ВОКРУГ БОЛЬШОГО ПОМЕСТЬЯ

Автор:

РИЧАРД ДЖЕФФЕРИС

АВТОР КНИГ: «ЕГЕРЬ В РОДНОМ КРАЮ», «ДИКАЯ ПРИРОДА В ЮЖНОМ ГРАФСТВЕ», «БРАКОНЬЕР-ЛЮБИТЕЛЬ», «ФЕРМА ГРИН-ФЕРН», «ХОДЖ И ЕГО ХОЗЯЕВА»

LONDON

SMITH, ELDER, & CO., 15 WATERLOO PLACE

1880

[All rights reserved]

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Существует старая история, которую ввиду её современной актуальности стоит пересказать. Давным-давно в одной уединенной «узкой долине» среди Даунсов, где не было ни церкви, ни часовни, ни какого-либо общественного здания, жила девушка-крестьянка, никогда не видевшая ничего из того, что называют цивилизацией. Однако однажды её подруга, уехавшая работать в рыночный городок в нескольких милях оттуда, пригласила её в гости, и той показали чудеса этого места: железную дорогу, почтовое отделение, гостиницы и прочее. Вечером подруга проводила её немного в обратный путь, и, выходя из города, они прошли мимо церкви. Взглянув внезапно на башню, гостья воскликнула: «Господи помилуй! Да у вас тут ещё одна луна! И вся в цифрах!» В своём волнении, будучи готовой увидеть чудеса, она приняла большой циферблат церковных часов за луну, отличную от той, что светила над её родным домом. Эта старая байка, знакомая сельским жителям как пример простодушия, сегодня обрела более широкий смысл. Ещё до недавнего времени люди, жившие в деревнях, хуторах и даже маленьких сельских городках, действительно видели солнце днём и луну ночью, усваивая традиции и обычаи своих предков, передававшиеся из поколения в поколение. Но теперь новый свет озарил эти отдалённые места. Сельский житель больше не невежествен, его ребёнок получает основы образования, легко читает и пишет, и не лишён знаний более высокого порядка. Таким образом, теперь появилась другая луна, окружённая цифрами образования. В этой книге сделаны некоторые заметки о прежнем укладе жизни, прежде чем он исчезнет окончательно. Но я не хотел бы, чтобы из этого сделали вывод, будто я желаю его сохранения или возвращения. Мои симпатии и надежды — со светом будущего, только мне хотелось бы, чтобы он исходил от природы. Часы должны сверяться по солнечному свету, а не солнце — подстраиваться под часы. Последнее, впрочем, невозможно, ибо даже если все часы в мире объявят рассвет полночью, солнце всё равно взойдёт.

Ричард Джефферис.

СОДЕРЖАНИЕ.

ГЛАВА СТРАНИЦА

Океборн-Чейс. Валка деревьев. 1

Сисели. Ручей. 20

Стая горностаев. Птицы. 42

Жители хутора. 61

Ветреницы. Рыбный пруд. 82

Фермер старых времён. 103

Кукушкины поля. 125

Молочная Сисели. Разговоры Хилари. 144

Водяная мельница. Названия полей. 163

Узкая долина. Заключение. 183

ВОКРУГ БОЛЬШОГО ПОМЕСТЬЯ.

ГЛАВА I.

ОКЕБОРН-ЧЕЙС. ВАЛКА ДЕРЕВЬЕВ.

Большой дом в Океборн-Чейс стоит посреди парка, и из южных окон не видно ни одного жилья. Вблизи деревья кажутся стоящими отдельно, но вдали они незаметно сливаются, и над ними возвышаются далекие Даунсы, увенчанные четырьмя курганами. Среди нескольких частных дорожек, пересекающих парк, есть одна, которая, проходя через полосу ясеневого леса, выходит на луга. То следуя вдоль живых изгородей, то пересекая углы полей, эта тропа примерно через милю заканчивается в саду, окружающем большой крытый соломой фермерский дом. На картах прихода у него, вероятно, есть другое название, но, поскольку в нём так долго жили Лакетты, его всегда называют Лакеттс-Плейс.

Сам дом и девяносто акров пастбищ были их собственностью на протяжении многих поколений; по сути, хотя формального акта о наследовании не существует, поместье так же строго сохраняется в семье и переходит от наследника к наследнику так же регулярно, как и соседнее большое поместье с особняком. Старый Хилари Лакетт — хотя его фамильярно называют «старым», физически он в расцвете сил — вероятно, самый независимый человек в графстве. Тем не менее он поддерживает более чем добрые отношения с большим домом и арендует одну из крупнейших ферм в поместье, где-то от шести до семисот акров. У него есть право охоты, и с годами ему предоставлялась привилегия за привилегией, так что теперь Хилари чувствует себя в заповеднике так же свободно, как и сам владелец грамоты. Если вы посетите Океборн-Чейс и возникнет какой-либо вопрос, будь то лошади, собаки или ружья, вас обязательно направят к Хилари. Хилари знает всё: он здесь главный авторитет по всем вопросам, касающимся дичи. Планируется ли посадка новых зарослей? Спрашивают мнение Хилари. Предлагается ли проредить старые деревья? Что скажет Хилари?

Это факт, что люди действительно верят, будто от куропатки, поданной ему, ничего не остаётся. Не остаётся ни костей, ни сухожилий: так он любит эту бурую птицу. Съев грудку, сочную ножку и нежное крылышко, он приступает к обсасыванию костей; ибо дичь, чтобы получить от неё полное удовольствие, следует есть руками, как пирожок с начинкой. Всегда найдётся одна косточка с более сладким вкусом, чем остальные, как раз в месте сустава или перелома: это зависит от случая при готовке, но, обнаружив её, отложите для более тщательного внимания. Вскоре он начинает перемалывать кости своими крепкими зубами, начиная с самых мелких. Его зубы сейчас не так сильны, как в молодые годы, когда он мог поднять ими мешок пшеницы или полное ведро молока до уровня котла в молочной. И всё же они постепенно измельчают тонкий скелет. Этот подвиг не так уж сложен, если птица была хорошо выдержана.

У него есть право стрелять, и ему не нужно принимать никаких мер предосторожности. Но, по правде говоря, фермер, есть у него разрешение или нет, обычно может время от времени развлечься таким образом. Если его работник видит, как он тихо пробирается вдоль изгороди со своим двуствольным ружьем к зарослям в углу, где в последнее время несколько раз слышали фазана, работник наблюдает за ним с восторгом и ничего не говорит. Если кто-то из начальства спросит, где это выстрелило ружьё, работник «думает, что это был птичник из Дри-Вурлонга, сэр». Вскоре фазан висит в погребе фермера, его длинный хвост подметает крышку бочонка с элем, а «служанка», которая весь день ходит туда-сюда, тоже ничего не говорит. И ничто не может сравниться с той осторожностью, с которой она избавляется от перьев, ощипывая птицу. В этом отношении между хозяином и работником существует полное взаимопонимание. Сам Хилари, имея возможность охотиться на всём этом огромном поместье, порой не может удержаться от того, чтобы не переступить границу. Шепчутся, что его арендодатель однажды охотился вместе с Хилари, и они настолько увлеклись обсуждением какой-то интересной темы, что забрели на несколько полей за пределы владений, прежде чем обнаружили свою ошибку.

В Лакеттс-Плейс любимая куропатка всегда подаётся к ужину: приятная трапеза, которую в наши дни редко можно встретить вне фермерского дома. Тогда яркий свет от горящего полена затмевает лампу и розовато отсвечивает на серебряной кружке, стоящей под стеклянным колпаком на полке у стены. Отец Хилари выиграл её почти полвека назад в забегах, которые проводились на Даунсах, на старом ипподроме, прежде чем его распахали. Ибо проклятая репа ответственна за разрушение старой Англии гораздо больше, чем паровой двигатель.

Пустоши, блиставшие золотым цветом дрока, пурпурными наперстянками или диковинными орхидеями, прячущимися в укромных уголках; дикие, похожие на вересковые пустоши земли, прекрасные своими вересками и медоносами; величественные просторы покатых холмов, где зайцы прятались в траве и где все лошади королевства могли скакать по своей воле — всё это было перевёрнуто плугом из-за репы. С появлением корнеплодов началась мода на прореживание живых изгородей, выкорчёвывание двойных валов и уничтожение молодой древесины, не говоря уже о прокладке дренажных канав и изгнании диких уток. Проклятая репа надела бриллианты на пальцы фермерских жен и вскоре подняла арендную плату. Но теперь некоторые земли становятся «репо-больными», корнеплоды вырастают жилистыми, мелкими и бесполезными, так что многие позволяют им «зарастать».

После последнего урожая землю оставляют в покое, разрастается пырей, от изгородей распространяются щавель, появляются все виды сорняков, пока со временем пашня не зеленеет и не превращается в пастбище. Этот процесс происходит прямо сейчас, и владельцам земли следует обратить на него внимание без промедления. На Хилари другие арендаторы смотрят несколько холодно за то, что он открыто обратил на это внимание лорда поместья. Он твёрдо настаивает на том, что пахотная земля, если её отводят под пастбище, должна быть подготовлена должным образом — а это требует труда и затрат, как и другие сельскохозяйственные работы. Так что серебряная кружка, выигранная тогда, когда «кубки» не были так обычны, как сейчас, служит напоминанием о старых временах, прежде чем плуг перепахал сладкий дёрн ипподрома.

Хилари не делает ставок больше, чем на скромную «пятёрку», за которую человека сочли бы нелюдимым, если бы он не рискнул ею на лошадь, несущую цвета страны. Но он очень «близок» с людьми, связанными со скачками на Даунсах, и поставляет на конюшню овёс, что, я полагаю, является не такой уж невыгодной комиссией. Исторический анекдот о римском императоре, который кормил свою лошадь золочёным овсом, кажется немного странным, когда мы впервые сталкиваемся с ним в юности. Но с тех пор многие владельцы скаковых лошадей нашли повод усомниться в том, что это так удивительно, поскольку их собственный табун — судя по расходам — должен питаться золотым фуражом. Теперь, прежде чем я узнал это о конюшне, случилось так, что однажды весенним днём я встретил Хилари в полях и выслушал длинную тираду, которую он произнёс против «овса».

Пшеница тогда уже показывала прекрасные всходы, презираемый овёс начинал колоситься, а чёрные узлы на нежной ячменной соломе начинали покрываться остью. Всходы — это длинный узкий зелёный лист пшеницы; колошение означает брызгообразную поникающую метёлку овса; а ость — это борода ячменя, которая, когда она становится белой и ломкой во время жатвы, забивается за шиворот, раздражая кожу тех, кто работает среди неё. По словам Хилари, овёс не растёт на богатой почве; и когда он был молод (а тогда всё делалось правильно), фермера, выращивавшего овёс, считали с презрением, так как считалось, что он пригоден только для самой бедной почвы, и урожай, следовательно, означал бедность. Но в наши дни, гремел Хилари с презрением, все фермеры выращивают овёс и, по правде говоря, что угодно, лишь бы не пшеницу.

Впоследствии, на Дерби в том году, мне показалось, что я видел Хилари, когда проходил мимо вывески «Падаль», где мёртвая птица болтается на вершине высокого шеста, воткнутого в дёрн рядом с палаткой. Тогда я потерял его в толпе. Но позже, осенью, бродя вокруг Чейса, я попал под «зарядик» дождя и направился к одному из его сараев, чтобы укрыться. Там был Хилари со своими людьми, занятые, насколько это было возможно, веянием овса. Мне показалось, что к этому относятся с особой тщательностью, и на мои вопросы, на которые люди молча отвечали ухмылкой, Хилари вскоре выпалил, что пыль нужно тщательно удалять, потому что зерно предназначено для скаковой конюшни. Нежные создания там наверху должны получать пищу без пыли, от которой их мучает жажда. Сено, поставляемое по той же причине, приходилось встряхивать перед использованием. Никакой овёс не годился, если он весил меньше 40 фунтов на бушель, и чем тяжелее, тем лучше.

Лакетт был человеком, о котором все знали, что он «честный»; но, если верить деревенским слухам, фермеры, которые имеют много дел с конюшнями, не всегда добиваются успеха. Иногда они становятся слишком хитрыми и воображают себя умнее класса людей, которые, если и не отличаются высоким ростом, вероятно, являются самыми острыми на язык. Фермер, который им услуживает, неизменно вознаграждается прибыльными «наводками»; но если он выдаст эти «наводки», то может обнаружить, что его информация в свою очередь ненадёжна, и ему придётся продавать всё с аукциона и уезжать в Техас. Лакетт избегает таких ловушек благодаря простой политике «честности», которая, пожалуй, самая мудрая из всех. Когда «зарядик» прошёл, он снял ружьё с угла, перешагнул через калитку и пошёл со мной по тропинке, ворча, что всё зерно, даже там, где урожай выглядел хорошо, обмолотилось так легко.

В последние сезоны фермерство совсем пришло в упадок; он думал, что откажется от арендуемой земли и будет жить на своих девяноста акрах. Короче говоря, слушая его, можно было подумать, что он оказывает огромную услугу своему арендодателю, соглашаясь держать эти шесть или семьсот акров за арендную плату, которая не менялась по крайней мере пятьдесят лет. Но владелец был очень хорошим парнем, и, как сказал Хилари: «Ну вот, понимаете». Моё личное мнение таково, что, несмотря на последние плохие сезоны, Хилари уже давно преуспевает; а что касается его арендодателя, то он стоял бы за него плечом к плечу, если бы потребовалась защита.

Как бы я ни восхищался деревьями вокруг Чейса, я не мог не желать иногда приложить к ним топор. Удовольствие от валки деревьев никогда не проходит. В юности, в зрелости — пока рука может держать топор — наслаждение одинаково острое. Когда тяжёлый инструмент проходит над плечом, инерция махового движения облегчает вес, и что-то вроде дрожи пробегает по сухожилиям. Почему так приятно наносить удар? Какой тайный инстинкт делает нанесение удара топором или молотом таким волнующим? Более дикое неистовство меча — ярость удара острым клинком, которая охватывает людей даже сейчас, когда они сходятся врукопашную, и которая когда-то была самой жизнью битвы, — кажется, проистекает из того же чувства. Затем, когда острое лезвие топора глубоко врезается сквозь кору в дерево, наступает второй момент удовлетворения. Следующий удар заставляет щепку отлететь в сторону; и, кстати, никогда не стойте сбоку от лесоруба, ибо щепка может рассечь вам щеку, как удар ножом. Но краткость человеческой жизни не позволит ему срубить много деревьев. В воображении мне иногда кажется, что я слышу звуки топоров, которые звенят в лесах Америки уже сто лет, и завидую радости лесорубов, когда высокие сосны валятся на землю. Из наших английских деревьев нет ничего приятнее рубить, чем липу; сталь входит в неё так легко.

В огороженной части парка в Океборне ветви деревьев опускались и подметали дёрн. Поскольку там разрешалось пастись только овцам, деревья росли в своей естественной форме, нижние ветви свисали до самой земли. Деревья в живых изгородях обычно периодически «обдирают», да и кустарники мешают разрастанию ветвей; в то время как ветви деревьев, стоящих на открытых полях, объедаются скотом. Но в той части парка на памяти людей не пасли скот; так что нижние ветви, опускаясь под собственным весом, дугой ложились на дёрн. Каждое дерево таким образом создавало идеальную беседку.

Старые лесорубы, работавшие в Чейсе, рассказывали мне, что раньше говорили, будто вяз следует валить только в два дня года — то есть 31 декабря и 1 января. Смысл был в том, что его нужно рубить в самую «мёртвую пору года», когда сок ушёл, чтобы древесина могла дольше прослужить. Старые люди прикладывали огромные усилия, чтобы хорошо высушить свою древесину, вот почему деревянные конструкции в старых домах так хорошо сохранились. Проходя под вязами одним июньским вечером, я услышал гудение над головой и обнаружил, что оно вызвано множеством пчёл и шмелей, занятых в верхних ветвях на большой высоте от земли. Вероятно, они искали медвяную росу. Лютики не растут под деревьями; в начале лета, там, где вязы или дубы стоят в траве для сенокоса, вокруг них часто образуется круг, почти лишённый их и просто зелёный, в то время как остальная часть луга сверкает полированным золотом этого прекрасного цветка.

Дуб по праву считается медленно растущим деревом, но при определённых обстоятельствах саженец может быстро вырасти на удивительную высоту. Когда лесорубы вырубили еловую плантацию в Чейсе, среди неё оказался молодой дуб, который перерос ели, и всё же его диаметр был настолько мал, что он выглядел не больше шеста; а поскольку поддерживающие ветви елей были теперь удалены, он не мог удержаться сам, а согнулся настолько от вертикали, что казался неспособным выдержать шторм. Кора дуба, когда её сдирают и складывают в штабеля, требует хорошей погоды для просушки, почти так же, как сено, поэтому влажный сезон, подобный 1879 году, очень неблагоприятен.

На открытых полянах Чейса были благородные группы буков, и если вы тихо шли под ними в тихие октябрьские дни, вы могли услышать слабый, но ясный и отчётливый звук над собой. Это было вызвано зубами белки, грызущей буковые орешки, и время от времени вниз падали кусочки шелухи, шурша по цветным листьям. Иногда падал орешек, который она выронила; и всё же, имея звук грызения в качестве ориентира для глаз, не всегда было легко разглядеть маленькое существо. Но её хвост вскоре выдавал её среди листвы, далеко на ветке, где росли орехи. Шелуха, если её не трогать, остаётся на всю зиму и до тех пор, пока дерево снова не покроется полной зелёной листвой; молодые орехи формируются примерно к середине лета.

Чёрные тополя так похожи на осину, что их легко перепутать, тем более что их листья шуршат точно так же. Но у настоящей осины кора гладкая, а у чёрного тополя — бороздчатая или шероховатая. Лесорубы всегда называют осину «асп», отбрасывая окончание. Весной молодая листва чёрного тополя имеет жёлтый оттенок. Когда они срубили ольховые шесты у воды и очистили их от коры, сок под корой при высыхании стал красным, как будто окрашенным. Тропинки весной были усыпаны чешуйками молодых листьев и почек, которые пробивались наружу; ливни из таких коричневых чешуек осыпались с боярышника при каждом дуновении ветерка. Они, вместе с серёжками, образуют первый опад с деревьев и кустарников. Второй — это цветы, такие как майский цвет и цветение конского каштана, лепестки которого покрывают землю. Третий опад — это листья, а четвёртый — плоды.

На шотландской сосне молодые зелёные шишки формируются примерно в начале июня, и тогда серёжка рядом с шишкой полностью покрывается количеством бледно-жёлтой пыльцы. Если дотронуться, она покрывает пальцы, как будто их окунули в серную муку; встряхните ветку, и она разлетится маленьким облачком порошкообразных частиц. Чешуйчатая кора приобретает красноватый оттенок, когда на неё падает солнечный свет, и тогда, я думаю, она заслуживает внимания художника не меньше, чем берёзовая кора, чьё своеобразное смешение серебристо-белого, оранжевого и коричневого цветов художники так часто пытаются изобразить на холсте. Есть что-то в шотландской сосне, увенчанной на вершине, как пальма, тёмной листвой, что, способом, который я не могу выразить или даже проанализировать, напоминает моему разуму далёкий старый мир геологов.

В ветвях берёзы масса веточек иногда растёт так близко и переплетается, что издалека кажется большим гнездом, когда листья опадают. Уже в декабре синицы атакуют почки берёзы, находящиеся тогда в своих чешуйках, цепляясь за самые кончики тонких ветвей. Однажды я нашёл молодую берёзу, растущую на выступе кирпичного моста, снаружи парапета, на высоте сорока или пятидесяти футов от земли. Она была около четырёх футов высотой, совсем саженец, и, по-видимому, процветала, хотя где корни могли найти почву, было трудно понять.

Ясень медленно исчезает из многих мест, и владельцам живых изгородей и зарослей было бы неплохо сажать ясень, который даёт очень полезную древесину. Ясеневые шесты в изобилии, но ясеневая древесина становится всё более редкой с каждым годом; ибо по мере того, как нынешние деревья вырубаются, молодые не вырастают, чтобы занять их место. Следовательно, ясень становится дороже, как обнаруживают рыбаки; ибо многие прогулочные яхты, которые они сдают в аренду летом, обшиты ясенем, который хорошо подходит для лодок, часто стоящих высоко и сухо на берегу, хотя он не подошёл бы, если бы постоянно находился в воде. Эти пляжные лодки имеют дубовый каркас, дубовый форштевень и ахтерштевень, буковый киль и обшиты ясенем. Когда им требуется ремонт, владельцы находят ясеневую обшивку редкой и дорогой.

Можно сказать, что деревья меняют свои одежды трижды за сезон. Весной леса в Океборне были нежнейшего зелёного цвета, который по мере приближения лета терял свою деликатность оттенка. Затем наступил второй, или «серединный летний побег», ожививший их свежими листьями и свежей зеленью. Второй побег дуба красноватый: в Чейсе был один дуб, который после середины лета становился таким красноватым от самой высокой до самой низкой ветки; другие не показывали такого изменения в такой степени. Наконец наступили коричневые и жёлтые осенние оттенки.

ГЛАВА II.

СИСЕЛИ. РУЧЕЙ.

На кухне в Лакеттс-Плейс был табурет, сделанный путём отпиливания около шести дюймов комля небольшого ясеня. Кора осталась, и он не был ни сглажен, ни подрезан каким-либо образом. Это простое бревно было любимым сиденьем Сисели Лакетт в детстве; она была единственной дочерью Хилари. Кухня, возможно, изначально была домом, а остальное было пристроено к ней с течением лет, по мере того как менялся образ жизни и растущая цивилизация требовала больше удобств и комфорта. Стены были толщиной целых четыре фута, и одно маленькое решётчатое окно в глубокой нише едва пропускало достаточно света, даже в летний день, чтобы рассеять мрак, за исключением одного определённого времени.

Маленькие жёлтые и зелёные стёкла находились всего лишь над землёй, выходя на дорогу к риге, так что птицы, которые приходили искать корм среди трав и кусков дерева, небрежно брошенных к стене, могли видеть комнату. Малиновки, конечно, прилетали каждое утро, садясь на подоконник и заглядывая внутрь, склонив голову набок. Прилетали чёрный дрозд и певчий дрозд, но всегда быстро пролетали мимо самого окна, хотя без страха оставались в нескольких дюймах от него с обеих сторон.

В центре комнаты стоял старый дубовый стол — стол настолько массивный, что молодой Аарон, сильный работник, мог сдвинуть его только с трудом. Потолка, собственно говоря, не было, доски пола сверху и толстая балка, поддерживающая его, были просто побелены; и большая часть побелки осыпалась. Дубовая дверь вела вниз по нескольким ступеням в погреб, и над погребом, и над кухней шла длинная крыша, крытая соломой, карнизы которой были всего лишь над землёй.

Теперь, когда на кухне никого не было, как днём, когда даже домашние слуги уходили помогать на сенокосе, маленькая Сисели приходила сюда и сидела, мечтая на ясеневом бревне у очага. Грубый табурет всегда ставили внутри камина, который был очень широким для сжигания дров, хвороста и колотых кусков дерева. Склонившись над серой золой, она могла видеть прямо вверх по большому широкому туннелю дымохода синее небо, которое казалось ещё более глубоко лазурным, как со дна колодца. По вечерам, когда она смотрела вверх, она иногда видела звезду, сияющую наверху. Ранним весенним утром, когда она прибегала к завтраку, крошечные жёлтые стёкла окна, выходящего на восток, были все освещены и розовели от лучей восходящего солнца.

