни изменить. Вы должны зарегистрировать ее. Вы не можете сделать ничего больше. Ибо на каких основаниях вы можете совещаться, до или после предложения. Вы не можете выслушать адвоката для всех этих провинций, ссорящихся каждая из-за своего собственного количества платежа и его пропорции к другим. Если вы попытаетесь это сделать, комитет провинциальных способов и средств, или под каким бы другим именем ему ни было угодно называться, должен поглотить все время парламента.

В-третьих, это не дает удовлетворения жалобе колоний. Они жалуются, что их облагают налогами без их согласия; вы отвечаете, что установите сумму, которой они будут облагаться. То есть вы даете им само ущемление в качестве средства правовой защиты. Вы говорите им, действительно, что оставите способ им самим. Я действительно прошу прощения. Мне больно упоминать об этом; но вы должны понимать, что вы не выполните эту часть контракта. Ибо, предположим, колонии ввели бы пошлины, которые обеспечивали их контингент, на импорт ваших мануфактур? Вы знаете, что никогда не позволили бы ввести такой налог. Вы знаете также, что не позволили бы многие другие способы налогообложения; так что, когда вы дойдете до объяснения себя, окажется, что вы не оставите им ни квантум, ни способ, ни, действительно, ничего. Все это заблуждение от начала до конца.

В-четвертых, этот метод выкупа с аукциона, если он не будет принят повсеместно, погрузит вас в большие и неразрешимые трудности. В каком году нашего Господа должны быть установлены пропорции платежей, не говоря уже о невозможности того, чтобы колониальные агенты имели общие полномочия облагать колонии налогами по своему усмотрению? Подумайте, я умоляю вас, что общение через специальные послания и приказы между этими агентами и их избирателями при каждом изменении дела, когда стороны приходят к спору друг с другом и к спору об их относительных пропорциях, будет делом задержки, недоумения и путаницы, которые никогда не могут иметь конца.

Если все колонии не появятся на аукционе, каково состояние тех ассамблей, которые предлагают, сами или через своих агентов, облагать себя налогами до ваших идей об их пропорции? Непокорные колонии, которые отказываются от всякого состава, останутся обложенными только вашими старыми налогами, которые, хотя и тягостны в принципе, ничтожны по производству. Послушные колонии в этой схеме тяжело обложены; непокорные остаются необремененными. Что вы будете делать? Будете ли вы вводить новые и более тяжелые налоги парламентом на непослушных? Пожалуйста, подумайте, каким образом вы можете это сделать. Вы полностью убеждены, что в способе налогообложения вы не можете сделать ничего, кроме как в портах. Теперь предположим, что это Вирджиния отказывается появиться на вашем аукционе, в то время как Мэриленд и Северная Каролина делают хорошие ставки за свой выкуп и облагаются налогом по вашей квоте. Как вы поставите эти колонии в равное положение? Будете ли вы облагать налогом табак Вирджинии? Если вы это сделаете, вы нанесете смертельную рану вашему английскому доходу дома и одному из самых больших предметов вашей собственной внешней торговли. Если вы облагаете налогом импорт этой мятежной колонии, что вы облагаете налогом, кроме ваших собственных мануфактур или товаров какой-то другой послушной и уже хорошо обложенной налогом колонии? Кто сказал хоть слово об этом лабиринте деталей, который сбивает вас с толку все больше и больше, когда вы входите в него? Кто представил, кто может представить вам ключ, чтобы вывести вас из него? Я думаю, сэр, невозможно, чтобы вы не вспомнили, что границы колоний так переплетены друг с другом (вы знаете это по своим собственным экспериментам в билле о запрете рыболовства в Новой Англии), что вы не можете наложить никаких ограничений почти ни на одну из них, которые не могут быть немедленно обойдены, если вы не смешаете невинных с виновными и не обремените тех, кого, по всякому принципу, вы должны освободить. Должен быть грубо невежественным в Америке тот, кто думает, что, не впадая в эту путаницу всех правил справедливости и политики, вы можете ограничить любую отдельную колонию, особенно Вирджинию и Мэриленд, центральные и самые важные из них всех.

Пусть также будет рассмотрено, что либо в нынешней путанице вы устанавливаете постоянный контингент, который будет и должен быть ничтожным, и тогда у вас нет эффективного дохода; либо вы меняете квоту при каждой необходимости, и тогда при каждом новом перераспределении у вас будет новая ссора.

Подумайте, кроме того, что когда вы установили квоту для каждой колонии, вы не обеспечили быструю и пунктуальную оплату. Предположим, один, два, пять, десять лет задолженности. Вы не можете выпустить казначейский экстент против неплатежеспособной колонии. Вы должны делать новые Бостонские портовые билль, новые ограничительные законы, новые акты для таскания людей в Англию для суда. Вы должны посылать новые флоты, новые армии. Все должно начинаться снова. С этого дня империя никогда не узнает часа спокойствия. Внутренний огонь будет поддерживаться в недрах колоний, который рано или поздно должен поглотить всю эту Империю. Я допускаю, действительно, что Империя Германии собирает свой доход и свои войска квотами и контингентами; но доход Империи и армия Империи — это худший доход и худшая армия в мире.

Вместо постоянного дохода у вас, следовательно, будет вечная ссора. Действительно, благородный лорд, который предложил этот проект выкупа с аукциона, казалось, сам был того же мнения. Его проект был скорее предназначен для разрушения союза колоний, чем для установления дохода. Он признался, что опасался, что его предложение не будет по их вкусу. Я говорю, эта схема разобщения кажется в основе проекта; ибо я не буду подозревать, что благородный лорд не имел в виду ничего, кроме как просто обмануть нацию воздушным призраком, который он никогда не намеревался реализовать. Но, каковы бы ни были его взгляды, поскольку я предлагаю мир и союз колоний как самый фундамент моего плана, он не может согласовываться с тем, чьим фундаментом является вечный раздор.

Сравните эти два. То, что я предлагаю дать вам, просто и понятно. Другое — полно запутанных и сложных лабиринтов. Это мягкое; то — суровое. Это найдено опытом эффективным для своих целей; другое — новый проект. Это универсально; другое — рассчитано только на определенные колонии. Это немедленно в своем примирительном действии; другое — отдаленное, случайное, полное риска. Мое — то, что подобает достоинству правящего народа; безвозмездное, безусловное и не предлагаемое как предмет торга и продажи. Я выполнил свой долг, предложив его вам. Я действительно утомил вас длинной речью; но это несчастье тех, кому ничего не будет уступлено, и кто должен выиграть каждый дюйм своей земли аргументами. Вы выслушали меня с добротой. Пусть вы решите с мудростью! Со своей стороны, я чувствую, что мой разум значительно облегчен тем, что я сделал сегодня. Я меньше боялся испытывать ваше терпение, потому что по этому предмету я намерен пощадить его полностью в будущем. У меня есть это утешение, что на каждом этапе американских дел я твердо противостоял мерам, которые произвели путаницу и могут привести к разрушению этой Империи. Я теперь захожу так далеко, что рискую предложением своего собственного. Если я не могу дать мир своей стране, я даю его своей совести.