Прекрасный свет проникал сквозь вязы риги, вдали от гребня далёкого Даунса, и тогда в течение первого часа дня комната была озарена. В течение добрых двухсот лет каждый видимый восход солнца светил в это окно в большей или меньшей степени, по мере того как менялся сезон и солнце всходило к северу от востока. Возможно, именно это чувство древнего уюта заставляло Сисели, не зная почему, прокрадываться туда в одиночестве, чтобы мечтать, ибо нигде больше в доме она не могла быть так далеко от сегодняшнего мира.

Предоставленная сама себе, она бродила вдоль живой изгороди, когда время от времени наступал мягкий день, вскоре после того, как птицы образовали пары, и видела стреловидные, заострённые листья с чёрными пятнами, поднимающиеся и разворачивающиеся по сторонам канав. Многие из них, казалось, вскоре отмирали, ничего не производя, но из некоторых пробивался остроконечный чехол, из которого появлялся початок арума со своей оборкой. Просунув палку в рыхлую землю берега, она находила корень, покрытый толстой морщинистой кожицей, которая легко очищалась и оставляла белое вещество, похожее на маленький картофель. Некоторые из старух, приходивших на кухню, говорили о «травах», и ей сказали, что это ядовито и к этому нельзя прикасаться — именно по этой причине она проскальзывала в сухую канаву и выкапывала его. Но она вздрагивала с чувством вины, когда слышала медленный шорох змеи, скользящей по валу над мёртвыми, сухими листьями прошлого года.

В августе, когда жнецы начинали приходить и просить о работе, она находила стебли арума, оставленные в покое без листьев, окружённые ягодами, некоторые зелёные, некоторые созревающие красные. По мере созревания ягод стебель слабеет и часто падает ниц под собственным весом среди трав. Этот вредный плод из гроздьев ягод, похожий на початок кукурузы, окрашенный в красный цвет, говорили ей, был «змеиной едой», и его следует избегать; ибо, каким бы ярким ни был его цвет, он пригоден только для пищи рептилий.

Она также знала, где найти первые «безумные Бетти», чьи крупные жёлтые цветы не ждут солнца, а сияют, когда мартовский ветер рассыпает по полям королевские выкупы. Это калужницы: было два места, где она собирала их, одно рядом с ручейком, протекающим через «Мэш», луг, который был почти заливным лугом; а другое внутри ивовой рощи. Она срывала «кошачьи хвосты», как она научилась называть хвощи, чтобы увидеть, как стебель разделяется в суставах; и когда трава для сенокоса начинала расти длинной, собирала кукушкины цветы и грызла стебель и листочки, чтобы попробовать вкус, похожий на кресс-салат. В саду, который был полон старомодных кустарников и трав, она наблюдала за пчёлами, занятыми на сладко пахнущем «медовом растении», и иногда заглядывала под куст шалфея, чтобы посмотреть на «тритонов», которые прятались там.

У тропинки через луга теперь были небольшие места, где косари пробовали свои новые косы, возвращаясь домой, немного разгорячённые элем, возможно, из рыночного городка. Они срезали ярд или два травы, проходя через поля, просто чтобы почувствовать размах косы и как намёк фермеру, что пора начинать. С первой июньской розой в изгороди начинался сенокос — они обычно совпадают — и тогда Сисели колебалась между сенокосцами и косарями, то наблюдая за одними, то за другими. Одна из девушек на сенокосе очень гордилась тем, что не потеряла ни одного деревянного зуба из своих граблей, ибо их легко сломать или выдернуть. На соседнем поле косари, один за другим эшелоном, оставляли каждый свой прокос по мере продвижения. Высокие метёлки с их пурпурными пыльниками, щавель и большие белые «лунные маргаритки» падали перед ними. Сисели наблюдала, пока острая коса, возможно, не разрезала лягушку, и бедное существо не запищало от боли.

Затем прочь вдоль изгороди к пруду в углу, весь зелёный от «ряски», когда один из мальчишек в округе робко подходил, чтобы предложить гнездо только что взятых яиц, и если она заговорит с ним, рассказывал ей о своих подвигах «по гнездам», о синице-ремезе — по-видимому, искажение от «нонпарель» — и о том, как он прикладывал жёлтый сок чистотела к своей «бородавке», чтобы вылечить её. Затем они срывали листья подорожника, те, что росли у тропинки, чтобы посмотреть, кто сможет вытянуть самую длинную «кошачью кишку»; сухожилия, так сказать, растения, растягивающиеся, как струны скрипки.

На соседнем лугу коров только что выпустили на свежую траву, и они лениво резвились в ней. Они паслись на солнце с золотыми лютиками выше колен, буквально бродя в золоте, их рога, когда они держали головы низко, были едва видны среди цветов. Некоторые, стоявшие в бороздах, были скрыты до середины лютиками. Их гладкие чалые и белые шкуры контрастировали с зелёной травой и блеском цветов: одна стояла неподвижно, жуя жвачку, её квадратная морда выражала полное довольство, её прекрасный глаз — нет животного с более прекрасным глазом, чем корова — следил за движениями Сисели. В это время года, когда они паслись далеко от загонов, стадо доили в углу поля, вместо того чтобы гнать их во двор.

Однажды днём Сисели тихо прошла через пролом в изгороди у этого самого угла, думая посмеяться над голосом Аарона, ибо он доил там и пел коровам, когда увидела его сидящим на трёхногом доильном табурете, согнувшимся в позе доения, с ведром между колен, но крепко спящим, и совершенно одиноким в своей славе. Он выпил слишком много эля и уснул, доя последнюю корову, а стадо оставило его и величественно прошествовало гуськом к пруду, так как они всегда пьют после доения. Сисели ускользнула и ничего не сказала; но вскоре Аарона хватились, организовали поиски, и его обнаружили другие работники всё ещё спящим. Бедный «молодой Аарон» попал в почти такую же немилость из-за коричневого кувшина, как и его дядя-браконьер из-за своих хорьков и силков.

Когда луна всходила в полнолуние и освещала Оверборо-роуд так же ярко, как днём, и дети выходили из коттеджей играть, Сисели, хотя и не присоединялась, наблюдала за их шумными танцами и запоминала старые стишки, которые они распевали. Когда полная луна светила в окно её спальни, Сисели была очень осторожна, чтобы отвернуться или закрыть лицо; ибо она слышала, как один из косарей заявил, что после сна на сене при лунном свете однажды ночью он проснулся утром почти слепым. Помимо лугов вокруг Лакеттс-Плейс, она иногда бродила дальше к краю больших открытых пахотных полей Хилари, где зелёные хлеба, прежде чем они выходили в колос, казались трепещущими, трепещущими, как бесчисленные крошечные флажки, когда ветер проносился над ними.

Она научилась растирать спелые колосья в руках, чтобы выбить зерно из шелухи, а затем провеивать мякину, позволяя зерну медленно падать струйкой из одной ладони в другую, при этом слегка дуя ртом. Зерно оставалось из-за своего веса, мякина улетала, и пшеницу, ещё мягкую, хотя и полностью сформировавшуюся, можно было приятно попробовать. Жалобные ноты овсянки доносились с редких деревьев изгороди пшеничного поля, и мальчик-пастух, которого поставили туда, чтобы отпугивать грачей, сказал ей, что птица говорит, повторяя песню снова и снова: «Немного хлеба и никакого сыра». И действительно, эти слоги, с удлиняющимся ударением на «никакого», до смешного близки к передаче этих нот. Мальчик-пастух очень хорошо их понимал, ибо иметь только ломоть хлеба и мало или совсем никакого сыра часто было его собственным случаем.

В двух лугах от нижних лесов Чейса находится то, что издалека кажется удивительно широкой изгородью, нерегулярно окаймлённой дроком. Но, войдя в ворота в ней, вы обнаружите мост через ручей, который некоторое время течёт с изгородью с обеих сторон. Низкий парапет моста даёт место для сидения — одно из любимых мест Сисели, — откуда весной приятно смотреть вверх по ручью; ибо берега, спускающиеся от кустов к воде, жёлтые от первоцветов и свисают с ивовых ветвей. Поскольку ручей прямой, глаз может видеть под ними далеко вверх; и вскоре зимородок, яркий лазурными и красноватыми оттенками, спускается вниз по ручью, летя чуть выше поверхности, по которой движется и его отражение. Он садится на мгновение на ветку рядом с мостом, но в следующее видит, что он не один, и мгновенно отступает с пронзительным криком.

Камышница выбирается из-под арок, своего любимого места укрытия, и кормится среди сорняков у берега, но при малейшем движении бросается обратно в укрытие. Пролетает вяхирь, летя медленно; он собирался сесть на ясень вон там, но внезапно заметив кого-то под прикрытием ветвей, ускоряет темп и поднимается выше. Пролетают два ярких смелых снегиря; у них где-то в густом боярышнике гнездо. Сойка, перелетая с еловых плантаций, задерживается на некоторое время в изгороди и издаёт свой громкий резкий крик, похожий на разрывание льна. В течение нескольких часов ветры стихают, и солнечный свет тепло бродит над лугом. Это восхитительный кусочек весны.

Время от времени кролик выбирается из нор, которые густо разбросаны вдоль берегов, и, проходя среди первоцветов, проходит через изгородь в кайму дрока, а оттуда в луговую траву. Несколько ниже по ручью их так много, что они уничтожили растительность на берегах, за исключением нескольких папоротников, своими постоянными перемещениями и царапанием песка; так что по обе стороны воды есть небольшой заповедник. Говорят, что они иногда переплывают широкий ручей, который слишком широк, чтобы перепрыгнуть; но я никогда не видел такого, кроме одного раза. Кролик, уже ужаленный выстрелом и со спаниелем на хвосте, однажды прыгнул через ручей здесь, и, не долетев, проплыл остаток без видимых усилий и спасся в норе на противоположном берегу со своей мокрой шерстью, прижатой к телу. Но обычно они переходят у моста, где земля несёт следы их непрерывных ночных путешествий туда и обратно.

Проходя теперь в другом направлении, вверх по течению от моста, изгороди через некоторое время прекращаются, и ручей петляет через открытые поля. Здесь есть пруд, к которому ночью прилетает цапля; ибо она не любит доверять себе между высокими живыми изгородями. В тихой мелководье, но вне досягаемости, на поверхности плавает небольшой участок зелёной растительности, образованный тройными листьями водяного лютика. К июню это будет ярко-белое пятно. Тонкие стебли удерживают чашевидные цветы на два или три дюйма выше поверхности, лепестки чистейшего белого цвета с золотым центром. Это серебряные лютики ручья. Там, где течение течёт медленно, длинные и несколько копьевидные листья частухи стоят вертикально, и летом будут увенчаны высоким стеблем с тремя маленькими бледно-розовыми лепестками на его ветвях. На листе можно писать карандашом, кончик прослеживает буквы, удаляя зелёную окраску там, где он проходит.

Гораздо крупнее листья водяного щавеля; они иногда достигают огромных размеров. У берега густо растёт «дикая ива», или норичник, с его древесным стеблем, ивовидными листьями и бледно-красными цветами. Через то место, где есть илистая отмель, стебли кипрея уже высоки. Они полностью покрывают отмель и выстраиваются вдоль ручья, как кустарники. Они самые сильные и самые заметные из всех растений ручья. В конце марта или начале апреля стебли появляются на несколько дюймов в высоту, и они постепенно увеличиваются в размере, пока в июле не достигают выше пояса и образуют чащу у берега. Только в июле цветок открывается, так что, хотя они делают такой большой показ листвы, проходят месяцы, прежде чем какой-либо цвет оживляет его. Красный цветок появляется в конце стручка и имеет крошечный белый крестик внутри него; он приветствуется, потому что к августу так много ранних цветов увядают. Сельские жители называют его яблоком дёрна и говорят, что листья, раздавленные в пальцах, имеют что-то от аромата яблочного пирога.

Дальше вверх по течению, где его укрывает куст боярышника, стоит узловатый норичник с квадратным стеблем и многими ветвями, каждая с маленькими бархатистыми цветами. Если их потрогать, листья издают сильный запах, как листья куста бузины; это грубо растущее растение, и иногда достигает высоты от четырёх до пяти футов, со стеблем более чем полдюйма в квадрате. Некоторые канавы полны им. У камышей поднимается длинный пурпурный колос дербенника, а на илистых отмелях среди ив растёт высокое растение с гроздьями цветов, лепестки ярко-жёлтые: это жёлтый дербенник. Рядом с ним трава с сильно разделённым листом и любопытными цветами, как маленькие жёлтые пуговицы. Потрите один из них осторожно, и он издаст самый своеобразный аромат — ароматический, и не сравнимый ни с чем другим; пижму, однажды почувствовав её запах, всегда узнаешь.

Большие грубые листья дикого окопника растут гроздьями здесь и там; листья прикреплены к стеблю на часть своей длины, и стебель любопытно окаймлён. Колокольчики часто зеленоватые, иногда белые, иногда бледно-лиловые; они частично скрыты под тёмно-зелёными листьями. Там, где его не беспокоят, окопник вырастает до огромных размеров, стебли становятся очень толстыми. Зелёные флаги скрывают и почти душат мелкое устье ручейка, который впадает в ручей, идущий из лесов. Хотя зелёный сверху, флаг, где он входит в свою оболочку, белый.

Прослеживая его вверх, ручей становится уже, а поток меньше, хотя бежит быстрее; и здесь есть болотистое место с ивами, а между ними некоторые рогозы и большие гроздья осоки. Эта грубая трава образует кочки или подушки, на которых змеи часто сворачиваются на солнце. Хотя и такая грубая, в июне осока посылает вверх высокие тонкие стебли с изящными перьевыми головками, похожими на тростник, окружёнными длинными лентами травы. В канавах здесь, и рядом с самим ручьём, таволга наполняет воздух ароматом; сельские жители называют её «луговой сажей». И в тех канавах есть многочисленные грубые стебли и листья, которые, если их раздавить в пальцах, дают сильный запах, похожий на пастернак. Водяной пастернак, который ядовит, говорят, иногда собирают как водяной кресс; но вкус должен быть тупым, можно подумать, чтобы есть его, и запах — верный тест. Синий цветок вероники поточной не виден здесь; вы должны искать его там, где пробиваются родники, где её листва иногда полностью скрывает крошечный ручей.

Эти цветы, конечно, не появляются все вместе; но их можно найти все в летний сезон вдоль ручья, и вам следует начать искать их, когда коричневая пена, этот признак приближающегося тепла, поднимается со дна вод. Возвращаясь к пруду, можно заметить, что ломовые лошади, когда они входят в летний день, бьют копытами по потоку, как будто им нравится прохладный звук всплеска; но коровы стоят совершенно неподвижно с водой по колено.

Есть место у ещё более тихого моста, где маленькие водяные землеройки играют туда-сюда, где берег нависает. Когда они ныряют и движутся под водой, красновато-коричневая спина выглядит более светлого цвета; когда они касаются земли, они высовывают свои крошечные ноздри чуть выше поверхности. Есть много нор водяных крыс, но никто не мог бы представить, как многочисленны эти последние существа. Один из сыновей Хилари, Хью, держал несколько хорьков, и летом ему приходилось искать им достаточно еды. Птичники приносили птицу время от времени, и ходили жестокие слухи об исчезновении кошки. Всё же этого было недостаточно, пока он не пришёл к идее ловли водяных крыс; и вот как он это сделал.

Он взял три маленькие веточки и воткнул их в берег ручья у входа в нору водяной крысы и чуть ниже поверхности потока. Они сделали платформу, на которую был помещён капкан — поддон, и, собственно, весь капкан, как раз под водой, что предотвращало любой запах. Выходила ли крыса из своей норы и ныряла, или начинала плыть, или плыла бесшумно вокруг изгиба и собиралась войти в нору, это не имело значения; она была уверена, что пройдёт сверху и сбросит капкан. В тот момент, когда зубы ударили её, она сделала прыжок, который поднял капкан с платформы из веточек, и он немедленно утонул в глубокой воде и вскоре утопил её; ибо водяная крыса, хотя постоянно ныряет, может оставаться только короткое время под водой. Это оказалось фатальным устройством, главным образом, как предполагалось, потому что капкан, находясь как раз под водой, не мог быть учуян. Не менее одиннадцати крыс были таким образом захвачены последовательно у входа в одну нору. Всего 150 были взяты в течение того лета.

Хью вёл учёт их, рисуя штрих мелом для каждой крысы на красной кирпичной стене конюшни, рядом со своей клеткой для хорьков. Он использовал только несколько капканов — один был установлен не у норы, а на крутом изгибе ручья — и все эти крысы были взяты в части ручья длиной около 250 или 300 ярдов, как раз там, где он протекал через одно поле. Подавляющее большинство были водяными крысами, но среди них было пятнадцать или двадцать домашних крыс: они были очень худыми, хотя и большими, и, казалось, были пойманы, когда мигрировали; ибо иногда несколько были пойманы в один и тот же день, а затем ни одной (этого вида) в течение недели или более. Три камышницы были также пойманы; четвёртая была удержана только за коготь в капкане; эту, не будучи нисколько повреждённой, он отпустил снова.

Ранее было замечено, что водяные крысы, либо делая свои норы, либо ради еды, сгрызали молодые ивовые пни под землёй в ивовых рощах, и таким образом убивали значительное количество ивы; но после всей этой бойни ивовые рощи восстановились и принесли лучший урожай, который они когда-либо выращивали. Но кто мог бы представить, гуляя у ручья, что только на его пути через один луг он укрывал 150 крыс? Вероятно, однако, некоторые из них приходили вверх или вниз по потоку. Хорьки питались роскошно всё лето.

ГЛАВА III.

СТАЯ ГОРНОСТАЕВ. ПТИЦЫ.

Сладкий аромат с бобового поля рядом с дорогой заставил меня задержаться однажды летним утром в воротах под вязами. Нежный южный ветер дул над бобами, неся с собой запах их чёрно-белого цветения. Дорога Оверборо проходила через часть собственности Океборна (которая была слишком обширной, чтобы быть огороженной кольцевым забором), и поэтому деревьям было позволено расти, так что на некотором расстоянии была нерегулярная аллея деревьев. Я стоял лицом к бобовому полю, которое было на противоположной стороне, опираясь на ворота, которые вели к некоторой пшенице Хилари. Тишина шоссе, мягкий ветер, чередующиеся солнечный свет и тень, когда лёгкие облака проходили мимо, вызывали мечтательное чувство; и я не могу сказать, как долго я был там, когда что-то, казалось, пересекло углы моих полузакрытых глаз.

Взглянув вверх, я увидел трёх горностаев, скачущих через дорогу, не более чем в десяти ярдах. Они вышли из-под тротуара, который был приподнят и имел дренаж через него, чтобы освободить дорогу от паводковой воды во время шторма. Дренаж был облицован плоским камнем, с маленьким круглым отверстием, вырезанным в нём. Идя от пшеницы у меня за спиной, горностаи спустились в канаву; оттуда вошли в короткий туннель под тротуаром, и вышли у его каменного портала, через дорогу на широкую лужайку на противоположной стороне; затем вдоль борозды в дёрне к другой изгороди, и так на бобовое поле. Они скакали, как скаковые лошади, напрягаясь для победы; первый вёл, второй был всего лишь на шею позади, а третий не на полкорпуса. Гладкая дорога, слегка поднимающаяся в центре, хорошо показывала их; и таким образом, с шеей, вытянутой вперёд, и хвостом, вытянутым сзади, горностай кажется намного длиннее, чем на валу или в траве.

Секундой или около того позже двое других начали с того же места; но я, возможно, был в акте движения, ибо прежде чем они прошли три ярда, они увидели меня и бросились обратно к дренажу. Через несколько минут больший из этих двух, вероятно, самец, рискнул выйти снова и достиг середины дороги, когда обнаружил, что его более пугливый компаньон не последовал, а только выглядывал. Он остановился и поднял свою шею на пять или шесть дюймов, посадив передние лапы так, чтобы поднять себя высоко, чтобы осмотреться, в то время как его задняя часть была на одном уровне с дорогой, совершенно плоской в пыли, в которой волочился его хвост. Его рыжеватое тело и белая шея, чётко очерченная голова, острые уши и тёмный глаз были идеально отображены в этой вертикальной позе. Поскольку его компаньон всё ещё колебался, он крикнул дважды, как будто нетерпеливо, «чек, чек» — звук, похожий на прикладывание языка к зубам и оттягивание его. Но она боялась следовать, и он вернулся к ней. Думая, что они попытаются пересечь снова вскоре, я ждал тихо.

Жаворонок прилетел с пшеничного поля, опустился на дорогу и начал купаться в пыли, едва ли в пяти ярдах от устья водостока, и пробыл там несколько минут. Малиновка подобралась еще ближе — почти напротив отверстия; обе птицы, по-видимому, совершенно не подозревали о кровожадных существах, скрывающихся внутри. Прошло некоторое время, но два горностая так и не показались, и больше я их не видел: вероятно, они отступили в пшеницу, как только я отошел от ворот, и оставались там, пока шум и дрожь моих шагов не затихли вдали. Осмотрев дорогу, я обнаружил след, где первые три зверька проскочили один за другим. В густой белой пыли их быстрые лапки оставили неровную, но легкую линию, причем отпечатки лап были не четкими, а вытянутыми и расплывчатыми. Но там, где четвертый остановился, вытянул шею и позвал свою подругу, остался идеальный отпечаток передних лап, стоящих рядом. Столь слабый след был бы стерт первой же проехавшей телегой.

До того дня я никогда не видел, чтобы пять горностаев охотились вместе, как стая. Похоже, у горностаев и ласок есть свои постоянные маршруты; я вспомнил, что прошлой зимой, когда на земле лежал снег, я застал двух ласок почти в том же самом месте. В другое время, как до, так и после того случая, я видел одиноких горностаев и ласок (у которых, возможно, были спутники в живой изгороди), охотившихся вдоль этого вала. Сначала я хотел рассказать Хилари о стае, но потом воздержался, так как он тут же принялся бы расставлять капканы на их тропе, а мне хотелось увидеть этих животных снова. Однако я завел с ним разговор о горностаях и ласках и обнаружил, что он сам не видел их в таком количестве. Впрочем, в наших краях жил человек, который рассказывал историю о виденных им ласках. Это был «тот негодяй старый Аарон», но слушать такого типа он не стал. Хилари больше ничего не сказал, явно питая к этому человеку сильную неприязнь.

Похоже, Ааронов было двое — дядя и племянник: старый Аарон был главным браконьером в округе, а молодой Аарон постоянно работал в Лакеттс-Плейс. Этот молодой работник (тот самый, что уснул на доильной табуретке) был одним из лучших в своем классе — крупный, сильный парень, но добродушный, услужливый и приятный в общении. Он был любимцем многих, и не без причины, ибо обладал мягкостью манер, не свойственной его положению; и, пока не узнаешь о его слабости, невозможно было не проникнуться к нему симпатией. Его пороком было пьянство. Он постоянно околачивался в Лакеттс-Плейс, и через него я познакомился с его непутевым дядей, который поначалу меня побаивался, так как видел, что я часто бываю с Хилари, а между ними была смертельная вражда. Старый Аарон не мог удержаться от походов в Океборн-Чейс, а Хилари «прижал» его. Хилари, надо сказать, был даже бдительнее егерей.

Старый браконьер видел ласок в «Питчинге». Это была частная дорожка, проходившая через самые глухие и уединенные уголки Чейса, где лес был наиболее густым. Ее проложили для удобства сообщения между верхними и нижними фермами и для вывоза леса; ворота с обеих сторон были заперты. В одном месте дорожка спускалась по самой крутой части лесистого холма, и в морозную погоду по ней было трудно даже просто спуститься пешком. Сарсеновые камни, убранные с пахотных полей, чтобы не мешать плугу, время от времени сбрасывали сюда, чтобы сделать твердое основание. Округлые, гладкие и очень твердые, эти камни, лежавшие неровно, с промежутками и пустотами, становились почти непреодолимыми, когда покрывались инеем. Случалось, что охотники проносились по этому холму галопом: это был верх безрассудной храбрости, ибо если ударял мороз, он обязательно задерживался в этой тенистой лощине, и малейший промах подкованного железом копыта почти наверняка привел бы к сломанной шее. Это было все равно что скакать вниз по длинной крутой лестнице.

Однажды Аарон промышлял со своим хорьком и сетями в Питчинге, как раз у подножия холма, где росло множество папоротника-орляка высотой по плечо. Он был сухим и желтым, но достаточно густым, чтобы служить отличным укрытием. Время от времени он выглядывал на дорожку, чтобы проверить, нет ли кого поблизости, и в один из таких моментов увидел то, что поначалу принял за колонию мигрирующих крыс; но когда они приблизились, проносясь по дорожке, он понял, что это ласки. Он насчитал четырнадцать и подумал, что их было еще одна или две.

Аарон также рассказал мне любопытный случай, который произошел с ним очень рано утром в начале весны. На земле лежал снег, ярко светила луна, когда он вышел на железную дорогу (в нескольких милях от Океборна) и прошел по ней некоторое расстояние: он не сказал зачем, но, вероятно, это был кратчайший путь к зарослям. Когда он вошел в глубокую выемку, где линия делала крутой поворот, он заметил странные пятна на снегу и, присмотревшись, понял, что это кровь. Сначала он подумал, что произошел несчастный случай, но вскоре подобрал заячью лапку, оторванную от ноги, затем заячью голову, а вскоре наткнулся на множество подобных фрагментов, совершенно свежих. Он собрал их и обнаружил, что они принадлежали шести зайцам, которых разрезал на куски проходящий поезд. Животные были так изувечены, что от них не было никакой пользы.

Когда я рассказал об этом Хилари, он сразу же заявил, что это невозможно и что это очередная ложь Аарона. Однако, поразмыслив, я не так уверен в невозможности этого, да и не вижу причин, по которым старый браконьер стал бы выдумывать подобную небылицу. Это было как раз то время года, когда зайцы начинают «беситься», и, поскольку они не кормились, а играли друг с другом, они могли забрести на пути точно так же, как они делают это на дорогах. Большинство людей наверняка замечали, как тихо иногда подкрадывается поезд — настолько тихо, что его не слышно: факт, который, несомненно, стал причиной гибели многих несчастных. А здесь, как раз в этом месте, был крутой поворот, и если машинист перекрывал пар, проходя его, поезд вполне мог подойти бесшумно. Поскольку склоны выемки были очень крутыми, зайцы, заметив опасность, естественно, бросались бежать прямо вдоль рельсов. Двигаясь на большой скорости, паровоз настигал и уничтожал их: жалкий конец для бедных созданий посреди их лунных игр. Но на чем Аарон делал особый акцент, так это на том, что он не смог даже продать шкурки, настолько они были изрезаны на куски.

Гнезд грачей в Чейсе было очень много, и строили их в основном на вязах, но некоторые — на высоких елях. Было легко понять, когда птицы образовали пары: пара грачей часто сидела с важным видом бок о бок на старом гнезде посреди безлистных ветвей, обсуждая его ремонт. Рядом с частью грачевника росли тополя, и когда гнезда были полностью заняты птенцами, старые птицы часто садились на самую верхушку соседнего тополя. Тонкая, похожая на щетку верхушка дерева сгибалась под их весом, выгибаясь, как кнут, и подпрыгивала, когда они улетали.

Грачи любили кукурузу, смело спускаясь к домашней птице, которую держали на птичьем дворе неподалеку от их деревьев. Если у кого-то есть группа деревьев, на которых грачи, по-видимому, склонны гнездиться, и есть желание их привлечь, то, по-видимому, хорошим планом будет устроить птичий двор на том же поле. Они обязательно посетят это место.

Однажды я наблюдал, как грач преследовал стрижа, делая все возможное, чтобы догнать и ударить его. Грач демонстрировал большую силу крыльев, извиваясь и поворачиваясь, то снижаясь, то поворачиваясь на бок, чтобы скользить быстрее, и издавая короткие «кар» от нетерпения или гнева; но, едва избегая стремительного натиска преследователя, стриж делал вираж и устремлялся вперед, словно дразня врага и наслаждаясь его разочарованием. Несколько других стрижей кружили в отдалении, по-видимому, наблюдая за происходящим. Эти маневры длились несколько минут, грач и стриж поднимались все выше и выше в воздух, пока, устав от погони, стриж не полетел прямо на полной скорости, легко опередив грача, который вскоре оставил попытки преследования.

Когда птицы так сражаются, главная цель каждой — оказаться выше другой, поскольку любая высота дает преимущество. Это можно постоянно наблюдать весной, когда драки происходят непрерывно, и это так же характерно для мелких птиц, как и для крупных. Сначала я подумал, что это ворона преследует стрижа, но пришел к выводу, что это должен быть грач, потому что битва началась над грачевником, а затем агрессор улетел туда, где кормились другие грачи. Да и ворона не проявила бы такой ловкости крыльев. Ласточки часто нападают на ворону, но это был явный случай нападения грача.

В сельской местности грачи никогда не садятся на дома и редко на сараи, если только они не покрыты свежей соломой, когда они прилетают осмотреть ее, как и на скирды. Но в Брайтоне, где нет деревьев, грача иногда можно увидеть на дымовой трубе посреди города, а шпили Павильона — излюбленное место; целая стая грачей и галок часто кружит над куполами этого здания. В Чейсе грач иногда садился на свеженасыпанную кротовую кучу и разбрасывал землю направо и налево своим клювом — ударяя то в одну, то в другую сторону. Хилари признавал, что грачи уничтожают огромное количество личинок и ползающих тварей, но был столь же уверен, что они пируют на зерне; и действительно, нельзя было отрицать, что поле почти созревшей пшеницы — излюбленное место стаи. Он видел, как грачи уносили колосья пшеницы, оторванные от стебля, в открытое место для большего удобства. Они следовали за сеялкой, подбирая каждое зерно посевной пшеницы, находя точное место по небольшому углублению, сделанному сошником.

Каждый вечер все грачи из окрестностей собирались в огромные стаи и возвращались на ночлег в леса Чейса. Но однажды зимним днем опустился самый густой туман, который был известен за долгое время, и стая грачей, направлявшаяся, как обычно, в Чейс, осталась на всю ночь в группе деревьев на ферме в миле от места ночлега. Этого старейший работник никогда раньше не видел. Прошлой зимой (1879-80) во время сильных морозов было несколько очень густых туманов. Однажды днем я заметил небольшую стаю скворцов, которые, казалось, не могли найти дорогу домой в рощу, где, как я знал, ночевало их огромное количество. Эта стая, когда стемнело, уселась на вяз у дороги, затем перебралась на другой, стряхивая иней с ветвей, а в третий раз сделала круг и уселась на дуб. В этот час в обычные дни все скворцы летели бы быстро по прямой линии к роще, но эти явно были в сомнении и не знали, в каком направлении двигаться.

Хилари не любил видеть вяхирей на своих пшеничных полях: вяхирь выбивает зерна из пшеничного колоса клювом, ударяя по нему, пока тот лежит на земле. Воробьи же, в свою очередь, очищают стоящие пшеничные колосья, которые на небольшом расстоянии выглядят редкими и растрепанными, а если их потрогать, оказываются пустыми.

В Чейсе было много деряб; они любят лесистую местность. Летом они сбиваются в стаи, а зимой разделяются — как раз наоборот по сравнению со многими другими птицами, которые разделяются в теплую погоду и собираются вместе, когда становится холодно, так что чем ниже температура, тем больше стая. Зимой и весной дерябы летают поодиночке или не более чем по двое. После того как их птенцы покидают гнездо, они летают небольшими стаями. Я видел десять или двенадцать птиц, поднявшихся с пахотного поля 18 июня прошлого года; похоже, их редко бывает больше дюжины вместе. Я насчитал десять птиц в стае 16 сентября и семь вместе 2 октября. Вскоре после этого они, по-видимому, разделяются и действуют по своему усмотрению. Скворцы точно так же сбиваются в стаи после того, как их птенцы начинают летать, но они не разделяются осенью.

Можно заметить, что к осени молодые дерябы не только хорошо летают, но и обучены старыми птицами и достигают зрелости. Тогда может проявиться их естественная независимость. Но это скорее следствия, чем причины, к тому же я думаю, что птицы и животные часто действуют по привычке, а не ради выгоды. Среди людей обычаи сохраняются столетиями после того, как их первоначальный смысл был утрачен. Сельские жители всегда говорили мне, что деряба — птица одинокая, и когда я впервые заметил стаю и упомянул об этом, это вызвало некоторое недоверие. Вполне естественно, что летом люди не видят ничего, кроме сена и пшеницы. На фермах вокруг Чейса весной 1878 и 1879 годов было замечено, что коростелей, которые раньше были так многочисленны и так громко заявляли о своем присутствии, почти не было слышно.

Это немного выходит за рамки моей темы, поскольку произошло не в Чейсе, но на днях один знакомый рассказывал мне, как его преследовали олени, когда он ехал на велосипеде. Он проезжал через лес летом, когда внезапно обнаружил, что шесть или семь оленей бегут по просеке следом за ним. Дорожка была неровной, и он не мог ехать на полной скорости — вероятно, они бы обогнали его, даже если бы он смог, — и они быстро настигали его. Когда они приблизились, он увидел, что они настроены решительно, и, опасаясь падения, соскочил у дерева, за которым надеялся спрятаться. Но как только он коснулся земли, олени, так яростно мчавшиеся за ним, остановились как вкопанные; он сделал шаг к ним, и, как только они увидели, что он идет, они поспешно отступили на расстояние.

Первыми ягодами, которые исчезают с приближением осени, являются ягоды рябины. И черные дрозды, и певчие дрозды начали пожирать бледно-красные гроздья, висящие на рябинах, еще 4 сентября прошлого года. Скворцы любят ягоды бузины: стая, опустившаяся на куст, почерневший от спелых ягод, очистит гроздья в очень короткое время. Плоды боярышника, которые часто полностью покрывают кусты, не являются такой обычной пищей, как плоды шиповника. Плоды шиповника предпочтительнее; по крайней мере, они исчезают первыми. Плод шиповника расклевывается (дроздами, белобровиками и черными дроздами) на кончике, семена извлекаются, а часть, где он крепится к стеблю, остается, как будто содержимое было высосано. Зеленушки тоже едят плоды шиповника.

Плоды боярышника часто остаются даже после сильных морозов; иногда они кажутся сморщенными или почерневшими и, возможно, уже несъедобны. Дерябы и вяхири едят их. Прошлой зимой, в условиях сильных и продолжительных морозов, зеленушки в декабре были вынуждены глотать сморщенную ежевику, оставшуюся на кустах. Мясистая часть ягод, конечно, исчезла, и не осталось ничего, кроме семян или косточек, сухих и твердых, как дерево; они были вынуждены питаться этой жалкой пищей. Возможно, последние доступные семена — это семена щавеля.

Это хорошо известно птицеловам, и в сухой январский день они берут два больших пучка щавеля — «красного щавеля», как они его называют, — связанных посередине, как вязанки, и хорошо смазанных сверху птичьим клеем. Их кладут на землю, у живой изгороди, а рядом ставят клетку с приманкой — щеглом. Щеглы едят семена щавеля, и если кто-то приближается, птица-приманка подает голос. Дикая птица спускается с изгороди, чтобы покормиться семенами щавеля, и попадается. Щеглы ходят парами всю зиму и вместе работают вдоль изгородей. Весной молодые зеленые почки на боярышнике мальчишки-пастухи называют «кукушкиным хлебом с сыром».

ГЛАВА IV.

ДЕРЕВЕНСКИЙ ЛЮД.

Однажды в воскресное утро в июне рой пчел вылетел из улья в коттеджном саду недалеко от Океборнской церкви. Королева сначала заняла позицию на вязе прямо за церковной оградой, где на ветке быстро повис большой пчелиный рой. Находясь на большой высоте, хозяин не мог их снять и, опасаясь потерять рой, прибег к древнему средству — загремел каминными щипцами и лопатой, чтобы привлечь их шумом. Диссонирующий грохот каминных принадлежностей разнесся по церкви, двери которой были открыты, чтобы впустить летний воздух; и шум стал настолько неистовым, что церковный староста вскоре, по знаку настоятеля, вышел, чтобы прекратить его, ибо прихожане едва сдерживали улыбки. Он прекратил его, хозяин пчел неохотно отступил; но, словно в отместку за обиды пчеловода, в течение дня рой, покинув вяз, вошел в церковь и занял место в крыше.

Через некоторое время обнаружилось, что рой окончательно обосновался там и начал строить соты и делать запасы меда. Пчелы, действительно, стали таким ужасом для нервных людей, жужжа без церемоний над их головами, когда они вставали петь, и вызывая такое смятение и отмахивание молитвенниками, веерами и платками, что в конечном итоге прихожане были вынуждены покинуть свои скамьи. Все попытки выгнать пчел оказались на время безрезультатными, настоятель велел установить временный пюпитр в паперти и там проводил службу, а прихожане сидели на стульях и скамьях во дворе, некоторые на каменных надгробиях и даже на траве в тени тиса.

В теплую сухую погоду сенокоса это богослужение на открытом воздухе было очень приятным, цветы в траве и розы на маленьких участках вокруг надгробий придавали красок и источали сладкие ароматы, в то время как ласточки грациозно скользили над головой, а иногда свистел черный дрозд. Пчелы, кроме того, мешали крещениям и даже стали причиной переноса нескольких свадеб. Внутри паперти была ниша, где женщины оставляли свои калоши зимой, чтобы не цокать подбитыми железом каблуками по проходу.

Деревня Океборн была построена беспорядочно по обе стороны крутой узкой долины, прямо на краю холмов, примерно в миле от Чейса; действительно, крайние коттеджи граничили со стеной парка. Самым печальным объектом в этом месте были руины ветряной мельницы; паруса и крылья давно исчезли, но деревянные стены, черные и гниющие, остались. У ветряной мельницы был свой дух, свой человеческий представитель — такой же обломок, как и она сама, старых времен. Никогда не было лица, так избитого ветром и непогодой, как у старого Питера, владельца руин. Его глаза были такого светло-серого цвета, что казались почти бесцветными. Он носил рабочий халат цвета самой грязи, а его руки всегда были в карманах, когда он шел под дождем и снегом рядом со своей телегой, перевозя кремень из карьеров на Даунсе.

Если поинтересоваться историей деревенских жителей, часто можно обнаружить, что они происходят из обеспеченных слоев общества — не из-за расточительства или преступлений, или какой-либо примечательной глупости, а просто из-за длительного процесса разбазаривания денег. Когда ветряная мельница была новой, предки Питера были, по деревенским меркам, состоятельными людьми. Семья никогда не делала ничего, что могло бы навлечь на них позор; они никогда не спекулировали; но их деньги постепенно были разбазарены, оставив последнего едва ли не в положении рабочего. Видеть его, ползущего по дороге со своим грузом кремня, согнувшись вперед, руки в карманах, а затем взглянуть на далекую ветряную мельницу, также разрушенную, с открытой крышей, через которую прорываются дождь и ветер, было жалким зрелищем. Ибо это старое здание олицетворяло потерю надежды и довольства в жизни так же сильно, как любой некогда величественный замок, чьи зубчатые стены теперь посещают только галки. Семья, так сказать, потерпела крушение и пошла ко дну.

Трудно представить, как они загоняли бродячий скот в загон; ибо ворота были очень узкими, а ни быки, ни лошади не любят, когда их загоняют в ящик. Карнизы стены с одной стороны были сдвинуты и лежали в густых зарослях крапивы: это, почти последнее из старых деревенских учреждений, также постепенно разрушалось.

В каждой деревушке был свой представитель бойцов — часто не один, — которые посещали соседние деревни в праздничные дни, когда лилось много спиртного, чтобы похвастаться своей доблестью перед местными чемпионами. Те быстро собирались, и после должного обмена речами, не похожими на речи героев Гомера, которые препираются друг с другом, прежде чем метнуть копье, вступали в ужасный конфликт. В течение многих лет существовала постоянная вражда между океборнскими мужчинами и клипстоунскими «парнями»; и никогда крепкие работники этих двух деревень не встречались, не вступая в кулачный бой с искренним желанием. И они вовсе не стали хуже относиться друг к другу, а после битвы глубоко пили из одних и тех же кружек. Если бы у этих столкновений нашелся историк, чтобы запечатлеть их, они читались бы как войны (без кровопролития) между маленькими греческими городами, чье население едва превышало население деревни, и между которыми и нашими старыми деревнями существует определенное сходство. Простота чувств, бессознательность, так сказать, самих себя, сильные местные привязанности и ненависть — это у них было общего, и океборнские и клипстоунские мужчины колотили друг друга по широким грудям в истинно античном стиле.

Хилари говорил, что когда он был мальчиком, почти во всех коттеджах в этом месте жил мужчина или женщина, дожившие до глубокой старости. Он перечислял мне коттедж за коттеджем, в которых знал стариков в возрасте до восьмидесяти лет и старше. В последнее время старики, казалось, каким-то образом вымерли: сейчас их было совсем не так много.

Океборн-Уик, маленькая деревушка из пятнадцати или двадцати разбросанных домов, находилась не более чем в полумиле от Лакеттс-Плейс; на Оверборской дороге, которая проходила мимо нее, был приятный придорожный трактир, где под вывеской «Солнце» продавали очень хороший эль. Большинство фермеров заглядывали туда время от времени не столько ради стакана, сколько ради сплетен, и никто из соседних деревень или из города Оверборо никогда не проезжал мимо, не остановившись. В «таверне» вечером можно было увидеть рабочих, играющих в «чак-борд», что состоит в бросании небольшого квадратного куска свинца на определенные отмеченные деления неглубокого лоткообразного ящика, помещенного на столе на козлах. Свинец, будучи тяжелым, оставался там, где падал; правил я не знаю, но сцена напомнила мне состязания в трик-трак, изображенные старыми голландскими художниками.

Молодой Аарон был очень ловок в этом. Он околачивался вокруг трактира вечером и в субботу после обеда, выполняя случайную работу в погребе с бочками; ибо истинный дух пьяницы любит постучать по обручам, поработать вокруг бочки и носить кувшины в ответ на крик о еще одной порции «путаницы ног» — так они называли крепкое пиво. Иногда рабочий поджаривал свой сыр на вилке в пламени свечи. В старые времена, прежде чем люди стали такими разборчивыми в еде и деликатными в плане вкуса, казалось, не было предела странным вещам, которые они ели. До того как были построены железные дороги, стада скота, конечно, должны были путешествовать по дорогам и часто преодолевали большие расстояния. Погонщики были в то же время самыми выносливыми и самыми грубыми людьми в то грубое и выносливое время. Когда наступала ночь, после того как они видели свое стадо в безопасности на поле, они естественно ели свой ужин в соседнем трактире. Затем иногда, в качестве изысканного угощения, которым можно закончить трапезу, погонщик просил печенье, большое и твердое, шириной с ладонь, и, взяв сальную свечу, начинал капать жир на него, пока оно не становилось хорошо пропитанным растопленным салом.

В то время, до того как правительственная марка была удалена с газет, придорожный трактир был центром и фокусом всех новостей. Когда на Севере была построена первая железная дорога, океборнцы, как и весь остальной мир, по понятным причинам чрезвычайно интересовались этим удивительным изобретением и с нетерпением расспрашивали каждого прохожего за информацией. Но никто не мог описать его, пока, наконец, человек, родившийся в деревне, но отсутствовавший несколько лет на военной службе, не вернулся в родные места. Он служил в Канаде и проезжал через Ливерпуль, и таким образом увидел чудо века. В «Солнце» люди вечером толпились вокруг него и настаивали на том, чтобы узнать, на что похож паровоз. Он делал все возможное, чтобы описать его, но тщетно; им нужна была знакомая иллюстрация, и они не могли успокоиться, пока солдат, по счастливой случайности, не сказал, что единственное, с чем он может сравнить локомотив, — это большая пушка на лафете. Нам, так привыкшим к железным дорогам, это кажется странной идеей; но, поразмыслив, она была не так уж неуместна, учитывая, что аудитория видела или слышала что-то о пушках и была хорошо знакома с лафетами. Солдат хотел передать понятие ствола или котла, установленного на колесах.

Они сохраняли институт приходского констебля, как отдельный и отличный от полицейского, до самого недавнего времени в Океборне, хотя, по-видимому, он давно прекратил свое существование во многих сельских местностях. В один год Хилари, с большим пожиманием плеч, был вынужден занять эту должность; и во время его срока произошла ужасная стычка между двумя племенами цыган на Оверборской дороге. Они дрались как тигры, делая прекрасный летний день отвратительным своими криками и воплями — женщины, гораздо более свирепые, рвали друг другу волосы. Одно дьявольское создание вытащило свои ножницы и, используя их как стилет, вонзило острый кончик в голову сестры-«цыганки».

«Где констебль?» — был крик. Гонцы бросились в Лакеттс-Плейс; сарай, навесы, сенокос — все было обыскано напрасно — Хилари совершенно исчез. При самом первом звуке он ускользнул, чтобы посмотреть на скот в Чекерс-Пис, самом последнем и отдаленном поле ферм, в целой миле отсюда, и когда гонцы добрались до Чекерс-Пис, он, конечно, был на Даунсе. Вот и все о должности приходского констебля — должности, которой фермеры избегали, когда могли, и не применяли, когда были вынуждены ее принять.

Как мог житель добровольно войти в соседский коттедж и арестовать его без того, чтобы не возникло злобы и скандала? Если он выполнял свой долг, его оскорбляли; если он не делал этого, намекали, что он потворствует преступнику. Что касается «цыганки», которую ударили ножом, о ней больше ничего не слышали; она «уплелась» вместе с остальными.

Иногда, когда «путаница ног» ударяла им в голову, у рабочих возникало желание возобновить древние обычаи своих предков. Тогда можно было увидеть пару, стоящую лицом друг к другу в дверях, каждый с кружкой в одной руке, а другой сжатой в кулак, размахивающими костяшками пальцев. «Ты ударь меня». «Ты выходи на дорогу, и я дам тебе знать». Один прекрасно знал, что другой не осмелится ударить его в доме, а другой чувствовал уверенность, что, как бы его ни умоляли, ничто не заставит его противника принять приглашение и «выйти на дорогу».

Тени вяза падают так далеко, что они увеличиваются и теряют четкость, достигая земли. Я заметил это в одну лунную ночь в начале июня, сидя на перелазе, где тропинка выходила на Оверборскую дорогу. Вскоре я услышал голоса, и сразу после этого группа людей обогнула поворот шоссе. Это были три деревенские женщины, каждая с корзиной и несколькими свертками; они, несомненно, были в городе Оверборо за покупками, ибо была суббота. Они шли вместе в ряд; а перед ними, примерно в пяти ярдах впереди, шел крепкий рабочий из той же компании, неся в руках большие часы.

Он выпил слишком много эля и шатался при ходьбе, два шага в сторону на один вперед, и, действительно, едва мог держаться прямо. Его попытки спасти себя и часы от разрушения привели к некоторым странным изгибам тела, и его ноги вычерчивали лабиринт, пока он продвигался, прижимая часы к груди. Задача была слишком тяжелой для его перенапряженного терпения: прямо напротив перелаза он остановился, поднял свою ношу высоко над головой и, крикнув: «Черт возьми часы!», швырнул их со всей силы на тридцать футов в вал, одновременно упав плашмя. Женщины, без малейшего волнения или удивления, спокойно попытались помочь ему встать; и, когда он сопротивлялся, одна из них заметила самым сухим, деловым тоном: «Наш точно такой же — упрямый, как ветер». Она имела в виду своего собственного мужа.