Но что, говорит финансист, есть мир для нас без денег? Ваш план не дает нам дохода. Нет! Но он дает — ибо он обеспечивает подданному право ОТКАЗА — первый из всех доходов. Опыт — обманщик, а факт — лжец, если эта власть у подданного пропорционировать свою субсидию или не предоставлять вовсе не была найдена самой богатой шахтой дохода, когда-либо обнаруженной мастерством или удачей человека. Он не голосует вам 152 750 фунтов 11 шиллингов 2¾ пенса, ни какую-либо другую жалкую ограниченную сумму, но он дает саму сильную коробку, фонд, банк, откуда только могут возникать доходы среди людей, чувствительных к свободе: Posita luditur arca.

Неужели вы не можете в Англии; неужели вы не можете в это время дня; неужели вы — Палата общин — не можете довериться принципу, который поднял столь могучий доход и накопил долг около ста сорока миллионов в этой стране? Неужели этот принцип должен быть истинным в Англии и ложным везде в другом месте? Неужели он не истинен в Ирландии? Не был ли он до сих пор истинным в колониях? Почему вы должны предполагать, что в любой стране орган, должным образом созданный для любых функций, пренебрежет выполнением своего долга и отречется от своего доверия? Такое предположение пошло бы против всего правительства во всех режимах. Но, по правде говоря, этот страх перед скудостью поставок от свободной ассамблеи не имеет основания в природе. Ибо во-первых заметьте, что, помимо желания, которое все люди имеют естественно, поддерживать честь своего собственного правительства, это чувство достоинства и та безопасность собственности, которая всегда сопровождает свободу, имеет тенденцию увеличивать запас свободного сообщества. Больше всего можно взять там, где больше всего накоплено. И какова почва или климат, где опыт не доказал единообразно, что добровольный поток накопленного изобилия, прорывающийся от тяжести своей собственной богатой роскоши, всегда бежал с более обильным потоком дохода, чем можно было выжать из сухих шелух угнетенной нищеты, напряжением всей политической машины в мире.

Далее, мы знаем, что партии должны всегда существовать в свободной стране. Мы знаем также, что эмуляции таких партий, их противоречия, их взаимные необходимости, их надежды и их страхи должны посылать их всех по очереди к тому, кто держит баланс государства. Партии — это игроки, но Правительство держит стол и обязательно будет победителем в конце. Когда эта игра разыгрывается, я действительно думаю, что более следует опасаться, что люди будут истощены, чем что Правительство не будет снабжено; тогда как все, что получено актами абсолютной власти, плохо исполняемыми, потому что ненавистными, или контрактами плохо соблюдаемыми, потому что принудительными, будет узким, слабым, неопределенным и ненадежным.

“Ease would retract

Vows made in pain, as violent and void.”78

Я, со своей стороны, протестую против составления наших требований. Я заявляю против составления, за бедную ограниченную сумму, огромного вечно растущего, вечного долга, который причитается щедрому правительству от защищенной свободы. И так пусть я преуспею в великой цели, которую я предлагаю вам, поскольку я думаю, что это было бы не только актом несправедливости, но было бы худшей экономикой в мире, принуждать колонии к сумме определенной, либо способом выкупа, либо способом принудительного контракта.

Но чтобы прояснить мои идеи по этому предмету; доход из Америки, переданный сюда — не обманывайте себя — вы никогда не сможете получить его — нет, ни шиллинга. Мы испытали, что из отдаленных стран этого ожидать не следует. Если, когда вы пытались извлечь доход из Бенгалии, вы были обязаны вернуть в займе то, что вы взяли в обложении, чего вы можете ожидать от Северной Америки? Ибо, безусловно, если когда-либо была страна, квалифицированная для производства богатства, это Индия; или учреждение, подходящее для передачи, это Ост-Индская компания. У Америки нет этих способностей. Если Америка дает вам налогооблагаемые объекты, на которые вы накладываете свои пошлины здесь, и дает вам, в то же время, излишек от внешней продажи своих товаров для оплаты пошлин на эти объекты, которые вы облагаете налогом дома, она выполнила свою часть для британского дохода. Но что касается ее собственных внутренних учреждений, она может, я не сомневаюсь, она будет, вносить вклад в умеренности; я говорю в умеренности, ибо ей не должно быть позволено истощать себя. Она должна быть прибережена для войны, тяжесть которой, с врагами, которых мы скорее всего будем иметь, должна быть значительной в ее части земного шара. Там она может служить вам, и служить вам существенно.

Для этой службы, для всей службы, будь то доход, торговля или империя, мое доверие — в ее интересе в британской Конституции. Моя хватка колоний — в тесной привязанности, которая растет от общих имен, от родственной крови, от подобных привилегий и равной защиты. Это узы, которые, хотя и легки как воздух, так же сильны, как звенья железа. Пусть колонии всегда хранят идею своих гражданских прав, ассоциированную с вашим правительством; они будут цепляться и хвататься за вас, и никакая сила под небесами не будет иметь власти оторвать их от их верности. Но пусть будет однажды понято, что ваше правительство может быть одной вещью, а их привилегии — другой; что эти две вещи могут существовать без какой-либо взаимной связи; цемент ушел; сцепление ослабло; и все спешит к распаду и растворению. Пока у вас есть мудрость хранить суверенную власть этой страны как святилище свободы, священный храм, посвященный нашей общей вере, везде, где избранная раса и сыновья Англии поклоняются Свободе, они повернут свои лица к вам. Чем больше они умножаются, тем больше друзей у вас будет. Чем более пылко они любят свободу, тем более совершенным будет их послушание. Рабство они могут иметь где угодно. Это сорняк, который растет в каждой почве. Они могут иметь его из Испании; они могут иметь его из Пруссии; но, пока вы не станете потерянными для всякого чувства вашего истинного интереса и вашего естественного достоинства, свободу они могут иметь ни от кого, кроме вас. Это товар цены, на который у вас есть монополия. Это истинный Навигационный акт, который связывает с вами торговлю колоний и через них обеспечивает вам богатство мира. Откажите им в этом участии в свободе, и вы разорвете ту единственную связь, которая первоначально создала и должна все еще сохранять единство империи. Не питайте столь слабую фантазию, что ваши регистры и ваши облигации, ваши аффидевиты и ваши разрешения, ваши кокеты и ваши клиренсы — это то, что формирует великие гарантии вашей торговли. Не мечтайте, что ваши письма офиса, и ваши инструкции, и ваши приостанавливающие оговорки — это вещи, которые удерживают вместе великую текстуру этого таинственного целого. Эти вещи не делают ваше правительство. Мертвые инструменты, пассивные инструменты, как они есть, это дух английского общения, который дает всю их жизнь и эффективность им. Это дух английской Конституции, который, влитый через могучую массу, пронизывает, питает, объединяет, бодрит, оживляет каждую часть империи, даже до мельчайшего члена.