Когда я позже упомянул об этом случае миссис Лакетт, она сказала, что беды, которые деревенские женщины переносили из-за «пива», были невероятными. Одна женщина, которая выполняла некоторую работу на ферме, содержала свой коттедж исключительно собственными усилиями; ее муж не делал ничего, кроме как пил. Он отбирал у нее деньги силой, и она не могла спрятать их нигде, где бы он их не выследил. Наконец, в отчаянии, она уронила серебро в кувшин на умывальнике и получила удовлетворение, видя, как он переворачивает все вверх дном в тщетной попытке найти их. Поскольку он никогда не мылся, ему и в голову не приходило заглянуть в кувшин с водой.

Деревенские женщины, когда они ходили за покупками в Оверборо, по ее словам, были отчаянием для торговцев тканями. Женщина, с двумя или тремя другими, чтобы поддержать ее чувства, входила в магазин и осматривала полдюжины тканей для платьев, растирая каждую между своими огрубевшими от работы пальцами и большим пальцем, пока лавочник не морщился, ожидая, что она порвется. После того как она перепробовала несколько и завалила прилавок, она отталкивала их, презрительно замечая: «Мне не нравится этот ваш «шаллигалли» (хлипкий) материал. У вас нет какой-нибудь ткани из гингема?» На что бедный торговец бросал новый рулон самого прочного материала с ответом: «Вот, мэм. Вот что-то, что будет носиться как проволока». Это подходило лучше, но объявлялось «чертовски дорогим».

Даже в последние годы время от времени служанка, поступая на службу на ферму, отказывалась прикасаться к мясу мясника. Она никогда в жизни не пробовала ничего, кроме бекона дома, и ее можно было убедить есть свежее мясо только с трудом, боясь, что оно ей не понравится. Одна девушка, приехавшая из одинокого коттеджа в далекой «узкой долине» Даунса, как было замечено, никогда не писала домой и не пыталась общаться со своими родителями. Она сказала, что это бесполезно; ни один почтальон не приближался, и письма, которые они писали, или письма, написанные им, никогда не доходили до места назначения. «Узкая долина» — это любопытное дублирование — любое слово используется для обозначения узкой долины или лощины. Несчастный ребенок, который жил там, никогда не чувствовал себя хорошо с тех пор, как каменный каток проехал по его голове. У нее был возлюбленный, но он был «большим неуклюжим дураком», так что она не жалела, что оставила его. Фразу можно перевести как «большой, нескладный идиот».

Иногда они ели на обед салатный пудинг и не считали зазорным есть сырой бекон. В снегу мужчины обматывали ноги сеном, чтобы служить гетрами, и находили, что это отлично работает. Одна бедная девушка страдала от припадков с тех пор, как глупый парень во время сенокоса в шутку поднял змею и бросил ее ей на шею. И все же даже в этой далекой узкой долине они знали достаточно, чтобы положить ракушку устрицы в чайник, чтобы предотвратить образование накипи.

Правила произношения, принятые в Океборне, по-видимому, заключались в удлинении слогов, которые обычно произносятся быстро, и сокращении тех, которые обычно длинные. Хилари говорил, что годы назад действительно казалось, что у рабочих было что-то не так с органами горла, ибо были слова, которые они положительно не могли произнести. Слово «резервуар», например, всегда было «теззивой»; они не могли произнести слово правильно. Он не мог объяснить мне очень распространенное выражение среди мужчин, когда они хотели описать что-то необычное или странное, для чего у них не было точного эквивалента. Это всегда было «своего рода мееджик». Постепенно, однако, мы проследили его до «менажерии». Передвижные выставки диких зверей поначалу так сильно удивляли сельских жителей, что все странное и любопытное становилось менажерией, позже искаженной в «мееджик».

«Не беспокой чужой скот» было любимой пословицей у населения, которое никогда не спешило. «Как выстрел из лопаты», чтобы выразить крайнюю ловкость, было другой. Неуютное, пустое помещение было «габерн»; все, что перемешивалось заостренным инструментом, было «акд» — будь то корова, которая «акнула» скотника своим рогом, или конюшня, которую вычистили вилами. Глагол «акнуть» был действительно способен к бесконечному спряжению, и молодой Аарон, отломив колосок, однажды попросил меня любезно «акнуть» зернышко сенной пыли из его глаза им. Когда цапля поднялась из ручья, «молл эрн улетела».

При всей их кажущейся простоте некоторые деревенские жители вполне понимали цену внешнего вида. У старого Аарона был маленький магазинчик; он и его жена продавали небольшие пакетики чая, табака, бечевки и так далее. Иногда, пока его жена взвешивала сахар, старый Аарон — жалкий старый обманщик — входил, шурша смятым куском бумаги, как будто это была банкнота, и, передавая его ей с большой внушительностью манер, громко шептал: «Теперь ты возьми его и убери; и смотри, не перепутай. Положи его вместе с пятерками, а не с десятками».

Хилари однажды показал мне каблук ботинка, который только что был починен живым плотником и сапожником, работавшим на него; и предложил поспорить, что не все ученые люди в Европе, с микроскопом, спектральным анализом, всеми их приборами, могли бы сказать, из какой кожи была сделана новая набойка на каблук. Не в силах угадать, я сдался; это был бекон. Свинья, которая никогда не была «хорошим едоком», была найдена в канаве мертвой. Среди рабочих всегда есть конкуренция за дохлую свинью или овцу; это была очередь сапожника, и он получил ее, разделал и засолил. Но когда со временем он пришел отведать свою сторону бекона, посмотрите, она была такой жесткой и высохшей, что даже он не мог ее сгрызть. Сторона висела в коттедже месяцами, ибо он не хотел выбрасывать ее и не мог придумать, что с ней делать, так как собаки не могли ее есть. Наконец старик пришел к мысли использовать ее как кожу для починки обуви; так что половина его клиентов ходила по миру на беконных каблуках.

Насколько я мог обнаружить, деревенские жители теперь не использовали много трав. Они иногда делали чай из лапчатки, чьи маленькие желтые цветы появляются вдоль борозд. Листья квадратного стебля норичника, который они называли «крессет» или «крессил», иногда прикладывали к ране; а тысячелистник — местное «ярра» — все еще ценился как мазь или бальзам.

Любой мог бы долго жить посреди деревни и все же никогда не услышать ничего подобного и не получить никакого представления о любопытной смеси гротеска, невежества и в то же время ловкости, которые составляют жизнь деревушки. Но так много рабочих и работниц постоянно входили и выходили из кухни в Лакеттс-Плейс, что у меня была возможность собрать эти пункты от миссис Лакетт и Сисели. Годы назад они нанимали еще больше труда, до того как машины вошли в употребление так сильно: тогда можно было насчитать до двадцати четырех женщин на одном сенокосе, все в регулярном строю, как солдаты, переворачивающие сено граблями. «Есть одна вещь, которую вы забыли», — сказала Сисели. «Они собирают плоды шиповника с кустов и носят их в кармане как верное средство от ревматизма».

ГЛАВА V.

ВЕТРЕНИЦЫ. РЫБНЫЙ ПРУД.

Единственное место вокруг Чейса, где росли ветреницы, было в небольшой отдельной роще ясеневых шестов почти в миле от больших лесов. Между пнями, которые были довольно далеко друг от друга, земля была весной полностью покрыта темно-зеленой растительностью, так что невозможно было ходить там, не вытаптывая листья колокольчиков, анемонов и подобных лесных растений. Но если вы хотели увидеть анемоны во всей их красе, необходимо было часто посещать рощу; ибо если вы забывали об этом или откладывали на две недели, очень вероятно, по возвращении вы обнаружили бы, что их мимолетная красота прошла. Их тонкие красные стебли поднимаются всего на несколько дюймов и окружены тремя листьями; шесть белых лепестков чашевидного цветка немного поникают и имеют золотистый центр. Под лепестком есть оттенок пурпурного, который иногда слабо виден сквозь него. Листьев не только три, но каждый из них глубоко разрезан трижды; они выносливы, но цветок чрезвычайно нежен.

На берегах, отделяющих рощу от лугов вокруг нее, синие собачьи фиалки, которые не имеют аромата, часто открывались так широко, что напоминали анютины глазки. Они не выглядят так, пока их время цветения почти не закончится. Луга у рощи были небольшими, не более двух или трех акров каждый. Один, который был болотистым, был белым в течение нескольких недель подряд от сердечника лугового или кукушкиного цвета. Лепестки этих цветов в некоторых местах серебристо-белые, в других окрашены в сиреневый цвет. Оттенки диких цветов варьируются в зависимости от их местоположения: в тенистых лесах льнянка часто бледная — серного цвета; на Даунсе это глубокий и красивый желтый. В канаве этого болотистого луга был большой пучок подмаренника, над зелеными мутовками которого поднимались белые цветы. Над ними выгибалась ежевика, ее листья росли по пять, и каждый лист был колючим. Побеги ежевики, касаясь земли, пускают корни и поднимаются снова, и таким образом вскоре пересекли бы поле, если бы их не скашивали.

Фазаны любили посещать эту рощу, следуя по живым изгородям к ней из Чейса, и у них всегда было одно или несколько гнезд в ней. Зеленый дятел включал ее в свой маршрут, хотя он не задерживался надолго, так как деревьев было немного. У этих птиц, кажется, есть свои регулярные обходы; есть некоторые рощи, где их почти никогда не слышно. Они предпочитают старые деревья; где много крупной и гниющей древесины, туда прилетают дятлы. Такие маленькие луга, как эти вокруг рощи, — излюбленное место птиц и настоящий дом цветов — больше, чем обширные леса, такие как Чейс, или открытые пастбища и пахотные поля. Густые живые изгороди привлекают птиц, и за таким укрытием можно наблюдать за их движениями. Есть, кроме того, больше разнообразия кустарников и деревьев.

В одной такой живой изгороди, ведущей от рощи, кленовые кусты весной были увешаны зелеными цветами, которые, хотя они свисают в свой сезон с многих деревьев, как дуб, возможно, редко наблюдаются. Кусты бузины в полном белом цветении наполняли воздух ароматом на ярды вокруг как ночью, так и днем; белое цветение видно даже в самый темный вечер. Помимо нескольких пней дикой яблони — почки дикой яблони можно было принять за шипы, растущие заостренными на самом конце веточек, — было большое дерево дикой яблони, которое приносило обильный урожай. Мальчишки точат свои ножи, медленно проводя лезвием туда и обратно через дикое яблоко; кислота фрукта разъедает сталь, как азотная кислота. Они прячут запасы этих диких яблок в дырах в стогах сена, полагая, что они улучшаются от хранения. Там же они прячут количества яблок из старых садов, ибо фрукты в них часто почти такие же твердые и не намного лучше по вкусу, чем дикая яблоня. Эти яблоки, безусловно, становятся более мягкими после нескольких месяцев в теплом сене.

Дикая «слива», или терн, росла в одном месте; слива примерно в два раза больше терна, с налетом на кожице, как у культурного фрукта, но лишенная его сладости. Тем не менее, была отчетливая разница во вкусе: «слива» не имела крайней резкости терна. Количество кизила занимало угол; летом он приносил приятный цветок; осенью, после того как на нем появились черные ягоды, листья становились насыщенного бронзового цвета, а некоторые, когда первые морозы касались их, скручивались по краям и становились малиновыми. Было два или три куста калины — дикий кустарник, — которые были покрыты в июне белым цветом; не в снежных шарах, как садовая разновидность, а плоскими и круглыми, соцветия на краю круга часто самые белые, а те, что в центре, зеленоватые. Осенью тонкие ветви были отягощены тяжелыми гроздьями крупных пурпурных ягод, настолько полных красного сока, что казались на грани разрыва. Поскольку они вскоре исчезали, их, несомненно, ели птицы.

Помимо боярышника и шиповника было несколько видов ивы — змеиная ива, так называемая потому, что она сбрасывает кору; «ломкая ива», которая настолько хрупкая, что каждый шторм ломает ее слабые веточки, и полларды. Один из них, полый и старый, имел на своей вершине толпу паразитов. Ежевика укоренилась там и свисала через край; маленький куст смородины рос свободно — оба, несомненно, непреднамеренно посаженные птицами — и, наконец, вьюнки вредного горько-сладкого или паслена, начинаясь от гнилой древесины, поддерживали себя среди ивовых ветвей и осенью были яркими с красными ягодами. Ясеневые пни, почки на ветвях которых весной скрыты под черными оболочками; пни орехового дерева, с всегда желанными орехами — всегда украденными здесь, но на Даунсе, где их много, остающимися до тех пор, пока они не упадут; молодой дуб, растущий из пня срубленного дерева. На этих дубовых веточках иногда, помимо обычных круглых галлов, можно найти другой галл, более крупный и сформированный, так сказать, из зеленых чешуек одна над другой.

Где мы найдем в искусственных и, на мой взгляд, безвкусных увеселительных садах современных домов такой красивый кустарник, как эта старая живая изгородь? Не было недостатка и в вечнозеленых растениях, ибо плющ рос густо, и был один куст падуба — не более, ибо почва не была затронута падубом. Высокий борщевик или «гикс» поднимался через кусты; большой полый стебель дягиля рос на краю поля, на грани травы, но все еще укрытый ежевикой. Некоторые тростники рано весной проталкивали свои тонкие зеленые трубки, увенчанные двумя копьевидными листьями. Тростник варьируется по высоте в зависимости от положения, в котором он растет. Если изгородь была подрезана, он не достигает выше четырех или пяти футов; когда он вырастает из глубокого, полого угла или с кустами, чтобы вытянуть его, вы едва можете коснуться его кончика своей тростью. Лидеры черного переступня, поднимаясь над кустами и не имея там за что цепляться, обвиваются вокруг друг друга, и два вьюнка таким образом находят взаимную поддержку там, где один упал бы под собственным весом.

В водных местах осоки посылают свои темные цветы, присыпанные светло-желтой пыльцой, поднимающиеся над треугольным стеблем с его узким, ребристым листом. Тростниковый воробей или овсянка сидит на брызгах над канавой с ее осокой и камышами; он грациозная птица, с короной из глянцевого черного цвета. Хмель взбирается на ясень и вешает свои гроздья, которые придают ароматический запах руке, которая их срывает; широкие листья лопуха, которые сборщики кладут на верх своих корзин, чтобы защитить свой свежесобранный кресс-салат от солнечного света; ползучий гравилат, с цветами, похожими на лютик, и длинными стеблями, которые разбредаются через канаву, и осенью увенчаны маленьким шариком мягких шипов; мяты, сильно пахнущие и безошибочные; тысячелистник, белый и иногда немного сиреневый, чей цветок, возможно, почти последний, который посещает пчела. В середине октября я видел дикую пчелу на последнем случайном тысячелистнике.

На более высоком и сухом берегу несколько тонких квадратных стеблей буквицы, с листьями парами, как крылья, стоят высоко и жестко по мере продвижения лета. Губоцветные пурпурные цветы все наверху; каждый цветок установлен в чашечку изгибом на меньшем конце, как крючок; листья и стебель слегка грубые и имеют ароматический горький аромат при раздавливании. На цветке большого чертополоха приземлилась моль, и спрятан под ее широким крылом шмель, двое счастливы вместе и никто не мешает другому. Иногда пчела посещает белую розу на шиповнике.

Рядом с воротами, на краю утоптанной земли, растет высокое, крепкое, кустистое растение, похожее на кустарник, с бледно-серовато-зелеными листьями, сильно лопастными и разделенными: верхушка каждой ветви в августе густая с маленькими беловато-зелеными цветами, увенчанными коричневым. Они, если потереть в руке, излучают сильный и своеобразный аромат, со слабым привкусом лаванды, и все же совсем другой. Это полынь. Еще позже, в тени деревьев на валу, появляются пучки бледной травы, с зеленоватыми губоцветными цветами и ароматом, как у хмеля: это дубровник, и если попробовать лист, он окажется чрезвычайно горьким.

По утрам осенью паутины пауков висят вдоль изгороди, немного согнутые росой, как гамаки из паутины, подвешенные от шипа к шипу. Тогда лесные завирушки, садясь на самые верхние ветви боярышника, кричат «пип-пип» печально; тяжелая роса на траве внизу располагается в два ряда капель вдоль краев лезвий. Со дня, когда первый лист появляется на выносливой жимолости, в начале года, до времени, когда куропатка находит яйца в муравейнике, и дальше, пока последний колокольчик не умрет, всегда есть что-то красивое или интересное в этих больших живых изгородях. Действительно, невозможно исчерпать их. Я опустил дикую герань с ее крошечными красными лепестками, едва видимыми в массе зелени, мхи, папоротники и едва сказал слово о живых существах, которые преследуют ее. Но тогда можно было бы начать писать книгу о живой изгороди, будучи мальчиком, и найти ее незавершенной в старости.

Малопосещаемая тропа вела из парка через еловые посадки вниз к пруду. После первого же поворота узкой дорожки густая листва елей, сквозь которую ничего не было видно, отгородила мир зелеными стенами. Полоска синего неба, видневшаяся наверху, была шире самой тропы, поскольку деревья немного расступались, а их ветви укорачивались к вершинам; все же она была настолько узкой, что пролетавший мимо вяхирь был виден лишь на секунду, пока не скрылся из виду. Каждый шаг погружал меня в глубокую тишину — внезапный крик сойки звучал пугающе резко на этом фоне. Вскоре тропа расширилась там, где на смену густо посаженным елям пришли платаны, конские каштаны, ольха и осина — деревья, которые стоят дальше друг от друга и под которыми рос подлесок. Здесь были заросли боярышника, ежевики и бузины, которым нет места среди елей.

Земля теперь круто уходила вниз, в лощину, и на этом спуске было разбросано множество скелетированных листьев. Во всем Чейсе не было другого такого места, где их можно было бы увидеть; можно было часами бродить и не найти ни одного, а здесь их были сотни. Иногда они покрывали землю слоями, по несколько листьев друг на друге. Весной сквозь них пробивались фиалки и колокольчики — нежная надежда, восходящая над серым тленом.

Ниже большой пруд почти заполнял лощину. С трех сторон он был окружен деревьями и зарослями; с четвертой тянулась неровная полоса болотистой травы. Плавающие листья сорняков покрывали поверхность воды; эти сорняки годами не трогали, и ничто не сдерживало их рост, кроме их собственного изобилия, ибо они душили друг друга. Пруд давно перестал давать рыбу к столу. До того как железные дороги приблизили море, такие пруды были очень полезны. В те времена почти все потребляемое поступало из самого поместья: хлеб, говядина, баранина, оленина, дичь, рыба — все поставлялось соседними лесами, полями или водой. В старые времена лорд охотился на оленей в своих владениях, добывал дичь из арбалета или ловил ее сетями, а также ловил рыбу в своих ручьях и прудах. Эти огромные парки и чейсы вмещали в себя все, так что все было в легкой доступности от его порога. Иногда лорд и его гости выходили прогуляться, чтобы посмотреть, как неводят пруды.

Этот пруд изначально был одним из целой серии, но остальные были осушены и присоединены к лугам. Говорили, что на дне были вбиты колья, чтобы предотвратить незаконный лов рыбы; но если это и было так, то колья к тому времени, вероятно, сгнили или были погребены в иле, образовавшемся из разлагающихся сорняков, опавших листьев и веток, которые постепенно заполняли его. В нескольких ярдах от края виднелась масса плюща, сквозь которую можно было различить небольшую коричневую соломенную крышу, и при ближайшем рассмотрении оказалось, что эта низкая крыша прикрывает вход в пещеру. Это был ледник, вырытый в наклонной земле или насыпи, в котором, «когда королем был Георг III», лед из прудов сохраняли, чтобы охлаждать вино владельца летом. Лед тогда был роскошью только для богатых; но когда из Америки стали доставлять такие большие запасы, дополненные льдом из холодильных машин, ледник утратил свое значение. Дверь, некогда так ревностно запиравшаяся, исчезла, и прошлогодние сухие листья скопились в углах, куда их занесли вихри.

Жара теплого июньского дня казалась еще сильнее в этой лощине. Осока, в которую при моем приближении спрятались две-три камышницы, была неподвижна, а листья на ветвях, нависающих над водой, не шевелились. Там, где было место, свободное от сорняков — более глубокая яма у берега, — щука грелась на поверхности под лучами солнца. Высоко на холме стояла высокая мертвая ель, с которой осыпалась кора; у нее была лишь одна ветвь, которая голой и суровой полосой выделялась на фоне неба. Раздался звук, похожий на отдаленный гром, но над головой не было облаков, и вдаль посмотреть было невозможно. Осторожно пробираясь сквозь кусты боярышника и ясеневую поросль в дальнем конце пруда, я обнаружил приятный маленький ручей, быстро бегущий по чистому меловому дну, спешащий вниз к более крупному ручью.

За ним возвышался холм и живая изгородь, к которым подходили луга, где, судя по шуму, скот, измученный насекомыми, казалось, носился взад и вперед. Крошечные черные мушки, садившиеся мне на руки и лицо, раздражали кожу; сенокосцы называют их «грозовыми мушками»; но рокот бегущей воды был так восхитителен, что я сел на выступающий корень дерева, почти над самым ручьем, и слушал пение дроздов. Будь просто тепло, они бы молчали. Они не поют в сухую солнечную погоду, но они знали, что приближается; поэтому нет ноты, которую сенокосцы ненавидели бы больше, чем песню дрозда. Птицы были не в елях, а в ясенях вдоль русла ручья.

Голос дрозда — самый «культурный», если можно так выразиться, среди всех наших птиц: трели, пассажи, вариации — все это так многочисленно и контрастно. Даже соловей не может сравниться с ним: у соловья нет и близко такого мастерства; дрозд, кажется, не знает границ. Признаюсь, я больше люблю черного дрозда, но по совершенству разнообразной музыки дрозд превосходит всех. Немногие птицы, за исключением тех, что созданы для плавания, прилетают к стоячему пруду. Они любят чистый бегущий ручей; они посещают сладкую бегущую воду, чтобы пить и купаться. Мечтая и коротая время, прислушиваясь к шуму воды, бурлящей вокруг камней, я не заметил, как небо затянуло тучами, пока внезапно близкий удар грома не разбудил меня. Упало несколько тяжелых капель дождя; я поднял глаза и увидел мертвую ветвь ели на холме, протянутую, словно иссохшая рука, поперек черного облака.

Поспешив обратно к леднику, я едва успел войти в дверной проем, как молния, видимая даже в полдень, сверкнула красным и угрожающим светом, гром затрещал и щелкнул прямо над головой, и дождь хлынул белой пеленой воды. Было всего два этих сокрушительных разряда с их характерным треском и щелчком; электричество быстро прошло дальше, и следующий удар прогремел уже над лесом. Но дождь стал сильнее, чем прежде, ливень усиливался после каждой вспышки, как бы далеко она ни была, и поверхность пруда молотили капли, которые приносили с собой множество листьев, ослабленных болезнью.

Несомненно, косари на лугах спрятали лезвия своих кос под скошенную траву, а сенокосцы положили свои вилы в канавы: ничто так не притягивает удар молнии, как вилы, которые несут на плече блестящими стальными зубьями вверх. В фермерских домах старики закрывали зеркала, опасаясь, что ртуть может притянуть электрический разряд. Сенокосцы расскажут вам, что иногда, когда они стояли под живой изгородью, укрываясь от грозы, вспышка молнии проносилась с отчетливым звуком, похожим на «свиш», и сразу после этого влажная земля начинала испаряться, или, как они говорят, дымиться.

Вяхири и многие другие птицы, кажется, возвращаются в леса и рощи перед грозой и во время нее. Вяхирь — одна из самых свободных птиц на вид: он пролетает над самыми высокими деревьями и летит прямо вперед на многие мили. И все же, хотя принято говорить о диких птицах и их свободе, чем больше наблюдаешь за их повадками, тем больше чувствуешь, что у самых диких есть свои маршруты и обычаи: что они действуют не только под влиянием сиюминутного импульса, но имеют свои неписаные законы. Как мошки, играющие там под ветвями конского каштана, избегают ударов тяжелых капель дождя, каждая из которых выглядит так, будто может утопить столь маленькое создание? Количество насекомых намного превышает все, что можно выразить словами: вспомните тучи мошек, которые часто танцуют над ручьем. Однажды, случайно взглянув на шпиль, я увидел то, что выглядело как тонкий дымок, исходящий с его вершины. То он вырывался прямой линией из позолоченного клюва флюгера, то отклонялся в сторону, то опускался ниже. Это был бесчисленный рой насекомых, чье количество делало их видимыми на такой высоте.

Некоторые насекомые гораздо сильнее, чем можно было бы предположить. Сад был огорожен свежим забором из колотого дуба, настолько хорошо выдержанного (колотый дуб — самая твердая древесина), что было трудно приучить какие-либо вьющиеся растения расти по нему, ибо гвоздь нельзя было забить без помощи шила. Проходя однажды днем по дорожке, я услышал странный скребущий звук, похожий на работу очень маленькой пилы, и обнаружил, что он исходит от четырех ос, грызущих дуб для материалов для своего гнезда. Шум, который они производили, был слышен за четыре-пять ярдов, и, присмотревшись, я обнаружил, что весь забор исчерчен и отмечен короткими неглубокими бороздками. Эти следы и отметки тянулись вдоль той части забора, куда обычно падал солнечный свет; на теневой стороне их не было, так как осы предпочитали работать на солнце.

Вскоре облака начали рассеиваться, и тогда солнце засияло на бесчисленных каплях дождя. Я сразу же отправился в путь, зная, что за такой грозой часто следуют несколько меньших ливней с короткими промежутками между ними. Заброшенный ледник посещали редко — разве что когда требовался огуречник для летних напитков. Ибо густые заросли огуречника выросли рядом с ним, где, возможно, когда-то возделывался небольшой огород, ведь неподалеку была груша. Растение с ароматом огурца росло очень сильно; синие цветы, когда опадали, если за ними не наблюдали во время роста, могли показаться вставленными точно вверх ногами по сравнению с их настоящим способом прикрепления. Осенью листья груши краснели, а затем зацветал плющ над входом в ледник; потом, в холодные месяцы ранней весны, птицы прилетали за ягодами плюща.

ГЛАВА VI.

ФЕРМЕР СТАРОГО ВРЕМЕНИ.

Извилистые тропы, проложенные зайцем весной, когда он бродит по пахотному полю, показывают, что он должен покрыть милю в пределах фурлонга. Однажды утром у ворот я наблюдал за зайцем, занятым этим делом, беспокойно бегающим взад и вперед по «полосам». Каждое движение было видно, потому что, хотя на соседнем поле уже поднималась зеленая пшеница, здесь еще не появилось никаких всходов. Теперь заяц направился прямо ко мне, бежав по борозде; затем он резко повернул и последовал курсом, похожим на букву V; затем он пересек угол поля и вернулся вдоль края канавы, под живой изгородью. Потом — к центру поля, где он оставался некоторое время, исследуя одну борозду за другой, и только его уши и горб спины были видны над комьями земли.

Но внезапно он почуял запах чего-то, что его встревожило, и умчался во весь опор: когда он оказался на открытой местности, стало ясно видно, как своеобразно выбрасываются задние конечности прямо под тело, что дает огромный «шаг». Я был так увлечен зайцем, что не заметил, как Хилари идет по другую сторону низкой ограды, осматривая свою пшеницу. Заяц, занятый своим делом и, казалось, ничего не видящий, пересек его «ветер». Хилари подошел ко мне, и мы вместе пошли по тележной колее, снова проходя мимо пшеницы. Он был полон мыслей о ней: он всегда горевал об упадке урожая пшеницы.

Ничто, продолжал он, не было так приятно наблюдать, как она всходит, ничто не требовало столько заботы и мастерства, ничто так не ассоциировалось с традициями английского фермерства, как пшеница, и все же ничто не приносило такого разочарования. Иностранный импорт уничтожил эту самую опору. Теперь тот урожай, который он только что оставил, «хорошо кустился»; но какая прибыль ему будет от многих стеблей, которые кустились или выросли из каждого отдельного зерна, обещая таким образом пятидесятикратный возврат? Она была хорошо убрана, и, как гласила старая поговорка: «Хорошо посеяно — наполовину выращено»; она пролежала в земле положенное время («Долго в постели — большая голова»); но вполне вероятно, что цена следующей осенью едва ли покроет расходы на подготовку.

Гроза перед Рождеством, возможно, была не самым благоприятным предзнаменованием, поскольку

Зимний гром и летний потоп

Не сулят старой доброй Англии добра.

Прошлый год показал, что «летний потоп» был таким же разрушительным, как и в старые времена. Но тогда произошел бы рост цен, согласно поговорке:

Когда долина накормит холм,

Каждый человек будет сыт.

Но когда холм накормит долину,

Пенсовая буханка будет совсем мала.

Так вот, в прошлом сезоне, что касается наших домашних урожаев, «холм» действительно кормил «долину», но пенсовые буханки были такими же большими и доступными, как обычно, благодаря иностранному зерну. В те старые времена, семьдесят или восемьдесят лет назад, все население королевства с тревогой следило за погодой; и именно тогда знамения и приметы птиц, растений и направление ветра в определенное время считались истинными оракулами, к которым следовало обращаться не без страха и трепета.

Хилари слышал обо всем этом, когда был мальчишкой, от старого Джонатана, у которого была зерновая ферма на холмах и куда он ходил пахать. Хилари никогда не называл точную степень родства, но между ними была какая-то связь — две ветви, как я полагаю, одной семьи. У него, казалось, остались очень горькие воспоминания о старике (ныне покойном), который был суровым хозяином для него в юности; кроме того, возникла какая-то семейная ссора из-за денежных дел; все же он любил цитировать Джонатана, когда речь заходила о пшенице и расцвете зернового хозяйства. Джонатан помнил времена, когда воз пшеницы стоил 55 фунтов — воз составлял пять четвертей или десять мешков — или 11 фунтов за четверть. Нынешняя средняя цена пшеницы составляла около 2 фунтов 6 шиллингов за четверть. В то же время хлеб стоил 3 шиллинга за галлон; сейчас он стоит около 1 шиллинга 6 пенсов. Заработная плата сельскохозяйственного рабочего составляла 6 шиллингов в неделю. Это была азартная игра, самая настоящая азартная игра с хлебом насущным.

Ни один фермер не пользовался уважением, если не держал свои скирды пшеницы до следующего урожая, прежде чем обмолотить их: люди внезапно богатели и не знали, что делать со своими деньгами. Фермеры, которые были воспитаны «в строгости», жили как рабочие, работали как рабочие и имели не больше развлечений, чем рабочие, вдруг обнаружили, что их карманы полны монет. Пшеница, которую они продавали по 5 фунтов за воз, подскочила до 50 фунтов. С такими набитыми кошельками что им было делать? Оставалось только пить, и они пили.

В те дни фермер в своей уединенной усадьбе был более отрезан от мира, чем поселенец в наше время в глуши или на прериях. Телеграфные провода охватывают континент Америки и проложены через сухие пустыни Австралии. Где бы ни находился поселенец, он никогда не бывает очень далеко от проводов или железной дороги; железная дорога встречается с океанским пароходом; и мы не можем представить себе полное отсутствие связи в старом мире наших непосредственных предков. Фермер, находясь вдали от главной дороги и пути почтовых карет, не знал никого, кроме своих соседей, никого не видел и мало что слышал. Развлечений не было, кроме тех, что можно было получить в кабаке или доехав верхом до рыночного города, в тамошнюю гостиницу. Так что, когда на них обрушился этот огромный прилив процветания, старому Джонатану и его друзьям ничего не оставалось, кроме как пить.

В Айдоверсе, как называлось его место, одинокой усадьбе на равнине между Даунсами, они собирались и сразу же закрывали ставни, было ли темно или нет, не желая знать, день сейчас или ночь. Иногда главный возчик осмеливался войти за инструкциями, и ему грубо велели взять свою упряжку и сделать то-то и то-то. «Да, сэр», — отвечал он, — «мы сделали ту работу вчера». Его хозяин приказал ему сделать это накануне, но забыл, что прошли сутки. Мужчины средних лет переносили это непрерывное пьянство без особого вреда, их организмы закалились и «окрепли», но многих молодых людей это погубило.

Они пили в основном эль — крепкий эль, ибо в то время в уединенных фермерских домах они не знали вин и спиртных напитков. Но огромная цена в 50 фунтов за воз предполагала роскошь, и именно старый Джонатан в Айдоверсе ввел джин. До тех пор даже джина не было — только эль — потребляли в том отдаленном месте; но Джонатан привез джин, который быстро стал популярным. Он называл его «ложковым напитком» (поскольку с сахаром использовали ложку) в качестве отличительного названия, и под именем «ложковый напиток» он и стал известен. Когда кто-то хотел уменьшить крепость своего стакана, ему действительно подливали немного воды из чайника; но поскольку перед этим чайник наполняли спиртным, его последнее состояние становилось хуже первого.

Пока они так пировали, рабочие трудились с цепами в амбаре, обмолачивая поистине золотое зерно. Фермеры старались неожиданно нагрянуть к ним или встретить их по пути с работы, чтобы пресечь воровство пшеницы. Рабочему платили не полностью наличными; он получал бушель «хвостов» или муки второго сорта с мельницы вместо денег, расчет производился раз в месяц. Их жизнь была действительно тяжелой. Но огромное процветание, которое пришло к фермерам, не принесло им никакой пользы. Слишком часто оно таяло в пьянстве. Привычка пить становилась укоренившейся в семье. Дурные привычки сохранялись и после того, как процветание уходило; и в некоторых случаях те, кто когда-то владел своими фермами, а не только занимал их, были вынуждены покинуть дома своих предков. Кое-кто, однако, заложил фундамент состояния, как понимают состояния в деревне; и проницательный старый Джонатан был одним из них.

Даже до самых недавних дней запой — простое пьянство — был основным развлечением многих в остальном респектабельных фермеров. Не так много лет назад было не редкостью, что какой-нибудь зажиточный фермер старой закалки уезжал на своей кляче и о нем не было слышно неделю, пока его не обнаруживали в далекой придорожной гостинице, где он проводил это время в беспробудном пьянстве. Эти привычки сейчас, к счастью, исчезли. Именно в те старые времена пшеницу покупали и припрятывали с прямой целью поднять цену до голодного уровня: вещь тогда иногда осуществимая, хотя и не всегда успешная. Так, в 1801 году цена пшеницы в марте составляла 55 фунтов за воз, тогда как в октябре она упала до 15 фунтов. Люди забывали о страданиях бедняков в своей жажде гиней.

Хилари, со всеми своими старыми предрассудками, не был настолько глуп, чтобы желать возвращения таких времен. Он сам испытал лишения в юности, ибо сыновья фермеров жили немногим лучше пахарей даже в его ранние годы; и он не хотел делать деньги на чужих страданиях. И все же он всегда горевал о пшенице и о том, как она упала в цене. Было зрелище видеть, с каким удовольствием он запускал руку в мешок с пшеницей, чтобы попробовать ее. «Вот, потрогай это», — говорил он мне, — «ты можешь просунуть руку до локтя; а теперь подержи ладонь — видишь, зерна пухлые, как вишневые косточки».

Услышав, как Хилари так много говорит о старом Джонатане, я подумал, что хотел бы увидеть место, где он жил, и позже в том же сезоне поднялся на холмы с этой целью. Низкорослые ели на Даунсе давали так мало тени, что я был рад найти боярышник, под ветвями которого мог отдохнуть на дерне. Господствующие зимние ветры, беспрепятственно проносящиеся вдоль открытого склона, согнули боярышник перед собой, и жара знойного летнего дня казалась еще сильнее на этой открытой высоте. С обеих сторон холмы сменялись холмами, и я знал, что позади они простираются дальше, чем может видеть глаз. Прямо внизу впереди была равнина, на ее крайней границе — лес, а за ним горизонт терялся в летней дымке. Пшеница, ячмень и овес — ячмень, пшеница и бобы — полностью занимали равнину. Это был один огромный простор злаков, без признаков человеческой жизни; ибо жатва еще не началась, а дома управляющих были спрятаны среди скирд. В полдень стояла полная тишина; ничего, кроме желтеющей пшеницы внизу, валов холмов вокруг и солнца наверху.

Но, хотя его не было видно, за небольшой рощей и группой вязов, полных грачиных гнезд, недалеко от подножия Даунса, стоял фермерский дом. Это был Айдоверс, некогда резиденция старого Джонатана; это была последняя ферма перед тем, как добраться до холмистой местности, и со склона здесь были видны все поля, из которых она состояла. Дом был небольшим, ибо в те дни фермеры не стремились жить на виллах, и еще несколько лет назад даже пол в гостиной был из каменных плит. В древние времена в залах дворцов расстилали тростник, а семьдесят лет назад старый Джонатан выращивал свои собственные ковры.

Самую мягкую и лучшую бобовую солому, выращенную на ферме, отбирали и разбрасывали по полу в гостиных как теплую и сухую для ног, и это был весь ковер в доме. Как раз перед стрижкой овец Джонатан также приказывал срезать крапиву, которая процветала вокруг задней части сараев, и разбрасывать ее по полу амбара. Крапива высыхала, сжимаясь, и шерсть не прилипала к ней, а легко собиралась.

Своими руками он выносил свиньям кварту бобов — ровно кварту за раз и не больше, чтобы они съели каждую и чтобы ничего не пропало. Так же он приносил им несколько желудей в кармане своего пальто и наблюдал, с каким удовольствием свиньи пожирали свою любимую пищу. Он сохранял каждый кусочек кривого дерева, который находил в округе; ибо в то время железо было дорогим, а дерево, которое выросло кривым и поэтому было прочным, а также изогнутым, было полезно для сотни целей. Прикрепленное к стене, например, оно служило крючком, на который можно было что-то повесить. Если яблоня в саду умирала, ее срезали, чтобы сделать часть плуга, и хранили до тех пор, пока она не понадобится.

Твердая голова Джонатана выдержала даже вихрь дней, когда зерно стоило голодных цен. Но эта бережливость, это постоянное накопление принесли ему больше денег, чем весь тот внезапный прилив процветания. Каждый грош, сэкономленный таким образом, был как гвоздь, вбитый в дуб, прочный и устойчивый, становящийся крепче со временем. Как странно отличаются сегодняшние фермеры с десятком машин и приспособлений, с дорогими кормами, с хорошо обставленными виллами! Каждый из бобов Джонатана в его квартовой кружке, каждый из желудей в его кармане становился гинеей.

Шляпа Джонатана была сделана по мерке на его собственной специальной колодке шляпником в городе Оверборо, и она была такой твердой и прочной, что он мог сидеть на ней без вреда. Его сапоги с отворотами всегда висели у камина, чтобы не заплесневели; и он ездил на рынок на своей «короткохвостой лошади», как он называл свою клячу с обрезанным хвостом. Фермера ни во что не ставили, если он не носил сапоги с отворотами, которые казались отличительным знаком, так сказать, конного сословия сельского хозяйства.

Но его туфли делали прямыми; не как сейчас, по одной на каждую ногу — правая и левая, — а каждая была точно такой же; и он менял туфли каждое утро, надевая одну на одну ногу в один день, а на другую — на следующий, чтобы они не разнашивались на какую-то одну ногу в частности. Туфли служили очень долго в те дни, кожа была выдублена только дубовой корой и тщательно выдержана, прежде чем ее разрезали. Есть даже история о фермере, который носил свои лучшие туфли каждое воскресенье в течение семи лет по воскресеньям — пятьдесят лет — и когда он умер, их похоронили вместе с ним, все еще далеко не изношенными.

Путешественник однажды вернулся из Америки — в те дни очень далекой страны — и рассказывал о чудесах, которые он видел, и среди них о том, как тамошние люди использовали сани не только для езды, но и для перевозки тяжелых грузов. Но Джонатан не считал это странным, поскольку в его молодости колесные транспортные средства были не так распространены. Он сам видел, как возы сена привозили домой на «санях» с английских лугов, и мог сказать, где в последний раз использовали «сани». В его дни вокруг деревушки жили пожилые люди — если можно назвать деревушкой место, в котором было едва ли два десятка человек, — которые могли вспомнить, когда в Айдоверс приехал первый фургон. Во всяком случае, они указывали на большое поле под названием Конигерс, куда его привезли, чтобы развернуть; ибо он был сконструирован в столь примитивном стиле, что передние колеса не проходили под кузовом, и поэтому требовалось целое поле, чтобы развернуться.

В то время у людей не было банковских счетов, но они хранили свои монеты в прочном сундуке под кроватью, иногда пряча их в странных местах. Джонатан однажды навещал друга, и после того, как они немного выпили, старик отвел его, с большой осторожностью, чтобы их не заметили, в свинарник и показал пятьдесят гиней, спрятанных в соломе. Это было далеко не все его имущество, но старик сказал с подмигиванием, что любит иметь небольшой запас, о котором его жена ничего не знает.

Когда некоторую землю выставили на продажу, после торгов зажиточных жителей, старый торговец, как полагали, с очень малым оборотом, предложил цену выше всех их. Компания смотрела на него с презрением, и его предложение расценивалось как чистое безумие; но он достал из-под пальто мешок из-под гвоздей и отсчитал деньги. Мешок из-под гвоздей сделан из самой грубой мешковины. Таким образом, прежнее поколение, избегая внешнего лоска, собирало свои деньги монета к монете, пока, наконец, не становилось состоятельными людьми и владельцами недвижимости. Настолько мало было удобств в жизни, что людям часто приходилось сходить с дороги и пересекать несколько полей, чтобы прикурить свои трубки от горящей кучи сорняков или известковой печи.

Они гордились тогда в том холмистом районе, что у них в приходе не было ни коровы, ни бедного женатого человека. Коровы не было, потому что это было исключительно зерновое место. Все постоянное население составляло немногим более двадцати человек, и из рабочих, хвастались они, ни один не был женат. Ибо в те старые времена каждый приход содержал своих бедных и, следовательно, не любил увеличения населения. Фермеры время от времени собирались в ризнице, чтобы договориться о поддержке излишков рабочей силы; появление новой семьи означало бы для них новый налог. Они рассматривали дополнительных людей как обузу.

Мельники тогда развозили муку по стране на вьючных лошадях; фургоны и телеги были не так распространены, как сейчас, а пути, как только вы съезжали с главной дороги, были едва проходимы. Даже главные дороги часто были в таком состоянии, что пешеходы не могли пройти, а сходили с дороги и следовали по тропинке прямо внутри живой изгороди. Такие тропинки тянулись вдоль дорог на многие мили; кое-где в сельской местности еще можно найти короткие участки таких путей. «Вьючные дороги» также можно встретить время от времени, сохраняющие свое название по сей день. Это было время великих войн с первым Наполеоном; и бедные люди, когда пшеница поднималась до голодных цен, часто испытывали нехватку хлеба. Когда появлялась вьючная лошадь мельника, коттеджеры собирались вокруг и требовали цену: если она поднималась на пенни, разъяренная толпа женщин иногда стаскивала мальчишку мельника с лошади и окунала его в деревенский пруд.

Память о тех старых временах все еще жива в фермерских домах, и у Хилари я сам держал в руках прогулочный посох старого Джонатана, который он и его отец до него использовали, передвигаясь пешком по тем опасным дорогам. Он был около пяти футов длиной, может быть, больше, полтора дюйма в диаметре и окован железным наконечником и прочным шипом. С его помощью он мог прощупывать топи и определять их глубину или использовать его как шест для прыжков; а если ему угрожали крепкие разбойники, вращать им над их головами как боевым посохом.

Войны и голод были тогда ужасными реальностями — умы людей были полны ими, и процветали суеверия. Скотники и пастухи видели знамения в небе и читали звезды. Внизу, в Лакеттс-Плейс, однажды зимней ночью, когда люди почти воображали, что слышат грохот пушек Наполеона, старый скотник прибежал с новостью, что в небесах можно увидеть сражающиеся армии. Это было северное сияние, лучи которого устремлялись к зениту, и большие красные пятна среди звезд — жуткие пятна крови раненых. Старый скотник заявил, что, когда он вышел со своим фонарем, чтобы присмотреть за коровами, у которых были роды, он видел, как кровь капала на тыльную сторону его руки, падая сверху от сражающихся воинств.

Для нас невежество даже таких сравнительно недавних времен почти невероятно. Когда Хилари рассказывал мне о таких вещах, пока мы сидели однажды вечером в его доме, до наших ушей донесся странный звук, гудящий глубокий бас, несколько напоминающий низкие ноты пианино при нажатии на педаль. Он усиливался и становился громче, доносясь с дороги, которая проходила мимо дома; это было вызвано очень большим стадом овец, которое медленно гнали. Индивидуальное «бе» каждого ягненка было так смешано, так сказать, с блеянием его сородича, что нарастающий звук приобрел странный, таинственный тон; голос, который, казалось, говорил о беде, и замешательстве, и тревоге в поисках покоя. Хилари, как фермер, конечно, должен был выйти посмотреть, чьи они, и я пошел с ним; но не дойдя до садовой калитки, он повернул назад, заметив: «Это стадо Джонсона; я знаю звон его колокольчиков». Плоские колокольчики, висящие на шее овцы, называются танкардами; и Хилари мог отличить одно стадо от другого по разным нотам их колокольчиков.

Отдыхая на сладком коротком дерне под боярышником на Даунсе, я смотрел на равнину Айдоверс и думал о старых временах. Вглядываясь, я вскоре заметил вдалеке, рядом с какими-то скирдами, короткую черную трубу двигателя и понял, что это паровой плуг, ожидающий, пока зерно будет убрано, чтобы вспахать стерню. Как много смысла было в присутствии этой черной трубы! Там были те же широкие открытые поля, те же прекрасные урожаи золотой пшеницы, те же зеленые холмы и то же солнце, созревающее зерно. Но как странно изменились все человеческие дела с тех пор, как старый Джонатан в своих туфлях прямого покроя, с посохом и желудями в кармане, брел по тропинкам!

ГЛАВА VII.

КУКУШКИНЫ ПОЛЯ.

Кукушки так часто прилетали на луг прямо за Чейсом, спускающийся к ручью, что я дал этому месту название «Кукушкины поля». В них было две отдельные рощицы небольшого размера и многочисленные дубы и боярышники, в то время как ручей внизу был окаймлен ивовой порослью. Этот участок травы был разделен на два больших поля линией гниющих столбов и реек, и он стал моим любимым местом отдыха в теплые весенние дни, потому что я почти всегда мог видеть и слышать там кукушек.

Почему они так любят его, сказать нелегко, если только не из-за сравнительно бесплодного характера почвы. Земля казалась совсем другого рода, чем та, что на богатых и плодородных лугах и полях поблизости; ибо трава была грубой, короткой и редкой, и вскоре становилась сероватой или коричневой по мере приближения лета, выгорая или высыхая под солнцем. Часто можно заметить, что участок пустоши, например, с утесником, когда он находится посреди хорошей земли, очень часто посещается всеми птицами и животными, хотя там, где нет ничего, кроме пустоши, они часто почти полностью отсутствуют.