Не та же ли это добродетель, которая делает все для нас здесь, в Англии?

Представляете ли вы себе тогда, что это Земельный налог, который повышает ваш доход? что это ежегодное голосование в Комитете по снабжению, которое дает вам вашу армию? или что это Билль о мятеже, который вдохновляет ее храбростью и дисциплиной? Нет! конечно нет! Это любовь народа; это их привязанность к их Правительству, от чувства глубокой ставки, которую они имеют в таком славном учреждении, которое дает вам вашу армию и ваш флот, и вливает в обоих то либеральное послушание, без которого ваша армия была бы низким сбродом, а ваш флот — ничем, кроме гнилого леса.

Все это, я знаю достаточно хорошо, будет звучать дико и химерично для профанного стада тех вульгарных и механических политиков, у которых нет места среди нас; сорт людей, которые думают, что ничего не существует, кроме того, что грубо и материально, и которые, следовательно, далеко не квалифицированы быть директорами великого движения империи, не годятся, чтобы повернуть колесо в машине. Но для людей, истинно инициированных и правильно обученных, эти правящие и мастерские принципы, которые, по мнению таких людей, как я упомянул, не имеют существенного существования, являются, по правде говоря, всем и всем во всем. Великодушие в политике — не редко истинная мудрость; и великая империя и маленькие умы плохо сочетаются. Если мы осознаем нашу ситуацию и пылаем рвением заполнить наше место, как подобает нашему положению и нам самим, мы должны ауспицировать все наши общественные разбирательства по Америке старым предупреждением церкви, sursum corda! Мы должны возвысить наши умы до величия того доверия, к которому порядок Провидения призвал нас. Обращаясь к достоинству этого высокого призвания, наши предки превратили дикую пустыню в славную империю и совершили самые обширные и единственные почетные завоевания, не разрушая, а продвигая богатство, число, счастье человеческого рода. Давайте получим американский доход, как мы получили американскую империю. Английские привилегии сделали ее всем, чем она является; английские привилегии одни сделают ее всем, чем она может быть.

В полной уверенности в этой неизменной истине, я теперь, quod felix faustumque sit, закладываю первый камень в храм мира; и я вношу вам,

Что колонии и плантации Великобритании в Северной Америке, состоящие из четырнадцати отдельных правительств и содержащие два миллиона и более свободных жителей, не имели свободы и привилегии избирать и посылать каких-либо рыцарей и буржуа или других, чтобы представлять их в высоком суде Парламента.

При первой резолюции, предложенной мистером Берком, голосов в ее пользу было только 78, в то время как против нее было 270. Остальные резолюции не были поставлены на голосование. Это может рассматриваться как окончательный ответ Палаты общин на все попытки спасти колонии, кроме как силой. Политика войны была таким образом принята, с каким результатом мир очень хорошо знает.

ИЛЛЮСТРАТИВНЫЕ ПРИМЕЧАНИЯ.

Примечание 1, стр. 8. — С самого Нормандского завоевания королевское согласие на меры Парламента давалось в форме, в которой не было никаких изменений. К «публичным биллям» прилагаются слова «le roy le veult»; к петициям — «soit droit fait comme il est désiré»; а для предоставления денег — «the King heartily thanks his subjects for their good wills». В данном случае, вместо soit droit fait comme il est désiré, Король приказал приложить к петиции: «Король желает, чтобы право было совершено в соответствии с законами и обычаями королевства; чтобы статуты были приведены в надлежащее исполнение; и чтобы его подданные не имели причин жаловаться на какие-либо несправедливости или притеснения, противоречащие их справедливым правам и свободам, к сохранению которых он считает себя обязанным по совести, так же как и своей собственной прерогативой». — Rushworth, i., 588. О формах королевского согласия см. ученый отчет Селдена в «Parliamentary History», viii., 237.

Примечание 2, стр. 9. — Rushworth, i., 591. Версия речи Элиота, данная Рашуортом, является той, которая обычно перепечатывается в современных сборниках. Но в бумагах графа Сент-Джерманса, потомка сэра Джона Элиота, мистер Джон Форстер несколько лет назад нашел копию речи, исправленную самим Элиотом, пока он был в тюрьме. Эта форма, гораздо превосходящая другие, является той, которая здесь воспроизведена.

Примечание 3, стр. 16. — Элиот в выражении «нехватка советов», несомненно, намекает на поглощение различных властей государства Бекингемом. Намек был не без причины, как показывает список титулов Бекингема. Он был: герцогом, маркизом и графом Бекингемом, графом Ковентри, виконтом Вильерсом, бароном Уэддона, великим адмиралом Англии и Ирландии и т. д., генерал-губернатором морей и кораблей оных, лейтенант-генералом адмиралом, капитан-генералом и губернатором флота и армии его Величества и т. д., министром Дома, лордом-смотрителем, канцлером и адмиралом Пяти портов и т. д., констеблем Дуврского замка, судьей в Эйре лесов и охотничьих угодий по эту сторону Трента, констеблем Виндзорского замка, джентльменом опочивальни, рыцарем Подвязки, тайным советником и т. д. Королевские домены, которыми ему удалось завладеть, приносили доход в 284 395 фунтов в год. Все это было в значительной степени извлечено из государственной казны. См. «Constitutional History» Брэди, новое издание, том i., стр. 424, и Гизо, «Charles I.», изд. Bohn, стр. 15.

Примечание 4, стр. 17. — Курфюрст Пфальцский Фридрих V был женат на Елизавете, дочери английского короля Якова I, и в силу своего избрания королем Богемии стал в некотором смысле представителем и главой протестантской партии в Германии в момент начала Тридцатилетней войны в 1618 году. Его дело было плохо организовано на родине и еще более плачевно — в Англии. Постоянно обманываемый надеждами на поддержку со стороны великой протестантской державы Севера, он был обречен на вечные разочарования. Его дело было разбито в первом же серьезном сражении при Белой Горе в 1620 году, и он был вынужден бежать в Голландию, чтобы спасти свою жизнь. Впоследствии двенадцать тысяч английских солдат были отправлены на помощь Мансфельду, но ими управляли настолько плохо, что почти все они погибли, прежде чем смогли оказать хоть какую-то помощь. Жертвы «честью» и «людьми» были весьма обильными.