Когда дубы полностью покрываются листвой, в то время, когда луга становятся прекрасными, ноты кукушки звучат как голос, кричащий «Иди сюда» из деревьев. Тогда, сидя на серой и покрытой лишайником рейке под прикрытием боярышника, я видел иногда двух, а иногда трех кукушек, следующих друг за другом в ухаживании, то вокруг рощи, то у изгороди или ручья, и вскоре вдоль реек, где они постоянно садились. Иногда одна садилась на дерн среди фиолетовых цветов луговой орхидеи. С болотистого луга через ручей время от времени поднимался чибис, издавая свой жалобный крик и кружась взад и вперед на крыльях. На этот звук появлялись второй и третий, и, покружив несколько минут, снова опускались в траву. Луг можно было бы назвать «чибисником» — как мы говорим «грачевник» или «цапельник» — ибо у зеленых чибисов или пигалиц всегда было несколько гнезд в нем.

Курс шмелей, пролетавших мимо, можно было проследить некоторое время — их большой размер и более темный цвет делали их видимыми — как они теперь опускались в траву, а теперь снова срывались вперед. Медоносных пчел, маленьких и несколько более светлых по цвету, нельзя было увидеть так далеко. Они были заняты на солнце, ибо ульевая пчела должна собрать большую часть своего меда до конца июля, прежде чем коса уложит траву на последнем лугу. Немногие, если вообще какие-либо цветы, появляются после того, как прошла коса, за исключением белого клевера, который почти один виден в отаве, или, как говорят деревенские жители, «последней траве». Рядом со мной каждые несколько минут поднимался с дерна лесной конек и, расправив крылья, спускался наискосок, распевая во всю мощь.

Несколько сарсеновых камней едва показывались над травой: старики говорят, что эти валуны растут в размерах и увеличиваются в количестве. Дело в том, что в некоторых почвах валун с течением времени все больше выступает над поверхностью, и появляются другие, которые были скрыты; в то время как в другом месте дерн поднимается, и они, кажется, медленно погружаются в землю. Монотонный и в то же время приятный крик чибисов, сладкое пение лесного конька над головой и летающие вокруг кукушки наполняли место волшебным очарованием весны.

Приходя на эти Кукушкины поля изо дня в день, я всегда находил что-то интересное, либо на самих лугах, либо по пути туда. Даже дорожная пыль могла что-то показать. Ибо под тенистыми вязами маленькое семя или зерно высыпалось через щели в дне проезжавшего фургона, и там собрались зяблики и воробьи. Двигаясь взад и вперед, они оставили следы своих ног в густой белой пыли, настолько перекрещенные и переплетенные в лабиринт дорожек, что никто не смог бы придумать столь тонкий и сложный узор. Если было облачно, все же, взглянув на хлебные поля, как раз когда вы частично поворачивались, чтобы посмотреть, казалось, что по ним пробегает яркая полоса солнечного света. Это была широкая полоса сурепки: ее светло-желтый цвет настолько кричащий и яркий в массе, что, как только он бросается в глаза, кажется, будто земля освещена солнцем. После нее лютики кажутся спокойного цвета, как мертвое золото в контрасте.

Под ногами, почти в самой дорожной пыли, лапчатка раскрывала свои желтые лепестки, а там, где был сухой берег, или у ворот, ведущих на хлебные поля, рос розовый очный цвет. Некоторое время я подозревал, что очный цвет не всегда закрывает свои лепестки перед дождем, и, наконец, путем точного наблюдения обнаружил, что это не так. Дважды за сравнительно короткий период я отмечал лепестки широко раскрытыми за несколько минут до ливня. Кажется, он скорее закрывается во время атмосферных изменений, которые происходят перед дождем, чем перед самим дождем. Иногда ливень, кажется, приходит в самую сухую погоду без предупреждения или изменений в атмосфере: облако проходит и исчезает почти до того, как кажется, что стоит искать укрытие. На приближение таких дождевых облаков очный цвет не всегда реагирует, но он совершенно точен, если назревает что-то серьезное. У борозды в дерне на обочине дороги рос маленький кусочек какого-то вида утесника — такой маленький и нежный, с крошечными желтыми цветами, что он вполне заслуживал места, где им могли бы любоваться; ибо немногие могли видеть его, спрятанного там.

Лядвенец покрывал дерн одной части Кукушкиных полей, на возвышенности возле лесов, где почва была сухой; а у изгороди были кустистые растения стальника, чьи колючие ветви отпугивают скот и чей вид упрекает фермера за небрежность. И все же, хотя он изгой для животных и людей, он несет прекрасный цветок, бабочковидный и нежно окрашенный в розовый цвет. Теперь, когда дни идут, синий цикорий и алые маки стоят бок о бок в желтой пшенице прямо за пределами моих Кукушкиных полей, и один или два случайных куколя цветут; они здесь не обычны и, возможно, принесены издалека. Здесь можно пройти много миль и даже дождаться нескольких урожаев, чтобы увидеть куколь.

Пух чертополоха плывет; и посмотрите, вон белые шары катятся перед легким воздухом вдоль самых кончиков бронзовеющих колосьев пшеницы. У изгороди развесистые стебли зверобоя поднимают желтые лепестки, усеянные черными пятнышками, над пучками травы. Листья, поднятые к свету, кажутся имеющими многочисленные глазки, как будто проколотые, но не совсем насквозь — окна в листе. В траве видна низкая черноголовка; и, наклонившись над воротами, на краю пшеницы вы можете увидеть любопытные колючие семенные коробочки полевого лютика — «ежика» — чьи шипы, однако, не поцарапают самую мягкую кожу.

Отдыхая на рейке под боярышником минуту или две ранней весной, когда было слишком холодно, чтобы оставаться долго, я наблюдал за стаей грачей и галок, парящих в небе. Круг за кругом и все выше они кружились, галки, конечно, выдавая свое присутствие криком; вверх к синеве, как будто в радости своих сердец, они устраивали праздник, счастливые в мягкой погоде и приближении времени гнездования. Это парение и кружение явно делается для отдыха, как танец. Вскоре стая, кажется, кувыркается и падает, и раздается шум воздуха, быстро рассекаемого их широко расправленными крыльями, когда они ныряют на сто футов в секунду. Шум слышен за четверть мили. Это тоже игра; ибо, поймав себя и восстановив равновесие прямо над вязами, они возобновляют свой устойчивый полет дальше к далеким местам кормления. Позже в сезоне, сидя там в теплые вечера, я мог слышать, как фазаны издают свой характерный крик перед сном, и шум их крыльев, когда они взлетали в лесу: вибрация настолько громкая, что ее почти можно описать как удары.

Постепенно кукушка начала терять голос; она булькала и задыхалась, и кричала «кук—кук—квай—каш», и не могла произнести мягкое, мелодичное «оо». Самая поздняя дата, когда я когда-либо слышал кукушку здесь, чтобы быть уверенным, был день перед днем Святого Свитина, 14 июля 1879 года. Соловьи тоже теряют свои сладкие ноты, но не свои голоса; они остаются в изгородях долго после того, как их пение прекратилось. Проходя мимо кустов боярышника до конца июля, вы можете услышать внутри птицу, которая, кажется, угрожает вам громким «свит-курр», и, заглянув внутрь, вы обнаружите, что это соловей. Написание точно передает звук, «р» при этом вибрирует. «Свит-курр-курр» доносится из глубины кустов с сердитым акцентом.

Вдоль нижней части этих лугов протекал ручей, и ручьевые воробьи непрерывно щебетали, когда я шел среди ивовой поросли по нему однажды утром ближе к концу июня. С левой стороны глубокий поток бесшумно тек вокруг своих пологих изгибов, а с другой, сквозь ивы и ольху, был виден травянистый склон Кукушкиных полей. Широкие листья калужницы, цветок которой давно исчез, покрывали землю; светло-зеленые хвощи были густо разбросаны повсюду; и высокие травы процветали, поднимаясь до колена. Темные мелкие лужи были так скрыты под этими травами и растениями, что присутствие черной, но прозрачной воды нельзя было заметить, пока нога не погружалась в нее.

Камышевки держались прямо передо мной, то занятые на ивовой поросли и скрытые в травах и мхе, которые росли из гниющего дерева; то среди осоки, покрывающей илистые берега, где ручей заилился; то в изгороди, которая отделяла ивы от луга. Все же странная воробьиная нота, звенящее чириканье, постоянно доносились из их горлышек; теплый знойный день радовал их. Одна цеплялась за бок тонкого ириса, который едва ли казался достаточно сильным, чтобы поддержать ее, но даже не сгибался под ее весом; затем снова вперед, когда я подходил ближе — но только на два или три ярда — чтобы немедленно начать петь снова.

Пробираясь сквозь кустарник и мимо красноватых ивовых шестов, я вошел в самую чащу ирисов, поднимающихся до плеча. Они были не ребристыми или в форме штыка, а плоскими, как длинный меч. Три или четыре вырастали из одного корня, широкие и высокие, а рядом с ними стебель, и на нем желтый ирис в полном цвету. Болото, казалось, освещалось этими яркими лампами цвета под тенистыми ивами и темной ольхой. Их было по меньшей мере дюжина в нескольких ярдах вокруг, и другие смутно виднелись сквозь ветви — три больших желтых лепестка, свисающих вниз, и на изгибе каждого коричневатые пятнистые отметины или линии, нежно нанесенные точками, рядом с ними свернутый шиповидный цветок, еще не раскрывшийся: цветок вод, увенчанный золотом, над зелеными обитателями берега.

Здесь камышевки оставили меня, возвращаясь к своим любимым ивовым порослям и осоке. Дальше земля поднималась, и на более сухом берегу рос «борщевик» по плечо, возвышаясь над ежевикой. Было трудно передвигаться через запутанный подлесок, поэтому я вышел на Кукушкины поля. Хилари осушил большую часть воды, которая раньше образовывала здесь гораздо большее болото, и рассчитывал свои уровни самым изобретательным образом с помощью полого «борщевика». Он брал деревянную чашу и наполнял ее водой до краев. Затем, срезав сухой «борщевик» так, чтобы он был открыт с обоих концов, как трубка, он пускал его плавать — стебель очень легкий — на чаше. Глядя через эту трубку, он мог получить свой уровень почти так же точно, как с помощью инженерного инструмента, хотя, конечно, пользоваться им было более громоздко.

Здесь был уголок, который долгое время не косили, и осенью дикая морковь захватила его, почти исключив траву и другие растения. Цветок дикой моркови собирается вместе по мере созревания семян и образует каркасную чашу на вершине стебля, как птичье гнездо. Эти «птичьи гнезда», коричневые и потрепанные непогодой, сохранялись далеко до зимы. Ручьевые воробьи все еще пели, когда я проходил мимо снова вечером; они кажутся самыми неутомимыми птицами, ибо вы можете слышать их весь день, весь вечер и в час ночи следующего дня; действительно, с перерывами, всю ночь. Ночью нота, или кажется, что она менее воробьиная, или, возможно, тишина ночи улучшает ее для слуха. Я остался в тот вечер в углу пшеничного поля, еще не желтого, и наблюдал, как тени деревьев становятся длиннее и шире по мере того, как солнце склонялось.

Когда ветерок проносился над хлебом, играли различные оттенки зеленого, стебли, сгибаясь то в одну, то в другую сторону, принимали разные оттенки. Но под изгородью было тихо; ветер не мог пробиться сквозь нее, хотя он двигал ветви наверху. Масса облаков, похожая на овечьи стада, пятнистая и с небольшими пространствами синевы между ними, медленно дрейфовала на восток, и ее последний край образовал арку над западным горизонтом, под которой светило солнце. Желтая чина взобралась из канавы и раскрыла свой цветок, а на ветке лещины были молодые орехи. Далеко в роще позвал вяхирь; ближе свистели черные дрозды; пеночка-весничка издала свою ноту высоко в вязе, и далекая овсянка пела заходящему солнцу.

Ручей когда-то был намного шире и во время паводков делал Оверборскую дорогу почти непроходимой; ибо до того, как был построен мост, он широко разливался и пересекал шоссе — стремительный, хотя и мелкий, поток шириной пятьдесят ярдов. Пни ив, которые росли у него, все еще можно было найти местами, и время от времени вымывало древний «буллпол». Эта трава настолько жесткая, что кочки или подушки, которые она образует, могут сохраняться в воде пятьдесят лет, даже будучи вырванными с корнем — конечно, сгнившие и черные, но все еще различимые. В те времена, непосредственно перед строительством железных дорог, когда лорд поместья приезжал после того, как парламент распускался, существовала конкуренция за то, чтобы заполучить его кучера. Так мало сельскохозяйственных людей путешествовало, и новости приходили так медленно и в таком искаженном виде, что кучер становился большим авторитетом. Такой ручей, как этот, был тогда часто серьезным препятствием.

В хозяйственном дворе Хилари, рядом с обширным прудом, все еще можно было найти старую плоскодонку, которой редко пользовались. Лодка была покрыта тростником, срезанным у ручья. Камышницы любили этот пруд, потому что он был окружен густыми зарослями камыша; их было множество по всему ручью. Эти птицы, будучи доверчивыми и обычными, не представляют особого интереса ни для охоты, ни для стола, хотя камышница, подстреленная в правильное время года — не раньше начала заморозков, — очень вкусна. Если бы эта птица была редкой, ее считали бы соперницей вальдшнепа; а так, вероятно, мало кто ее пробовал. Дорога к Лакеттс-Плейс от этого двора проходила мимо каменоломни, где добытый камень был сложен в квадратные штабеля. В этих грудах, где было много щелей и пустот, часто сидели кролики; перекрыв выход и осторожно разбирая камни, их иногда можно было поймать руками. Рядом находился амбар, где весной воробьи поднимали непрерывный шум, чирикая и ссорясь во время обустройства гнезд: иногда они прилетали с длинными зелеными стеблями злаков и травинками, а также с сухой соломой.

Затем путь лежал через дорогу, где кучи кремня всегда напоминали мне о юном Аароне; ибо однажды он серьезно уверял меня, что это самые лучшие места в мире, чтобы отдохнуть или поспать. Кремень был сухим и защищал спящего путника от сырости. Он, несомненно, проверил это на собственном опыте, когда эль был слишком крепким. Когда я проходил через двор дома, я застал его как раз в тот момент, когда он собирался отправиться в Оверборо с переметной сумой, чтобы привезти товары из лавок. Переметная сума сейчас почти неизвестна даже на фермах: это своего рода длинный мешок, закрытый с обоих концов, но с прорезью посередине для того, чтобы вкладывать вещи. Когда сума наполнена, ее перекидывают через плечо, один конец спереди, другой сзади, чтобы уравновесить. Не зная, что такое переметная сума, едва ли можно понять историю Джека — победителя великанов, который умудрялся прятать такие огромные количества пудинга: нынешние дети никогда не видели такой вещи. Многие детские сказки содержат подобные аллюзии, смысл которых должен быть непонятен подрастающему поколению.

В доме я застал оживленную дискуссию между Хилари и зашедшим фермером о том, в каком родстве состоял человек, только что съехавший с арендуемой земли, и другой, умерший почти сорок лет назад. Они не могли прийти к согласию ни относительно родства, ни относительно даты; хотя гость был более уверен, потому что хорошо помнил, что в тот год был необычайный укос «тервина». «Тервин» — это сено, которое делают на выгоне, а не на лугах, из грубой травы и стеблей, оставшихся после коров. Было удивительно слушать с каким азартом они вдавались в мельчайшие подробности семейных дел столь давних времен, касающихся людей, с которыми ни у одного из них не было никакой связи, — как они вспоминали мельчайшие детали. Эта поразительная способность к сплетням казалась откровением о совершенно ином состоянии общества. Память сельских жителей на такие подробности невероятна.

Когда гость ушел вместе с женой, мы проводили их до ворот и посмотрели им вслед; и было любопытно заметить, что они не шли бок о бок. Если вы встретите фермера старой закалки и его жену, идущих вместе, вы никогда не увидите их под руку. Муж идет на ярд или два впереди или же по другой стороне дороги; и так бывает даже тогда, когда они идут в церковь.

ГЛАВА VIII.

МОЛОЧНАЯ СИСЕЛИ. РАЗГОВОРЫ ХИЛАРИ.

Сразу за оградой двора в Лакеттс-Плейс, перед молочной, рос ряд терновых и сливовых деревьев, стоявших на узком участке, окаймленном миниатюрной живой изгородью из самшита. Дрозды постоянно искали в этом самшите, который был едва ли достаточно высоким, чтобы скрыть их, улиток, которых они там находили. Они разбивали раковины о каменные плиты садовой дорожки поблизости и часто были настолько поглощены поиском в самшите, что казалось, будто они вылетают прямо из-под ног любого проходящего мимо.

Под терновым деревом появлялись первые белые подснежники и крокусы, чьи желтые лепестки часто показывались над снегом, а вскоре и нарциссы, и прекрасные нарциссы-поэтические. Были там и первоцветы, и примулы, которые мальчишки в прошлом году посадили вверх тормашками, чтобы они стали пестрыми. Самую раннюю фиалку собирали там, ибо этот уголок был закрыт с трех сторон, и солнечный свет каким-то образом падал более приветливо на этот неухоженный участок, чем в формальные сады, где его стараются привлечь. У стены дома была сформирована груша, которая первой из всех раскрывала свои белые цветы: в ее укрытии птицы строили свои гнезда. Зяблики весело перекликались на сливовых деревьях и пели рано утром. Когда яблони зацветали, щеглы посещали те же деревья по крайней мере раз в день.

Дамасская роза раскрыла свои простые лепестки, самая ароматная из всех роз; под стеной дома было несколько кустиков клубники; вскоре груши наверху увеличились, а терн покрылся налетом. На высоких сливовых деревьях висели крупные пурпурно-красные сливы: если потрясти дерево, одна или две падали с глухим стуком. Ветви терна свисали так низко, словно заглядывая прямо во двор и прижимая плоды к самому лицу, когда вы входили, что вы не могли не взять несколько, когда они созревали. У двери стояла выкрашенная в синий цвет бочка-маслобойка; юный Аарон крутил ее по утрам, пока зяблики перекликались на сливовых деревьях, но порой ни вся сила его крепких плеч, ни терпеливые часы вращения не могли «выбить» масло, ибо здесь поработала ведьма.

Иногда, входя в молочную привычным деревенским способом, можно было застать Сисели, уже почти ставшую девушкой, у сырной кадки. Когда она наклонялась над ней, ее округлые руки, обнаженные почти до плеч, были погружены в белое молоко. Должно быть, именно из молочной Поппея научилась купаться в молоке, ибо руки Сисели сияли белизной и гладкостью, с блеском идеальной кожи. Но миссис Лакетт никогда не позволяла ей прикасаться к соли, которая портит руки. Сисели, однако, которая хотела хоть что-то делать, сама переворачивала сыры в сыроварне. Взяв один край чистой ткани в зубы, она в секунду, каким-то ловким движением рук, переворачивала тяжелый сыр, хотя тот был достаточно увесистым, чтобы озадачить многих мужчин, особенно учитывая, что его нужно было перевернуть осторожно, чтобы не повредить форму.

Она делала это без малейшего заметного усилия. В момент поворота, когда вес должен был чувствоваться, на ее руке не было видно ни одного узла мышц. В этом-то и разница; ибо

Когда Аякс стремится сдвинуть огромный вес скалы

мышцы мужской конечности напрягаются и выступают четким рельефом. Плавный контур руки Сисели никогда не менялся. Миссис Лакетт, беседуя о сыре, пока мы наблюдали за Сисели однажды утром, сказала, что вкусы людей сильно изменились; ибо она понимала, что теперь они любят иностранный сорт, который весь в дырках. Старая поговорка гласила: хлеб должен быть в дырках, а сыр — ни в коем случае. В этот момент вошел Хилари и завершил триаду, добавив, что от эля должно двоиться в глазах.

Поэтому он попросил коричневый кувшин, и мы с ним выпили по стакану. На моей стороне кувшина был изображен охотник в бриджах и гетрах, его ружье было направлено, и он всегда был в позе для выстрела: его собака делала стойку, а птицы летели навстречу Хилари. Несмотря на грубость дизайна, сцена была верна природе и времени: от пуговиц на куртке до длинного ствола ружья, детали были точными и ничем не приукрашенными в угоду фантазии художника. Для меня эти старые кувшины, кружки и чаши имеют глубокий и человеческий интерес, ибо кажется, что можно увидеть и узнать людей, которые пили из них в старые времена.

Теперь высокая ваза Вустер, со всей ее элегантностью и позолотой, хотя она может оцениваться в 5000 фунтов, лишена этого сочувствия и может радовать глаз, но не трогает сердце. Ибо она никогда не участвовала в веселом пиру и не утешала усталых; душа человека никогда не передавала ей часть своей тонкой сущности. Но эта полая чаша шепчет в ответ веселые песни, которые выкрикивали над ней сто лет назад. На древней греческой керамике тоже охотник с копьем преследует кабана или гонит своих гончих за летящим оленем; женщины танцуют, и почти можно услышать звуки флейты. Эти вещи были частью их повседневной жизни; это не воображаемые картины вымышленных и невозможных сцен: это просто сцены, в которых каждый тогда принимал участие. Поэтому я думаю, что старые английские кувшины, кружки и чаши — это настоящее искусство, в котором есть что-то от античного классического духа, ибо поистине можно прочитать сердца людей, для которых они были сделаны. Они облегчили интерпретацию, написав свои мысли на них: девиз «Процветание стаду», например, хорош и по сей день; а «Пей честно; не ругайся» — все еще очень приятное и подходящее наставление.

Пока я смотрел на кувшин, кошка кашлянула под столом. «Ах, — сказала миссис Лакетт, — когда кошка кашляет, холод проходит через весь дом». Хилари, вернувшись к теме сыра, сказал, что лучший сыр получается, когда стадо пасется на старых пастбищах: у него было пастбищное поле, которое, как считалось, использовалось для выпаса уже добрых двести лет. Когда он был мальчиком, сыр, который люди делали, чтобы оставить дома для еды, часто становился таким твердым, что, будучи не в силах разрезать его, они были вынуждены использовать пилу. Еще раньше они отправляли особый сыр в Лондон на дорожном фургоне; он делался в узких формах (в молочной произносится «вейтс»), был мягким и его ели с редисом. Другой твердый вид был овальной формы или похож на грушу; его подвешивали в сетках для созревания и продавали в Вест-Индию.

Он посмотрел, когда меняется луна в «Альманахе Мура», который хранился для быстрой справки на каминной полке. Рядом с Библией и молитвенником в фермерском доме идет рубрика старого Мура — та рубрика, которая провозглашает «глас звезд». Есть старые люди, которые до сих пор сожалеют об изменениях в современном издании и хотели бы вернуть таблицу, которая определяла, когда влияние созвездий концентрировалось в каждой конкретной конечности и части тела. В своем дубовом шкафу у Хилари был «Мур» с начала века или даже раньше, ибо его отцы хранили их до него. На узких полях в свое время он делал заметки о примечательной погоде и событиях на ферме и мог назвать вам самый день, когда корова «Красотка» отелилась двадцать лет назад.

Я счел эль хорошим, но Хилари был уверен, что он не идет ни в какое сравнение с тем, что он варил сам, прежде чем у него появилось так много акров земли, за которыми нужно присматривать, и, конечно, прежде чем старый стиль фермерской жизни вышел из моды. Тогда он бывало сидел всю ночь напролет, наблюдая — ибо пивоварение — это ответственная операция — и выглядывая время от времени наружу, чтобы скоротать долгие часы, видел изменения неба, созвездия, восходящие одно за другим, и чувствовал легкие колебания ветра, влажности или сухости воздуха, которые предсказывают солнечный свет или дождь на грядущий день. Казалось, он много размышлял во время этих одиноких бдений; но он отмахнулся от этого, сославшись на соложение. Амбарный ячмень был лучшим для соложения, то есть тот, который хранился в амбаре и поэтому оставался идеально сухим, ибо скирды иногда намокают, прежде чем их успевают покрыть соломой. Но амбарный ячмень в наши дни встречается нечасто, так как старые амбары исчезают один за другим: сгорают, возможно, и не отстраиваются заново. Он перестал варить пиво некоторое время назад; Сисели, однако, могла вспомнить, как прихлебывала сладкое сусло, которое после детства кажется почти слишком сладким для вкуса.

Они все еще пекли хлеб время от времени, но не весь, который требовался. Сисели руководила выпечкой, пропуская дрожжи через сито с пучком чистого сена в нем. Сено убирает любую кислоту и гарантирует, что они будут идеально сладкими. Она знала, когда печь достаточно горяча, по контрольному кирпичу: этот конкретный кирпич по мере нагревания покрывался белыми пятнами, и когда он становился совсем белым, печь была готова. Древесные угли выгребали скребком, а шваброй из тряпок, будучи намоченной, вычищали золу. «Ты выглядишь как большая швабра» — распространенное выражение упрека среди бедного люда, означающее пучок тряпок на конце палки. Мы вышли посмотреть на печь; а затем миссис Лакетт заставила меня попробовать ее джин на черной смородине, который был очень хорош. Вскоре мы пошли в сад посмотреть на первую яблоню в цвету. Пока мы были там, сорока пролетела через луг, и когда я наблюдал за ней, миссис Лакетт посоветовала мне повернуться спиной и не смотреть слишком долго в ту сторону. «Ибо, — сказала она, — одна сорока — к удаче, но две означают печаль; а если вы увидите трех — боже мой! — может случиться что-то ужасное».

1 См. примечания.

Одним прекрасным июньским днем, когда мы с Хилари прогуливались по полям, мы прошли мимо играющих ягнят. «Ягнятина никогда не бывает вкусной без солнца», — сказал Хилари. Не только пшеница и растения в целом, но и животные подвержены влиянию отсутствия солнца, так что гурман должен надеяться так же искренне, как и фермер, что пасмурный и облачный сезон 1879 года не повторится. Замечание Хилари было основано на опыте долгих лет — таком опыте, который можно найти только в фермерских домах, где родственники сменяют друг друга и передают практические наблюдения от отца к сыну.

Чертополох довольно сильно пробивался в ячмене — результат прошлогодних дождей и, как следствие, невозможности должной прополки. Он считал, что этот чертополох появился из частей корня, а не из семян. В прошлом году все фермеры были «поздними ламмасскими людьми». 1 августа — Ламмасов день; и в старые времена, если фермер пренебрегал своей работой и его сенокос был еще не закончен к 13 августа (то есть по старому стилю), его в упрек называли «поздним ламмасским человеком». Но в прошлом году (1879) они все были одинаковы, и сено оставалось на полях до сентября; хотя Хилари мог припомнить, что все было закончено к дню святого Свитуна, 15 июля.

Иногда, однако, умелый и осторожный земледелец не преуспевал так хорошо, как ленивый. Раз в семь лет наступал год лодыря, согласно старым людям, когда у лодыря был великолепный урожай пшеницы и он едва знал, куда его деть. Такой урожай был словно человек прошел по своей ферме с солнцем в одной руке и лейкой в другой! В прошлом году было почти столько же матерны (дикой ромашки) и вьюнка (повилика и гречиха), сколько урожая, и он не хотел бы снова видеть «жеребячий хвост» в небе так часто. «Жеребячий хвост» — это облако с кустистым видом, похожим на рваную бахрому, и предвещает дождь.

Я заметил, что любопытно, как грозы иногда возвращались в один и тот же день недели и в один и тот же час в течение месяца подряд. Хилари сказал, что они, как известно, возвращались каждый день в один и тот же час. Самая регулярная операция на ферме — это дойка: однажды летом его скотник заявил, что гром гремел день за днем во второй половине дня, как раз когда он снимал ярмо со своих плеч. Такой сильный и непрерывный ливень не только прибивал посевы к земле, но мог испортить их совсем; ибо известно, что полегший ячмень прорастал прямо на месте и, конечно, был полностью испорчен. Было ошибкой связывать гром исключительно с жаркой погодой; старые люди говорили, что никогда не бывает слишком холодно для грома и никогда не бывает слишком тепло для снега.

Сладкий, но слегка резкий запах донесся с легким ветерком с соседнего поля — аромат, похожий на клевер, но с легким напоминанием о цветке бобов. Он исходил от желтого цветка хмелевидной люцерны: мед иногда имеет вкус, который напоминает его. Хмелевидная люцерна — любимый корм для овец, но Хилари сказал, что он слишком мягкий для лошадей. Маки еще не расцвели в пшенице. Когда они в полном цвету, некоторые сельские жители собирают алые цветы в больших количествах и делают из них маковое вино. Этот напиток имеет прекрасный цвет и очень хмельной, и те, кто его делает, по-видимому, очень высоко его ценят. На холмах, где в изобилии растет утесник, цветы также собирают и извлекают из них краситель. Ленты можно таким образом окрасить в ярко-желтый цвет, но требуется большое количество цветов.

Чуть дальше овчарка смотрела на нас из ворот; и, подойдя ближе, мы обнаружили пастуха, занятого тем, что он один за другим обрезал копыта своим овцам острым ножом. У них начался копытный гнилец на лугу — они не страдают от него на пахотных возвышенностях, где их держат в загонах, — и пастух теперь применял едкий раствор. У каждого пастуха есть свое особое средство, которое он считает единственным верным лекарством.

Деготь используется в овчарне точно так же, как его использовали, когда милая Даусабелл выходила собирать жимолость и сердечник почти три столетия назад. Ибо пастух, в которого она влюбилась, носил

Его дегтярную коробку на широком поясе.

Так же,

Он учил своих овец, как ему хотелось

Когда он хотел свистнуть в кулак;

и пастух до сих пор направляет и поощряет своих овец свистом.

Хилари сказал, что много лет назад собаки, которых держали на фермах в том районе, не казались такими хорошими породами, и не было такого количества разновидностей, как сейчас. В основном это были овчарки или дворняги овчарочьего типа; ибо породе уделялось мало внимания. Собак такого типа, с лохматой черной шерстью и обрубленными хвостами, можно было найти на большинстве ферм, и они часто были свирепого нрава; настолько, что иногда приходилось выбивать им зубы, чтобы они не могли поранить овец. Судя по его описанию, собаки в настоящее время должны быть намного лучше; действительно, в то время (в той местности) не было никакого разнообразия собак и никакой чистоты породы; имея в виду, конечно, за пределами псарен егеря или гончих, используемых для охоты. Пастухи любят держать свое стадо в загонах, как можно больше, чтобы они не сбивали шерсть и не выглядели облезлыми. Время от времени в сырую погоду земля становится такой мягкой, что стадо не может двигаться, их узкие копыта глубоко увязают в грязи. Тогда необходимо «травить их собаками» — натравить на них собаку — и возбуждение, испуг и усилие, как известно, приводили к гибели одной или нескольких голов стада.

Перейдя на более низкие участки, мы вошли на луга, где люди занимались перевозкой сена. У ломовых лошадей были блестящие медные украшения в форме полумесяца на шее и одно на лбу. Есть ли у этих украшений история? Возчики и пахари имеют свой собственный старосветский словарь, говоря «toward» для всего, что близко или наклонено к вам, и «vrammards» для обратного. «Heeld» или «yeeld», опять же, это язык пахаря; когда недавно посеянное зерно не «heeld» или «yeeld», требуется борона. На соседнем поле, которое косари только что скосили, люди занимались «ворошением» — то есть разбрасывали валки своими вилами. Хилари сказал, что сено — это безопасная спекуляция, если человек может позволить себе ждать; ибо каждые несколько лет оно обязательно будет чрезвычайно дорогим, так что старые люди говорили: «Старое сено — старое золото».

2 См. примечания.

Когда мы возвращались к Лакеттс-Плейс, он указал мне на отдаленный дом, на котором, по его словам, впервые в той местности использовали шифер. Пятьдесят или шестьдесят лет назад там не было видно никакого шифера, и когда его начали вводить, старые люди проявили большое сопротивление. Они говорили, что шифер никогда не прослужит долго — мох проест его и тем самым вызовет дыры; и, на самом деле, часть шифера, который привезли, действительно разрушилась и стала бесполезной. Но это был, конечно, низкосортный вид, совсем не похожий на тот, что используется сейчас. За столь сравнительно короткий период все — даже способ покрытия крыш — изменилось настолько, что введение шифера во многих местах все еще находится в пределах памяти человеческой. У Хилари все еще сохранялось предпочтение к соломенным крышам; и хотя он не мог отрицать полезность шифера, его склонность была явно в пользу соломы. Он заверил меня, что хорошая солома от хорошего урожая (ибо в ней была большая разница), хорошо уложенная хорошим кровельщиком, как известно, защищала от непогоды в течение сорока пяти лет.

Мы заглянули в сад в Плейс, где Хилари особо обратил мое внимание на стручковую фасоль; ибо, сказал он, если стручковая фасоль хорошо вьется по палкам, с сильной лозой, то это будет отличный год для хмеля. Напротив, если они были слабыми и хилыми, хмель окажется неудачным. Таким образом, одно растение было показателем для другого, хотя они могли расти в ста милях друг от друга, оба будучи особенно чувствительными к одним и тем же атмосферным влияниям.

На отдаленном дереве за хозяйственным двором висело что-то в ветвях, что я не мог толком разобрать: это была нога мертвой лошади. Ломовая лошадь, принадлежавшая соседнему фермеру, попала в аварию, и ее пришлось забить, после чего, согласно старому обычаю, части были разосланы на каждую соседнюю ферму для собак, у которых тогда был пир. Таким образом, сказал Хилари, согласно старой поговорке, смерть лошади — жизнь собаки.

ГЛАВА IX.

ВОДЯНАЯ МЕЛЬНИЦА. НАЗВАНИЯ ПОЛЕЙ.

«Наше время почти прошло», — сказал мельник, подняв глаза от работы и на мгновение отложив инструмент для насечки жерновов, вытирая глаза белым и засаленным рукавом. Из окна старой мельницы у Океборна я смотрел на равнину, зеленеющую всходящей пшеницей, где коньки радостно пели на солнце. Жернов был «сброшен» на несколько полных мешков — как на подушки — и Тиббалд, мельник, ловко насекал бороздки заново.

Инструмент для насечки жерновов — это небольшой инструмент, похожий на двойное тесло или, возможно, скорее на два долота, вставленных в головку молотка. Хотя старость подкрадывалась к нему, глаз и рука Тиббалда все еще были верны, и его грубая скульптурная работа выполнялась с любопытной точностью. Бороздки, которые являются зубьями жернова, расходятся от центра, но не идут прямо к краю: они слегка наклонены.

«Немногие могут сделать эту работу, — сказал он, — я могу сделать шестнадцать или двадцать на дюйм. Эти старые французские буры — лучший камень; они твердые, но мягкие и хорошо поддаются насечке». Какими бы тяжелыми ни казались жернова, они могут быть установлены так, чтобы их поверхности мололи с чрезвычайной точностью. Нижний, называемый «постельным камнем», неподвижен; верхний жернов, или «бегунок», вращается, и зерно, раздавленное между ними, выходит вдоль борозд к краю.

Время от времени мельник ощупывает зерно, когда оно выходит, своим пухлым большим и указательным пальцем и на ощупь знает, как мелют камни. Оно заметно теплое в момент выхода из-за трения: однако камни не должны молоть слишком близко, иначе они «убивают» пшеницу, которую нужно лишь слегка расколоть, чтобы она хорошо очищалась. Чтобы достичь этой цели, во-первых, поверхности камней должны быть ровными, а бороздки должны быть точно правильными; и, во-вторых, верхний камень должен быть подвешен на точном расстоянии над другим с точностью до мельчайшей доли дюйма. Верхний жернов теперь иногда балансируют свинцом, чего, по словам Тиббалда, не делали в старину.

«У нас была хорошая торговля на этой мельнице, — продолжал он, возобновляя насечку; — но наше время почти прошло. Мы слишком далеко в этих Даунсах. Там! Слушай его!» Слабый глухой свист донесся с равнины, и я увидел длинное белое облако пара в милях отсюда, быстро скользящее над деревьями, под которыми в выемке шел поезд.

«Это экспресс. Именно этот пар погубил нас. Все должно идти согласно этому свистку: они по нему сверяют церковные часы. Большие лондонские мельницы, работающие на пару, делают большую часть работы; и эта иностранная пшеница, которая прибывает на пароходах, сбивает рынок, так что у нас нет шансов закупить партию и держать ее, пока цена не станет лучше. Я видел в газете, что ставка упала на пенни: пароходы собираются перевозить американскую пшеницу на пенни за бушель дешевле. Так что Хилари не стоит много говорить о своей пшенице. Я думаю, этого будет достаточно».

Он отложил инструмент для насечки и взял свой проверочный брусок, чтобы проверить проделанную работу. Он был сделан из хорошо выдержанного дуба, две части соединены вместе, чтобы они не коробились. Он натер край суриком и, поместив брусок на камень, повернул его вокруг своей короткой оси: там, где сурик оставлял свой красный след, требовалась дополнительная насечка. Было только одно маленькое пятнышко, и он быстро его исправил. Даже выдержанный дуб, однако, не всегда точен, и чтобы быть уверенным в этом, у Тиббалда был проверочный инструмент для бруска. Он из жесткой стали, и брусок кладется на него; если между ними виден хоть какой-то просвет, брусок неточен — настолько деликатно должны быть отрегулированы эти огромные камни для успешного помола.

Самые большие из них имеют диаметр четыре фута два дюйма; и это опасные вещи для перемещения, ибо если люди не будут поднимать или «давать» в один и тот же момент, камень может соскользнуть, и край срежет ряд пальцев так же чисто, как гильотина. Тиббалд, конечно, пошутил по поводу той части механизма, которая называется «девица». Он был достаточно праведным человеком, насколько это возможно для мельников, но мельник всегда был немного плутом; и он не мог удержаться, чтобы не похвастаться мне, как он на полчаса опередил Хилари на последнем рынке в Оверборо.

Он сказал, что огромное водяное колесо было из вяза, но оно не прослужило бы так долго так близко к источникам. На реке или ручье колесо могло прослужить тридцать лет и молоть зерно целое поколение. Его мельничный пруд был близко к истоку, и родниковая вода разъедала дерево и заставляла его гнить гораздо быстрее. Спицы раньше врезали, теперь использовали фланцы, так как изделия из железа почти уничтожили бизнес древнего мельничного мастера. Из всех ручных рабочих, вероятно, старый стиль мельничного мастера использовал наибольшее разнообразие инструментов и был самым искусным в обращении с ними. Казалось, не было конца количеству его долот и буравов; некоторые буравы были огромного размера. В зимнее время мельничный мастер делал жернова, ибо лучшие камни не из одного куска, а состоят из сорока или пятидесяти. Французские буры, которые предпочитал Тиббалд, прибывают в фрагментах, и их тщательно подгоняют друг к другу и склеивают гипсом. Такая работа требовала большой точности: старый мельничный мастер был, по сути, своего рода художником в своем ремесле.

Я не мог не пожалеть, пока Тиббалд распространялся об этих вещах, что деревенский мельничный мастер больше не существует; забота, мастерство, предусмотрительность, чувство правильной пропорции, которые он проявлял, совершенно выводили его из рядов простого рабочего. Он был мастером своего дела, и ум, который он вкладывал в него, делал его художником. Тиббалд продолжал, что он не любит дербиширские или валлийские жернова. Они были из одного куска, но слишком тверды для деликатного помола, необходимого для получения тонкой муки, нужной для хорошего хлеба. Они лучше всего подходили для ячменной муки. А французский бур был не только твердым, но и мягким, и, казалось, чувствовал зерно, когда дробил его. Мешок пшеницы терял 4 фунта при помоле. Я спросил о пошлине: он показал мне старую меру, рассчитанную как десятая часть мешка; это был квадратный ящик. Когда арендаторы лорда в старые времена были вынуждены молоть свое зерно на мельнице лорда, пошлина могла быть злоупотреблена жестоким образом; отсюда всеобщее мнение, что мельник должен быть плутом. Даже в гораздо более недавние времена, когда рабочие получали часть своей зарплаты мукой, говорят, что было много ловкости рук при использовании мерного ящика, и большой палец мельника становился толстым от постоянного погружения в чужие мешки.

Но у Тиббалда был аргумент даже здесь, ибо он сказал, что люди в наши дни никогда не становились такими сильными, как раньше, когда они приносили свою пшеницу на помол на мельницу и когда они делали свой хлеб и пекли его дома. Его собственный отец однажды нес самого толстого человека в приходе на спине полмили; я забыл, сколько именно он весил, но это было что-то огромное, и толстяк, кроме того, держал 56-фунтовую гирю в каждой руке. Он сам помнил, когда Хилари был самым сильным человеком в округе; когда молодые люди собирались вместе, они соревновались, кто поднимет самый тяжелый вес, и он видел, как Хилари поднимал 5 центнеров, честный подъем, только руками и без какого-либо механического приспособления. Хилари тоже писал свое имя плотницким плоским кедровым карандашом на побеленном потолке пивоварни, держа при этом полцентнера железа, подвешенного на мизинце. Трудность заключалась в том, чтобы поднять вес, поднимая его честно от земли; вы могли очень хорошо поднять его до половины, но именно когда рука была согнута, наступало усилие, чтобы протащить его мимо бедра, после чего он поднимался сравнительно легко.

Теперь эта огромная сила не была результатом долгой и специальной тренировки или, действительно, какой-либо тренировки вообще; она пришла естественным образом от жизни на свежем воздухе, работы на свежем воздухе, простой пищи (в основном бекон) и хорошего хлеба, испеченного дома. В настоящее время люди ели самый лучший и самый белый хлеб, но толку в нем не было. Люди росли высокими и большими — выше, чем раньше, думал он — и они могли быстро бегать и так далее; но не было выносливости, не было способности переносить воздействие стихий, как раньше. Обычная мера человека, он был уверен, не имела ничего общего с его силой; и он никогда не мог понять, как это армейские люди хотели иметь людей именно такой высоты и такого обхвата в дюймах. В этот момент его позвали к возчику, который привел свою упряжку и фургон к двери, и так как его долго не было, я поднялся под крышу, откуда открывался прекрасный вид на равнину.

Стрижи, которые только что прилетели, проносились по небу своим стремительным образом; они скоро будут строить гнезда под крышей. Мельница была построена у устья узкой долины на краю Даунса; долина была узкой и крутой, как будто природа начала выемку с целью прорыть туннель сквозь массу холмов. В верхнем конце долины бил источник, а в нижнем был мельничный пруд. Есть что-то особенно человеческое в мельнице — что-то, что уносит ум назад в прошлое, во времена арбалетов, копий и доспехов. Возможно, была доля правды в идее Тиббалда, что люди растут больше в настоящее время без соответствующей силы, ибо разве не зафиксировано, что некоторые, по крайней мере, доспехи, сохранившиеся в коллекциях, не подойдут тем, кто пытался их примерить в недавнее время? И все же рыцарь, для которого они были изначально сделаны, хотя и меньший по росту и размеру, возможно, обладал гораздо большей энергией и выносливостью.

Беспрерывные дожди в прошлом году заставили фермеров в некоторых местах снова обратиться к местным мельников, как в старые добрые времена. Часть их пшеницы оказалась настолько плохой, что они не могли продать ее на рынке; и, чтобы не выбрасывать, они мололи ее на деревенских мельницах, рассчитывая использовать как можно больше муки дома. Но мука была настолько плохой, что ее невозможно было есть. Когда я расставался с Тиббалдом тем утром, он, перегнувшись через затвор, прошептал мне, чтобы я замолвил за него словечко перед Хилари насчет вырубки дуба, которая велась в одной части Чейса. «Если бы вы поговорили с ним, он мог бы поговорить с управляющим, и, может быть, я смог бы получить пару бревен по дешевке», — и подмигнул. Тиббалд немного занимался куплей-продажей древесины, да и, по правде говоря, многим другим. Как бы он ни был рад показать мне мельницу и часами говорить о ней, этот проницательный старик все же не упускал из виду свою выгоду.

Спустя некоторое время, гуляя по тропинкам лугов и вдоль лесов, я поймал себя на мысли, что было бы интересно узнать что-нибудь об их истории. Эта мысль оформилась, когда я начал расспрашивать о возрасте грачевника. Никто не мог сказать мне, как долго грачи гнездились там, и в старых бумагах не было никаких мимолетных упоминаний, которые могли бы установить дату. Среди самых старых людей не сохранилось никаких преданий об этом; все, что они знали, — это то, что грачи были там всегда, и, казалось, они были убеждены, что грачи останутся там навсегда. Мне, однако, показалось, что место их поселения медленно перемещается и через несколько поколений может оказаться на другой стороне Чейса. Некоторые деревья, где гнезд было больше всего, гнили, а многие уже пустовали. По мере того как деревья погибали, грачи перебирались на следующую группу, постепенно смещая свой город.

Это исследование привело к дальнейшим размышлениям о прошлом лесов и лугов. Помимо птиц, цветов и животных, обитавших здесь на протяжении многих и многих веков, здесь жили люди в разбросанных усадьбах, чьи предки, возможно, оставили какие-то записи. В наши времена история занимается только великими городами или стратегическими пунктами мирового значения; интерес сосредоточен на осаде Парижа или походе на Константинополь. В былые дни битвы часто происходили в том, что нам кажется просто деревнями, или рядом с ними; маленькие местечки, сами названия которых сомнительны, а точное местоположение невозможно установить, были центрами борьбы. Некоторые из этих мест погребены под дерном так же полностью, как Геркуланум под лавой. Зеленая трава покрывает их, косарь проходит мимо со своей косой и не знает о них.

Хилари заметил на одном из своих лугов, что в жаркую летнюю погоду дерн местами коричневеет или выгорает квадратами. Он предположил, что это вызвано малой глубиной почвы над какими-то древними фундаментами; и несколько лет назад из любопытства он проделал отверстие и вскоре наткнулся на скрытую стену. Дальше он раскопки не вел, но старики, услышав об этом, вспомнили предание о том, что когда-то здесь существовала деревня. В настоящее время поблизости не было домов; место, что бы это ни было, исчезло. Упоминание об этом луге привело к разговору о названиях полей, которые часто бывают весьма любопытными.

Такие названия, как Ли, Лиз, Крофт и тому подобные, легко объяснимы; но каково было первоначальное значение «Коссиклз»? Затем были Закерс-Хук, Кониджерс, Чизкейк, Хоукс, Риалс, Перли, Стронгболз, Трапп, Лейнс, Саннеттс, Гастон, Вексильс, Вернилс, Глейсмир, несколько Хэмов, Хэддонс и Веддингтонс, Слейдс и так далее, а также Трулокс. Их быстро записали; в каждом приходе можно собрать десятки еще более странных названий. Обычно такие обозначения носят луга и пастбища; пахотные поля часто известны только по своей площади, как, например, «Десятиакровый участок» или «Двенадцать акров». Некоторые из них, несомненно, являются личными именами бывших владельцев. Но в других могут сохраняться древние обычаи, аллюзии на предания, фрагменты истории или ныне исчезнувших языков.

3 См. примечания.

Был один луг, где можно было проследить глубокие траншеи, сейчас заросшие травой, но явно когда-то бывшие рвом, однако о нем не сохранилось даже предания. На Даунс, возвышающихся над Айдоверс, было земляное укрепление, о котором никто ничего не знал. Хилари полагал, что существует старая книга — история города Оверборо, — которая, возможно, могла бы содержать какую-то информацию, но где ее найти, он не знал. Однако, немного подумав, он решил, что экземпляр может быть в «Короне», бывшей старой почтовой гостинице в Оверборо: это было едва ли не единственное место, где я мог бы ее найти. И вот в один теплый летний день я отправился в Оверборо, следуя по тропе через Даунс, чей короткий дерн обеспечивает лучшую ходьбу в мире.