Примечание 5, стр. 17. — В 1627 году Ришелье был занят работой по приведению Ла-Рошели, оплота гугенотов, в подчинение королю Франции. Эту задачу предстояло выполнить посредством осады, которая включала строительство дамбы поперек входа в гавань. Бекингем, движимый личной неприязнью к Ришелье, решил прийти на помощь рошельцам. Он собрал сто кораблей и семь тысяч сухопутных войск и выступил на выручку. Однако, достигнув места действий, вместо того чтобы немедленно двинуться на помощь осажденному городу, он высадился на острове Ре и ограничился изданием прокламации, призывающей всех французских протестантов восстать ради спасения своих братьев. Результат оказался двояким. Во-первых, Ла-Рошель, после одной из самых памятных осад в истории, была взята; во-вторых, дело протестантизма во Франции было полностью разгромлено. В ответ на призыв Бекингема протестанты повсюду поднялись, но Ришелье теперь мог спокойно их уничтожить, и таким образом их последняя надежда погибла.

Примечание 6, стр. 17. — Красота этого намека на политику и могущество королевы Елизаветы по праву вызвала большое восхищение. Ничто не могло быть более ловким, чем сравнение Элиотом методов Елизаветы с методами Бекингема.

Примечание 7, стр. 20. — Перейдя теперь к третьему разделу своей темы, «Недостаточность наших генералов», Элиот закономерно делает паузу, прежде чем лично вывести Бекингема на сцену. Но за все последующее герцог нес личную ответственность.

Примечание 8, стр. 21. — В 1625 году была снаряжена экспедиция из восьмидесяти парусных судов с целью перехвата испанских кораблей с сокровищами из Америки. Однако из-за некомпетентности командующего в составе флота не было согласованности действий, и корабли с сокровищами ускользнули, хотя семь из них, которые могли бы с лихвой окупить экспедицию, легко можно было захватить. Не желая возвращаться с пустыми руками, командующий высадился недалеко от Кадиса. Солдаты взломали винные погреба и так напились, что, когда командующий решил отступить, несколько сотен человек были оставлены на произвол судьбы и погибли от ножей крестьян.

Примечание 9, стр. 24. — То, что оратор презрительно называет «походом на Алжир», было не чем иным, как экспедицией, отправленной для его завоевания. Но она разделила судьбу большинства других «походов» Бекингема. Алжирцы обернулись против англичан; тридцать пять кораблей, занятых в средиземноморской торговле, были уничтожены, а их экипажи проданы в рабство.

Примечание 10, стр. 43. — О полномочиях и привилегиях ранних английских парламентов см. Stubbs, ii., §§ 220–233 и 271–298. Также о праве парламента ставить предоставление субсидий в зависимость от удовлетворения жалоб см. Hallam: «Mid. Ages», амер. изд., iii., стр. 84 и сл. Любопытно, что в раннем Средневековье города проявляли весьма общее нежелание посылать своих представителей. Hallam: «Mid. Ages», iii., 111. Cox: «Ant. Parl. Elections», 84, 93, 98. Todd: «Parl. Govt.», ii., 21. Hearn: «Govt. in Eng.», 394–407.

Примечание 11, стр. 43. — Бэджот в своем замечательном труде об английской конституции (стр. 133) делает особый акцент на том, что он называет «просветительской» и «информационной» функциями Палаты общин. «В старые времена одной из обязанностей Палаты общин было информировать суверена о том, что идет не так».

Примечание 12, стр. 45. — Существует примечательное письмо, написанное Томасом Оллуредом, членом парламента 1628 года, в котором описываются события того дня, о котором идет речь. Письмо сохранилось в Hist. Coll. Рашуорта, i., 609–10, и частично воспроизведено в «Кромвеле» Карлейля, i., 46. Упомянув, что «во вторник сэр Джон Элиот предложил, чтобы, намереваясь снабдить его Величество деньгами, мы также снабдили его советом», он пишет: «Но на следующий день, в среду, мы получили послание от его Величества через спикера: “чтобы мы берегли время и завершили наши старые дела, не принимаясь за новые”. Вчера, в четверг утром, нам принесли новое послание, которое я прилагаю здесь; поскольку оно требовало от нас не бросать и не возводить никаких наветов на какого-либо министра его Величества, Палата была глубоко этим затронута. Сэр Роберт Филипс из Сомершира говорил и перемежал свои слова рыданиями. Мистер Пим сделал то же самое. Сэр Эдвард Кук, охваченный страстью, видя грядущее разорение, был вынужден сесть, когда начал говорить, из-за обилия слез. Да и спикер в своей речи не мог удержаться от плача и пролития слез, не говоря уже о множестве других, чье горе сделало их немыми. Но другие держались в этой буре и ободряли остальных». Затем автор излагает, как Палата превратилась в комитет, как спикер, находившийся в тесной связи с королем, просил разрешения удалиться на полчаса, и как «было приказано, чтобы никто другой не покидал Палату под страхом отправки в Тауэр». Далее он продолжает: «Сэр Эдвард Кук сказал нам: “Теперь он видит, что Бог не принял наших смиренных и умеренных манер и честных действий; и он опасался, что причина в том, что мы не были искренни с королем и страной и не представили истинного описания всех этих бедствий, в чем он, со своей стороны, раскаивался, что не сделал этого раньше. И поэтому, не зная, доведется ли ему когда-либо еще говорить в этой Палате, он сделает это сейчас свободно; и тем самым здесь протестует, что автором и причиной всех этих бедствий является герцог Бекингем”», что было встречено и отвечено радостными возгласами Палаты. Как когда одна хорошая гончая берет след, остальные присоединяются с полным лаем, так и они преследовали это, и каждый пришел домой и возложил вину туда, где, по его мнению, была ошибка. И когда мы ставили на голосование, следует ли его назвать в нашей Петиции как главную причину всех наших бедствий дома и за рубежом, спикер, отсутствовавший не полчаса, а три часа и бывший у короля, вернулся, принеся такое послание: «Чтобы Палата сейчас разошлась, отложила заседание до завтрашнего утра, никакой комитет не должен заседать и никакие другие дела не должны вестись в промежутке». Что нас ждет этим утром, знает Бог на небесах! Мы встретимся рано утром, отчасти ради дела, а отчасти потому, что два дня назад мы постановили, что каждый, кто придет после молитвы, заплатит двенадцать пенсов в пользу бедных».

События, на которые намекает Пим в этом стремительном обвинительном акте, подробно изложены в «Parl. Hist.», ii., 442–525. 2 марта, когда Элиот предложил новую Петицию, спикер отказался поставить вопрос на голосование, сославшись на приказ короля. Палата настояла, после чего он собирался покинуть кресло. Холлс, Валентайн и некоторые другие силой усадили его обратно. «Раны Господни, — сказал Холлс, — вы будете сидеть, пока Палата не сочтет нужным разойтись». И многое другое в том же духе. «Parl. Hist.», ii., 487–491.

Примечание 13, стр. 47. — Умеренность Пима в этой части его речи станет очевидной для каждого, кто хоть сколько-нибудь знаком с ходом событий под влиянием Лода. Краткий, но превосходный отчет о влиянии политики этого прелата дан Гизо в «Eng. Rev.», изд. Bohn, стр. 49–59.

Примечание 14, стр. 50. — Перечисленные здесь конкретные привилегии противоречили статуту, принятому в правление Елизаветы. Значимость терпимости к католикам заключалась главным образом в том, что в то же самое время протестант-нонконформист подвергался всяческим унижениям за отказ подчинить свою совесть предписанной формуле вероучения и обряда. Расположение Лода к католикам было настолько заметным, что Папа предложил ему кардинальскую шапку. «Дневник» Лода, стр. 49.

Примечание 15, стр. 51. — Наиболее печально известными были случаи доктора Монтегю и доктора Мейнверинга, которые оба получили богатые бенефиции, а впоследствии стали католиками. Дочь герцога Девонширского перешла в католическую церковь. Когда Лод спросил ее о причинах, она ответила: «Я ненавижу быть в толпе, и, поскольку я вижу, что Ваша Светлость и многие другие спешат в Рим, я хочу добраться туда с комфортом в одиночестве раньше вас».

Примечание 16, стр. 52. — Корона и архиепископ рассматривали воскресенье «просто как один из праздников Церкви» и поощряли народ к развлечениям и отдыху. Во времена Якова I была издана «Книга спорта», указывающая на развлечения, которым народ мог должным образом предаваться. Лод теперь приказал, чтобы каждый священник читал декларацию в пользу воскресных развлечений с кафедры. Некоторые отказались. Один проявил остроумие, подчинившись и закончив чтение декларацией: «Вы слышали, добрые люди, как заповедь Божью, так и заповедь человеческую. Повинуйтесь, кому хотите». Однако в результате неповиновения приказу многие были лишены права голоса или смещены. Только в епархии Нориджа тридцать священнослужителей были изгнаны со своих приходов. См. Green: «Hist. of Eng. Peo.», англ. изд., iii., 160.

Примечание 17, стр. 54. — Об этой части речи Пима мистер Форстер говорит: «Более весомого документа история еще не знала. Он обладает всей солидностью, весом и серьезностью судебного протокола, в то же время обращаясь в равной степени к здравому смыслу народных масс и к просвещенным умам того времени. Совещательная серьезность, сила, широкий, решительный стиль этого великого оратора резко контрастируют с теми отборными образцами неловкой аффектации и натужных экстравагантностей, которые нередко в наше время сходили за ораторское искусство». «Жизнь Пима», стр. 99.

Примечание 18, стр. 58. — Седьмой и двенадцатый годы правления Якова I — это 1610 и 1615 годы.

Примечание 19, стр. 58. — Тридцатилетняя война в Пфальце, в которой зятья Якова I были представителями протестантского дела.

Примечание 20, стр. 62. — Частичный список штрафов, наложенных в период между 1629 и 1640 годами, приведен у Гизо, «Eng. Rev.», 445. Список включает: «Хильярд, за продажу селитры — 5000 фунтов стерлингов»; «Джон Аверман, за невыполнение приказов короля по производству мыла — 13 000 фунтов стерлингов»; «Морли, за то, что ударил сэра Джорджа Тисболда в пределах двора — 10 000 фунтов стерлингов»; и огромное количество других подобных.

Примечание 21, стр. 64. — Налог, известный как корабельная подать, который возник из необходимости всеобщей обороны, когда стране угрожало вторжение, был введен Карлом, но встретил сопротивление со стороны Джона Хэмпдена. Дело дошло до суда, и судьи минимальным большинством голосов вынесли решение в пользу законности налога. Однако это решение в настоящее время не считается правильным. Дело рассматривается у Халлама, «Con. Hist.», i., 430.

Примечание 22, стр. 65. — «Границы и обходы» — это пограничные знаки и юридически установленные дороги и тропы. Это было время, когда существовало очень мало, если они вообще были, огороженных территорий. Возможностями для споров правительство пользовалось чрезвычайно репрессивным образом. Например, граф Солсбери был оштрафован на 20 000 фунтов стерлингов за «посягательства», Уэстморленд — на 19 000 фунтов стерлингов и т. д. Гизо: «Eng. Rev.», 445.

Примечание 23, стр. 68. — Применение этой жалобы было особенно обременительным в окрестностях Лондона. Освобождение от сноса покупалось немедленной уплатой штрафа в размере трехлетнего налога.

Примечание 24, стр. 69. — Король специально согласился в «Петиции о праве» исправить жалобу, о которой здесь идет речь. И все же одиннадцать лет спустя она продолжала оставаться «растущим злом».

Примечание 25, стр. 72. — Упомянутые «проектанты» — это те, кто брался за монополии. «Рефери» были юрисконсультами, назначенными Короной для решения всех правовых вопросов, возникающих в связи с монополиями. В 1621 году Бекингем переложил вину за все нарушения в вопросе монополий на «рефери», и по предложению Крэнфилда было проведено парламентское расследование их поведения. Этот вопрос разъясняется в «Истории Англии» Гардинера, 2-е изд., iv., 48; и в «Бэконе» Черча, 128.

Примечание 26, стр. 82. — Читатель, который следил за этой речью до сих пор, конечно, не удивится, что Пим в конце концов испытал некоторую «путаницу в памяти». «Возможность» так и не представилась, поскольку парламент был распущен в течение трех дней.

Примечание 27, стр. 100. — Здесь имеется в виду лорд Бьют, чье влияние на короля обеспечило свержение министерства Питта в 1761 году. Бьют был политиком, чья главная сила заключалась в его способностях к интригам. Хотя именно за эти качества он нравился королю, народ его ненавидел — как говорит Маколей, — «многими как тори, многими как фаворит, и многими как шотландец». Долгое время ему было небезопасно появляться на улицах, не замаскировавшись. Население имело обыкновение изображать его в виде «сапога с голенищем, обычно в сопровождении женской нижней юбки». Они устраивали шествия с этим чучелом как презрительный каламбур на его имя и заканчивали тем, что вешали его на виселице или предавали огню. Питта обвиняли в предвзятости против Бьюта из-за того, что тот был шотландцем. Именно чтобы опровергнуть это обвинение, он упоминает о том, что первым начал использовать шотландских горцев.

Примечание 28, стр. 104. — Весь этот отрывок вполне можно сравнить с отрывком на ту же тему в речи лорда Мэнсфилда на стр. 150. Сравните также аргументацию Берка об американском налогообложении.

Примечание 29, стр. 105. — Считается, что это первое упоминание в парламенте о необходимости законодательной реформы. Младший Питт выступал за реформу в начале своей карьеры; но ужасы Французской революции настолько потрясли общественное мнение, что никаких изменений к лучшему не могло быть сделано до министерства графа Грея в 1832 году.

Примечание 30, стр. 110. — Только в правление Генриха VIII право представительства в парламенте было распространено на Уэльс, а также графства Честер и Монмут. Графству Дарем это право было предоставлено лишь в 1673 году. Пока эти графства не были представлены, они не облагались прямыми налогами, за исключением чисто местных нужд.

Примечание 31, стр. 114. — Один из ораторов, мистер Ньюджент, сказал, что «зернышко перца в знак признания права облагать Америку налогом стоит больше, чем миллионы без него».