В «Короне», которая теперь была уже не гостиницей, а отелем, арка была загромождена двумя ручными тележками, нагруженными сундуками и саквояжами, принадлежавшими коммивояжерам и предназначенными для отправки на станцию. Из-за конюха, «посыльного» и мальчишек на побегушках, околачивавшихся в ожидании чаевых, войти было трудно; а официанты внутри, казалось, в равной степени занимали проход, принося пыльники и трости и размахивая щетками для одежды. Увидев дверь с надписью «Кофейня», я нашел там убежище и, заказав обед, начал обдумывать, как мне завести разговор с хозяином, который явно был настолько осведомлен о требованиях современной жизни, как если бы его заведение находилось у лондонского вокзала. Столы были усыпаны расписаниями в позолоченных обложках; винные карты стояли на ребре; объявление о местном омнибусе до станции было приклеено на самом видном месте; ежедневные газеты висели на подлокотнике уютного кресла; мебель была новой; надо признать, все место было чрезвычайно комфортабельным, а обслуживание хорошим.

Но это был город, а не сельская местность — сегодняшний день, а не старые времена; и у меня не хватило смелости спросить о книге. Думаю, я бы ушел оттуда, не упомянув о ней, но, к счастью, оглядывая комнату, пока готовился обед, я обнаружил ее в книжном шкафу, где царила странная смесь современного и антикварного. Я снял историю, стоявшую между тонкой серой книгой Рича «Руины Вавилона» и романом в желтой обложке из серии для чтения в поездах.

Ближе к концу восемнадцатого века один ученый джентльмен приложил немало усилий, чтобы собрать это описание города. Он начал с истории Брута и показал, что один из монархов, происходящих от прославленного троянца, основал здесь город. Некоторые ископаемые раковины, которые были выкопаны, действительно послужили ему неопровержимым доказательством того, что Потоп не оставил это место непокрытым, поскольку иначе они не могли бы туда попасть: аргумент, общепринятый в его дни. Так он начал, подобно самим монахам, с сотворения мира; но затем последовал широкий пробел вплоть до «Книги Страшного суда». Гайды и ярды земли, удерживаемые завоевателями — сколько было в домене, сколько акров леса и сколько луга, — число зависимых крестьян и то, что приносила мельница, были должным образом переведены и записаны.

Переход поместий через монастыри и лицам, которые приобрели их во время секуляризации, занял несколько страниц и был дополнен хартией, признающей права на суд над ворами, пойманными с поличным, контроль над ценами на хлеб и эль и так далее. Наконец, был список мэров, который кто-то продолжал вести от руки на форзаце вплоть до десятилетней давности. В точных предложениях чувствовалась атмосфера педантичности, и автор украшал свой рассказ частыми цитатами из латинских писателей. Посредине была гравюра на дереве, изображающая растение, не имеющее никакого отношения к предмету обсуждения, но за предоставление клише для которой он выразил благодарность.

Но он полностью упустил свое собственное время. Эти цитаты, эти списки и хартии, выдержки из «Книги Страшного суда» читались сухо и формально — любопытно, но не интересно. Если бы он описал сквайров и йоменов, горожан своего времени, их жизнь и образ мыслей, насколько бесценным и приятным был бы его труд!

Хилари говорил, что в этих маленьких провинциальных городках много лет назад людям приходилось быть очень осторожными в своих поступках, чтобы не оскорбить какого-нибудь местного магната. Он помнил, как один торговец рассказывал ему, как однажды он попал в большую немилость за то, что поставил новый дверной молоток на свою частную боковую дверь, не спросив предварительно разрешения и не послав узнать мнение одного старого джентльмена. Этот человек не имел никакого отношения к собственности, но жил уединенно и правил своими соседями железной рукой. Старый молоток был совсем изношен, но новый едва успели прикрепить, как несчастного владельца вызвали пред очи разгневанного старика, который с великим гневом потребовал объяснить, что, черт возьми, он о себе возомнил, ставя себя выше своего положения таким образом. Только смиренным ответом и просьбой к старому джентльмену спуститься и посмотреть на выброшенный молоток, с обещанием, что его вернут на место, если он сочтет нужным, удалось его успокоить. Человек тогда едва ли осмеливался появиться в новой шляпе, не предложив сначала эту идею своему социальному прево.

ГЛАВА X.

УЗКАЯ ДОЛИНА. ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

«Вон там «двухчасовой куст», — сказала Сисели, указывая на большой боярышник; — пастухи смотрят с угла укрепления, и если солнце над этим кустом, они знают, что сейчас два часа». Она везла меня в пони-экипаже через Даунс, и мы собирались навестить брата миссис Лакетт, у которого была ферма среди холмов. Он не был в Лакеттс-Плейс больше двенадцати месяцев, и Сисели была полна решимости заставить его пообещать приехать. Хотя они могут быть на самом деле очень привязаны друг к другу и нежно любить, сельские жители склонны пренебрегать даже своими самыми близкими и дорогими людьми. Визит откладывается из месяца в месяц; затем наступает жатва, и ни о чем другом думать невозможно; и чем дольше перерыв, тем труднее все исправить. Тропинка дружбы, говорит древнебританская триада, если по ней часто не ходить, зарастает терновником.

Те, кто живет землей, забывают о течении лет. Год — это всего лишь урожай. После пахоты, сева и очистки, жатвы, покрытия крыш соломой и молотьбы, что остается от двенадцати месяцев? Он прошел, как один день. Вот почему фермер говорит о том, что было двадцать лет назад, как будто это было только на прошлой неделе, и, кажется, не в силах осознать бег времени, пока оно не отмечено и не подчеркнуто каким-то исключительным событием. Сисели намеревалась разбудить своего дядю от этого сна.

Мы выехали рано прекрасным июльским утром — отчасти чтобы избежать жары, а отчасти потому, что Сисели хотела уехать, когда молодой Аарон будет укорачивать хвосты щенкам на скотном дворе. (Он делал это по старинке, зубами.) Кроме того, мы подумали, что если подождем дольше, дядя Беннет может уехать на рынок в Оверборо. Мы проезжали мимо нескольких фермеров, прислонившихся или сидевших на перелазах у дороги, высматривая друга, который мог бы проезжать мимо и подвезти их в город. Некоторые из них ждали так каждое рыночное утро годами. На дороге их было меньше, чем обычно, так как приближалась жатва, когда многие не очень-то хотят покидать дом.

Достигнув подножия Даунс, Сисели свернула с шоссе и въехала на узкую дорогу без живых изгородей, но глубоко пробитую между меловыми или белыми щебеночными насыпями. Путь был изрезан колеями настолько глубокими, что днище пони-экипажа, казалось, почти касалось земли. Пока мы довольно медленно ехали по этому неудобному месту, мы могли видеть дикий тимьян, растущий на насыпи сбоку. Вскоре мы выбрались на склон холма, а на вершине проехали мимо укрепления и пастушьих часов. Оттуда наш путь пролегал вдоль гребня, по короткому сладкому дерну, где было мало или совсем не было колей, и их легко было избежать на этой широкой открытой местности. Резвый пони теперь прибавил ходу, и мы помчались так плавно, как будто колеса катились по ковру. Далеко внизу, справа, простиралось пшеничное поле за пшеничным полем на равнине между двумя грядами холмов. Над противоположным склоном, в миле от нас, плыли тени облаков — затем вниз вдоль хлебов к нам. Каменки срывались с кремней и низких кустов, когда мы проезжали мимо; старая ворона — это всегда старая ворона — поспешно поднялась из-за изгороди из засохшего терновника; а сорока вспорхнула вниз с холма на поля внизу, где было стадо овец. Ветерок на этой высоте делал солнечный свет приятным.

Сисели сказала, что однажды немного снега задержалось во рву укрепления, которое мы оставили позади, до самого сенокоса. Поздней весной была метель, и в ложбине на дне рва образовался сугроб. Погода оставалась прохладной (иногда даже в июне бывает прохладно, и цветы кажутся не в гармонии с температурой), и этот сугроб, хотя, конечно, он уменьшился, не растаял, а уплотнился, как лед: часть его оставалась, когда начинался сенокос. Пони теперь замедлил шаг на крутом подъеме, и пока он поднимался, мы могли слышать короткую песню кузнечиков. На вершине была еловая роща, через которую проходила тропа; у ворот, когда мы въезжали, цвел вьюнок. Сисели с сожалением увидела этот знак того, что солнце достигло своей высшей точки: лето было в самом разгаре. За рощей мы спустились по глубоко пробитой колее в «узкую долину», где стояло несколько коттеджей.

Сисели, которая знала некоторых стариков, подумала, что зайдет, хотя, скорее всего, их не будет дома. Мы остановились у садовой калитки: она была открыта, но вокруг никого не было. Сисели подняла щеколду двери, чтобы войти, по-деревенски, но она была заперта; и, услышав шум, из-за угла с мяуканьем вышла кошка. Как будто из-под земли выросли, внезапно появились смуглый мальчик и худенькая девочка, пролезшие через живую изгородь.

«Они на дворе», — сказал мальчик: так что мы пошли к следующей двери. Она тоже была заперта, но ключ был в замке снаружи. Сисели сказала, что это сигнал для посетителей, что хозяйка вышла всего на несколько минут и скоро вернется. Дети последовали за нами.

«Где она?» — спросила Сисели.

«Она ушла к месту для стирки», — ответил мальчик. Мы подошли к третьей двери, и он тут же закричал: «Это нашего отца: ключ в соломе». Мы посмотрели и увидели ручку ключа, торчащую из-под свеса крыши над дверью.

«Где они все?» — спросила я.

«О, Билл в клевере; а Джо — он в турнепсе; а Джек в кабаке, полагаю; а Боб с лошадьми; а...»

«Они вернутся домой к обеду?» — спросила Сисели.

«О, нет, не вернутся; они не будут дома до ночи; они взяли свой обед с собой».

«Неужели во всем месте никого нет дома?» — поинтересовался я.

«Может, фермер Беннет. Здесь никого нет в этих домах».

Поэтому мы поехали дальше к дяде Беннету, чей дом был скрыт группой вязов дальше по долине. В этой уединенной горной деревушке жили сельские жители, не только старики, но и молодые люди, которые никогда не видели поезда. У них не было предприимчивости или любопытства дойти до Оверборо ради этого. Некоторые из них ели улиток, обычных коричневых садовых улиток, найденных в живых изгородях. Замечено, что дети, которые едят улиток, часто бывают удивительно упитанными. Способ приготовления заключается в том, чтобы положить улитку в раковине на решетку камина, как каштан. И известно, что образованные люди даже в наши дни используют улитку как наружное лекарство для слабых детей: втертая в спину или конечность, субстанция улитки, как полагают, обладает укрепляющими свойствами.

4 См. примечания.

Мы застали дядю Беннета как раз за обедом в гостиной с каменным полом, на котором, однако, лежал квадрат кокосового мата. Он был уже в годах, но очень активен. Он тепло приветствовал нас: все же я уловил некоторое беспокойство в его манере. Его совесть предупреждала его, что Сисели собирается напасть на него за его нерадивость; и как ему было защищаться?

Без всяких предисловий она сразу потребовала ответа, почему он не приехал навестить их.

«Мэри, — сказал он, обращаясь к служанке, как будто не слышал ее, — эля, имбирного вина и седобородого — может, вы хотите капельку чего покрепче», — мне; но я отказался. Она повторила свой вопрос, но дядя Беннет смотрел на меня.

«Овес очень рано созрел, — сказал он, — у меня есть кое-что почти готовое к жатве».

«Ты слышишь?» — сердито крикнула Сисели.

«Племянница, — ответил фермер, поворачиваясь к ней, — там есть те летние яблоки, которые ты любила, есть уже готовые; хочешь одно?»

«Мне не нужны твои яблоки; почему ты не приехал?»

«О; это то, о чем ты говоришь».

«Да, именно об этом».

«Турнепсу очень нужен дождь, — (мне) — вы можете видеть, как муха прыгает по ним».

«Надеюсь, они испортят твой турнепс, — сказала Сисели, — ты очень грубый человек, раз не отвечаешь леди, когда она с тобой разговаривает».

«Ты становишься очень дерзкой, Сисси, — сказал он. — У тебя еще нет кольца с камнем?»

«Как ты смеешь!» (краснея). «Скажи мне немедленно, почему ты не приехал навестить нас? Ты знаешь, как сильно меня это злит».

«Ну, я собирался», — неторопливо.

«Когда ты собирался?»

«Ну, мне нужно встретиться с одним человеком в ваших краях, Сисси; он должен мне за воз соломы».

«Тогда почему ты не приедешь и не заберешь деньги?»

«Я же сказал тебе, что собираюсь. Ему нужны наши овцы, чтобы выпасти луг; полагаю, надо заняться этим», — со вздохом, как будто сама мысль о принятии решения была невыносима.

«Почему ты не приехал раньше?»

«О, у меня, кажется, совсем нет времени» — у фермеров времени больше, чем у кого-либо другого.

«Ты мог бы приехать в июне».

«Бог с тобой, у твоего отца сенокос; ему не нужны никакие посторонние, которые будут мешать».

«Как будто ты посторонний! Ну, почему ты не приехал в мае?»

«Господи благослови тебя, дорогая моя».

«В апреле?»

«Мы были очень заняты прополкой».

«В марте?»

«У меня был сильный ревматизм в марте».

«Ну тогда, — заключила Сисели, — сейчас просто переоденься и приезжай сегодня. Прыгай в пони-экипаж — мы потеснимся».

«Сегодня!» — в безнадежном замешательстве, у него перехватило дыхание от мысли о такой внезапной активности. «Не могу — не могу. Надо ехать в Тридцатиакровый угол: надо достать жнею — она требует смазки, полагаю; должны привезти новые плетни; жду парня, который должен зайти насчет тех ягнят»; фермер всегда может найти десяток причин, чтобы ничего не делать.

«Все это чепуха!» — воскликнула Сисели, улыбаясь.

«Племянницы нынче очень дерзкие стали», — сказал он, закрыв один глаз и держа его закрытым, как бы говоря — меня не заставишь. Затем мне: «На рынке сегодня будет немного народу».

«Я проголодалась, — тихо сказала Сисели; — я хотела бы хлеба с медом».

«О; хочешь? — более мягким тоном; — я достану тебе: хочешь в сотах? У меня осталось немного».

Она знала его гордость своими пчелами и медом; горные фермеры до сих пор держат большие пасеки. Он принес ей ломтик домашнего хлеба и кусок сот. Она взяла соты своими белыми пальцами и выдавила жидкое золото из ячеек; сладость, собранная с тысячи цветов, делала ее губы еще слаще. Дядя Беннет предложил мне банку, полную до краев: «Окуни палец», — сказал он.

«Почему горный мед такой вкусный?» — спросила Сисели, прекрасно зная ответ, но подзадоривая его.

«Это клевер и тимьян, и еще что-то в воздухе. Там нет изгородей, о которые им нужно биться, и поэтому они приносят домой большую ношу».

«Сколько у вас ульев?» — поинтересовался я.

«Дай-ка подумать» — он пересчитал их, загибая палец на каждые двадцать — «Их семьдесят шесть; лет десять назад было сто двадцать, но люди сейчас не заботятся о меде, когда сахар такой дешевый».

«Пойдемте посмотрим на них», — сказала Сисели. Мы вышли и посмотрели на ульи; они стояли в ряд, каждый защищен большими черепками от сильного дождя и расставлен вдоль садовой стены, которая защищала их с одной стороны. Дядя Беннет приятно болтал о своих пчелах целый час и, я полагаю, проболтал бы весь день, несмотря на то, что у него было так мало времени на что-либо. Больше ничего не было сказано о затянувшемся визите, но как раз когда мы собирались уезжать, и Сисели уже взяла вожжи, он сказал ей, как будто это была запоздалая мысль: «Скажи своей матери, полагаю, я должен заглянуть к вам на следующей неделе».

Мы быстро проехали через маленькую деревушку; дети собрались у ворот, чтобы посмотреть на нас. Хотя они были так далеко от мира, они не были полностью лишены капли дерзости городского мальчишки. Высокий и представительный джентльмен из города однажды случайно посетил эту «узкую долину» по делам и прогуливался по «улице» во всем блеске сияющих сапог, большой золотой цепочки от часов, черного пальто и высокого цилиндра, со всей помпой Риджент-стрит; несомненно, воображая, что его величие поражает деревенских жителей. Однако смуглый молодой негодник, посмотрев на него снизу вверх — он был высоким человеком — с видом умной критики, внятно заметил: «Хм! Он очень хорош до щиколоток — а дальше он сдает!»

Тот вечер был одним из самых красивых, что я помню. Мы все сидели в саду в Лакеттс-Плейс до десяти часов; было еще светло, и казалось невозможным идти в дом. Под платаном была скамейка, по спинке которой вилась жимолость; место было рядом с садом, но на чуть более возвышенном участке. От наших ног луг спускался к далекому ручью, ропот которого, когда он падал через запруду, можно было едва расслышать. На севере звезды были бледными, солнце там кажется настолько низко над горизонтом, что сияние заката и сияние рассвета почти встречаются. Но на юге сияла тускло-красная звезда лета — Антарес, видимая, когда пшеница созревает и на фруктах появляются румяные и золотистые оттенки. Затем, еженощно описывая низкую дугу, он смотрит вниз на белые мерцающие хлеба и уносит мысли к палящим пескам и пальмам далекого юга. В свете, цвете и блеске английского лета мы иногда кажемся очень близкими к тем тропическим землям.

Было так тихо, что мы услышали, как яблоко упало в саду, глухо ударившись о дерн, возможно, испорченное и созревшее раньше времени. Под деревьями по мере того, как шли месяцы, вырастали кучи падалицы, собранной там в ожидании сидровой мельницы. Мельница была собственностью двух или трех деревенских жителей, небольшой группы искателей приключений, теперь уже постаревших, которые каждую осень ходили от фермы к ферме, перемалывая урожай различных садов. Иногда они вливали в мельницу немного кислого сока, чтобы наточить ее, как разрезание лимона наточит нож. Большой пресс с его громоздким винтом и рычагами выжимал жидкость из нарезанных яблок в мешках из конского волоса: громоздкий аппарат, но не лишенный интереса; ибо, несомненно, столь грубый механизм должен восходить к далекому прошлому. Старики, которые привозили его и устанавливали медленными, обдуманными движениями, были далеко, далеко позади той радости, с которой все дети на ферме приветствовали его прибытие. С серьезными лицами и равнодушным видом они мололи яблоки и уходили так же медленно и обдуманно, как пришли; поистине люди осени, предвестники конца года.

Пока я мечтал с жимолостью за плечом и Антаресом на юге, Хилари время от времени говорил о своей пшенице, как обычно, и о погоде, но я улавливал лишь фрагменты. Все признаки были благоприятными, и, поскольку раньше при подобных условиях был хороший урожай, люди говорили, что и в этот раз будет хорошо. Но, в отличие от закона, погода не признавала прецедентов, и никто не мог сказать наверняка, хотя люди теперь думали, что знают все. Как все изменилось с тех пор, как Королева взошла на трон! Не так давно Хилари разговаривал с рабочим, пожилым человеком, который ездил на праздник в город Оверборо в день коронации. Праздник проводился на рыночной площади, и пудинги, сказал старик с сожалением, были такими большими, что их привозили на ручных тележках.

Было трудно, поскольку он сам помнил, даже узнать состояние рынков. Так мало газет приходило в сельскую местность, что перед воскресной службой фермеры собирались вокруг любого, кто, как было известно, выписывал газету, чтобы получить подробности от этого удачливого человека. Письма тогда редко доходили до дверей фермерского дома. Старый почтальон делал очень хорошее дело на своей должности — люди так жаждали новостей, и было легко бросить сорочий взгляд на газету. Поэтому он заходил к мяснику, прежде чем отправиться в путь, и в обмен на возможность взглянуть на газету получал кусочек свинины или отбивную, а на фермах, мимо которых он проходил, ему давали несколько яиц, а в гостиницах — глоток джина. Таким образом, по крайней мере дюжина читала обрывки, прежде чем она доходила до законного владельца.

Если случалось что-то очень необычное, он выкрикивал это, проходя через деревушку. Хилари сказал, что хорошо помнит, как однажды утром был на крыше дома, чинил солому, когда внезапно голос — это был почтальон — крикнул с дороги: «Королевская биржа сгорела!» Таким образом новости распространялись до того, как появились нынешние удобства. Но некоторые старики все еще сожалели об изменениях и верили, что когда-нибудь мы будем наказаны за наше поклонение пару. Пар заставил нас полагаться на иностранные страны в вопросе нашего зерна, и придет день, когда из-за войны или неурожая там огромное население этой страны окажется под угрозой голода. Но «старики» склонны предсказывать бедствия и неудачи всех видов.

Миссис Лакетт вмешалась здесь и сказала, что современные способы — это не все улучшения, девушки теперь так любят шляться. Это был намек на Сисели, которая любила перемены, и все же была глубоко привязана к старому дому. Она встала при этом, несомненно, надувшись, но было слишком темно, чтобы увидеть, и ушла в дом, а вскоре из открытого окна донеслись звуки ее пианино. Пока она играла, я снова замечтался, пока вскоре миссис Лакетт не начала спорить с Хилари, что кустарники в саду нужно подрезать и подстригать. Хилари сказал, что ему нравится видеть, как кустарники и деревья растут свободно; он возражал против того, чтобы их резать и подстригать. «Ибо, — сказал он, — Бог не создал ничего опрятного». Как раз тогда Сисели позвала нас к ужину.

ПРИМЕЧАНИЯ.

Была получена следующая интересная переписка.

1 (Возврат) Сорочьи приметы. Стр. 153. — В отношении суеверия, что одна сорока — к удаче, а две — к горю, «Р. Ф.» пишет из Висбадена: — «На севере Англии бытует противоположное мнение, свидетельствует следующая поговорка, которую я слышал много лет назад в графстве Дарем: —

«Одна — к горю, две — к веселью;

Три — к свадьбе, четыре — к рождению;

Пять — к небесам, шесть — к аду,

Семь — сам дьявол!»

Что касается семнадцати, число которых я однажды видел вместе, восклицание миссис Лакетт «Боже! может случиться что-то ужасное» могло бы быть уместным; только ничего ужасного не произошло».

2 (Возврат) Украшения на упряжных лошадях. Стр. 159. — Что касается истории украшений в форме полумесяца на упряжных лошадях, «Дж. Д.» пишет из Дувра: «Любой, кто жил в испанских странах, должен быть поражен, отправляясь в Восточный Кент, ярким убранством фермерских лошадей в праздничные дни, в котором так широко преобладают национальные цвета Испании, алый и оранжево-желтый, и «блестящее медное» украшение в виде полумесяца и креста. Их история должна восходить к введению фламандской породы лошадей в эту страну, показывая, что, как мавры принесли полумесяц в Испанию, так испанцы привезли его во Фландрию, а фламандцы сюда, откуда он был довольно широко принят фермерами Англии».

3 (Возврат) Названия полей. Стр. 176. — «Кониджерс» — это, очевидно, то же самое, что «Конингар», слово, иногда встречающееся в шотландской местной номенклатуре, которое означало кроличью нору — Кониджер, Кони-гарт. Я знаю два Конингара в Абердиншире, но значение этого слова там тоже забыто. — Х. У. Л.»

4 (Возврат) Лекарственное использование улиток. Стр. 189. — В Дорсете, пишет «С. К. С. С.», экстракт улиток для наружного применения до сих пор иногда готовится и, смешанный с ромом, втирается в слабые спины или ноги, особенно у детей.

ЛОНДОН: ОТПЕЧАТАНО SPOTTISWOODE AND CO., NEW STREET SQUARE И PARLIAMENT STREET