Примечание 32, стр. 126. — Капитуляция армии Бергойна произошла 17 октября 1777 года, всего за месяц до произнесения речи Чатема. В Англии все еще было много сомнений относительно масштабов катастрофы.

Примечание 33, стр. 132. — Переговоры между колониями и Францией велись более года, хотя этот факт, конечно, не был известен в Англии. Сайлас Дин был назначен комиссаром во Францию еще до принятия Декларации независимости. В ноябре 1776 года Ли и Франклин были назначены Конгрессом для ведения переговоров о договоре дружбы и торговли с французским королем. Но французы опасались союза, хотя были готовы закрывать глаза на тайные договоренности, по которым Бомарше поставлял припасы. Эти припасы, поставленные осенью 1777 года, были задержаны и не достигли Америки вовремя, чтобы предотвратить ужасные страдания в Вэлли-Фордж следующей зимой. Когда известие о капитуляции Бергойна достигло Франции, французское правительство больше не колебалось, и окончательный договор, по которому Франция признала независимость Соединенных Штатов, был подписан 6 февраля 1778 года. Самые интересные и достоверные подробности см. в «Жизни Франклина» Партона, том ii., гл. vii.

Примечание 34, стр. 140. — Стены старого зала, в котором собиралась Палата лордов, были покрыты гобеленами, один из которых изображал английский флот, выведенный на бой с испанской Армадой лордом Эффингемом Говардом, предком лорда Саффолка.

Примечание 35, стр. 160. — Этот аргумент Мэнсфилда, почерпнутый из Навигационных актов, полностью опровергается Берком в его речи об «американском налогообложении». Берк придерживается мнения, что ни один из этих актов не был принят ради получения дохода, а все они были разработаны просто для того, чтобы задать направление торговле. Он также показывает, что существует заметное различие между внешним и внутренним налогообложением. Всю речь Берка стоит прочитать с пользой в связи с речью Мэнсфилда.

Примечание 36, стр. 164. — Эта ссылка, вероятно, относится к тому, что Джеймс Отис опубликовал в Лондоне в 1765 году под названием: «Права колоний утверждены и доказаны». Ранее он был опубликован в Бостоне после того, как был прочитан в рукописи в Палате представителей Массачусетса. Инструкции от мая 1764 года, содержащиеся в приложении, были составлены Сэмюэлем Адамсом. Возможно, однако, что оратор имел в виду «Оправдание поведения Палаты представителей провинции Массачусетс-Бэй» Отиса, которое появилось в 1762 году и которое содержало в сжатом виде все американское дело. Джон Адамс сказал о нем: «Посмотрите на Декларации прав и обид, изданные Конгрессом в 1774 году; посмотрите в Декларацию независимости 1776 года; посмотрите в труды доктора Прайса и доктора Пристли. Посмотрите во все французские конституции правления; и, чтобы увенчать кульминацию, посмотрите в “Здравый смысл”, “Кризис” и “Права человека” мистера Томаса Пейна, и что вы можете найти, чего нет в этом “Оправдании Палаты представителей”?» В том же году Отис также опубликовал «Оправдание британских колоний» и «Соображения от имени колонистов в письме к знатному лорду». Лондонское переиздание «Оправдания британских колоний» сопровождалось заявлением: «Этот трактат переиздается не из-за какого-либо совершенства работы, а из-за выдающегося положения автора». Мы видим здесь лидера американских споров, провозглашающего всеобщее мнение колоний против власти британского парламента.

Примечание 37, стр. 185. — Это вступление почти настолько плохое, что оправдывает замечание Хэзлитта: «Большинство его речей имеют своего рода парламентское предисловие; в них есть налет притворной скромности и показного пустякотворства; он, кажется, любит кокетничать с Палатой общин и постоянно вызывает спикера на танец менуэта с ним, прежде чем начать».

Примечание 38, стр. 185. — Это был Акт об ограничении торговли провинций Новой Англии и о ее ограничении пределами Великобритании, Ирландии и Британской Вест-Индии.

Примечание 39, стр. 187. — Имеется в виду отмена Акта о гербовом сборе, которая произошла при администрации Рокингема 275 голосами против 161.

Примечание 40, стр. 189. — Эта довольно поразительная мысль прочно укоренилась в сознании Берка. В своей статье о «Нынешнем недовольстве» он извинился за то, что «немного вышел за пределы обычной сферы» частных лиц. В одном из своих писем он говорит: «Мы живем в нации, где в настоящее время вряд ли найдется хоть одна голова, которая не была бы полна политики. Каждый человек придумал схему правления на благо своих сограждан».

Примечание 41, стр. 191. — Надо признаться, это немного напыщенно. Схема Берка заключалась просто в том, чтобы уступить колониям то, на что они претендовали, и не было хорошей политикой произносить такой панегирик этому заранее. Были те, кто говорил: «На этом простом принципе предоставления всего требуемого и невыставления никаких условий взамен мы можем положить конец любым разногласиям во всем мире».

Примечание 42, стр. 191. — Конгресс в Филадельфии в 1774 году заявил, что после отмены Акта о гербовом сборе колонии «вернулись в свое древнее состояние доверчивой уверенности в метрополии». Берк комментирует это заявление в своем письме шерифам Бристоля в 1777 году.

Примечание 43, стр. 192. — План примирения лорда Норта, уже описанный во введении к этой речи.

Примечание 44, стр. 193. — Обращение к королю, объявляющее, что в Массачусетсе существует мятеж, с просьбой к королю принять энергичные меры для его подавления и с обязательством сотрудничества со стороны парламента.

Примечание 45, стр. 196. — Расчет, тщательно сделанный мистером Бэнкрофтом («Hist.», 8-е изд., том iv., стр. 128), более чем оправдывает цифры Берка. Бэнкрофт приводит следующее:

 White.Black.Total.

1750
1,040,000
220,000
1,260,000

1754
1,165,000
260,000
1,425,000

1760
1,385,000
310,000
1,695,000

1770
1,850,000
462,000
2,312,000

1780
2,383,000
562,000
2,945,000

1790
3,177,257
752,069
3,927,326

См. «Налогообложение — не тирания» Джонсона (Works, x., 96), в котором он свирепо говорит о «3 000 000 вигов, яростных сторонников свободы, которые размножаются с плодовитостью своих собственных гремучих змей». Он считал, что яйца следует уничтожить.

Примечание 46, стр. 197. — Ссылка на юридическую максиму «De minimis non curat lex» (Закон не занимается пустяками).

Примечание 47, стр. 198. — Мистер Гловер, который выступил у барьера, чтобы поддержать петицию вест-индских плантаторов, молящих о заключении мира с колониями.

Примечание 48, стр. 199. — Давенант впоследствии опубликовал довольно важную работу под названием «Рассуждения о доходах и торговле», и, вероятно, именно рукопись этой работы имел в виду Берк.

Примечание 49, стр. 202. — Рассуждения Берка были более чем оправданы последующей историей. Кобден: «Writings», i., 98, более чем через пятьдесят лет после выступления Берка, заявил: «Народ Соединенных Штатов составляет нашу самую большую и ценную связь. Бизнес, который мы ведем с ними, почти в два раза обширнее, чем с любым другим народом». Американские официальные отчеты с 1850 года показывают, что более одной трети импорта поступало из Англии и что более половины экспорта идет в Англию.

Примечание 50, стр. 202. — Любопытная адаптация из Вергилия. Ecl. iv., 26. Если бы, меняя parentis на parentum, он опустил poterit, он бы, по крайней мере, оставил хорошее латинское предложение. Но Берк цитировал по памяти и часто был неточен не только в выборе слов, но и в произношении. Харфорд рассказывает, что однажды он предавался очень суровым критическим замечаниям по поводу управления лордом Нортом государственной казной. Пока эта филиппика продолжалась, Норт казался полусонным, «раскачиваясь взад и вперед, как большая черепаха». Берк вставил афоризм: magnum vectígal est parsimonia, поставив неправильное ударение на втором слове и назвав его véctigal. Ученое ухо Норта было достаточно внимательным, чтобы уловить ошибку, и он выкрикнул: vectígal. «Я благодарю благородного лорда, — ответил Берк, — за исправление, тем более что это дает мне возможность повторить то, что ему очень нужно повторить». Затем он прогремел: «Magnum vectígal est parsimonia».

Примечание 51, стр. 206. — Намек на хорошо известную историю, подробно рассказанную Валерием Максимом, lib. v., 7; и в более краткой форме Плинием, «Nat. Hist.», vii., 36.

Примечание 52, стр. 208. — Весь этот великолепный отрывок был основан на весьма существенных фактах. Массачусетс имел 183 судна, перевозивших 13 820 тонн на севере, и 120 судов, перевозивших 14 026 тонн на юге. Именно в 1775 году, в тот самый год, когда Берк произнес свою речь, английские корабли были впервые снаряжены, чтобы последовать за американцами на промыслы в южных морях. См. Quarterly Review, lxiii., 318.

Примечание 53, стр. 211. — Во время великой борьбы против Стюартов. В «Annual Register» за 1775 год, стр. 14, Берк говорит: «Американские фригольдеры в настоящее время почти таковы по своему положению, какими были английские йомены в старину, когда они делали нас грозными для всей Европы, а наше имя — знаменитым во всем мире. Первые, в силу многих очевидных обстоятельств, являются более восторженными любителями свободы, чем даже наши йомены».

Примечание 54, стр. 213. — Различия, указанные здесь, полностью объяснены в «Американских колониях» Маршалла, «О конституции» Стори, «Английских колониях в Америке» Лоджа и более кратко в томе iv., гл. vi., Бэнкрофта. Примечательно, что не в самых демократических формах правления принимались самые яростные резолюции. См. Ann. Reg. за 1775 год, стр. 6.

Примечание 55, стр. 218. — Генерал Гейдж запретил созыв городских собраний после 1 августа 1774 года. Собрания, проводившиеся до 1 августа, откладывались время от времени, и, следовательно, не было необходимости «созывать» собрания. Гейдж жаловался, что такими средствами они могут поддерживать свои собрания в течение десяти лет. См. Бэнкрофт, vii., гл. viii., и Ann. Reg., 1775, стр. 11.

Примечание 56, стр. 219. — «Ministrum fulminis alitem» из Горация, кн. iv., ода i.

Примечание 57, стр. 227. — В 1766 году вице-губернатор Фокье писал Лордам по торговле: «В неповиновение всем прокламациям, вопреки закону и без малейшей тени права требовать или защищать свою собственность, люди ежедневно отправляются селиться за Аллеганские горы». Миграция туда была запрещена. «Но запрет лишь выделил Великую долину как святилище несчастных, предприимчивых и свободных; тех, кого предприимчивость, или любопытство, или отвращение к формам жизни на старых плантациях возвысили над королевскими указами». Бэнкрофт, vi., 33.

Примечание 58, стр. 233. — Имеется в виду жестокое нападение сэра Эдварда Кука на сэра Уолтера Рэли, подробности которого приведены в «State Trials» Хауэлла, ii., 7.

Примечание 59, стр. 240. — «Потерянный рай» Мильтона, ii., 594.

Примечание 60, стр. 240. — Этот отрывок вызывал большое восхищение мастерством, с которым Берк исключает общий вопрос о праве на налогообложение и ограничивается целесообразностью конкретных методов. Но это соответствовало всей политической философии Берка. В своем «Обращении от старых вигов к новым» он провозглашает принцип, который руководит им во всех подобных случаях: «Ничего универсального нельзя рационально утверждать по какому-либо моральному или политическому предмету. Чистая метафизическая абстракция не относится к этим вопросам. Линии морали не похожи на идеальные линии математики. Они широки и глубоки, а также длинны. Они допускают исключения; они требуют модификаций. Эти исключения и модификации делаются не процессом логики, а правилами благоразумия. Благоразумие — это не только первое по рангу из политических и моральных добродетелей, но оно является директором, регулятором, стандартом их всех».

Примечание 61, стр. 244. — Брошюра, из которой лорд Норт, «по-видимому, заимствовал эти идеи», принадлежала декану Такеру — работе, которой доктор Джонсон в «Налогообложении — не тирании» (Works, x., 139) отдает должное и на которую Берк намекал в не очень лестных выражениях в своей речи об «американском налогообложении». Но мистер Форстер в своей «Жизни Голдсмита», i., 412, говорит о Такере как о «единственном человеке того дня, который полностью предвосхитил суждение и опыт нашего собственного времени по вопросу об американских колониях». Дело в том, что Такер был «сторонником свободной торговли» и выступал за установление полной свободы торговли как за лучшее, что можно было сделать с колониями. Описанию брошюр декана Такера посвящено несколько интересных страниц в «Современной истории» Смита, лекция xxxii., амер. изд., стр. 571 и сл.

Примечание 62, стр. 248. — Английские поселенцы в Ирландии были обязаны держаться в определенных границах, известных как «Пейл». Они отличались от ирландцев и управлялись английскими лордами. Актом времен Якова I привилегии Пейла были впервые распространены на остальную часть Ирландии.

Примечание 63, стр. 249. — В 1612 году сэр Джон Дэвис, который много бывал в Ирландии и знал ирландские дела лучше, чем кто-либо другой в его время, опубликовал книгу под названием: «Открытие истинных причин, почему Ирландия никогда не была полностью покорена до начала счастливого правления его Величества».

Примечание 64, стр. 250. — При Генрихе III Уэльсом правил его собственный принц Ллевелин, который заручился помощью Генриха против мятежного сына и в качестве награды признал верность как вассал. Только при Эдуарде I завоевание было завершено. О'Коннелл однажды сказал: «Уэльс был когда-то Ирландией английского правительства», а затем продолжил применять к Ирландии то, что Берк здесь говорит об Уэльсе. — «Речь О'Коннелла от 30 августа 1826 года».

Примечание 65, стр. 252. — Когда приведение Уэльса к порядку оказалось невозможным обычными средствами, английский король пожаловал лордам-маркизам «такие земли, которые они могли отвоевать у валлийцев». На этих землях лордам было позволено «брать на себя такие прерогативы и власть, которые подходили для спокойного управления страной». Вокруг замков лордов-маркизов выросли города Уэльса. В своих владениях они применяли английские законы; но на непокоренных землях по-прежнему действовали старые валлийские законы. Суды, следовательно, должны были применять обе формы права, и в результате была большая путаница даже в самые мирные времена. Существовало пятнадцать актов карательного регулирования, предусматривающих, что ни одному валлийцу не разрешается становиться бюргером или покупать какую-либо землю в городе. Генрих IV, ii., гл. xii.-xx. Во времена Эдуарда I особые привилегии лордов-маркизов были упразднены. См. «Con. Hist.» Стаббса, 8-е изд., i., 514–520, и ii., 117–137; «Обрученные» Скотта и Приложение к «Путешествию по Уэльсу» Пеннанта.

Примечание 66, стр. 254. — Гораций, «Оды», кн. i., 12, 27. Намек на обожествление Августа и покровительственное влияние Кастора и Поллукса. Отрывок был переведен Гиффордом так:

“When their auspicious star

To the sailor shines afar,

The troubled waters leave the rocks at rest;

The clouds are gone, the winds are still,

The angry wave obeys their will,

And calmly sleeps upon the ocean’s breast.”

Примечание 67, стр. 258. — «Комус» Мильтона, ст. 633, процитирован не совсем точно.

Примечание 68, стр. 261. — Гораций, «Сатиры», ii., 2. «Наставление не мое. Офелл дал его в своем деревенском стиле, нерегулярном, но мудром».

Примечание 69, стр. 261. — Намек на декларацию в Исходе xx., 25: «Если же будешь делать Мне жертвенник из камней, то не сооружай его из тесаных, ибо, как наложишь на них железо твое, то осквернишь их».

Примечание 70, стр. 265. — Намек на заявление, сделанное Гренвиллем. Берк сказал в своей речи об американском налогообложении: «Он сотни раз заявлял в этой Палате, что колонии не могут законно предоставлять какие-либо доходы Короне».

Примечание 71, стр. 278. — Это было в строгом соответствии с политической философией Берка. В письме шерифу Бристоля он писал: «В одном я совершенно уверен, что не решением тяжбы, а компромиссом в разногласиях можно восстановить или сохранить мир».

Примечание 72, стр. 278. — Шекспир: «Отелло», акт iii., сцена v. Так в начале своей статьи о «Нынешнем недовольстве» Берк говорит о «репутации, самом драгоценном владении каждого индивидуума». В четвертом письме о «Цареубийственном мире» он сказал: «Наше разорение будет замаскировано прибылью, и продажа нескольких жалких безделушек подкупит выродившийся народ обменять самую драгоценную жемчужину их душ».

Примечание 73, стр. 279. — «Я влек их узами человеческими, узами любви». — Осия, xi., 4.

Примечание 74, стр. 279. — Еще одна иллюстрация привычки Берка использовать бесценные максимы великого греческого политика.

Примечание 75, стр. 282. — «Эксперимент на никчемном субъекте» был максимой среди старых научных исследователей.

Примечание 76, стр. 286. — «Treasury Extent» был приказом Комиссии об оценке земель и владений для удовлетворения долга Короне.

Примечание 77, стр. 289. — Цитата из Ювенала i., ст. 90, и относится к привычке римского игрока. Гиффорд переводит отрывок так:

“For now no more the pocket’s stores supply

The boundless charges of the desperate die,

The chest itself is staked.”

Примечание 78, стр. 291. — «Потерянный рай» Мильтона, iv., 106. Это также неверная цитата: — retract должно быть recant. Берк редко утруждал себя проверкой своих цитат, а полагался на мощную, хотя и слегка ошибочную память.

Примечание 79, стр. 294. — Этот отрывок, пожалуй, один из самых благородных и характерных из всех высказываний Берка. И все же во всем своем великолепии он показывает, насколько оратор был обязан своему чтению. Мистер Э. Дж. Пейн, как иллюстрацию того, как Берк «возвращает свое богатое воровство у Библии и английских поэтов», указал на источники, из которых сознательно или бессознательно были заимствованы самые поразительные выражения. Заключительное предложение — адаптация из Вергилия, Æn. vi., 726; «Мое упование на нее» — из Псалмов; «Легкий как воздух» и т. д. — из «Отелло»; «Прикрепиться к тебе» — из «Гамлета»; «Никакая сила под небесами» и т. д. — от Св. Павла; «Избранный род» — Тейт и Брэди; «Совершенное послушание» и «таинственное целое» — из Поупа. Самое поразительное из всего — отрывок, в котором «избранный род» представлен «поворачивающим свои лица к вам», — из 3-й книги Царств, viii., 44–45. «Если народ выйдет на войну, или куда бы ты ни послал их, и помолится Господу по направлению к городу, который ты избрал, и к дому, который я построил во имя твое, тогда услышь на небесах их молитву и их прошение и поддержи их дело».

Примечание 80, стр. 295. — До 1798 года земельный налог давал от одной трети до половины всего дохода; но в том году он был сделан постоянным и сейчас дает лишь около одной шестьдесят четвертой.

Примечание 81, стр. 295. — Билль о мятеже играет очень любопытную роль в английской конституционной практике. В Декларации прав было объявлено, что «постоянные армии и военное положение в мирное время без согласия парламента незаконны». «Согласие парламента» теперь обеспечивается следующим образом: выделяются ассигнования на поддержку такой армии, какая необходима, но все положения ассигновального билля ограничены одним годом. Поэтому, чтобы поддерживать даже ядро армии, абсолютно необходимо, чтобы парламент заседал каждый год. Это единственное положение, гарантирующее ежегодный созыв парламента.

Примечание 82, стр. 296. — Sursum Corda: «вознесем сердца», была формой призыва к безмолвной молитве через определенные промежутки времени в римско-католической службе.

Примечание 83, стр. 296. — «Пусть это будет счастливо и процветающе» — была формой молитвы у римлян в начале важного предприятия.

Примечания транскриптора

Пунктуация и написание были приведены к единообразию, когда в этой книге было обнаружено преобладающее предпочтение; в противном случае они не были изменены.

Простые опечатки были исправлены; случайные несбалансированные кавычки сохранены.

Двусмысленные дефисы в конце строк были сохранены; случаи непоследовательного дефисного написания не были изменены.

 The Project Gutenberg eBook of Representative British Orations, Volume I (of 4), by Charles Kendall Adams..